6. Как себя вести?

Искренность, уравновешенность, понимание самого себя и других - вот залог счастья и успеха в любой области деятельности, и научная работа здесь не исключение. При разработке вашего личного этического кодекса в качестве отправной точки следует избрать девиз "Gnothi Seauton" ("Познай самого себя"); он высечен на колонне при входе в храм Аполлона в Дельфах, а для Сократа он стал одним из основных положений его учения. Прежде всего нужно научиться жить в гармонии с самим собой. Но человек, как правило, стыдится взглянуть на себя беспристрастно и объективно, не желая увидеть самые интимные стороны своего бытия "голыми". Между тем ученый нуждается в правде независимо от того, о чем она свидетельствует. Он не может довольствоваться тем, что живет в соответствии с общепринятыми нормами и предрассудками; просто от их анализа его удерживает скромность. И все же внутренние запреты так глубоко укоренились в нас, что для их преодоления требуется длительное время и мучительный процесс самоконтроля.

В этом отношении многому может научить богатый жизненный опыт - как свой собственный, так и опыт других людей, - а также многочисленные случайные наблюдения.

Для того чтобы эти заметки оказались полезными для читателя, раскрыв ему жизнь ученого, а мне самому принесли душевное очищение, они должны отражать подлинную картину накопленного мною опыта. Вот почему я намерен со всей откровенностью, на какую только способен, говорить о том, к чему я пришел, с тем чтобы выработать подходящий кодекс поведения для себя и своих сотрудников. В этой связи мне хотелось бы еще раз подчеркнуть, что ученые являются индивидуалистами и не могут не быть таковыми, если только они несут в себе заряд оригинальности. Они отличаются как от других людей, так и друг от друга. Я не намерен выдвигать некий общий кодекс поведения, приемлемый для ученых вообще: каждый ученый должен выработать свой собственный кодекс Любой из нас может привести пример того, как отдельный человек в результате упорных усилии создал себе подходящий для него стиль поведения.

Личное поведение.

Единственный стоящий способ научить чему-нибудь других - это выступать в качестве примера, пусть даже отрицательного, если ничего другого не остается.

А. Эйнштейн

Самодисциплина.

Я понял, что наука - это призвание и служение, а не служба. Я научился люто ненавидеть любой обман и интеллектуальное притворство и гордиться отсутствием робости перед любой задачей, на решение которой у меня есть шансы. Все это стоит тех страданий, которыми приходится расплачиваться, но от того, кто не обладает достаточными физическими и моральными силами, я не стал бы требовать этой платы. Ее не в состоянии уплатить слабый, ибо это убьет его.

Н. Винер

Как правило, истинный ученый ведет почти монашескую жизнь, оградившись от мирских забот и полностью посвятив себя работе.

Ему нужна железная самодисциплина, чтобы сконцентрировать все свои способности на сложной работе, эксперименте, теоретической деятельности, требующей продолжительного и безраздельного внимания. Он знает по собственному опыту, что творческий акт не должен прерываться и не может протекать без напряжения; интуитивное увязывание многих факторов в гармоничное целое либо совершается в один прием, либо не совершается вообще. Художник может одним движением руки провести нужную линию, чтобы довести картину до совершенства, но он не в состоянии выполнить этот завершающий мазок, разбив движение на части. Реактивный самолет стремительно разрезает небо, но если попытаться уменьшить его скорость ниже определенного порога, он рухнет. Двигаясь в приятно-неторопливом темпе, наш разум способен преуспеть только в описании поверхностных явлений.

Настойчивые усилия по созданию и развитию совершенно новой области знаний требуют от ученого способности к величайшему самоконтролю. Порой целая жизнь может понадобиться только для того, чтобы наметить основные принципы и набросать общую картину исследования, в достаточной степени понятную тем, кто будет ею пользоваться и заниматься ее усовершенствованием. При разработке подобной обширной тематики промедление нежелательно еще и потому, что "перемешивание" гигантского объема информации для выявления в ней широкомасштабных связей может происходить только в голове одного человека, а следовательно, на протяжении только одной жизни. Как миллионы трудолюбивых каменщиков не стоят одного великого архитектора, так и при закладке основания для значительной научной концепции ни ускоренный темп работы множества людей, ни пусть даже спокойная и неторопливая работа нескольких одаренных инженеров не сравнятся с тем священным огнем, которым одержим один человек, подчинивший себя претворению своей идеи в жизнь. И тут не помогут философские рассуждения о свободе воли. Вопрос не в том, обладаем ли мы свободой воли, ибо на практике степень свободы волеизъявления относительна. Зато мы обладаем полной свободой воли, чтобы решить, делать или не делать, "быть или не быть". Если уж наша воля ограничена, то только способностью трудиться без перерыва по 14 часов в день, а когда речь идет о целой жизни, заполненной напряженной работой, то совершенно ясно, что это под силу далеко не каждому человеку.

В воспитании самодисциплины существует опасность подмены целей средствами. Как и во многих других видах полезной деятельности, у нас формируются условные рефлексы, из-за которых мы путаем то, что пригодно для использования, с тем, что само по себе представляет ценность. Для профессионального спортсмена развитие собственной физической формы является самоцелью. Артист цирка, научившийся заглатывать шпаги или не моргнув глазом протыкать себе руки иглами, гордится своими достижениями ради них самих. Что же касается ученого то для него самодисциплина является лишь одним из качеств, необходимых для достижения высших успехов в избранной им области. Не исключено, что изучение сложного текста в переполненном автобусе полезно в качестве средства развития способности к сосредоточению, но я определенно не рекомендую заниматься умственной деятельностью в местах, не приспособленных для этого. Ученому не следует придерживаться ни спартанского идеала предельной суровости и самоограничения, ни эпикурейского стремления к роскошной жизни. Его цель - открытие, и он не должен забывать об этом. Если он и может позволить себе пользоваться некоторыми видами комфорта и даже роскоши, то не ради них самих, а только в качестве средства сохранить свою энергию для еще более упорного стремления к совершенству в науке.

Я предпочитаю "эпикурейско-спартанский" образ жизни. Я позволяю себе в кабинете, лаборатории и дома все возможные удобства, которые могут увеличить мою работоспособность, но не более того. Мои комнаты в институте и дома обставлены комфортабельной мебелью, в них есть кондиционер и звукоизоляция. Я очень привередлив в выборе для работы наиболее простых и высококачественных из существующих инструментов, вне зависимости от их стоимости. Я не провожу отпуск в солнечной Флориде, потому что это чересчур надолго оторвало бы меня от моей работы, но я нежусь на солнышке, хотя для этого мне пришлось оборудовать собственную "Флориду" прямо в институте, в одной из лабораторий. В зимнем Монреале не так часто бывает солнце, но когда уж оно есть, я провожу свой обеденный перерыв в удобном кресле перед раскрытым окном и вбираю максимум солнечной энергии. Я не могу позволить себе тратить попусту время, а сама еда занимает только десять минут, так что я установил во "Флориде" диктофон и работаю на солнышке часок-другой. если день выдался ясный. Новые сотрудники, впервые появляющиеся в полдень на научной конференции, выглядят несколько обескураженными, созерцая полуголого директора, но вскоре они к этому привыкают и в конце концов сами начинают нежиться на солнце. Это приносит им пользу - значительно больше пользы, чем если бы они видели меня в прекрасно сшитом костюме или даже в академической мантии. К тому же мы, похоже, добиваемся в этой приятной и комфортабельной обстановке лучших результатов, чем в накуренном кабинете, и здесь нам труднее помешать, поскольку во "Флориде" нет телефона, а дверь всегда заперта.

Стойкость к разочарованиям.

Разочарования в науке приходят гораздо чаще, чем успехи.

Трудно смириться с тем, что прекрасный эксперимент не может быть выполнен из-за технических трудностей или что наша радость по поводу создания всеобъемлющей теории несколько преждевременна, так как только что обнаруженные факты не согласуются с ней. Способность переносить неудачу - одно из самых ценных свойств плодотворно работающего ученого, так как наряду с неудачами эта способность в конечном счете приведет к появлению одной-двух успешных работ, окупив таким образом настойчивость исследователя.

Научное творчество приносит ученому огромное удовлетворение, но имеет и свои специфические трудности, которым нужно уметь противостоять. Для начала давайте рассмотрим наиболее распространенные из них.

"Но знанья это дать не может..."

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил.

Однако я при этом всем

Был и остался дураком.

В магистрах, докторах хожу

И за нос десять лет вожу

Учеников, как буквоед,

Толкуя так и сяк предмет.

Но знанья это дать не может,

И этот вывод мне сердце гложет...

И. В. Гете, "Фауст". Перев. Б. Пастернака

Счастлив (и наивен) тот экспериментатор, в чью голову никогда не приходила эта мысль, способная повергнуть в жестокое уныние. В бесконечной цепи наших идей каждое звено, безусловно, связано со всеми другими, но если попытаться изучить эти связи на протяжении одной человеческой жизни, то полученное знание будет чисто поверхностным. Не лучше ли смиренно принять, что человеческий разум не в состоянии достичь всей полноты знания, и сосредоточиться на одной центральной проблеме, не растрачивая энергию на бесплодные поиски абсолютного знания. Обширные знания также не превращают человека в ученого, как запоминание слов не делает из него писателя. Разумеется, трудно достичь литературного мастерства без соответствующего словарного запаса, но я убежден, что даже величайший литературный талант иссякнет, если его обладатель примется заучивать наизусть сотни и тысячи разделов любого толкового словаря или же анализировать грамматическую правильность каждой написанной фразы. Чтобы идти к своей цели и не чувствовать себя отягощенным ненужным балластом, необходимо четко представлять себе, что нужно изучать и чего не нужно. Многое из того, что имеет огромное значение для статистика, логика или философа науки, может оказаться только обременительным для экспериментатора в его повседневной работе. Все, что связано с научным исследованием - математика, философия, логика, психология, даже методы управления группой или упорядочения карточек в картотеке, - так или иначе имеет отношение к медику-экспериментатору, но ему совсем не обязательно все это знать, достаточно просто располагать сведениями о необходимой справочной литературе по этим вопросам.

Хотя Природа вечна и бесконечна, ее исследователь соприкасается с ней только на протяжении своей собственной жизни и в меру своих собственных ограниченных возможностей.

Поэтому простота и краткость - не просто свойства науки, они составляют саму ее сущность.

Когда я студентом-медиком впервые зашел в библиотеку нашей кафедры биохимии, то увидел целую стену, целиком заполненную томами "Справочника по биологическим методам" Абдерхальдена и "Справочника по органической химии" Бейльштейна. Я был просто ошарашен этим зрелищем. Никогда ранее я не ощущал столь отчетливо ограниченность своих возможностей. Каждый том мне, как биохимику, был нужен, но с первого же взгляда стало ясно, что, проживи я хоть сто лет, овладеть всем этим мне не под силу. Я всегда вспоминаю это ощущение, когда вижу ошарашенные лица аспирантов, впервые входящих в нашу библиотеку, насчитывающую теперь более полумиллиона томов.

Подобные обескураживающие факты порой отпугивают от науки многих талантливых людей. Я преодолел в себе чувство неполноценности, постоянно повторяя: "Если другие смогли это сделать, то почему же я не смогу?" Для такого "оптимизма по аналогии" у меня, в общем-то, не было оснований, однако этот способ сработал. Он помог мне восстановить уверенность в себе.

Я и сейчас время от времени прибегаю к нему, когда ощущаю полнейшую неспособность выполнить ту или иную работу, что, кстати, случается нередко.

К примеру, собирая материал для этой книги, я вынужден был просмотреть огромное количество литературы по проблемам психологии, философии и статистики Затем меня внезапно осенило, что для определения того, что заслуживает включения в мою книгу, я должен просто заменить вопрос "Если другие смогли это сделать, то почему же я не смогу?" вопросом "Что знали те, кто смог это сделать?". Разумеется, я в основном ориентировался на ученых, проявивших себя в области экспериментальной медицины.

Не философам, не логикам и не математикам указывать нам, что следует делать в области экспериментальной медицины! Я неоднократно разговаривал об этом с многими выдающимися учеными нашего времени и отлично знаю уровень их внемедицинских познаний. Мне также хорошо известны трудности, с которыми сталкивались я и мои ученики. Я уверен: в поисках того, что следует делать и что стоит читать, мои рекомендации принесут большую пользу, чем кабинетные рассуждения специалистов, непричастных к медицинским исследованиям.

Эксперимент, который не удается повторить.

Иногда - не часто, но гораздо чаще, чем хотелось бы, - случается так, что какой-то результат удалось получить, экспериментируя с большой группой подопытных животных... и никогда более. Это производит крайне угнетающее впечатление.

Как правило, противоречивые результаты побуждают нас к проведению длительной серии экспериментов, в которых мы безуспешно пытаемся восстановить полученные в первый раз результаты. Если мы сами проводили этот эксперимент, то начинаем терзать свою память, стараясь припомнить какую-нибудь деталь методики, которую могли как-то упустить, но ничего не можем вспомнить. Если же эксперимент первоначально выполняли лаборанты, то мы начинаем мучить их вопросами: "Вы уверены, что вводили препарат подкожно?", "Как вы тогда приготовляли раствор?", "Какие интервалы времени выдерживались между отдельными инъекциями?" В конце концов вы издаете отчаянный вопль: "Но должно же быть какое-то отличие, ведь в первый раз это сработало на каждом животном! Результаты определенно имеют высокую статистическую значимость. Думайте же, думайте!" Но никому не приходит в голову ни одного отличия между тем экспериментом, в котором такой результат наблюдался, и тем, где этого не было. И мы снова и снова повторяем эксперимент, меняя наугад то один, то другой фактор, но все без толку. Есть от чего впасть в уныние!

И только через несколько лет, по совершенно другому поводу случайно обнаруживается именно тот фактор, который вызвал когда-то столько огорчений. В моей практике, например, одно из проявлений так называемого "фактора клетки", с которым мы познакомимся позже, неожиданно коснулось только одной клетки. Несомненно, чем чаще выясняется причина, по которой не удалось воспроизвести эксперимент, тем больше вероятность преодоления подобных казусов в будущем. Кроме того, обнаружение подобных факторов нередко привлекает наше внимание к явлениям, еще более важным, чем те, которые мы первоначально исследовали.

И все же огорчение от постоянных неудач способно вызвать у молодого человека что-то вроде "лабораторного невроза", как назвал его X. Харрис. Он становится раздражительным, агрессивным, подавленным и обескураженным; в результате он может даже бросить науку. В этом случае лучше всего работать над несколькими темами сразу. Даже если только одна из них пойдет успешно, это по крайней мере придает бодрости. По той же причине полезно заниматься каким-либо вспомогательным делом - лечебной, административной или преподавательской работой, ибо это поможет создать ощущение полезной деятельности.

Огорчения, в которых бывает неловко признаться.

Они действуют еще более угнетающе, поскольку нас особенно раздражает то, что мы раздражаемся. Задержка в продвижении по службе или же какая-нибудь административная проблема, которую не следовало бы принимать близко к сердцу, раздражают не только сами по себе, но уже самим фактом нашей озабоченности ими.

Я знавал многих ученых, превратившихся в "интеллектуальных развалин" с серьезным комплексом неполноценности только потому, что не получили какую-то премию или награду, которую, как им казалось, они заслужили, или не были избраны в какое-то почетное общество. В подобных случаях формальное признание заслуг становится самоцелью и губит подлинные и естественные мотивы, движущие ученым. У меня есть несколько высокоуважаемых и добившихся успехов коллег, которые по тем или иным причинам не были избраны в члены Канадского Королевского общества30 и от этого склонны считать себя совершенными неудачниками. Они постоянно возвращались к этой болезненной для себя теме и делали все новые попытки добиться вожделенной почести, не останавливаясь даже перед самыми унизительными просьбами о ходатайстве. В конце концов они с негодованием бросали занятия наукой, хотя и обладали для этого всеми необходимыми качествами.


