Раздел II. ОЧЕРКИ СУБЪЕКТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

Часть 2. РУССКАЯ ПСИХОЛОГИЯ


...

Глава 7. Наблюдение себя и самоосознавание. А. И. Введенский

Если продолжить составление картины психологии самонаблюдения, то надо сказать, что одна из лучших попыток вернуть гражданские права в психологии незаконно репрессированному Контом и позитивистами самонаблюдению была сделана в 1914 году известным и одновременно малоизвестным русским философом и психологом Александром Ивановичем Введенским (1856–1925).

Введенский был профессором, основателем Петербургского философского общества, читал психологию и даже создавал приборы для психологических опытов. Так что название его учебника "Психология без всякой метафизики" выглядит вполне естественнонаучной и показывает автора как определенного сторонника экспериментального и положительного метода. Тем показательнее для судьбы позитивизма, что при этом как раз Введенский именно в этой книге показывает, что позитивизм не применим в психологии. Его наблюдения не утратили методологической значимости и сейчас.

"Конечно, проще всего и естественнее всего вести собирание и описание явлений душевной жизни путем наблюдения этих явлений в самом себе. Такое наблюдение душевных явлений (то есть наблюдение над ними в самом себе) называется самонаблюдением, или внутренним наблюдением, или интроспекцией.

Систематическое же употребление самонаблюдения для научных целей называется субъективным или интроспективным методом. <…>

Так как употребление самонаблюдения для изучения душевной жизни естественнее всего приходит в голову, то понятно, что психология со времени Аристотеля, то есть с того времени, как стали ею заниматься не мимоходом, а систематически, всегда пользовалась, главным образом, самонаблюдением, лишь изредка употребляя в виде добавочного средства объективное наблюдение. Но до второй половины XIX в. она не отдавала себе ясного отчета, следует ли так поступать, а если следует, то почему именно.

Такой отчет стал необходим для нее в XIX веке, когда, по почину основателя позитивизма- Огюста Конто, возник вопрос о самой возможности самонаблюдения. А именно- в 30-х годах прошлого столетия Конт напечатал свое сочинение: "Курс позитивной философии", в котором, анализируя методы различных наук, пришел к отрицанию самой возможности самонаблюдения над мышлением. Эту невозможность он доказывает двумя следующими соображениями:

1. — Орган не может наблюдать над своей собственной деятельностью, например, глаз не может видеть сам в себе свою деятельность. Органом же мышления служит головной мозг. А это значит, что при самонаблюдении над мышлением головной мозг должен наблюдать над своей собственной деятельностью; но это так же невозможно, как и наблюдение глаза над своей собственной деятельностью.

2. — Второй аргумент Конта сводится к тому, что наше Я не может раздваиваться, ибо оно единично. При самонаблюдении же оно должно раздвоиться, ибо оно должно быть сразу наблюдаемым и наблюдающим; а значит- мышление путем самонаблюдения изучать нельзя.

Мысли, высказанные Контом, нашли много последователей, и распространилось пренебрежение уже ко всякому употреблению субъективного метода. Стали отрицать возможность употребления самонаблюдения при изучении не одного лишь мышления, но и вообще душевных явлений. Один из аргументов Конта усилили и придали ему такую форму: разве, спрашивали, возможно, чтобы наше Я при каком бы то ни было самонаблюдении, а не только при самонаблюдении над мышлением, раздваивалось на наблюдающее и наблюдаемое? Очевидно, в силу единства нашего Я это невозможно. Но это неизбежно при самонаблюдении; следовательно, оно неосуществимо вообще, а не только в применении к мышлению.

А из этого делали тот вывод, что душевные явления надо изучать, как физиологические, путем внешнего наблюдения, то есть через наблюдение их не в самом себе, а в другом лице. И так как при этом мы прежде всего будем сталкиваться с деятельностью нервной системы, то даже заключали отсюда, будто бы психологию надо считать частью физиологии нервной системы.

