Часть Четвёртая: Мораль в нашем мире

Глава 18: Дарвин постигает религию


...

Сегодняшняя проповедь

Иллюстрируя "пуританскую совесть" викторианской Англии, Уолтер Хьютон описал человека, замечавшего все свои "грехи и ошибки", и привычно обнаруживал "эгоизм… в каждом усилии и решении". Мысль эта восходит, по крайней мере, к Мартину Лютеру, сказавшему, что святой — это тот, кто понимает, что все его поступки эгоистичны.

Это определение святости хорошо подходит к Дарвину. Вот его характерное высказывание: "Но что же за ужасно эгоистичное письмо я пишу, я так устал, что меня ничто не удовлетворило бы, за исключением приятного стимула тщеславия и писания о себе любимом". (Само собой разумеется, это предложение следовало за отрывком, который ныне очень мало кто счёл бы эгоистичным. Он высказал обеспокоенность, но отнюдь не уверенность в том, что его работа на борту «Бигля» получит широкое признание.)

В самом ли деле Дарвин подходит на роль святого в свете определения Лютера или нет, но совершенно точно то, что дарвинизм, в свете того же определения, может помочь сделать человека святым. Никакая доктрина так не обостряет осознание и ощущение собственного скрытого эгоизма более, чем новая дарвиновская парадигма. Если вы понимаете доктрину, принимаете и применяете её, то вы будете жить оставшуюся жизнь, пребывая в глубоких подозрениях о сущности ваших мотивов.

Поздравляю! Вы сделали первый шаг к исправлению моральных склонностей, встроенных в нас естественным отбором. Второй шаг — удержать новонайденный цинизм от отравления вашего мнения о всех остальных, побудить вас быть жёстче к себе и снисходительнее к другим, несколько ослабить безжалостность суждений, которые часто побуждают нас быть удобно безразличным, и даже враждебным к их благу, щедро раздавать симпатию, которую эволюция отмерила нам так скупо. Если эта операция будет хоть как-то успешна, то её результатом может оказаться человек, внимательно относящийся к благу других, в пределе не менее внимательно, чем к своему собственному.

Дарвин шёл по этому пути с приемлемым усердием. Хотя он чутко воспринимал и презрительно относился к тщеславию других людей, главная линия его поведения с другими состояла в великой моральной серьезности, все свои насмешки он направлял на себя. Даже когда он не мог не ненавидеть кого-то, он старался держать свою ненависть в отдалении. Про заклятого врага, Ричарда Оуэна, он написал своему другу Хукеру: "Я весьма демоничен к Оуэну", и "я хочу постараться стать более ангельским в своих чувствах". Смысл не в том, преуспел ли он в этом (нет, не преуспел). Смысл в том, что полушутливое применение слова «демоничный» в отношении собственной ненависти показывает большую моральную неуверенность в себе и меньшее самомнение, чем для большинства из нас обычно характерно. (Ещё более занятно то, что чувства Дарвина вряд ли были запредельны; хотя Оуэн и представлял некоторую угрозу статусу Дарвина своим недоверием к естественному отбору, но был злобным и широко нелюбимым человеком). Дарвин в этом довольно близко подошёл к почти невозможному и высоко похвальному: бесстрастный, основательный, современный (если не постсовременный) цинизм к себе, сочетающийся с викторианской искренностью к другим.

Мартин Лютер также говорил, что хронические муки совести — знак Божьей благодати. Если это так, то Дарвин был ходячим складом её. Это был человек, который ночью мог лежать виновато без сна, потому что он всё ещё не ответил на часть почты надоедливых поклонников.

Уместен вопрос: что же может быть благодатного в наполнении кого-то мучениями? Ответ в том, что сие пойдёт другим людям на пользу. Возможно, Лютер имел в виду, что нравственно измученный человек есть среда для Божьей Благодати. И таким (по крайней мере, метафорически) Дарвин временами был: он был лупой утилитаризма. С помощью магии ненулевой суммы утилитаризм превратил его небольшие жертвы в большую прибыль для других людей. Потратив несколько минут на написание письма, он мог заметно украсить день, а, может быть, и неделю какой-нибудь неизвестной душе. Совесть предназначена не для этого, это не те люди, которые могли бы вознаграждать его за любезность, и часто были слишком далеки, чтобы повлиять на моральную репутацию Дарвина. Как мы видели, хорошая совесть, в наиболее востребованном, в наиболее моральном смысле этого слова, работает далеко не только так, как ей «велел» естественный отбор.

Психология bookap

Некоторых людей беспокоит, что новая дарвиновская парадигма лишит их жизнь всего благородства. Если любовь к детям — только лишь забота о нашей ДНК, если помощь другу — только плата за предоставленные услуги, если сострадание к угнетённому — только отказ от низкосортной добычи, тогда чем там гордиться? Ответ: дарвиноподобным поведением. Возвысьтесь над зовом приятно функционирующей совести; помогите тому, кто вряд ли поможет вам в ответ, и делайте это тогда, когда этого никто не видит. Вот единственный способ быть истинно моральным животным. Теперь, в свете новой парадигмы, мы можем видеть, насколько это трудно, насколько прав был Сэмюэль Смайлс, говоря, что хорошая жизнь — это сражение против "морального невежества, эгоизма и порока", это действительно враги, и их большая стойкость заложена в проект.

Другое противоядие против разочарования глубинными основами человеческих мотивов, как ни странно, благодарность. Если вы не чувствуете благодарности за несколько искривленную моральную инфраструктуру нашего вида, то рассмотрите альтернативу. Способы работы естественного отбора таковы, что на заре эволюции было только две возможности: а) со временем создать вид с совестью, симпатией и даже любовью, в глубине своей основанными на генетическом личном интересе; б) никакого вида, обладающего этими особенностями, не существовало бы. Хорошо, что это случилось. У нас есть база построения благопристойности. Животное, подобное Дарвину, может тратить много времени на беспокойство о других животных, не только о своей жене, детях и друзьях высокого статуса, но далёких рабах, неизвестных поклонниках, даже лошадях и овцах. Если учесть, что эгоизм был главным критерием в нашем творении, то мы — разумно заботливая группа организмов. В самом деле, если достаточно долго обдумывать беспощадную логику эволюции, то можно придти к выводу, что наша этика, такая, какая она есть, — это почти чудо.