30 В Канаде, как, и в Великобритании, Королевским обществом по традиции называют Академию наук. - Прим. перев.


Как я уже говорил, в отличие от многих моих более сдержанных коллег я целиком признаю, что внешнее одобрение, выражающееся в разнообразных видах признания и почестей, является важным стимулом для большинства из нас, если не для всех. Хорошо это или плохо, но дело обстоит именно так. Однако эта жажда признания не должна превращаться в главную цель жизни. Ни один подлинный ученый не примет желанного признания ценой превращения в мелкого политикана, вся энергия которого до такой степени поглощена "нажиманием на рычаги", что для науки уже не остается сил.

Молодой ученый может избавить себя от массы ненужных огорчений, подстерегающих исследователя на всем протяжении его карьеры, если будет относиться к таким вещам философски. Ведь в научном обществе может быть только один президент, а на кафедре - один заведующий. Осознание этого факта, если быть до конца последовательным, принесет больше пользы и вам, и окружающим.

Перефразируя уже упоминавшееся знаменитое изречение, приписываемое Катону Старшему, скажем: "Пусть лучше люди спрашивают, почему он не заведует кафедрой, чем почему заведует".

Скромность.

Скромность - это недостаток, которого ученые практически лишены. И счастье, что это так. Чего бы мы добились, если бы ученый стал сомневаться в своем собственном интеллекте? Весь прогресс оказался бы парализован его робостью. Он должен верить не только в науку вообще, но и в свою собственную науку. Он не должен считать себя непогрешимым, но когда он экспериментирует или рассуждает, ему следует обладать непоколебимой уверенностью в своей интеллектуальной мощи.

Шарль Рише

Если что и необходимо ученому, так это нечто вроде мании величия, приправленной смирением. Он должен иметь достаточно уверенности в себе, чтобы стремиться к звездам, и в то же время достаточно смирения, чтобы без всякого разочарования осознавать, что он никогда их не достигнет. К несчастью, подобная мания величия и твердая решимость в своем стремлении к звездам "победить или погибнуть" могут отравить жизнь ученого и даже в еще большей степени жизнь его коллег.

Некоторые ученые вырабатывают в себе такую болезненную жажду восхвалений, что проводят большую часть жизни в назойливых попытках привлечь внимание к своим достижениям. Это не только неэффективный, но и в высшей степени отталкивающий способ утвердить свое положение в обществе. Есть только одна форма поведения, являющаяся, по крайней мере для меня, еще более отвратительной, - это обдуманная демонстрация скромности.

Подлинная скромность остается запрятанной глубоко внутри, она никогда не бывает настолько нескромной, чтобы привлекать к себе внимание. По-настоящему великие люди слишком честны, чтобы демонстрировать скромность как социальную ценность, и слишком застенчивы, чтобы демонстрировать публике свою искреннюю скромность.

Время для раздумий.

Как бы ни был активен ученый и как бы ни стремился к практической работе, он должен выделять время для размышлений.

Казалось бы, это очевидно, и все же .многие исследователи в такой степени поддаются стремлению быть все время "в деле", что у них не остается времени для правильного планирования экспериментов и для осмысления наблюдений. Типичный "работяга" - обычно молодой человек - переоценивает значение "делания" конкретных вещей; он не ощущает себя работающим, если спокойно сидит на месте, погруженный в свои мысли или даже просто в мечты. Это великое заблуждение. Мы уже видели, что некоторые самые лучшие идеи рождались в полудреме или в фантазиях, между тем как одна хорошая идея может освободить нас от многочасовой рутинной работы.

Но нет ничего хуже, если, размышляя, вы были вынуждены прервать ход своих мыслей как раз в тот момент, когда идея была готова родиться. Вот почему, желая на чем-либо сосредоточиться, я скрываюсь в своем кабинете под защитой таблички "Просьба не беспокоить!" и отключаю телефоны. Чтобы сделать этот заслон действенным, понадобилось немало времени. Всегда появлялось что-нибудь экстренное - эксперимент ли, который сорвется без моего немедленного вмешательства, неотложный ли междугородный звонок, внезапное посещение какой-нибудь важной персоны, - и я был вынужден признать, что для таких случаев должно делаться исключение. В результате исключения превращались в правило и у меня никогда не оставалось времени для себя. Тогда мне пришла в голову простая мысль: порой я отсутствую неделями, совершая лекционное турне, но лаборатория при этом функционирует вроде бы нормально; отсюда вывод - она должна быть в состоянии обходиться без меня в течение нескольких часов в день, даже если я и в городе. Это умозаключение придало мне силы сделать решительный шаг, и теперь, когда на дверях висит табличка "Просьба не беспокоить!", действительно никто не имеет права войти, за исключением г-жи Стауб, да и то лишь в случае смертельной опасности. Конечно, следует признать, что иногда моя оборонительная система дает сбои. Я помню - как такое забыть! - период, когда новенькая телефонистка обучалась искусству убеждать людей, желающих побеседовать со мной по "личным вопросам", изложить свой вопрос в письменном виде.

Количество подобных звонков и предельная разговорчивость некоторых абонентов в большинстве случаев делали эту защитную меру необходимой. Но подчас и эта система страдала отсутствием гибкости: моя жена не испытала большого удовольствия, когда, попросив меня к телефону, получила совет изложить свой вопрос письменно. На следующий день телефонистка объяснила, что она не разобрала фамилию звонившей, и мне остается только гадать, сколько подобных казусов прошло мимо моего внимания.

Пусть же те, кто сомневается в целесообразности применения подобных драконовских мер, учатся на моем опыте: лаборатория прекрасно работает, несмотря на мое периодическое отсутствие.

Мои помощники научились в экстренных случаях принимать самостоятельные решения (фактически такие случаи крайне редки), а человек, звонивший по междугородному телефону, звонит снова, и, как правило, звонок его оказывается не таким уж срочным.

Даже важный гость не обижается, ибо знает, что о встрече надо было договориться заранее, а секретарша просто говорит ему, что меня "тут нет" (умалчивая о том, что я есть "там", за закрытой дверью). Как бы то ни было, сделать вывод о моем оскорбительном к нему безразличии никак нельзя, раз уж я даже не был поставлен в известность о его прибытии.

Правда, остается возможность, что важная персона захочет договориться о встрече на завтра. Но мы готовы и к этому. Наши посетители делятся на три типа:

1. Очень интересные люди. Их я всегда рад видеть, так что тут проблем не возникает.

2. Умеренно интересные люди. Для них, как и для любого заинтересованного посетителя, для начала устраивается экскурсия но институту в сопровождении "дежурного" сотрудника. Это дает им хорошее представление о нашей текущей тематике и методах работы. Затем я принимаю их в своем рабочем кабинете, длительность пребывания в котором зависит от того, хочет ли посетитель просто обменяться рукопожатием, сфотографироваться на память, получить автограф на книге или же обсудить действительно нужные вопросы. Иногда они оказываются гораздо более интересными людьми, чем предполагалось, но такое случается редко. Значительно чаще они оказываются менее интересными, чем предполагалось, и тогда проблема состоит в том, как закончить беседу, никого не обидев. Вот тут в ход вступает операция "Найтингейл" (соловей), призванная избавить страдальца от мучений. По понятным причинам я не могу раскрыть ее подлинные детали, но принцип ее действия следующий: я вызываю г-жу Стауб по внутренней связи и спрашиваю ее, готова ли рукопись для доктора Найтингейла. Это - секретный сигнал.

Она отвечает, что нет пока, но будет готова через несколько минут. Она, конечно, знает, что не существует ни этой рукописи, ни самого доктора Найтингейла. Мой вопрос означает только, что через пару минут она должна влететь в мой кабинет, возбужденно сообщая, что меня экстренно требуют в лабораторию. Конечно, в таком известии есть доля преувеличения и даже, можно сказать, "лжи во спасение", но ведь я и в самом деле почти всегда могу оказаться чем-либо полезным в лаборатории, так что беседа прекращается вполне приличным образом... Мало кто из посетителей способен заподозрить причинную связь между моим интересом к рукописи доктора Найтингейла и возникновением экстренной ситуации в лаборатории.

3. Зануды и придурки. Похоже, я обладаю особой привлекательностью для зануд и "чокнутых" всех сортов. Одни хотят продать мне страховой полис или лекарство от рака, другие бесплатно предлагают собственное тело для последующего анатомического исследования либо самые доступные способы прославиться. Визитеров этого типа следует выявлять, выслушивать, благодарить за их доброту и без излишнего шума выпроваживать с помощью секретарши.

Я прошу извинить меня за столь пространные рассуждения о необходимости выделять время для раздумий и о способах, используемых нами для достижения этого, но, я уверен, большинство моих коллег согласятся с тем, что это чрезвычайно важный вопрос и для нахождения его приемлемого решения никакие усилия не будут излишними.

Вненаучные интересы.

Говоря на эту тему, мне почти нечего почерпнуть из собственного опыта. Меня интересует очень немногое из того, что совсем не связано с наукой, а может быть, я просто смотрю на все теми же глазами, что и на науку. Я никогда не был в состоянии провести четкую грань между личной и научной жизнью.

Возможно, с этим связано и мое абсолютное безразличие к материальным благам. Если я пользуюсь автомобилем, книгой или предметом обстановки. для меня не имеет ровно никакого значения, принадлежат они мне или нет.

Вплоть до недавнего времени библиотека нашего института принадлежала лично мне. Составившие ядро библиотеки книги были куплены еще в бытность мою аспирантом на заработанные не без труда деньги у г-жи Бидль - вдовы моего бывшего шефа. Потом в течение ряда лет мне приходилось оплачивать все расходы по ее содержанию (зарплата стенографистки, почтовые расходы, канцелярские принадлежности, ящики для карточек и типографских оттисков и т. п.) из своего скудного жалованья. Но когда это библиотечное дело стало разрастаться в солидную службу, я просто подарил ее нашему факультету. Я сделал это не из великодушия, а просто потому что владение библиотекой не имеет для меня смысла. Желание продать ее могло бы возникнуть у меня не в большей степени, чем мысль продать семейный альбом, не говоря о том, что я все равно делился и буду продолжать делиться этими книгами и отдельными оттисками со своими коллегами.

Я упоминаю об этом потому, что считаю свою жизненную позицию несколько односторонней. Но для меня все - Природа.

Моя семья, сотрудники, подопытные животные, книги (будь то научные монографии, философские трактаты, романы или сборники поэзии), т. е. весь мир, в котором мы живем, включая и меня самого, - это лишь разные проявления все той же Природы, существующей внутри и вне меня. Наука - это изучение Природы и наслаждение ею. Я ощущаю свое тело, разум, поступки и окружающую меня среду как взаимосвязанное целое. Будет одинаково верно сказать, что у меня нет личной жизни и что вся моя жизнь - личная. Для меня нет различия между работой и досугом - просто это разные приемы одной и той же игры.

Если все сказанное звучит не слишком членораздельно, то вовсе не потому, что я испытываю смущение, говоря о столь личных материях. В этих заметках я хочу обсудить все, что знаю о науке и ученых, включая себя самого, самым откровенным образом. Я просто не в состоянии выразить это особое чувство более понятным образом, может быть, потому, что именно в этих вопросах я наиболее радикально отличаюсь от громадного большинства людей, с которыми когда-либо имел дело.

Знаю, что публика - особенно американская - желала бы, чтобы ученый был эдаким "славным парнем", "совсем таким, как все". Но так ли уж это обязательно? Стоит ли говорить, что это никак не уживается с традиционными странностями ученого.

Биографии ученых обычно уверяют нас, что их герои - доступные люди. Да так ли уж нужна нам их доступность, непременные пять здоровых ребятишек и популярное хобби? Не дороже ли для нас сварливость Ньютона и неуживчивость Паскаля?

Поведение при общении.

Для того чтобы люди находили счастье в своей работе, необходимы три условия: работа должна быть им по силам, она не должна быть изнуряющей и ей обязательно должен сопутствовать успех.

Дж. Рескин31


31 Джон Рескин (1819-1900)-английский писатель и художественный критик - Прим. перев. - Прим. перев.


Искусство общения с людьми посредством свободного и тактичного обмена мыслями и чувствами является для каждого ученого ценнейшим качеством. Этот дар зависит в первую очередь от понимания как наших собственных мотивов поведения, так и мотивов поведения других людей - понимания, особенно важного для организации исследовательских групп, играющих в наше время в науке всевозрастающую роль. Нам следует учиться не только тому, как убеждать других, но и тому, как без предубеждения выслушивать чужие доводы, а это гораздо более сложное искусство.

Основательное проникновение во все особенности упомянутых в начале этой книги типов личностей - как нас самих, так и наших коллег - способствует достижению эффективной и гармоничной работы любого научного учреждения. Нам следует научиться поддерживать здоровое равновесие между естественным эгоизмом и сочувственным альтруизмом, уверенностью в себе и скромностью, ободряющей похвалой и направленной на коррекцию поведения других людей критикой. Умейте разумно ограничивать тщеславие и противостоять всякой лести. Избегайте скрытности, неминуемо ведущей к нервозной и напряженной обстановке в коллективе. Нужно искренне стараться понимать чужие языки и обычаи, ибо наука по природе своей интернациональна, и все виды кастовости и изоляционизма наносят ей огромный ущерб.

Истинное товарищество в значительной степени основывается на принципе взаимопомощи. Подлинная совместимость коллег между собой должна опираться на сочувственное понимание чужих трудностей и на готовность каждого проявить помощь и поддержку, удовлетворяя тем самым присущую всем людям потребность в этих качествах.

Существует целый ряд негативных качеств, способных сделать молодого ученого невыносимым для своих коллег. Среди них: отсутствие предупредительности по отношению к товарищам по работе; проявление превосходства, выражающееся в тенденции преуменьшать вклад в работу других и преувеличивать свой собственный; утаивание достигнутых результатов, лишающее автора не только удовольствия поделиться ими с коллегами, но и ценных критических замечаний в его адрес; "приоритетомания" - вошедшая в привычку потребность говорить или, чаще, намекать, что он-де это уже предвидел (говорил) ранее; нарочитая демонстрация своей эрудиции и т. д. и т.п.

Правильно построенные межличностные отношения в значительной мере базируются на соответствующей аргументации.

Убеждение - это дар приводить удовлетворяющие собеседника аргументы и доводы. В науке оно всегда должно опираться только на ясное изложение отстаиваемых принципов. Словесное или основанное на наглядной демонстрации обсуждаемых объектов, оно должно исключать всякого рода уговоры и просьбы. Ученый, относящийся с излишним энтузиазмом к своей работе или слишком озабоченный тем, чтобы произвести нужное впечатление на аудиторию, должен особенно остерегаться использовать такие аргументы или ссылаться на такие авторитеты, которые, как он считает, подкрепляют занимаемую им позицию.

В прямой зависимости от характера межличностных отношений находится и организация работы в коллективе. Как правило, в первую очередь на поведение людей оказывают влияние эмоции, а эмоциональное проявление потребностей и у лаборанта, и у известного ученого в основе своей одинаково. Уровень интеллекта и образования влияет лишь па минеру выражения инстинктивных побуждений. Поэтому все, что я буду говорить об одной группе, в равной степени применимо и ко всем другим.

Критика и ее восприятие.

Не принимает род людской пророков своих и избивает их, но любят люди мучеников своих и чтят тех, коих замучили.

Ф. М. Достоевский

Когда о вас говорят, то хуже этого может быть только одно - когда о вас не говорят.