Впрочем, пренебрежение субъективным методом в психологии продолжалось недолго. Скоро раздались голоса, доказывавшие невозможность ограничиваться в психологии одним лишь объективным методом и выставлявшие на вид не только необходимость самонаблюдения, но и его главенство в психологии перед объективным наблюдением. И действительно: легко убедиться, что Конт сильно заблуждался со всеми своими последователями.

Ведь самонаблюдение, даже над мышлением, очевидным и неоспоримым образом существует: иначе мне нельзя было бы самому узнать и рассказать другим, что я чувствую, думаю и тому подобное, а надо было бы всякий раз спрашивать об этом у других.

Конт же, не обращая на это внимания, хотел, так сказать, отфилософствовать этот факт. Несомненное же существование самонаблюдения доказывает, что оно возможно, и что в доводах Кон-та непременно скрываются какие-то ошибки. Надо только вскрыть их. Они таковы:

1 — Первое его возражение (что орган мышления, головной мозг, не может наблюдать над своей деятельностью, подобно тому, как глаз- орган зрения, не может следить за своей) построено им на аналогии глаза и головного мозга, на перенесении на головной мозг того, что подмечено в глазу.

Не будем распространяться, что вообще-то к выводам по аналогии следует относиться осторожно: они не могут служить доказательством. Но этого мало: в данном случае аналогия, если бы даже она вообще была способна служить доказательством, здесь оказалась бы непригодной к этому, ибо здесь она неправильно проведена.

Действительно, Конт говорит: глаз не может наблюдать над своей деятельностью. Но над какой деятельностью? Над телесной, то есть над теми физиологическими процессами, которые в нем происходят.

Отсюда надо бы заключить по аналогии, что и головной мозг также не может наблюдать над своей физиологической деятельностью (над питанием мозга, над переменами в его волокнах и т. д.). А Конт говорит: над деятельностью мышления, то есть над деятельностью психической, а вовсе не физиологической.

2 — Ошибка же второго возражения Конта, гласящего, что наше Яне может раздваиваться на наблюдающее и наблюдаемое, и обобщенного последователями Конта на все случаи самонаблюдения (не только над мышлением), заключается в перенесении без всяких доказательств на душевную деятельность закона внешних наблюдений.

При внешних наблюдениях, действительно, необходима двойственность, существование двух вещей сразу- наблюдающего органа и наблюдаемого предмета (например, нельзя осязать чего-либо, если нет сразу и осязаемой вещи, и осязающего органа).

Но явления внешнего мира совершенно не похожи на душевные; поэтому законов, управляющих внешними наблюдениями, нельзя без всяких доказательств, как бы самоочевидную истину, переносить на внутренний мир — на самонаблюдение. Последнее надо брать таким, как о нем свидетельствуют факты.

А факты показывают, что наше Я при самонаблюдении вовсе не раздваивается. Да и нет надобности в таком раздвоении; ибо душевные явления обладают одной особенностью, которая называется сознательностью и которая устраняет необходимость такого раздвоения. Она состоит в том, что, переживая душевное явление, мы в то же время через это самое уже знаем о том, что оно переживается нами. <…>

Сознательность душевных явлений и делает возможным употребление самонаблюдения без всякого раздвоения нашего Я". (Введенский. Психология, с. 14–16).

Вывод о том, что наше Я при самонаблюдении вовсе не раздваивается, можно назвать революционным. Вот этого не поняли ни враги самонаблюдения, ни даже его сторонники, которые вслед за врагами спешили скромно признать: да, самонаблюдение, по сути, есть вспоминание. Не придумывать доказательства невозможности самонаблюдения надо было психологам, а исследовать это странное явление — осознанность, позволяющее нам не раздваиваться при познании себя. Вот это было бы достойной задачей для настоящего исследователя, но, наверное, трудной…

Из чего исходили те, кто считал, что Я может лишь вспоминать то, что только что делало или чувствовало?