О. Уайльд

Хотя мальчишки побивают лягушек камнями ради забавы, но лягушки умирают по-настоящему.

Плутарх

Воспитание в себе разумного критического подхода является одной из самых существенных предпосылок успеха в любой области деятельности. Способность к критическому суждению нужна ученому не только для оценки своих и чужих работ, но и для объективного и аргументированного ответа на критику, которой он неминуемо подвергнется, если достигнет результатов, противоречащих общепринятой точке зрения. Резкая и агрессивная критика вызывает в нас естественный протест, однако совершенно необходимо научиться не поддаваться этому чувству. Обычная отговорка "Мне все равно, что обо мне говорят" почти всегда неискренна. И даже не "почти". Фактически я не знаю ни одного человека, которому было бы безразлично, что о нем говорят. К чему такое притворство? Если человек совершенно уверен в своей правоте (что крайне редко среди интеллигентных людей), он должен стоять на своем, сколь бы резким нападкам он ни подвергался. Мало кто способен проявить достаточное упорство, но уж точно нет никого, кто был бы безразличен к нападкам и их тону.

Критика новатора.

Когда химик Луи Пастер осмелился предложить свои нововведения врачам, он подвергся с их стороны сокрушительной критике. Да и в настоящее время врачи относятся достаточно высокомерно к работам специалистов, не имеющих прямого отношения к медицине. Эта кастовость сильно затрудняет биохимикам или психологам доступ к клиническим материалам.

Поэтому при выборе места работы им следует убедиться в том, что они не встретятся с противодействием такого рода.

Разумеется, даже ученая степень в области медицины не даст гарантии против скептицизма и враждебности, с которыми сталкиваются авторы большинства революционных теорий.

Единственное, что можно в таком случае сделать, - это осознать неизбежность подобного отношения и вести себя достойно. Надо, с одной стороны, учиться не игнорировать критику лишь на том основании, что ее агрессивный тон раздражает нас, а с другой - не расстраиваться из-за необоснованных нападок. Уделяя критике столь много внимания, я рискую показаться излишне чувствительным к ней. Быть может, так оно и есть. Более того, я думаю, что все мы таковы (хотя мало кто готов сознаться в этом), и борьба с этой слабостью совершенно необходима, если мы хотим добиться успеха в науке. В этом отношении нас многому может научить опыт прошлых лет.

Моим первым критиком был великий Уолтер Кеннон. Я все еще живо помню его реакцию, когда, едва закончив первые эксперименты по стрессу, заговорил с ним на эту тему. Мы обсуждали стресс дважды: первый раз кратко во время моего посещения лаборатории Кеннона в Бостоне, а второй раз спустя несколько лет и в более свободной обстановке Университета Мак-Гилл, студентам которого он только что прочел прекрасную лекцию. Я был очень огорчен тем, что не смог доказать этому великому старцу, насколько существенную роль играют гипофиз и кора надпочечников в возникновении стресса. Он привел ряд превосходных доводов в пользу того, что эти органы не только не могут способствовать сопротивляемости и приспособляемости организма, но даже делают само существование "общего адаптационного синдрома" маловероятным. Но в критике Кеннона не было и следа той агрессивности и ядовитости, которая могла бы вынудить меня не дослушать его до конца. Его замечания лишь обострили мое понимание той ограниченной роли, которую играет в стрессе ось гипофиз - надпочечники. Они оказали мне помощь, помимо прочего, и тем, что побудили провести эксперименты, в которых было установлено, что некоторые проявления стресса могут возникать и в отсутствие этой системы желез.

Разумеется, даже самый объективно настроенный ученый может ошибаться. Один из величайших физиков всех времен Майкл Фарадей говорил: "Я готов признать, что могу во многом ошибаться, - никому не дано быть абсолютно правым в физической науке, по сути своей находящейся в стадии становления и изменения". Это же, причем в еще большей степени, справедливо в отношении менее точных наук, таких, как медицина. Беспристрастное аналитическое обсуждение помогает выявлять и исправлять ошибки; критика всегда должна оставаться объективной. Лучше всего высказать ее дружеским тоном, в расчете на то, что коллеги, работающие в той же области знания, горят желанием развивать науку с помощью взаимных и конструктивных советов. И что самое главное, в дискуссии не следует (насколько вам позволяет воспитание) руководствоваться соображениями личного престижа. Вопрос должен ставиться не по принципу "кто прав", а по принципу "что правильно". Древнееврейская поговорка гласит: "Зависть ученых увеличивает мудрость". И действительно, даже дебаты, порожденные ревностью, могут стимулировать исследования, но это менее эффективный и определенно менее приятный путь, нежели сотрудничество.

Значительный прогресс может быть достигнут лишь с помощью идей, резко отличающихся от общепринятых сданное время. К сожалению, положение, при котором чем больше возвышаешься над толпой, тем лучшую мишень ты собой представляешь, справедливо не только на бумаге. "Новая истина, - писал Жак Барзун, - неизбежно выглядит сумасшедшей, и степень этого сумасшествия пропорциональна ее величию. Было бы идиотизмом постоянно вспоминать биографии Коперника, Галилея и Пастера и при этом забывать, что очередной ученый-новатор будет выглядеть столь же безнадежно неправым и сумасшедшим, как в свое время выглядели они" [1].

Всякая новая биологическая концепция, подобная теории эволюции Дарвина, почти наверняка вызывает то, что Хаксли назвал "публичной воинственной пляской". Когда Пастер объявил, что инфекционные заболевания вызываются микробами, а Пирке и Рише открыли явление аллергии, литература была полна ядовитых, враждебных нападок, с помощью которых люди, не обладавшие достаточной оригинальностью мышления, чтобы создать или хотя бы понять новые концепции в медицине, пытались отыграться за счет демонстрации своего остроумия.

Э. Джонс в написанной им биографии Фрейда сообщает о том, что психиатр Вальтер Шпильмейер на первых порах расценил психоанализ ни более ни менее как "умственную мастурбацию". В 1910 г. одно лишь упоминание теории Фрейда оказалось достаточным, чтобы председательствующий на медицинском конгрессе в Гамбурге профессор В. Вейгандт, грохнув кулаком об стол, заявил: "Это не тема для научной дискуссии, этим должна заниматься полиция" [12].

Самым болезненным образом обычно воспринимается критика, которая вызвана непониманием, желанием выказать остроту ума или завистью людей, прозябающих в науке. Человеку, многие годы упорно трудившемуся над решением проблемы и затем написавшему о ней подробную монографию, обидно видеть, как легкомысленное острословие отметает все плоды его трудов. Не менее болезненно, если неизвестный автор, явно незнакомый с предметом, получив книгу на рецензию и защищенный традиционным щитом критического обзора, тешит свое тщеславие, облаивая гиганта, как моська слона. Еще более досадно, когда критик выражает неудовольствие вообще, не указывая конкретные недочеты, либо использует печатное слово для изложения противоположной, но чисто гипотетической концепции, которую ему иначе не удалось бы опубликовать.

Подобные мелкие нападки раздражают, однако опытный автор или читатель, как правило, не принимает их близко к сердцу. А кроме того, малозначимые отрицательные рецензии наверняка будут уравновешены таким же количеством положительных рецензий, в которых равно некомпетентные, но чрезвычайно благожелательно настроенные рецензенты воздадут неумеренную хвалу вашей работе.

Опыт показывает, что любое заметное открытие или оригинальная публикация, не говоря о капитальном труде в новой области исследования, неминуемо вызывает целый поток в равной мере неоправданных положительных и отрицательных отзывов. Нет нужды уделять им слишком много внимания.

В скобках заметим, что остряки-эксгибиционисты могут избрать для демонстрации своих ораторских талантов самые неожиданные аспекты исследования. На конференции по стрессу, организованной в Лондоне в середине 50-х годов (когда исследования в этой области развивались во всем мире особенно активно), меня попросили составить список вопросов для обсуждения. Полагая, что самым разумным будет рассмотрение наиболее слабых мест концепции стресса, я с расчетом на это и составил полный список вопросов, который был распространен среди участников, но без упоминания того факта, что он был подготовлен мною. В результате у присутствующих создалось впечатление, что концепция состоит целиком из сомнительных положений, а конференция созвана для того, чтобы меня уничтожить. Я это осознал после того, как дискуссия приобрела наивысший накал, испытав ощущение человека, вынужденного произвести публичное харакири.

В этот момент один из участников конференции в длинной и едкой речи о слабостях и погрешностях теории стресса заметил, что "те, кто подготовил программу", намеренно привлекли к ней мое внимание. Но особую озабоченность он выразил по поводу сотен и даже тысяч публикаций по общему адаптационному синдрому, заполонивших медицинскую литературу всех стран. "Те из нас, - воскликнул он удрученно, - кто занимается клинической работой, просто не в состоянии уследить за этой лавиной литературы по стрессу! Как же мы можем преподавать этот предмет своим студентам?"

Я был несколько обескуражен, не умея объяснить причины того громадного интереса, который вызвала концепция стресса.

Все, что я сумел выдавить, это: "Я полностью согласен с выступавшим. Тем, кому не хватает времени для изучения теории стресса, не следует преподавать ее студентам". По реакции моих слушателей было видно, что такая рекомендация показалась им в целом вполне разумной.

К сожалению, такого рода мелочные споры "съедают" наше время, вынуждая участвовать в перебранках, самый тон которых несовместим с достоинством науки. Я не против сарказма в частной беседе (или даже в таких вот неформальных заметках), но что касается научной дискуссии, то здесь он отдает дурным вкусом. Первым правилом достойной критики является объективность. "Плохого критика видно по тому, что он обсуждает поэта, а не поэму", -писал Эзра Паунд32. Очень красноречиво по этому поводу высказался У. Беверидж [2], по словам которого новые идеи вызывают, как правило, реакцию типа атака - отступление. Атака обычно сводится к мягким насмешкам или к систематической научной критике, а отступление заключается в попытке забыть о проблеме, дабы не решать ее. Причины нападок могут быть абсолютно иррациональными, как, например, в случае нападения толпы на первого человека, появившегося на улицах Лондона с зонтиком, но ученые всегда стремились объяснить их с рациональных позиций, изобретая разумные причины того, что на деле является простой реакцией отторжения нового. Попытавшись внимательно наблюдать за собой, мы обнаружим, что склонны оспаривать новую идею еще до того, как она полностью сформулирована.


32 Эзра Паунд (1885 - 1972) - американский поэт. - Прим. перев.


В 1845 г. Дж. Дж. Уотерстон написал статью о молекулярной теории газов, в которой явно предвосхитил работы Джоуля, Клаузиуса и Максвелла. Но рецензент Королевского Общества, которому была послана рукопись, заявил: "Эта статья не что иное, как абсурд". Уотерстон был столь глубоко уязвлен, что со временем прекратил свои исследования. Его работа была забыта вплоть до повторного ее обнаружения спустя сорок пять лет. У. Троттер, рассказавший об этом, заметил, что таким вот образом гибнет при рождении множество идей, а первооткрыватели, у которых недостает энергии защитить свои творения, разочаровываются и безвозвратно уходят из науки.

Последствия, которые предсказывались в связи с предложенной Э. Дженнером33 вакцинацией человека коровьей оспой, представлялись столь устрашающими, что заговорили об опасности заражения "коровоманией" и появления "детей с бычьими головами" (одного даже показывали!)... "Открытие Дженнера, - продолжает У. Беверидж, - заключает в себе элемент иронии, который столь часто придает особый интерес различным анекдотам из истории науки. По мнению современных исследователей, штаммы вакцины, вот уже много лет применяемые во всем мире, происходят от человеческой оспы. Их источник неясен, но, похоже, что в начальный период развития вакцинации коровья и человеческая оспа были спутаны и вместо коровьей оспы ошибочно использовался ослабленный штамм человеческой оспы" [2].


33 Эдуард Дженнер (1749 - 1823)- английский врач, основоположник оспопрививаний. - Прим. перев.


В разделе "Построение теорий" в качестве иллюстрации этой тенденции приводится большое количество примеров. Очень немногочисленным новым идеям удалось избежать обвинения в ереси. Только те выдающиеся открытия, которые имели немедленное и важное практическое применение, уже в момент своего появления были относительно ограждены от жестокой критики. Сказанное относится к лечению диабета инсулином (Бантинг и Бест); открытию антибактериального действия пенициллина (Флеминг, Флори и Чейн), стрептомицина (Ваксман) и сульфамидов (Домагк): установлению противоаллергического действия антигистаминных препаратов (Халперн); использованию АКТГ и кортизона для борьбы с артритом (Хенч и Кендалл). Все эти, несомненно, великие открытия представляют собой простое установление новых фактов, но не теории, которые могли бы вступить в конфликт с существующей медицинской традицией.

Соответственно их появление вызвало лишь незначительные дебаты, касающиеся преимущественно противопоказаний к применению и вредных побочных действий препаратов.

В то же время широкие биологические концепции, такие, как теория эволюции (Дарвин), микробное происхождение заболеваний (Пастер, Кох), роль аллергии в возникновении патологических поражений (Пирке и Рише) или психоанализ (Фрейд), определенно вызывали и вызывают ожесточенные нападки. Некоторым людям не нравится быть потомками обезьян, других возмущает мысль о том, что их поступки имеют сексуальную мотивацию; даже идея возникновения серьезного заболевания по вине крохотных безобидных созданий либо аллергенов выглядела поначалу столь странной, что оскорбляла здравый смысл.

Подобные предрассудки существенно тормозили прогресс науки, и сегодня нам следует быть настороже, когда очередная новая идея покажется нам еретической. Мы должны судить о каждом наблюдении и каждой идее, принимая во внимание только их достоинства и по возможности отстраняясь от сложившихся воззрений и, самое главное, не критикуя вместо самой идеи ее автора. Будем помнить, что "человек, взирающий на звезды, находится во власти дорожных луж".

Как высказывать критику.

Разумная критика всегда приветствуется, если ее преподносить должным образом; она привлекает внимание к некоторым аспектам проблемы, на которые новатор мог не обратить внимания, и влияет на направление его исследования. Оживленные споры вокруг работы ученого и умелое парирование им критических нападок являются для него дополнительным стимулом. На малозначимые идеи не нападают - их игнорируют. По крайней мере острая полемика свидетельствует о том, что предложенная работа не является пустой банальностью. Как говорится, "псу полезно иметь немного блох, дабы он не забывал, что он пес".

Едва ли не наиболее болезненно переживается критика молодого, но уже имеющего некоторый опыт научного работника со стороны его учителя. Руководитель лаборатории несет ответственность за работу своих сотрудников (даже если не выступает их соавтором), и появление существенных разногласий может создать весьма деликатные ситуации.

Обычно молодой человек полон энтузиазма по отношению к плодам своего труда, и это хорошо, ибо без подобного энтузиазма он бы ничего не добился. Но тот же энтузиазм способен самым непостижимым образом заслонять от него все, что противоречит излюбленной идее. В то же время его старший и более опытный коллега склонен, как правило, проявлять большую осторожность, а если он еще и мудр, то, оставаясь осторожным, старается избегать догматизма.

Некоторые типы ошибок - грамматические или стилистические погрешности в рукописи, недостаточные меры контроля или ошибочная методика эксперимента - редко являются причинами разногласий. Но что прикажете делать, если ваш сотрудник намерен строить обобщающие выводы на основе наблюдений, которые вам (но, увы, не ему) представляются недостаточно убедительными? Я пытался разрешать такие затруднения, предлагая начинающему ученому представить свою работу на рассмотрение коллег и затем руководствоваться мнением большинства. При этом, кстати, и я имею возможность сравнить собственную оценку с точкой зрения других специалистов. Иногда такой подход срабатывает, иногда нет. Случается, что, несмотря на единодушные высказывания против обсуждаемой идеи, ее автор остается непоколебимым. Что же тогда? В науке большинство голосов - еще не аргумент, и следует согласиться, что одинокий бунтарь может оказаться прав.

Когда все попытки убедить человека заканчиваются ничем, научный руководитель попадает в трудное положение, потому что единственное, что ему остается, - это употребить власть и запретить публикацию сомнительного материала. Но настоящий ученый слишком хорошо знает цену собственной непогрешимости, чтобы с легкостью прибегать к столь жестким мерам. К счастью, это случается не часто, но когда все же случается, я не вижу другого выхода, кроме как быть твердым и действовать согласно своей совести. Научный руководитель не только несет ответственность за "загрязнение" научной литературы слабыми и ошибочными публикациями, но он не менее ответствен за репутацию института и своих молодых коллег.

Работа с аспирантами, безуспешно потратившими несколько лет на написание и переписывание своих диссертаций, также чревата определенными сложностями. На стандартный вопрос: "Ну и что же вы хотите, чтобы я сделал?" - можно ответить только в самых общих выражениях: "Выразите свои мысли более ясно и кратко. Постарайтесь построить материал в соответствии с законами логики". Но аспирант со всей очевидностью не в состоянии этого сделать, а я не могу переписывать диссертацию за него. Здесь единственное известное мне средство - указать несколько типичных ошибок и посоветовать переписать работу, обращая особое внимание на подобные ошибки на протяжении всего текста.

Как воспринимать критику.

Не каждый вопрос заслуживает ответа.

Публиций Сир

Автор, работающий над любой популярной, но дискуссионной темой, только потеряет время, если станет обращать внимание на каждое малосущественное или необоснованное критическое замечание. На серьезную же и аргументированную критику всегда следует реагировать - и не только письменным ответом, но и, если надо, выполнением экспериментов, необходимых для достаточно обоснованного ответа. Но надо остерегаться придавать слишком большое значение бессмысленным нападкам, ибо с течением времени истина все равно выйдет наружу и необоснованная критика забудется.

Не все из нас обладают мудростью и невозмутимостью Дарвина, сказавшего как-то: "Мои взгляды подчас совершенно неверно излагали, жестоко критиковали и высмеивали, но мне кажется, что все это делалось вполне искренне и из лучших побуждений" [7]. Что и говорить, далеко не все нападки - в особенности такие жестокие и издевательские, как в адрес Дарвина, - высказывались от чистого сердца, но из соображений тактики лучше полагать их таковыми.

Самокритика.

Чрезмерно самокритичный подход оказывает стерилизующее воздействие. Слишком обремененный знаниями "книжный червь" склонен к пессимизму, ибо, по его мнению, все, что нужно, уже сделано, а если что-то и не сделано, то сделать это должным образом технически невозможно. Для достижения успеха в исследовании необходима известная доля оптимизма. Следует время от времени идти на риск, решая проблему, которая, быть может, и не выведет нас за рамки известного или окажется технически трудно осуществимой. Стоит также рискнуть подвергнуться нападкам, выдвинув новую концепцию, если только существует уверенность в ее важности и достаточной верифицируемости.

Нелегко оставаться безразличным перед лицом мелочной и враждебной критики, а еще труднее относиться к ней достаточной объективностью, дабы воспользоваться содержащимися в ней зернами истины. Этому искусству необходимо учиться.

Взаимоотношения с коллегами.

Дружественные и плодотворные междисциплинарные контакты столь же животворящи, сколь может оказаться губительной злобная критика. Сады Академии близ Афин, где Платон и его ученики устраивали философские диспуты, являли собой наилучший пример благоприятного духовного климата. В новое время к местам, сохраняющим такую творческую атмосферу, принадлежат, на мой взгляд, Оксфорд, Кембридж и некоторые маленькие университетские городки Германии. Старинные английские колледжи объединяют студентов-медиков и молодых ученых-гуманитариев. Благодаря тому что за развитием разнообразных учебных, мировоззренческих и даже общественных интересов студента наблюдает его наставник, тьютор, который впоследствии становится руководителем и другом студента, такая форма обучения чрезвычайно способствует созданию благоприятной обстановки для становления специалистов как в естественных, так и в гуманитарных науках.

Руководители и сотрудники.

По прошествии студенческих лет наиболее важные научные контакты имеют место между руководителем и его непосредственными подчиненными. Именно здесь гармоничные отношения могут оказывать наиболее плодотворное, а личные дрязги - наиболее губительное действие. Разумеется, работа в контакте с одаренными людьми имеет массу преимуществ, но не ограничивается чисто научными достоинствами. Личностные характеристики шефа и сотрудника должны быть "подстроены" друг к другу. Руководитель не должен взирать на своего подчиненного просто как на служащего, а сотруднику не следует относиться к руководителю просто как к администратору, обеспечивающему его всем необходимым для исследовательской работы.

Есть заслуженные ученые, уже не участвующие лично в экспериментальной работе, поскольку все их время отдано административной или преподавательской работе. Такие люди не нуждаются в помощи ассистентов и не могут служить примером настоящего ученого. В противоположность этому активный научный руководитель в своей исследовательской работе нуждается в помощи сотрудников, а те в свою очередь обучаются в процессе работы с ним. Бездеятельный руководитель дает сотрудникам больше свободы, в то время как активный лидер, заинтересованный в скорейшем успехе, порой перегружает своих помощников рутинной работой.

Все эти моменты должны тщательно учитываться при выборе руководителем своих помощников, и наоборот. Если молодой ученый самостоятельно выявил перспективную проблематику и не нуждается в помойки старшего коллеги, да и сам не хочет быть чьим-то помощником, ему следует выбрать пассивного руководителя, который просто обеспечит его необходимым материалом для работы.

Но человек, еще нуждающийся в помощи, должен выбирать такого научного руководителя, который будет работать вместе с ним в лаборатории и имеет репутацию наставника, а не эксплуататора своих ассистентов. До того как принять решение, будущий помощник может навести справки о будущем шефе в неофициальной беседе с его подчиненными. Что же касается руководителя, то его положение сложнее, поскольку при выборе помощника ему неминуемо приходится полагаться на формальную беседу с кандидатом на должность либо на рекомендательных письма, но, как известно, и то и другое недостаточно надежно. В этом случае для обеих сторон лучше всего заключить для начала временное соглашение, которое позволит новичку оценить свои перспективы работы не только с руководителем, но и со всем научным коллективом.

Административные контакты.

Если только они (ученые) регулярно читают свои лекционные курсы, их. не в чем упрекнуть. Я могу назвать многих уважаемых и трудолюбивых профессоров вторые никогда не создали ничего оригинального. И это их право. От них требуется преподавание старых открытий, а не свершение новых... Должны быть созданы независимые, автономные научные институты, единственной функцией которых будет беспристрастный поиск истины.

Ш. Рише

Огромным недостатком организации американских университетов всегда было привлечение работающих ученых для выполнения административных обязанностей

У. Кеннон

После взаимоотношений с коллегами следующими по важности являются контакты с представителями администрации научного учреждения. Деятельность ученого чрезвычайно зависит от того, насколько люди, непосредственно его окружающие - руководители, коллеги и подчиненные, - понимают его проблемы. Сложности обычно возникают в связи с неприятием того нонконформизма в научных, административных и общественных вопросах, который является коренным свойством крайне скептического и пытливого ума ученого. Крупному ученому-новатору нелегко вписаться в установленный порядок вещей. Ученый должен быть уверен в искренней поддержке и в том, что его не станут перегружать обыденными преподавательскими и административными обязанностями. Всегда, сколько я помню, велись серьезные дебаты о том, следует ли профессиональным ученым читать обычные курсы лекций для начинающих. На этот вопрос нелегко ответить. Умение прочесть лекционный курс на современном уровне знаний и в увлекательной форме требует от ученого полной отдачи сил. Я считаю, что такую работу следует доверять педагогам-специалистам. Если научный работник читает элементарный курс просто по обязанности, его преподавание вскоре становится стереотипным и не приносит пользы ни преподавателю, ни студентам. Но в то же время из "книжного червя" никогда не получится хорошего преподавателя. Как само преподавание, так и создание отраслей знания, которые следует преподавать, в равной мере важны. Одни люди обладают предрасположенностью к преподавательской работе, другие - к исследовательской; поэтому желательно, чтобы каждый занимался той работой, которая ему нравится и которую он знает лучше всего. На мой взгляд, каждый преподаватель медицинского учебного заведения должен выполнять самостоятельные и оригинальные исследования, имея для этого соответствующие возможности. Таким образом он сможет поддерживать должный уровень знаний и передать свой энтузиазм студентам. В то же время не следует форсировать творческую работу преподавателя и, если она ему не удается, не нужно ставить его в неловкое положение. В этом отношении надежды следует связывать с профессиональным ученым, который, помимо прочего, должен брать на себя основной труд по обучению аспирантов, поскольку те заинтересованы главным образом в изучении не результатов исследований, а способов их выполнения. Позволяя студентам и аспирантам принимать участие в собственной научной работе, ученый наилучшим образом выполняет свою преподавательскую миссию. Именно при таком личном участии будущий ученый научится искусству постижения загадок Природы.

Социальные контакты.

Так называемая "светская жизнь" ученого обычно весьма ограниченна. Настоящие приятельские отношения, как правило, связывают детей в процессе игры, спортсменов, участвующих в совместных тренировках и соревнованиях, участников экспедиции, армейских друзей, короче, всех тех, чья внутренняя жизнь сосредоточена преимущественно вокруг групповой деятельности либо опасностей, возникающих в связи с ней. Выполняемые группой задачи могут быть трудными и даже рискованными, но их легко понять, и вся группа их решает. В этом отношении ученый-"фундаментальщик" предстает достаточно одинокой фигурой.

По мере углубления в избранную им область знания он все более изолирует себя от окружающих. Поэтому он не может с легкостью устанавливать дружеские отношения, хотя, вполне вероятно, и тоскует по ним в своем строгом одиночестве.

Дружба, основанная на подлинной привязанности и понимании, чаще всего возникает в процессе совместной работы в лаборатории между коллегами или же между учителем и учеником; иногда, впрочем, дружба возникает между людьми, связанными общими интересами, но работающими и живущими в разных странах. Как бы там ни было, при выборе места работы "светская жизнь" избранного ученым научного учреждения редко является решающим фактором, разве что для его жены.

Работа в группе.

Организация исследовательских групп.

В настоящее время мы во все большей степени зависим от коллективной работы, особенно при необходимости соотносить между собой результаты исследований. Здесь возникают те же проблемы и действуют те же принципы, на которых строятся межличностные отношения в любой группе. Основными предпосылками успешной деятельности группы являются:

1) esprit de corps - дух коллегиальности, основанный на чувстве солидарности и взаимном доверии между членами группы;

2) выбор таких людей, которые проявляют интерес к работе группы и не нуждаются в понукании, чтобы приспособиться к ее требованиям;

3) создание такой духовной атмосферы, когда каждый вносит свой посильный вклад в работу и знает, что коллеги и руководство оценивают его исключительно по деловым качествам;

4) создание такой организационной структуры, которая обеспечивает оптимальное управление всеми видами работ и их координацию;

5) Доказательство выполнимости задачи не на словах, а на деле.

Эти общие организационные принципы еще в большей степени относятся к разделу "Управление и руководство коллективом"; мы вернемся к ним ниже, тут же я коснусь главным образом групповой деятельности ученых.

Помощь группы.

Мысль о том, что любая фундаментальная новая идея рождается в голове только одного человека, является основным доводом против групповой работы. Однако "обыгрывание" этой идеи в групповой дискуссии помогает отчетливо сформулировать ее.

Едва ли не самые лучшие идеи приходили мне в голову именно в тот момент, когда я пытался объяснить своим слушателям нечто такое, что я только чувствовал, но еще до конца не понимал. Вот почему на своих совещаниях мы стараемся больше дискутировать.

Такой обмен мнениями чрезвычайно плодотворен, но, как я уже говорил, он должен быть объективным и вестись в дружеском тоне.

Научное обсуждение должно быть свободно от борьбы за лидерство, от бестактного острословия или желания "выдержать марку", даже если высказанные конструктивные аргументы вступают в противоречие с вашими собственными взглядами.

Научная дискуссия может помочь нам избежать той ограниченности, которая связана с укоренившимися навыками мышления. В ходе такой дискуссии появляются превосходные возможности для обнаружения ошибок в наших рассуждениях. Ценные замечания могут исходить и от неспециалистов. Когда Кох, например, безуспешно пытался найти твердую питательную среду для культивирования бактерий, жена его коллеги предложила использовать в этом качестве агар, который она применяла для изготовления желе. Дискуссия обладает также тем великим преимуществом, что она побуждает других принимать участие в обсуждении и тем самым способствовать развитию интересующей нас темы исследования - энтузиазм заразителен!

Одним из лучших способов проведения плодотворной дискуссии и укрепления сплоченности группы является практика периодических устных сообщений о ходе работы. Выступления на совещаниях даже с простыми балансовыми сводками о повседневной работе помогают корректировать возможные упущения в методике или в общей концепции.

Подбор сотрудников.

Сформулировать какие-либо общие правила, которыми следует руководствоваться при подборе сотрудников, довольно трудно. В конечном счете выбор работника должен определяться конкретными требованиями работодателя, а, точнее говоря, условиями и спецификой предстоящей работы. Однако продолжительное сотрудничество с множеством людей различного происхождения и образовательного уровня, самых разных национальностей дает мне возможность выявить некоторые общие правила, пригодные для оценки самых разных типов людей.

Первоначальная беседа, от которой в наибольшей мере зависит судьба претендующего на должность, еще не решает дела.

Подбор сотрудника - это длительный процесс, поскольку и его требования, и требования руководителя постоянно меняются. Одним из наиболее ценных качеств хорошего администратора является способность немедленно распознавать любые изменения личностных характеристик своего сотрудника или специфику выполняемой им работы с тем, чтобы в кратчайшие сроки произвести необходимые корректировки. Простоты ради я буду говорить о "работодателе" и "работнике", но все сказанное в равной степени применимо к научному и техническому персоналу любого уровня, в той мере, в какой один человек осуществляет руководство работой другого.

Оценка компетентности.

Имеются всякого рода балльные системы ценки квалификации работников в соответствии с изменяемыми критериями. Эти методы оценки имеют под собой явно научную основу, ибо показатели компетентности прекрасно поддаются количественному выражению.

Отсюда напрашивается вывод, что ценность машинистки как работника зависит от ее способности печатать быстро и без ошибок. Но как быть, если она все время торчит в буфете или ведет себя вызывающе? Кроме того, можно было бы отдавать определенное предпочтение стажу работы, так как лаборанту, занимающемуся одним и тем же делом десять лет подряд, наверняка известно о нем больше, чем новому сотруднику. Но одаренный и заинтересованный человек способен довольно быстро превзойти старшего коллегу, изнывающего на одной и той же ненавистной работе в течение десяти лет за счет инертности - своей или своего начальника. Подобные соображения подрывают практически любую логически обоснованную балльную систему. Рекомендательные письма, удостоверения, дипломы и всякого рода интеллектуальные тесты также весьма ненадежны.

Вопреки мнению всех специалистов я люблю играть в игру: "межличностные отношения с глазу на глаз, да и на слух". С моей точки зрения, о любом кандидате можно узнать куда больше, чем из стандартного теста, из беседы с ним, когда следишь за выражением его глаз и лица, за его движениями, анализируешь все, что относится к его уровню притязаний, его оценке прежнего руководства, его реакциям на собственные промахи и успехи.