Вовсе не из самонаблюдения, как это ни печально. Складывается такое впечатление, что большинство сторонников психологии самонаблюдения даже и не пыталось по-настоящему опробовать самонаблюдение.

Большая их часть лишь философствовала о самонаблюдении.

И это общепринятое ими утверждение, что самонаблюдение по сути есть лишь припоминание, является всего лишь схоластической апорией, то есть тупиком мысли, вроде той знаменитой апории Зенона про стрелу, которая доказывает, что стрела в полете стоит. Если помните, то суть ее в том, что в любой миг своего полета стрела находится в определенной точке той дуги, по которой летит. Следовательно, она постоянно находится в какой-то точке. А в точке двигаться нельзя. Значит, она постоянно стоит.

Вот так же видели полет самонаблюдения и те, кто принял возражение Конта о том, что самонаблюдение есть вспоминание. Мы все можем делать только то, что делаем. Если мы думаем, то мы не можем еще и наблюдать самого себя думающим, для этого надо разделиться на деятеля и наблюдателя.

Пока смотришь на эти слова написанными на бумаге, ощущаешь внутреннее согласие с ними. Но стоит уйти в самонаблюдение, и они теряют значение. Почему? Потому что, и Введенский тут совершенно прав, наше сознание не есть наша способность к логическим рассуждениям. Оно гораздо шире и одним рассудком не исчерпывается и не покрывается. Более того, рассудочность есть всего лишь одна способность сознания.

Способность осознавать себя, осознавать то, что делаешь — другая его способность. Язык вполне естественно принимает выражения: осознанно и неосознанно. Это значит, что мы прекрасно видим, когда способность к осознаванию включена или выключена. И значит, мы вполне способны ее включать и присоединять к любому своему действию.

К примеру, к самонаблюдению. Не надо разбивать себя при самонаблюдении на Я наблюдаемое и Я наблюдающее. Это формальный, неестественный подход, родившийся еще в рамках средневековой схоластики и по наследству доставшийся естественнонаучному методу как требование объективности.

Точнее, как требование соответствовать тому, что заявил как условие собственного рассуждения.

А в данном случае как требование объективного ученого всегда быть вне того, что делаешь, и описывать внешний по отношению к наблюдателю объект наблюдения. Да, наблюдение может быть внешним, но это вовсе не обязательно. Ты можешь быть и внутренним наблюдателем. Другое дело, что записать свои наблюдения ты сможешь только после того, как у тебя происходило созерцание.

Но и объективный наблюдатель делает свои записи только после наблюдения. Попробуйте успевать за наблюдением и у вас мгновенно изменится состояние сознания и почти сразу вы перейдете в самонаблюдение, забыв о внешнем объекте. Почему?

А попробуйте сами, попробуйте прямо сейчас понаблюдать хотя бы за тем, что я пишу, и тут же, мгновенно, описывать наблюдаемое. И вам придется заняться отслеживанием, не отстаете ли вы от того, что наблюдаете, не описываете ли вы это с опозданием. Попробуйте, просто почитайте вслух мои строки. Это то же самое, что описывать наблюдаемое: наблюдаю строки и их тут же описываю, к примеру, на диктофон. Но не механически, а внимательнейше наблюдая то, что избрал объектом.

И старайтесь не отвлекаться, соберите все свое внимание и следите, чтобы оно ни на миг не рассеивалось…

Возможно, что в первый раз вы спокойно отбарабаните то, что написано и будете уверены, что у вас все получилось. Ну вот с таким качеством и наблюдают обычные ученые в своих экспериментах. Язык что-то описывает, а сам при этом где-то далеко в воспоминаниях, переживаниях, обидах и мечтах…

И лишь когда эксперимент очень увлек, ученый в состоянии весь на какие-то мгновения превратиться в созерцание. Но если ему в этот момент приходится делать описание наблюдаемого, то он может проделать еще один качественный скачок в обучении себя: он может научиться отслеживать и качество своего наблюдения.