Порой самые, казалось бы, не относящиеся к делу подробности оказываются наиболее важными. Мне кажется, что я очень многое могу сказать о стенографистке, например, просто по тому, как она идет по коридору или ищет нужную книгу. У одной каждое усталое движение подчеркивает, что она просто оттягивает тот момент, когда снова усядется за ненавистный стол. Развязное поведение другой красноречиво говорит о том, что в голове у нее только одно - как привлечь к себе внимание. И наконец, третья движется уверенно и выполняет все, что нужно.

В принципе существует два типа работников: личностно-ориентированные и предметно-ориентированные. Первые думают только о том впечатлении, которое они производят на собеседника, вторые сосредоточены на теме разговора. Чтобы поставить такого рода диагноз, достаточно подойти к лаборантке и спросить: "Ну, как дела?" Личностно-ориентированная девушка непременно воспримет ваш вопрос - вполне согласитесь, невинный - как начало допроса или даже как выговор. Она начнет нервно перечислять причины, которые помешали ей (и особенно отметит тех, кто в этом повинен) сделать то-то и то-то. Или же с гордостью назовет целый ряд мелких дел, которые она, несмотря на непреодолимые препятствия, ухитрилась блестяще завершить. Не исключено также, что она воспримет ваш вопрос как приглашение пококетничать, и продемонстрирует весь арсенал женских приемов, призванных показать, сколь она привлекательна.

В то же время предметно-ориентированная девушка без всякой аффектации расскажет вам о состоянии дел, при этом она проявит заинтересованность в работе и, возможно, озабоченность какими-то затруднениями, которые предвидит и по поводу которых хотела бы получить у вас совет.

Представители этих двух типов встречаются на любом уровне, хотя различия между ними выражаются всякий раз по-разному. Даже наш коллега - ученый, бывает, демонстрирует личностную ориентацию, стараясь добиться, чтобы его собственное совершенство на фоне недостатков других произвело на вас должное впечатление. Если в процессе экспериментирования дискутируется неожиданный результат, он категорически отрицает возможность ошибки, а если она все-таки была, то наверняка была допущена кем-то другим. Он может прибегнуть даже к так называемому "методу каракатицы": как известно, каракатица способна выпускать облачко жидкости чернильного цвета. В подражание этому личностно-ориентированный сотрудник предпримет попытку замаскировать ошибку потоком слов (в том числе льстивых), восхваляющих вашу мудрость, которая позволила обнаружить ошибку.

Ваш предметно-ориентированный коллега постарается проанализировать возможный источник ошибки, пытаясь выяснить, что (а вовсе не кто!) послужило ее причиной. Человек, способный в обстановке всеобщей нервозности (вызванной тем. что из-за непростительной небрежности может быть сорван важный эксперимент) сохранить спокойствие и трезвый взгляд на вещи, всегда вызывает во мне глубокое уважение. С такими людьми приятно работать, поскольку они излучают особое обаяние.

Существует и другой способ "диагностики". Одни сотрудники спрашивают: "Что вы хотите, чтобы я сделал?", другие: "Чего необходимо добиться?" Люди первого типа могут быть очень исполнительными, но всегда остаются "мелкой сошкой", цена им, как говорится, "пятачок за пучок". Люди второго типа не нуждаются в подобных инструкциях и не стремятся вам угодить.

Раз поняв задачу они сами находят способы ее решения. Это прирожденные лидеры, независимо от того, руководят ли они научно-исследовательским институтом или бригадой уборщиц.

Вполне понятно, что люди типа "что-бы-вы-хотели-чтобы-я-сделал" в целом личностно ориентированы, они считают единственно нужным ублажать кого-то, в то время как люди типа "чего-необходимо-добиться" предметно ориентированы.

Быть может, мои рассуждения покажутся не более чем любительской болтовней на психологические темы, но я пока не нашел более надежного способа оценки людей, а ведь это так просто "не разглядеть за оберткой начинку". Слишком часто я "обжигался" на том, что принимал на вакантные места претендентов, имевших ученые степени по медицине и бывших лучшими в своем выпуске, но оказывавшихся совершенно бесполезными работниками. В то же время некоторые люди, не окончившие даже средней школы, становились в конце концов прекрасными администраторами и даже оригинальными научными работниками, У меня служила секретарем женщина, которой было вполне по силам руководить целым отделом, хотя ее формальное образование ограничивалось секретарскими курсами. А домработницу, которую я постоянно заставал дома за чтением моих учебников, я взял к себе в отдел лаборанткой. Ей понадобилось десять лет, чтобы получить диплом, поскольку она занималась по вечерам. Она продемонстрировала немалую оригинальность мысли, хорошие технические навыки и со временем опубликовала ряд интересных работ по медицине.

Руководитель гистологического отделения нашего института, в прошлом лифтер, начинал с должности ученика лаборанта в нашем же институте. На его счету несколько выдающихся достижений в области гистологии и гистохимии.

В настоящее время одним из моих сотрудников является врач, с которым я никогда раньше не встречался, но который написал мне очень впечатляющее письмо из тюрьмы, где он отбывал пожизненное заключение за убийство. Я поручил ему выполнять научные переводы, и каковы бы ни были его пороки, это он делает превосходно. Судьбы этих людей преподали мне великий урок: секрет удачного выбора сотрудников прост - надо находить людей, которые сами хотят делать то, что бы вам хотелось от них Если человек вне зависимости от его формальной квалификации выполняет свою работу только ради зарплаты или даже из чувства долга, он никогда не станет блестящим работником в отличие от человека, который в первую очередь исходит из интересов дела.

Взаимоприспособляемость человека и работы.

Если человек не подходит к своей должности, не пытайтесь изменить человека - поменяйте должность. Дайте ему достаточно времени и предоставьте необходимую помощь, чтобы он мог справиться со своим заданием. Если он и в этом случае не преуспеет, то дело кончится тем, что он возненавидит свою работу, и никакие уговоры тут не помогут. Человека со сложившимися привычками практически невозможно изменить, и точно так же невозможно выработать у него те качества, которых ему не достает. Если он совсем не справляется со своей работой и не любит ее, вовсе не обязательно увольнять его. Он может проявить себя с лучшей стороны, скажем, в другом отделе того же института. Человек, которому противопоказаны функции лаборанта, поскольку он не любит работать с животными, может оказаться превосходным библиотекарем или снабженцем. Главное, чтобы дело ему правилось и он с ним справлялся. Если же человек попробовал себя на разных должностях и ни в одном отделе не прижился, то не лучше ли предпочесть ему нового кандидата, который ничуть не меньше нуждается в работе и может оказаться чрезвычайно способным? Не доброта, а слабость и чувство неловкости удерживают нас в большинстве случаев от увольнения человека, явно непригодного для дела и отравляющего общую атмосферу.

Выбор руководителя.

Кто бывает хорошим руководителем? Когда я был студентом-медиком, главной целью моей жизни было работать под руководством профессора Артура Бидля. Он был выдающимся эндокринологом, но у меня сформировалось еще более возвышенное и идеализированное представление о нем. Когда он наконец принял меня на свою кафедру в качестве внештатного и неоплачиваемого ассистента, я почувствовал, что теперь у меня есть все, о чем я мог просить Госпожу Удачу, остальное зависит только от меня. Я и сегодня по-прежнему считаю, что это самый эффективный способ выбора руководителя. Вы должны уважать его и доверять ему, Если же он не оправдал вашего доверия и оказался обычным "эксплуататором" - расставайтесь с ним. Сколько бы вы ни сетовали на дурной характер шефа и ни пытались изменить его, все будет напрасным.

Выбор места работы нужно начинать с выбора руководителя.

Ни зарплата, ни должность, ни условия работы, ни какие-либо прочие факторы не способны оказать на вашу научную деятельность более радикальное влияние, чем непосредственный руководитель.

Начинающий ученый подчас недооценивает те трудности, с которыми ему придется столкнуться. Именно опытный руководитель может оказать ему неоценимую помощь, направляя его работу и удерживая от необдуманных поступков. "Молодой ученый извлекает большую пользу из совместной работы с опытным исследователем, чем из руководящей деятельности последнего. То ощущение успеха, которое он испытает при этом, мобилизует его силы. Более того, сочетание свежести и оригинальности мысли молодого ученого с накопленным знанием и опытом хорошего руководителя будет взаимовыгодным. При этом на первый план выступают личностные характеристики сотрудничающих сторон. Как правило, люди с блестящими способностями действуют на других стимулирующим образом, но порой переполненность их идеями и одержимость в работе могут оказать сковывающее действие на их младших коллег, желающих испытать свои собственные силы. Я уж не говорю о том, что блестящий ученый может быть совершенно безграмотным в области теории и практики человеческих отношений" [Беверидж, 2].

Как говорилось в предыдущей главе, молодой человек, желающий утвердить себя в науке, должен выбрать такого научного руководителя, который активно работает в лаборатории и, значит, может учить собственным примером. Каким бы авторитетом ни пользовался ученый благодаря своим прежним заслугам, он никогда не станет вашей "путеводной звездой", если не сумел устоять против лести и превратился в живой символ собственных достижений. Такой "старый боевой конь" заслуживает благодарности и уважения за все, что им сделано, но оставим его пастись "на мирных зеленых лужайках" представительских функций.

Большой опыт и личный престиж будут способствовать плодотворному функционированию его в качестве научного консультанта в университетах и правительственных организациях.

Он окажет стимулирующее влияние на молодежь в качестве лектора, повествуя, в частности, об исторических, психологических и философских аспектах практических исследований, но вот обучать последним он не сможет. Не стоит забывать, однако, что работа под руководством уважаемого человека украсит ваш послужной список.

Оценивая потенциального шефа с этой точки зрения, имейте в виду, что его возраст - фактор далеко не главный. Есть ученые, которые отходят от практической работы сразу же после первых ощутимых успехов, будучи еще совсем молодыми. Но есть и другие - формально они в пенсионном возрасте, - которые остаются "лабораторными трудягами", выполняют важные оригинальные исследования и остаются превосходными учителями.

Особенно следует остерегаться искушения работать под началом руководителя, который позволяет вам делать все, что вы хотите. Снисходительность человека, многого достигшего в жизни, - вещь очень милая, но вот в плане подготовки молодых сотрудников полезность ее сомнительна.

Существуют, разумеется, и противоположные крайности.

"Жесткие" руководители иной раз настолько требовательны, что желают иметь право голоса даже в вопросах личной жизни своих ассистентов. Показательна в этой связи точка зрения выдающегося немецкого патолога Людвига Ашоффа. "Я требую лишь, - заявил он, - чтобы мои ассистенты работали по двадцать четыре часа в сутки, а что они делают все свободное время - меня абсолютно не касается!" Хотя пройти через это было, по-видимому, не так-то легко, но бывший ученик Ашоффа поведал мне данную историю с теплой улыбкой, ясно свидетельствовавшей, как он благодарен своему бывшему шефу за такую спартанскую подготовку.

Впоследствии он определенно нашел ей превосходное применение.

Как бы ни был требователен хороший руководитель, он любит своих студентов и с уважением относится к их интересам. Я уверен, что даже Ашофф не настаивал на буквальном повиновении.

Жесткий стиль руководства требует куда больших нервных и временных затрат, чем либеральный стиль. Авторитетному ученому гораздо легче раздобыть все необходимое, чтобы два-три помощника без излишней спешки выполнили какую-либо работу, нежели обучить одного из них делать ту же работу самостоятельно. Если руководитель настаивает на железной дисциплине и ориентирует всех на наивысшие достижения, то он при этом исходит, как правило, из соображений далеко не эгоистических, уж во всяком случае не таких, которых следовало бы стыдиться. Кроме того, в тех случаях, когда к ним обращаются в поисках человеческого сочувствия, жесткие руководители чаще всего проявляют не свойственную им мягкость. Оказывая помощь советом или деньгами они рискуют порой навлечь на себя резкую критику со стороны общества, которое не склонно прощать импульсивный нонконформизм многообещающему молодому ученому, попавшему в затруднительное положение. Приятно видеть, как между руководителем и подчиненным, учителем и учеником завязываются теплые личные отношения, которые, кстати сказать, предполагают, что обе стороны доверчиво раскрылись друг перед другом и сбросили "защитные доспехи", ибо хотя черепаха и дикобраз хорошо защищены, все же ласкать их трудновато.

Я только сейчас заметил, что все время говорил лишь о том, какого руководителя выбирать, но ни словом не обмолвился о том, как добиться, чтобы и он вас выбрал.

Как быть выбранным.

Сидя перед диктофоном у себя в кабинете, я гляжу на стоящее передо мной старое кожаное кресло, в котором на протяжении нескольких десятилетий доводилось сидеть десяткам, если не сотням честолюбивых молодых людей, желавших попасть к нам в институт на исследовательскую работу. Восемнадцать из них в настоящее время являются профессорами различных зарубежных университетов, двое - деканами медицинских факультетов, многие занимают ведущие позиции в сфере производства. Есть и такие, кто проработал у нас всего несколько лет, и я больше ничего о них не слышал. Но подавляющему большинству кандидатов пришлось отказать. Мы редко принимаем более трех новых научных сотрудников в год, хотя желающих, как вы понимаете, гораздо больше. О большинстве "отсеянных" кандидатов нельзя было сказать, что они созданы для науки; что же касается тех, кто впоследствии добился успеха, то они наверняка были выбраны удачно. Но могу ли я быть уверен, что среди "отсеянных" не было еще более достойных?

Каждый научный руководитель пользуется собственными мерками, и то, что нравится в претенденте мне, может не произвести впечатления на других. И опять-таки лучшее, что я могу сделать сейчас для вас, - это показать ход мыслей руководителя, который в результате единственной беседы с потенциальным сотрудником должен принять решение о его профессиональной пригодности.

Претендент входит, мы обмениваемся краткими приветствиями, и к тому времени, когда он усаживается после моего приглашения в уже упоминавшееся кресло, я располагаю о нем огромным количеством информации, основанной хотя бы на том, с каким выражением лица он реагирует на мою приветственную улыбку. Есть ничего не выражающие лица, за которыми либо вообще ничего не скрывается, либо есть что-то такое, что нужно утаить.

Встречаются лица самодовольные, пышущие здоровьем и чувством удовлетворенности существующим положением вещей. Бывают лица беспокойные и выражающие все оттенки чувств, на них даже очень молодые глаза окружены сетью морщинок, а кожа тонкая и сухая.

Такие лица мне нравятся, но я убедился на опыте, что это впечатление может быть обманчивым. Человек с таким лицом несомненно представляет собой индивидуальность, но он может оказаться невротиком (измученным, затравленным человеком), а это самая серьезная опасность для установившихся в коллективе отношений; такой человек может быть также ц бесплодным фантазером. Но может статься, это как раз тот самый "Джон", письмом к которому открывается моя книга и которого я всегда мечтал видеть своим учеником.

Но не следует судить слишком поспешно. Среди лучших моих учеников были и толстокожие, и полноватые; но вот глаза - глаза редко меня обманывают... У ученых всегда наблюдательные, живые глаза. Я не хочу этим сказать, что все живые глаза принадлежат только ученым.

Претендент, как правило, нервничает, сидит на самом краешке кресла. Чтобы он чувствовал себя свободнее, я начинаю разговор с безобидной шутки и предлагаю ему сигарету. Когда он берет ее, я обращаю внимание на его руку. Бывают ширококостные и атлетические руки, встречаются руки тонкие и чувствительные, да и вообще, какие только руки мне не попадались. Но больше всего нравятся мне узкие ладони с длинными пальцами, тонкой кожей и уверенными движениями, когда рука даже в состоянии волнения не дрожит - я это замечаю, предлагая претенденту прикурить. Такая рука незаменима при выполнении хирургических, да и других тонких микроманипуляций и еще - уж не знаю, почему так получается, - но она приоткрывает душу человека. Правда, здесь опять-таки имеются многочисленные исключения.

Для начала я задаю претенденту на должность несколько общих вопросов о его образовании, возрасте, семейном положении.

А если он прибыл издалека - о том, как добрался; спрашиваю еще о чем-нибудь, на что легко ответить, ведь для меня самое главное - заставить человека почувствовать себя свободно, чтобы он раскрылся в процессе беседы. Затем он, как правило, достает рекомендательные письма, дипломы или удостоверения; все это меня не особенно интересует, но я медленно прочитываю документы, чтобы дать человеку время оглядеться вокруг и привыкнуть к окружающей обстановке. Для себя же отмечаю, какое учебное заведение он окончил, и если занимался раньше научной работой, то под чьим руководством, - так я определяю, получил ли претендент соответствующую формальную подготовку. Я считаю, что гораздо важнее знать, где и с кем человек работал, чем какова была его успеваемость в институте. Образование, полученное в первоклассном учебном заведении, представляет собой неоспоримый фундамент для формирования культурного уровня человека, в то время как прекрасная отметка за учебу может, вообще говоря, свидетельствовать о приспособленчестве и начетничестве, а это, как известно, служит только помехой оригинальным научным исследованиям.

Далее я как бы ненароком задаю вопрос, ответ на который дает мне самую весомую информацию: "Почему вы хотите заниматься исследовательской работой?" Хотя мое желание узнать об этом совершенно естественно, претендент явно не ожидает такого вопроса. Дело в том, что он никогда не пытался отчетливо сформулировать его для себя. Теперь ему приходится задуматься и четко ответить на очень сложный, фундаментально важный вопрос о мотивации научной деятельности. О, это совсем не просто, да я и не ожидаю исчерпывающего и последовательного анализа всех причин, побудивших его заняться наукой. И тем не менее ответ говорит о многом. То же самое справедливо и в отношении следующего вопроса: "Почему вы хотите работать именно здесь, в этом институте?"

Есть тысячи способов ответить на эти вопросы, и я не уверен, что смогу объяснить, чем определяется моя реакция в том или ином конкретном случае. Описание каждого возможного варианта заняло бы целый том, однако ни при каких обстоятельствах я не стал бы этого делать, ибо такая книга выдала бы все мои уловки.

Для меня немаловажно и то, насколько искренним оказывается желание претендента получить искомую должность. Если кому-то ее сразу предлагают, а он предпочитает подождать месяц-два, чтобы урегулировать свои личные дела или использовать очередной отпуск, то я начинаю сомневаться. Истинный ученый никогда не станет тянуть с началом научной работы.

Если есть такая возможность, я прошу претендента поработать с испытательным сроком, чтобы мы могли получше приглядеться друг к другу. Часто это невозможно, поскольку, не получив от нас определенного обещания, он должен искать другие варианты. Если же претендент соглашается на "пробный эксперимент", - это самый лучший способ установить, насколько мы сработаемся.

Беседуя с претендентами на технические, административные и другие вспомогательные должности, я в гораздо большей степени руководствуюсь личными соображениями, нежели документами или результатами тестов на профессиональную пригодность, хотя, разумеется, машинистка должна уметь печатать, а счетовод считать.

Сотрудничество двух ученых.

Помимо совместной работы, выполняемой большими группами под руководством одного крупного специалиста, плодотворное сотрудничество может возникнуть и между двумя опытными учеными примерно одного научного уровня. Часто говорят, что на корабле может быть только один капитан. В общем и целом это справедливо и для науки. Однако при совместной работе двух ученых возникает опасность, что один из партнеров, заняв доминирующее положение, "задавит" другого. Эта опасность возрастает при сотрудничестве типа "учитель - ученик". Когда один из коллег гораздо моложе и, возможно, в прошлом был аспирантом другого, необходимо позаботиться о том, чтобы младший коллега сохранял право принимать самостоятельные решения по своей части работы. В противном случае более молодой или более слабый партнер приобретает привычку во всем полагаться на более сильного.

Мышцы, лишенные физической нагрузки, атрофируются. То же происходит с творческими способностями: если застенчивый или слабый партнер колеблется в принятии решения, то следует вынудить его к этому, даже если его неопытность отрицательно скажется на результатах работы.

Сотрудничество двух руководителей крупных и независимых подразделений складывается особенно трудно. В этом случае наиболее эффективным условием совместной деятельности будет наличие общего предмета исследования и принципиально различных к нему подходов. Химик и хирург, например, могут плодотворно сотрудничать в изучении метаболических последствий какой-либо сложной операции. При этом ни один партнер не будет сковывать другого, каждый сохранит свободу действий и оригинальность мысли. Хирург может разработать методику сложной операции, скажем, удаления гипофиза либо симпатической нервной системы, в то время как его партнер - биохимик исследует кровь и данные клинических анализов уже после операции. Оба ученых действуют совершенно независимо друг от друга: работа хирурга уже закончена, а работа биохимика только начинается. Отсутствуют малейшие поводы для конфликта, а взаимная помощь способствует успеху в деле, которое ни один из партнеров не сумел бы выполнить самостоятельно. Не менее плодотворным может быть сотрудничество между химиком, синтезирующим лекарство, и фармакологом, испытывающим его на животных; либо между тем же фармакологом и врачом-клиницистом, принимающим окончательное решение о возможности применения разработанного препарата в медицинской практике.

Особый тип сотрудничества двух партнеров - это супружеская чета. Полная независимость тут едва ли возможна (по крайней мере по причинам социального характера), но этот факт не обязательно имеет негативные последствия. Действительно, в супружеских отношениях, даже перенесенных в сферу науки, определенная подчиненность одного из членов группы может быть вполне приемлемой и даже желательной для одного или обоих партнеров.

В истории науки известно немало супружеских пар, усилиям которых можно смело приписать наиболее значительные достижения человеческого интеллекта. Я, в частности, имею в виду супругов Пьера и Марию Кюри, Карла и Герти Кори, а также Говарда и Этель Флори. Чета Кюри - физики, чета Кори - биохимики; оба они - и муж, и жена применяли одни и те же методы, у них было общее оборудование, и на протяжении большей части жизни они работали в тесном сотрудничестве. Что касается четы Флори, то Говард внес основной вклад в открытие пенициллина, в то время как Этель, работая над параллельной темой, испытывала препарат на пациентах.

Значительно чаще жена не участвует непосредственно в работе своего мужа, но помогает ему в качестве лаборанта, секретаря или просто хорошей, всепонимающей жены, что даже еще важнее. К сожалению, встречаются и противоположные примеры.

Жена Роберта Коха постоянно изводила своего мужа требованиями прекратить вскрытия "этих дурно пахнущих животных", и прославилась несколько сомнительной ролью в открытии туберкулезных бацилл. Ксантипа, сварливая жена Сократа, стала исторической знаменитостью, оказав негативное и чисто "женское" влияние на развитие греческой философии.

Признание научных заслуг.

Как показал опыт, научные достижения нельзя дарить. Свое удовлетворение работой толкового младшего коллеги можно выразить щедрой похвалой в присутствии его товарищей, повышением в должности или в зарплате. Но если его вклад - как бы важен он ни был - не выходит за рамки административных обязанностей или чисто преподавательской работы, вознаграждение не должно принимать форму соавторства в научной работе (в том случае, разумеется, когда он действительно не принимал непосредственного участия в соответствующей работе). Я убедился, что в следовании принципу "каждому по заслугам" нельзя идти на компромисс. Научные заслуги существенно отличаются от достижений в других сферах деятельности.

Молодой человек, жаждущий увидеть свое им; напечатанным, как правило, не находит в себе сил воспротивиться предложению выступить соавтором статьи, к под готовке которой он имел весьма косвенное отношение. Но с течением времени он начинает испытывать чувство неловкости и высказывать неудовлетворенность такой организацией дела, которая не дает ему возможности внести более адекватный вклад в исследовательскую работу. В то же время в связи с публикацией имен всех тех, кто по настоящему причастен к научному исследованию, возникают в высшей степени деликатные проблемы. При совместной работе над темой практически невозможно бывает определить вклад каждого члена исследовательской группы. Кроме того, постоянная озабоченность признанием своих заслуг действует раздражающим и разлагающим образом. Мои заметки по психологическим аспектам научного исследования были бы неполными, если бы эта чрезвычайно деликатная тема осталась без внимания. Именно поэтому я предложил всесторонне обсудить этот вопрос на конференции сотрудников института. Были предложены различные варианты, и в конце концов единогласное одобрение получили три правила: 1. Каждому члену группы, если он того пожелает, должна быть предоставлена возможность провести те или иные самостоятельные наблюдения и опубликовать их результаты под своим именем. Тем самым устраняется всякое ощущение, что имеет место принуждение к совместной работе в группе (участие же в работе группы стимулируется просто "естественным отбором", то есть включением в ее состав только тех ученых, которые в любом случае разделяют интересы группы). Это правило не относится к аспирантам в первые восемнадцать месяцев обучения, когда их деятельность строго контролируется научным руководителем.

2. Исследователь, который первым предложил тему работы или провел самое удачное наблюдение, автоматически становится первым автором статьи, в которой описывается эта работа. Он также решает, кто из коллег будет упомянут в качестве соавторов и в каком порядке.

3. За редким исключением, количество соавторов не превышает трех человек. Практика показала, что если под статьей стоит большее количество подписей, читатель воспринимает только первую. Когда большая группа людей работает над достаточно обширной темой, принято публиковать несколько статей. В этом случае задача научного руководителя состоит в том, чтобы позаботиться об упоминании, пусть в долгосрочной перспективе, в качестве авторов всех лиц, причастных к работе, хотя в каждой отдельной публикации может по-прежнему встречаться не более трех имен.

Такая система выглядит весьма искусственной, так что в попытках усовершенствовать ее мы опробовали множество других способов, однако нам не удалось придумать ничего лучшего. В своем настоящем виде эта система, несомненно, наиболее полно отвечает интересам всех участников группы, занятых совместными исследованиями.

Хотим мы того или нет, но решающим фактором эффективной работы группы является справедливое распределение и признания, и ответственности за выполнение научной работы. Обходить молчанием эти вопросы нельзя, ибо в их разумном решении заинтересованы все ученые. С моей точки зрения, в этом отношении в каждой группе должна быть выработана своя четко установленная линия. С тех самых пор, как у нас было решено жестко придерживаться такой линии, мы не сталкиваемся с серьезными недоразумениями. Бывают, конечно, исключения, когда из трех членов группы, подписавших статью, подытоживающую результаты их работы, каждый склонен считать свой вклад решающим. И хотя такая точка зрения вполне естественна, но все же лучше оставлять ее при себе.

Для многих молодых ученых чрезвычайно затруднителен бывает переход от аспирантской работы под контролем научного руководителя к работе в составе группы на правах полноправного ее члена. На первых порах новичок не может делить на равных как успех группы, так и ответственность за ее неудачи. Случается порой, что, пока дела идут хорошо, он считает себя вправе требовать всех привилегий, которыми пользуются многоопытные члены группы, но как только встает вопрос о возможной ошибке, начинает трогательно причитать: "Не ругайте меня, ведь я еще маленький и делал все, как сказал папа!" Члены группы должны отчетливо осознавать, что право на совместную публикацию результатов предполагает равную меру как почестей в случае успеха, так и ответственности в случае провала. Не стоит и говорить о том, что соавтором статьи не может быть тот, кто всецело не согласен с ее содержанием.

Научное сотрудничество между различными подразделениями.

Мы уже касались в этих заметках проблемы сотрудничества двух или более подразделений, возглавляемых ведущими учеными, которые работают независимо друг от друга. Сотрудничество такого рода редко бывает успешным. Как мы видели, предпосылками успеха в этом случае являются обоюдная независимость двух групп между собой в административном плане и взаимозависимость между ними в научном отношении. Иными словами, каждая группа должна сохранять автономию во всем, что касается финансирования, применения технических средств материального снабжения и научного руководства, однако должна зависеть от конечного результата работы другой группы. Только при наличии этих условий обе группы будут пользоваться полной свободой в выборе направления исследований и испытывать уверенность в искренней заинтересованности и содействии со стороны коллег.

В процессе работы по кальцифилаксии, например, мы выполняли эксперименты на животных, а вот в том, что касается кристаллографических методов определения отложений кальция, мы сотрудничали с другими подразделениями. Мы ничего не понимали в кристаллографии, а они были равно несведущи в наших методах экспериментирования.

Все, что от нас требовалось - это проводить эксперименты, в ходе которых у животных возникала кальцифилаксия, а затем отсылать образцы кальцифицированных тканей нашим коллегам-физикам. Впрочем, поскольку целью обеих групп было выявление кристаллографических свойств отложений кальция, обусловленных кальцифилаксией, все были чрезвычайно заинтересованы в работе друг друга и в ее успешном завершении.

Итак, сотрудничество такого типа может быть исключительно плодотворным, если приводит к решению проблем, с которыми ни одна из двух сотрудничающих групп не смогла бы справиться самостоятельно.

В то же время мне никогда не приходилось наблюдая продолжительное и успешное сотрудничество между подразделениями, организованное в соответствии с какими-либо иными принципами. В разговоре с коллегами - учеными различных специальностей - фармаколог может между прочим упомянуть о необходимости проведения каких-либо биохимических анализов, а под влиянием момента биохимик иной раз проявляет беспечность и предлагает проделать эту работу. Руководствуясь кратковременным порывом энтузиазма или же просто из вежливости, патолог может согласиться исследовать несколько образцов тканей, если это нужно его коллеге - биохимику. Но с течением времени взаимный интерес к работе иссякает. Отчеты о ней все более запаздывают, поскольку подготовку их вытесняет более срочная работа, и в конце концов сотрудничество умирает от апатии. Фактически совместные усилия такого типа становятся для обеих сторон чем-то вроде ненужного рождественского подарка. По мнению представителей каждой стороны, другая сторона заинтересована в них гораздо больше, чем они в ней, на деле же все проявляют равное безразличие к сотрудничеству.

Управление и руководство коллективом.

Дух коллективизма.

Самым ценным приобретением любого научного учреждения является espirit de corps - дух коллективизма, чувство взаимной привязанности друг к другу и к целям своей организации. Хотя это чувство достигает наибольшего развития в воинских подразделениях, спортивных командах и клубах, оно может возникнуть и в коммерческих предприятиях, и в научных учреждениях. Такое чувство появляется только тогда, когда коллектив понимает и разделяет цели всей организации, вдохновляется ощущением причастности к ее успехам и достижениям.

Для того, чтобы установился espirit de corps, администрации следует позаботиться, чтобы члены коллектива на всех уровнях получше узнали друг друга и прониклись взаимной симпатией, которая бы, в свою очередь, распространилась на выполняемую ими работу. Быстрого и эффективного способа достигнуть espirit de corps по-видимому, нет в природе, но все же я могу привести несколько проверенных на практике и оказавшихся для нас полезными приемов.

С каждым новым работником, скажем, лаборанткой. проводит беседу начальник отдела кадров г-жа Кейден очень благожелательная и опытная дама, которая разъясняет девушке ее обязанности и права (часы работы право на отпуск, премиальную систему и т. п.). Она также вкратце описывает те цели и задачи, которые ставит перед собой институт, конкретные обязанности сотрудницы и перспективы, открывающиеся перед ней по мере приобретения опыта. Затем новую сотрудницу представляют непосредственному начальнику и коллегам, один из которых знакомит ее с другими лабораториями и службами, с тем, чтобы она как можно скорее начала самостоятельно ориентироваться в институте.

Ежедневно в четыре часа дня мы устраиваем совместные чаепития. В дополнение к этому недавно мы установили обычай устраивать в помещении Студенческого союза товарищеские ужины, на которых в качестве хозяев выступают начальники различных подразделений. Они могут попросить трех-четырех своих коллег придать вечеру более "светский", чем обычно, характер и внести разнообразие в тематику бесед.