Это всего лишь второй-третий шаг в науке самонаблюдения, но и он может показаться чрезвычайно сложным. Нужно научиться чувствовать или осознавать, что ты не отвлекаешься от того, что созерцаешь. Это совсем не лишнее для любого исследователя, использующего наблюдение. Это просто культура наблюдения. Но как только он это попробует, осознавание того, не отвлекается ли он при наблюдении, возобладает и утащит его из внешнего наблюдения в самонаблюдение.

Ничего страшного в этом нет. Как только самоосознавание будет освоено, вернется способность и к внешнему наблюдению. Но уже никогда не вернется способность к формальной игре словами вроде так популярного в прошлом веке наблюдения за наблюдателем, наблюдающим за наблюдателем, обыгранном Фридрихом Дюрренматтом в небольшой, но потрясшей умы повести "Поручение, или О наблюдении за наблюдающим за наблюдателями".

У нас есть врожденная, а точнее, естественная способность сознания осознавать самое себя. Если бы Психология задумалась над нею, то вынуждена была бы усомниться в своем понимании природы такого явления, как сознание. Я не хочу сейчас походя задевать такую большую тему и намерен посвятить ей отдельное исследование. Но хочу обратить внимание, что «сознание» и «осознавание» — это очень разные вещи. Именно через понимание того, что есть осознавание, на мой взгляд, лежит путь к пониманию сознания вообще.

Как бы ни было сложно современному психологу говорить о сознании, Александр Иванович Введенский чувствовал, что такое осознавание, и, благодаря этому, сумел внести еще одно очень важное дополнение в картину науки самонаблюдения. Как это ему удалось?

Честно признаюсь, я плохо знаю и еще меньше понимаю Введенского. Он почти не издан. А того, что мне удалось добыть из его работ, слишком мало, чтобы его понять, но достаточно, чтобы увидеть, что Введенский очень хорошо спрятался.

К примеру, когда читаешь его речь на открытии Петербургского философского общества в 1898 году, которая теперь публикуется как очерк по истории русской философии, складывается впечатление, что с тобой говорит человек века осьмнадцатого, ну, самого начала века нынешнего, но никак не современник.

Про Льва Лопатина, о котором речь впереди, много писали, что он, скорее, был человеком предыдущей эпохи, но я этого не почувствовал в его сочинениях. А вот у Введенского почувствовал.

А при этом Введенский, в отличие от Лопатина, ведет одну из современнейших лабораторий экспериментальной психологии. Несоответствие.

После революции Введенский ушел из университета, отошел от дел, но постоянно участвовал в диспутах с материалистами и атеистами. У него был большой опыт подобных споров, точнее, рассуждений, в которых приходится рассматривать все возможные возражения против собственных утверждений. Большая часть его философских публикаций построена именно как глубоко рассудочный спор с действительными или воображаемыми оппонентами.

Введенский был неокантианцем. Вот, кстати, показатель качества того, как он спрятался. Более сложного покрова для души придумать трудно. Я, честно говоря, почти не понимаю Канта и уже тем более неокантианцев. И когда я читаю ранние работы Введенского, где он доказывает, что если только мы признаем необходимость нравственности, мы с неизбежностью вынуждены будем признать существование Бога, я перестаю понимать, верующий человек Введенский или же только использующий символы культуры.

Рассуждение как таковое и его критика оказываются у него так сильны, что начинаешь подозревать, что они то и были его Богом. Думаю, что когда он вел споры на диспутах, он очень сильно отличался от выступавших там попов и революционных догматиков. За ним не было веры, идеи, чего-то, что способно зажигать массы, толпу. Когда читаешь отзывы о нем других философов, то складывается ощущение, что они точно проскакивают мимо него, в легком недоумении пожевав губами. Проиллюстрирую это словами Лосева из очерка "Русская философия" (1919). Он там вдохновенно рассуждает о самобытности русского пути в философии и вдруг в самом конце, точно вспомнив, что неудобно как-то получится, если совсем не помянуть, а в то же время непонятно как и помянуть, пишет:

"Видный представитель русского неокантианства — профессор Петроградского университета Александр Введенский, труд которого "Опыт построения теории материи на принципах критической философии" известен и за рубежом. В своей работе "Новое и легкое доказательство философского критицизма" профессор Введенский на основе анализа законов логического мышления выводит невозможность доказательства приложимости форм нашего мышления к вещам-в-себе, что отличает его от других неокантианцев. В работе "О пределах и признаках одушевления" он выступает представителем оригинальной разновидности русского неокантианства — теоретического солипсизма.

Здесь он доказывает, что возможно отрицать существование душевной жизни везде, за исключением самого себя, а все «духовное» в других рассматривать как результат чисто материальных процессов.

Такого скептика невозможно опровергнуть в области эмпирии".

(Лосев, с. 91–92)

Какие слова! Такого скептика невозможно опровергнуть в области эмпирии!

Что это — издевка? Попытка выразить хоть какое-то отношение? Просто недоумение?

Эрнест Радлов в довольно горячем сочинении "Очерки истории русской философии" обходится с Введенским еще жестче. Если не считать, что он не согласен с его периодизацией истории русской философии, то собственно Введенскому Радлов уделил лишь одно предложение:

"Если Критицизм Канта сначала выразился главным образом в опровержениях его опровержений доказательств бытия Божия <…>, то впоследствии он нашел себе защитника в лице А. И. Введенского, который старался разграничить веру и знание и построить религиозную веру на нравственном начале" (Радлов, с. 196).

Вот спрятался человек так спрятался! Даже составители примечаний к современному изданию Очерков Радлова поясняют эти его слова так: "Имеется в виду Алексей Введенский и его работа "Вера в бога, ее происхождение и основание"".

Нет. Имеется ввиду Александр Иванович Введенский и его работа "О видах веры в ее отношении к знанию", а не его однофамилец, с которым Александр Иванович тоже умудрился провести диспут еще в 1894 году (Вопросы философии № 25 за 1894 г). И о котором, кстати, Радлов говорит отдельно через пару страниц.

Но для меня это лишь еще одно доказательство того, что Введенский хорошо спрятался, так спрятался, что философы и историки его просто не видят.

И все же однажды, именно в этой работе "О видах веры…" он проговорился. Он дал намек, который, как мне кажется, и это всего лишь мое личное мнение, указывает на то, что грело его душу. Я предполагаю, что эта мысль, которую я сейчас приведу, пришла к нему очень рано, и он всю жизнь делал себя, исходя из нее. А она требовала научиться рассуждать, потому что отменяла надобность во всякой вере. Эта мысль была допущением, после которого земная жизнь теряет свою абсолютную ценность, и ты начинаешь приуготовляться к смерти и становишься философом.

"Видеть свое назначение в счастии других- глупо (потому что эта цель недостижима), если наши помыслы ограничиваются одной лишь земной жизнью; а потому и обязательность нравственного долга при таких условиях немыслима.

Чтобы служение чужому счастью не было бессмыслицей, надо, чтобы счастье людей слагалось не только из того, что есть на земле, но также еще и из чего-нибудь другого; а для этого надо, чтобы их жизнь продолжалась за пределами земли, и притом так продолжалась, чтобы при этом было искуплено все то зло, которое они неизбежно испытывают здесь" (Введенский. О видах веры, с. 64).

Психология bookap

Как вы помните, после допущения, что жизнь не прекратится со смертью, Сократ пришел к познанию того, что же он сможет унести с собой за ту черту. Думаю, именно это же самое допущение однажды заставило и Введенского перейти от рассуждений к действию. И этим действием было действительное самонаблюдение. Этот переход чувствуется в трудах Введенского, но сочинения Введенского, посвященные действительному самонаблюдению, мне незнакомы.

Как жаль, если ему удалось окончательно спрятать эту часть своего опыта!