Для создания здоровых межличностных отношений в коллективе важно также найти верный тон в контактах между сотрудниками разных рангов. Чрезмерная фамильярность между начальниками и подчиненными подрывает дисциплину. Научный сотрудник, склонный заводить любимчиков или, когда он в хорошем настроении, заигрывать с лаборанткой, не сможет в дальнейшем потребовать от нее безропотного выполнения скучной, а подчас и неприятной работы.

В равной степени неприемлемы и чрезмерные выражения почтения к начальству. Если человек не пользуется авторитетом, то он и не заслуживает уважительного обращения, если же пользуется - лесть его только оскорбляет, ибо льстец наивно полагает его тщеславным. Когда сотрудник останавливает меня в коридоре вопросом: "Могу я кое о чем вас спросить, сэр?", он уже во всяком случае сделал это, прервав ход моих мыслей. И потом - как я могу сказать "нет"? Если вопрос действительно срочный и требует моего немедленного вмешательства, то почему бы не обойтись без предисловий, а если дело может и подождать, то почему бы не воспользоваться одной из многочисленных возможностей (ежедневные обходы лабораторий и патологоанатомические конференции), предусмотренных именно для консультаций?

Все бесчисленные формальные способы выражения почтения раздражают. Нет ни малейшей необходимости распространяться о величии научных достижений шефа в его присутствии, так же как нет ничего более бессмысленного, чем сразу втроем кидаться открывать ему дверь. Скорее наоборот: если вы думаете, что шеф сделал что-то не так, то объективная критика не принесет никакого вреда. Если вы правы, и если он - разумный человек, то он будет только приветствовать критику и сумеет подвергнуть свои действия корректировке. Если же вы ошибаетесь, то сможете проверить это, высказав свои сомнения и проследив за реакцией окружающих.

Когда я был ребенком, наибольшее влияние на формирование моих умственных способностей оказали моя гувернантка мадам Тотье, а позднее - мой учитель философии д-р Богнар. Я искренне любил их обоих, но - должен признаться - в разговорах со своими школьными товарищами отзывался о них как о сварливых стариках. Уверен, что, даже если бы они и услышали эти слова, то скорее всего не обиделись бы, потому что также любили и понимали меня. Из-за политических пертурбаций в Европе оба они на старости лет оказались в крайней нищете, и в моем сердце вновь возникло теплое чувство, когда они именно ко мне обратились за помощью, вовсе, впрочем, не сомневаясь в том, что получат ее, хотя мы и не виделись несколько десятков лет.

Для создания в институте обстановки взаимопонимания необходимо, чтобы уважение проявлялось естественным образом, а не формально. Я страшно не люблю просить кого-либо делать для меня скучную и неприятную работу, но если он чувствует, что мне это нужно, и делает ее без всяких просьб, я испытываю к нему глубокую благодарность. Когда кто-то по собственной инициативе остается до позднего вечера, чтобы помочь мне закончить нужную, как ему известно, работу, - это создает то самое чувство товарищества, которое нам всем так необходимо. Особую признательность испытываешь в том случае, когда тебе оказали помощь, ни словом не обмолвившись об этом. Такие примеры проявления доброжелательности и взаимного уважения вызывают у нас в свою очередь взаимную симпатию. Стандартная фраза "Мы все - одна большая счастливая семья" из-за частого употребления ее в сфере бизнеса сведена до уровня пошлости, но все же в нее можно вдохнуть реальное содержание, и особенно в условиях медицинского научно-исследовательского института, где порочная система личной выгоды сведена к минимуму.

В заключение - несколько слов о признании заслуг. Мы слишком часто говорим об ошибках и о необходимости их исправлять, совершенно забывая об успехах и их поощрении, ибо это происходит без нашего участия. Я уже много раз говорил о естественной потребности ученого в словах одобрения и поддержки и о том, что это качество присуще всем людям, независимо от их профессии. Лица, ответственные за работу целой группы людей, никогда не должны забывать высказывать благодарность и удовлетворение хорошо сделанной работой. Не бойтесь вызвать у ваших коллег чувство "головокружения от успехов", ибо такая опасность весьма незначительна в сравнении с угрозой апатии, которая может возникнуть по причине вашего безразличия.

Помните: люди - не машины, им нужна толика личного участия.

Доброе слово, сказанное ночному сторожу или уборщице, комплимент - машинистке (но не в тот момент, когда, как вам кажется, настала ее очередь получить комплимент, а тогда, когда она действительно хорошо выглядит) могут с течением времени внести свой вклад в espirit de corps.

Не откладывайте работу.

Делайте ее сразу. "Делай все сразу!" - такой девиз официально принят в нашем институте. Все, что только может охватить человеческий разум, рано или поздно будет открыто.

Поэтому для каждого отдельного ученого проблема заключается в том, чтобы успеть на протяжении своей жизни сделать как можно больше. Для меня, похоже, этот вопрос стоит наиболее остро - а может быть, просто я чересчур чувствителен к пустой трате времени? Посмотрим, как я реагирую в таких случаях.

Допустим, на патологоанатомической конференции мы решили провести эксперимент, для которого в данный момент нет необходимых материалов. У нас нет, к примеру, трех книг, в которых описаны кое-какие технические детали эксперимента, и двух реактивов, достать которые можно только в учреждении, находящемся на другом конце города. В этом случае было бы разумно попросить кого-нибудь из ассистентов сделать соответствующие пометки и вернуться к этому вопросу, когда будет в наличии все необходимое для начала работы.

Теперь допустим, что ассистент ничего не забудет и сделает все, "как положено". Он пойдет к г-ну Брюне, который отвечает в нашем институте за снабжение, объяснит ему, какие реактивы нужны, и попросит "как можно быстрее" заказать их. Г-н Брюне выпишет требование и с очередной корреспонденцией отошлет его нашему начальству, которому, прежде чем поставить подпись, требуется предварительно убедиться, что расходы отнесены к нужной статье. Затем со следующей корреспонденцией запрос попадает в отдел снабжения Университета, где будут проверены номер счета, по которому мы собираемся проводить закупку, и соответствие последней перечню затрат, разрешенных финансирующей организацией. Когда все это будет проделано, надлежащим образом оформленный запрос посылается поставщику, и недели через две почта доставляет нам либо препараты, либо письмо, извещающее нас о том, что их нет в наличии.

И это еще при условии, что бумага не встретила на своем пути никаких препятствий. Обычно же без них не обходятся. Либо заказ попал не в ту инстанцию, либо название препарата оказалось перепутанным, и мы вместо адреналина получили адреналон, либо посылку неправильно адресовали, так что она попала на другой факультет...

Я же предпочитаю действовать следующим образом - вызываю г-на Брюне по внутренней связи прямо из патологоанатомической лаборатории и прошу связаться с поставщиком. Он созванивается и тут же выясняет, имеются ли в наличии необходимые препараты.

Если да - отправляет посыльного на такси (оплачивая транспортные расходы наличными деньгами, предназначенными для мелких расходов) и через пару часов препараты уже в лаборатории. Все формальности и в этом случае необходимо выполнить, поскольку мы должны отчитываться за расход средств, но это делается в форме "авансового отчета", когда эксперимент идет полным ходом.

Я избавлю вас от подробного изложения формальностей, необходимых для получения нужных книг, если их нет в институтской библиотеке. Но по той системе, которую предпочитаю я, рассыльный захватит их на обратном пути, возвращаясь из фармацевтической фирмы, и мы получим их одновременно с препаратами. Такая экономия времени и сил определенно стоит того, чтобы тебя слегка пожурили за слишком частые отступления от заведенного порядка. Дело, разумеется, несколько осложняется, если материалы должны поступить из другого города.

Но и тогда стоимость междугородного телефонного разговора и дополнительный расход на пересылку авиа багажом - не такая большая цена за те огромные преимущества, которые дает система "Делай все сразу".

"Доверяй, но проверяй".

Если заказ не удалось выполнить немедленно, следует по крайней мере убедиться что о нем не забыли. Если требуемые препараты будут для нас специально синтезировать и если это займет три недели, то неизменно пунктуальный г-н Брюне делает пометку в своем календаре и незадолго до истечения назначенного срока звонит с целью убедиться, что о нас не забыли. Принимая во внимание обилие дел, которые одновременно ведутся в большом научном учреждении, порой поражаешься, насколько эффективно следовать принципам "Делай все сразу!" и (если уж это никак невозможно) "Доверяй, но проверяй". Требуется, однако, некоторое время, чтобы люди свыклись с подобной установкой вести дела, но в результате она сравнительно легко входит в привычку; правда, какие-нибудь запутанные и нудные процедуры тоже становятся привычными, но тут уж надо учитывать разницу между привычками полезными и бюрократическими.

"Латотропизм" и проверка на месте.

"Латотропизм - (от греч.- "lathos" - "ошибка" и "trepein" - "обращать") - это термин, обозначающий особый инстинкт, позволяющий его обладателю немедленно обнаружить ошибку (даже единственную) в большой и безукоризненно выполненной работе. Это слово изобретено моими ассистентами в ходе хитроумной кампании по возложению на меня ответственности за их ошибки. Они утверждают, что я - к радости или к несчастью - наделен сверхъестественным "латотропизмом", ибо, хотя институт функционирует практически безупречно, куда бы я ни сунулся, я немедленно натыкаюсь на ту единственную ошибку.

которая там имеется. Одно из проявлений "латотропизма"- это, скажем, если вы, бегло пролистывая десятистраничную рукопись, обнаруживаете все три допущенные машинисткой ошибки, либо, глядя на стойку из сотен клеток с крысами, инстинктивно замечаете единственную бутылочку для воды, которая оказалась пустой.

Проверка на месте - это контроль, ограниченный несколькими ключевыми или случайно выбранными пунктами. Лучший способ управления и контроля в сложной по структуре организации - это проверка на месте, направляемая "латотропизмом".

Проверка на месте означает логически обоснованную и сознательно спланированную систему контроля и, следовательно, она поддается объяснению. "Латотропизм" же - инстинкт, основанный, по-видимому, на подсознательной оценке прошлого опыта; механизмы его действия проанализировать невозможно. В силу этого ограничим наш контроль проверкой на месте.

Руководитель большого научного учреждения отвечает практически за все: и за исследовательскую, и за педагогическую, и за административную деятельность Он может и должен перекладывать ответственность за отдельные направления работы на заведующих соответствующими подразделениями, но, если те ошибаются, то руководителя справедливо обвиняют в отсутствии должной проницательности при подборе сотрудников. Вышестоящие инстанции, финансирующие организации, просто читателей интересует лишь качество и достоверность выполненной вами работы, а вовсе не доводы, назначение которых - перекладывать на кого-то ответственность в случае неудачи. Настоящему ученому всегда нужно, чтобы руководимое им подразделение функционировало безупречно, поскольку выполняемая работа представляет для него интерес независимо от того, будут его укорять за просчеты или нет. Ни один человек не в силах самостоятельно выполнять или хотя бы детально контролировать весь объем работы большого института, а раз делать это все-таки надо, то приходится прибегать к особым приемам.

И опять позвольте мне обратиться, насколько это возможно, к собственному опыту. Именно страх перед ошибками заставляет меня строить всю работу на применении таких методик, которые я могу контролировать сам. Ежедневно я наблюдаю за поведением подопытных животных, проверяю все патологоанатомические анализы и просматриваю все гистологические срезы. Хотя все это отнимает массу времени, я нахожу, что не зря трачу его, поскольку в результате имею все шансы выявлять вероятные ошибки, допущенные в ходе экспериментов. Кроме того, принимая непосредственное участие в наиболее значительных сторонах нашей деятельности, я получаю прекрасную возможность осуществлять индивидуальное обучение сотрудников.

Работа над статьями и книгами - это еще один вид деятельности, в ходе которой проводится анализ и оценка полученных результатов, не искаженных чужими ошибками. И если результаты окажутся недостаточно убедительными, нам некого винить, кроме самих себя.

Руководить исследованиями, в которых применяются экспериментальные методики, значительно сложнее. Принципиально новую процедуру - скажем, новую хирургическую операцию, - я предпочитаю разрабатывать самостоятельно. Но когда результаты удовлетворяют меня, ее широкомасштабное внедрение я должен передать в руки своих сотрудников. Если успешное выполнение хирургической операции можно объективно проверить при вскрытии, то с контролем правильности применения других методик дело обстоит иначе. Здесь-то и надо прибегать к проверке на месте.

Лучшее, что я в состоянии сделать, - это обходить все отделы и следить за выполнением различных процедур в более или менее случайном порядке, обращая при этом особое внимание на те виды работ, в выполнении которых могут быть допущены ошибки.

Подобные проверки помогают установить, как приготовляются растворы и проводятся инъекции в фармакологическом отделении, или выяснить, понятны ли студенту принципиальные моменты того, что он ранее делал, быть может, чисто механически. Невозможно проверить правильность составления тысяч библиотечных карточек, но несколько из них на выбор можно тщательно просмотреть.

Конечно же, в такого рода деятельности "латотропизм" оказывает очень большую помощь.

Не знаю, как это получилось, но я однажды заметил, что пятилитровая бутыль спирта в комнате машинистки, которая еще вчера была полной, оказалась пустой. Меня не вполне удовлетворил ее ответ, что спирт ей понадобился для чистки пишущей машинки, ибо шрифт был грязным.

Трудно объяснить, почему у меня несколько лет назад внезапно вызвали недоверие величины стандартных ошибок в таблице, подготовленной одним из ассистентов. Когда я попросил его проверить таблицы, оказалось, что он не умеет вычислять стандартные ошибки.

Невесть по какому поводу один мой приятель как-то рассказал мне, что видел прекрасные портреты Эйнштейна и Швейцера в доме у одной из наших самых толковых и грамотных лаборанток. Дело осложнилось тем, что именно эти портреты за несколько недель до того исчезли из нашей картинной галереи.

Некоторые из прегрешений, обнаружением которых я обязан проверке на месте, или "латотропизму", либо тому и другому вместе, - настолько незначительны, что не заслуживают серьезного внимания. Другие, напротив, могут сказаться на результатах. В заключение мне хочется привлечь внимание к одной из наиболее плодотворных возможностей использования проверки на месте - выявлению апатии.

Работа, выполняемая по инерции.

Многое из того, что было некогда введено в качестве правила, выходит из-под контроля внимания, и работа, в которой уже давно отпала необходимость, продолжает выполняться.

Помню, как в 1945 г., оставив работу в Университете Мак-Гилл, чтобы основать наш институт, я договорился со своим другом профессором Дж. Брауном (возглавлявшим тогда медицинский факультет университета), что буду снабжать его копиями всех карточек предметного, именного и реферативного каталогов, готовящихся для нашей библиотеки. Он в свою очередь согласился нести часть необходимых для этого расходов. Некоторое время наше сотрудничество шло очень хорошо, но в 1948 г.

прекратилось, и я сказал занимавшейся этим девушке, чтобы она в дальнейшем не делала копий. Я выбросил все это из головы вплоть до 1953 г., когда случайно заметил под столом в библиотеке два огромных деревянных ящика. На мой вопрос об их содержимом мне ответили: "Копии всех карточек за последние пять лет. Мы все гадаем, для чего они могут понадобиться". Выяснилось, что девушка, первоначально занимавшаяся этой работой, вышла замуж и уволилась как раз через несколько дней после того, как я велел ей прекратить изготовление копий. Находясь в состоянии возбуждения от столь значительного события своей жизни, она, вполне понятно, забыла передать распоряжение относительно каталогов для профессора Брауна. Должен признаться, что в данном случае мой "латотропизм" продемонстрировал досадно замедленную реакцию.

Я почти уверен, что такого рода работа, выполняемая по инерции, вряд ли может иметь место в нашем институте теперь, когда мы усовершенствовали методы управления и контроля. Но тем не менее это случается. Уделяя столько внимания контролю на месте, я убежден, что более или менее регулярная проверка всего, что делается, позволяет вносить изменения или даже прекращать те или иные виды работы, не соответствующие текущим требованиям.

Не доказывайте, а показывайте.

При осуществлении проверки на месте вы рано или поздно неминуемо столкнетесь с тем, что кто-либо из сотрудников заявит, что работу нельзя сделать так, как вам того хотелось бы. В этом случае не стоит заводить спор о том, может ли быть выполнена работа или не может; нужно просто самому продемонстрировать, как ее сделать. Если лаборантка говорит мне, что какую-то хирургическую операцию сделать невозможно, я просто беру и делаю ее. Никакие споры, никакие доказательства не могут сравниться по своей убеждающей силе с прямой демонстрацией, не говоря уже о том, что в ходе нее могут выявиться причины, которые мешают лаборантке выполнять работу предложенным мною способом. Чем чаще ученый самостоятельно работает в лаборатории, тем больше у него возможностей изучить технические приемы и при случае демонстрировать их.

Лучший способ доказать, что какая-то работа, которую мы не в состоянии выполнить сами, может быть осуществлена, - это продемонстрировать соответствующий пример; дело только за тем, чтобы найти для этого действительно подходящего специалиста. Я, предположим, не умею печатать на машинке; следовательно, если машинистка настаивает на том, что за рабочий день невозможно напечатать больше карточек и с меньшим количеством ошибок, чем она это делает сейчас, я оказываюсь перед необходимостью переубедить ее. И если я по опыту знаю что она не права, то нет более простого способа продемонстрировать это, чем пригласить хорошую машинистку (но только в самом деле хорошую!), и ее работа послужит самым красноречивым доказательством. Такая система убеждения редко меня подводила.

Как иметь дело с невротиками и психопатами.

Мало кто догадывается (и еще меньше тех, кто готов в это поверить), что каждый десятый обитатель Северной Америки по меньшей мере один раз в жизни попадает в психиатрическую клинику. Значительно больше тех, кто подвергается лечению, когда повод не столь серьезен и потому не требует госпитализации. Наконец, тысячи людей нуждаются в лечении, но так никогда и не попадают к врачу в силу предубеждения или непонимания, а главным образом - того обстоятельства, что для психически неуравновешенного человека в его состоянии нет ничего необычного.

Определенную связь между "гением и безумством" подозревают уже давно, и вполне естественно, что психические отклонения чаще всего встречаются у людей, ведущих необычный образ жизни. Солидный, уравновешенный гражданин, заинтересованный в прочной и спокойной карьере, становится фермером, торговцем врачом или инженером. Его ни в малейшей мере не привлекают такие необычные и неопределенные занятия, как поэзия, музыка, наука или литература, в которых успех зависит главным образом от оригинальности - непредсказуемого и в значительной степени неконтролируемого отклонения от нормы.

Все мы в глубине сердца верим в миф о "безумном гении".

Нам даже хочется видеть в ученых эксцентричных, рассеянных чудаков, с тем чтобы, когда они совершат какое-то блестящее открытие, мы не так сильно ощущали свою посредственность.

Не всегда, однако, признается тот факт, что даже вспомогательные функции в науке выполняют несколько необычные люди, во всяком случае - такие, кто не может или не хочет заниматься рутинными видами деятельности. В определенном смысле это социально неприспособленные люди, однако их необычные пристрастия нередко заключают в себе большую социальную ценность. Любитель фотографии - типичный буржуа - скорее постарается овладеть профессией фотографа, нежели стать специалистом по микрофотографии, где объект съемки - живая клетка. Девушка, которая хочет стать медсестрой, будет искать работу в больнице, а не в лаборатории, где ее пациентами скорее всего будут крысы. Типичный библиотекарь вряд ли заинтересуется классификацией научной литературы.

Многие из тех, кто нашел себе место в научно-исследовательском институте, ранее испытывали свои способности на другом поприще, но безуспешно. Какую-то часть сотрудников составляют перемещенные лица, бежавшие от политических или религиозных преследований; есть и такие, кто не удержался на прежней работе из-за болезненной застенчивости, несовместимости с окружающими, неуравновешенности либо глубокого отвращения к рутине. Единственная общая черта, объединяющая всех этих людей, - их отличие от "среднего человека" по личностным характеристикам или прошлому опыту.

Какова бы ни была причина этих отличий, но такие люди создают в обществе определенные проблемы. Необходимо научиться извлекать пользу из их прекрасных, но несколько причудливых душевных качеств и держать под контролем их слабости. Но ни в коем случае не стоит избавляться от этих людей, хотя ужиться с ними совсем не просто: для этого может понадобиться редкий дар приспособляемости и понимания человеческой природы.

Помимо людей с незначительными отклонениями, любой большой научно-исследовательский институт неизбежно привлекает изрядную долю людей, неврозы или даже психозы которых настолько сильны, что с ними не удается справляться. В этих случаях лучше всего как можно раньше прояснить ситуацию и устранить возмутителя спокойствия с минимальным шумом еще до того, как он успеет отравить атмосферу.

По собственному опыту знаю, что в научных учреждениях наиболее часто встречаются люди с психическими расстройствами, вызванными навязчивыми идеями преследования и ненависти со стороны окружающих. Эти чувства могут породить акты мести воображаемым врагам. У нас работала одна лаборантка, которая так возненавидела своего непосредственного начальника, что решила довести его до сумасшествия. Начала она с классических анонимных звонков, изменяя голос и сообщая, что у нее есть верные сведения о его неминуемом увольнении. Когда это не сработало, она принялась обзванивать аптеки и рестораны, давая срочные ночные заказы на адрес своей жертвы, с тем чтобы не дать ему выспаться. В конце концов она прибегла к еще более решительным мерам. Когда ненавистного начальника не было в городе, она отправила к нему на дом работников похоронного бюро, которые поинтересовались у его детей, доставлено ли уже тело их отца.

Подобные жуткие выходки - исключительное явление.

Наиболее распространенным способом мести страдающей неврозом лаборантки своему руководителю является преднамеренно испорченный эксперимент, а стенографистки - безнадежно перепутанные нужные шефу документы.

Когда имеешь дело с подобными агрессивными типами, самая большая трудность состоит в том, чтобы убедить коллег, что перед ними больные люди. Бессмысленные акты враждебности обычно приводят к бесконечным и пустым спорам относительно полной неоправданности такого поведения и к болезненным эмоциональным реакциям, когда на ненависть отвечают ненавистью. Нельзя ненавидеть слепого за то, что он слепой, и стараться убедить его в обратном; просто его не нужно брать на работу шофером. И все же объяснить, что в этом отношении психическая болезнь не отличается от физической, бывает крайне трудно.

"Но где же пролегает граница между нормальным и ненормальным? - спросите вы. - Имеются ведь всевозможные переходные типы. Каждый злится, когда его несправедливо обвиняют, и нередко серьезное непонимание можно устранить, поговорив "по душам". Да и стоит ли исключать из сферы человеческих отношений такие категории, как чувства и доводы?"

Конечно же, нет; просто приемлемых для всех случаев рекомендаций здесь не бывает. Самое "кустарное" правило, которому я следую, - это отвечать человеку в зависимости от склада его характера: если он эмоционален, то теплотой, если рационален, то разумными доводами. Между этими типами людей нет четко очерченных границ, и переходы от одной крайности к другой достаточно постепенны. Но когда вы хорошо знаете человека, вы также знаете, в какой степени он отвечает за свои поступки и соответственно реагирует на ваши. Научитесь приспосабливать свои реакции, и вы почти не будете ошибаться.

Посторонние отвлечения.

Я и не собирался ничего затевать. Я просто возвращался после совещания в лабораторию, думая о своем. Эти новые наблюдения по нейротропной кальцифилаксии, которые мы только что обсуждали, открывают, похоже, широкие возможности для исследования нервной системы. Настроение у меня было хорошее, что называется "joie de vivre" ("радость жизни"). Поэтому, проходя мимо комнаты мисс Джонсон, я подумал, что хорошо бы сказать прилежной старой деве приветливое словечко. Она всегда такая отзывчивая, корпит до поздней ночи над моей рукописью о "тучной клетке", стараясь хоть на шаг меня опередить. В конце концов нам пришлось взять ей в помощь двух машинисток, и я беспокоился, хорошо ли они сработались.

"Добрый день, мисс Джонсон! Как ваши дела?" - сказал я в дверях с той ослепительной улыбкой, которая украшает мою физиономию только тогда, когда эксперименты идут успешно.

"Добрый день, доктор Селье", - ответила она, и я почувствовал, что ее обычно приветливые голубые глаза исказились от ужаса.

Она подалась вперед, тщетно пытаясь прикрыть то, что лежало у нее на столе, своими пухлыми белыми руками и внушительным бюстом.

Все, что я хотел, - это задержаться на минутку у двери и полюбезничать, но ее необычный жест встревожил меня. Что тут происходит? Пока я шел от двери, она быстро закрыла ящик своего стола, но не так быстро, чтобы я не успел заметить чашку кофе с ободком губной помады, наполовину съеденное яблоко и "Стандартный англофранцузский словарь".

Я всегда знал, что мисс Джонсон отличается завидным аппетитом и весь день жует, но, поскольку она прекрасная секретарша, какое это имеет значение? Сейчас же она явно пыталась скрыть свою работу, а печатать в рабочее время что-то постороннее - это совсем на нее непохоже. Я не собирался задавать никаких вопросов, но все было настолько неожиданно, что я был заинтригован. Подойдя ближе, я уселся на стул как раз перед ее столом. Она нервно схватила листы, перевернула их, а затем принялась небрежно поигрывать чехлом пишущей машинки, складывая его и так и эдак, сначала на коленях, потом на столе пока он наконец не оказался поверх страницы, заложенной в машинку.

Но было уже поздно. Я заметил имя Шекспира, напечатанное на машинке, а рядом на столе - издание его трагедии "Юлий Цезарь". В том, что в моей книге о "тучной клетке" не цитировался Великий Бард, я был совершенно уверен.

"О нет, - подумал я, - только не мисс Джонсон! Мисс Джонсон - само воплощение добросовестности, верный друг, на чью абсолютную надежность я всегда мог рассчитывать... Это ей я поручил присматривать за другими!" И все-таки улика была налицо. Моя милая мисс Джонсон трудилась над сочинением для своих вечерних занятий по английской литературе, в то время как я с нетерпением ожидал свою рукопись! Я даже сейчас помню те две строки из книги, которую она пыталась спрятать: Друг переносит недостатки друга, А Брут преувеличивает их.

Как бы там ни было, в мои планы не входило унизить бедняжку. Кроме того, вся эта сцена смутила меня ничуть не меньше, чем саму мисс Джонсон. Нужно было срочно найти какой-то достойный выход из создавшегося положения.

- Я как раз собирался спросить, - услышал я самого себя, - довольны ли вы теми двумя новыми машинистками, которые помогают вам работать над "Тучной клеткой"? Как вы думаете, втроем вы сумеете обойтись без сверхурочных? (О боже! Это был самый неподходящий вопрос, но он уже задан...)

- О да, сэр, - воскликнула она, разражаясь потоком слов - конечно, они пока еще не знают медицинских терминов, но, я уверена, они быстро научатся. Я вижу, что им не терпится показать себя на новом месте с самой лучшей стороны. И в любом случае мы ведь взяли их только временно. Поначалу, знаете, приходится следить за ними. Нельзя позволять им приобретать дурные привычки. Но в целом они освобождают меня от массы рутинной работы...

- Ну что ж, я рад, что они вам пока нравятся. Собственно, я и зашел для этого. Надо бежать, а то меня заждались в лаборатории.

Не было никакого смысла давать ей понять, что я застал ее за посторонними делами и заметил это. Да, скорее всего, она и сама догадалась. В кои-то веки раз это со всяким может случиться. Миссис Джонсон не молода и одинока, а одна из главных целей ее жизни - получить диплом по английской литературе. Наверняка она не успела выполнить свое домашнее задание. Что ж теперь? Излишне говорить, что я никогда больше не уличал мисс Джонсон в неверности моей "тучной клетке". И все же никогда бы не подумал, что...

Н-да, чувствую, что вся эта история передана не наилучшим образом, хотя я дважды ее переписывал. И все-таки она звучит банально! Сначала я думал просто выбросить написанное в корзину, но потом решил не делать этого. Подобный случай произошел на самом деле, хотя мне пришлось существенно изменить детали, дабы не привести в смущение настоящую "мисс Джонсон". А гладко построить свой рассказ мне не удалось потому, что вся эта история до сих пор приводит меня в смущение. Когда я, вольно или невольно, застаю кого-то за посторонними делами, я не просто огорчаюсь - я чувствую себя оскорбленным. Знаю, что это глупо и что не стоит расстраиваться по пустякам, но тем не менее расстраиваюсь, и это факт, так же как история, которую я счел нужным здесь описать.

Насколько я в силах проанализировать собственные чувства, я ощущаю себя оскорбленным по следующим причинам:

1. Коль скоро я усердно тружусь над своей частью работы, меня задевает, когда другие относятся к ней спустя рукава.

2. Мне стыдно замечать такие пустяки. Я чувствую, что это нескромно - наблюдать за людьми, даже когда им положено работать для меня. Принуждать людей отрабатывать свою зарплату - это некрасиво и отдает скупостью. Но ведь меня огорчает не потеря денег, а, если хотите, недобросовестность сотрудника и боязнь, что подобное отношение к работе распространится и на других.

3. Мне стыдно, если читатель этих записок узнает, что подобные вещи творятся у нас в институте.

4. Я чувствую себя обманутым людьми, которые на словах выражают большое уважение к моей работе, а на деле проявляют отсутствие интереса к ней.

5. Почему такие вещи всегда должен замечать я? Для чего у нас тогда заведующий кадрами?

Я знаю, что должен быть выше подобных вещей, но не могу.

Мне стыдно в этом признаваться, но еще более стыдно было бы не признаться.

Ну да ладно! Случается это не так уж часто, а потом, у меня есть свои утешения. Сегодня я обнаружил, что посредством кальцифилаксии можно избирательно вызывать отложения кальция в блуждающих нервах. Удивительно! Какие таинственные химические процессы должны отвечать за тот факт, что организм в состоянии выборочно посылать кальций в эти два нерва? В голову приходит множество идей, ведь эта находка дает простор бесконечному количеству новых экспериментов. В сравнении с этим сочинение мисс Джонсон о Шекспире не столь уж важно. Так стоит ли беспокоиться об этом?. Досадно лишь то, что я все же делаю это, немножко...

"Кесарю - кесарево..."

Каждый ученый - неисправимый индивидуалист, и потому вопрос подчинения чьим-либо приказам или авторитетам для него чрезвычайно болезнен. Способ выражения им собственного взгляда на природу не терпит волевого вмешательства. Ученый не может работать под началом руководителя, который заставляет его заниматься маловажными, с его точки зрения, проблемами или использовать методы, которым он не доверяет. И тем не менее ученому нужно проявлять достаточную гибкость, чтобы приспособиться к условиям той социальной структуры, которая обеспечивает его всем необходимым для работы. В зависимости от собственного мировоззрения каждый ученый определяет приемлемую для себя степень компромисса с политическими и философскими принципами страны, в которой он живет, университета, в котором работает, и финансирующих организаций, которые самым непосредственным образом регулируют его деятельность. Так или иначе компромиссы в интересах дела неизбежны.