Глава 3. Предательство ума


...

Тупик персонажа

— Я пытаюсь ввести язык, на котором можно достичь понимания, вы же совсем его не воспринимаете. Каждый из вас щебечет на своем птичьем языке и держится за него. Вы все исключительные, исключившие себя из всего остального. Что же делать при таком положении дел?

— Я думаю, что в нашей группе нет организма.

— Конечно, нет.

— И каждый из собственного эго, которое и есть гордыня, выражает недоверие. Нет полной открытости. Каждый себя считает крутым, но за это же осуждает других. Сейчас мы разделяем. Но как мы разделяем? Я отдельно, ты отдельно. Каждый думает, что его эго круче. Происходит борьба соперников, которая происходит всегда. Нет сотрудничества. Обусловленный ум не помогает сотрудничеству внутреннего высшего «Я», а соперничает с ним, вставляя «палки в колеса». Я увидела свое собственное осуждение и свою слабость. Меня ум предал, не сумев довести дело до конца через интеллектуальные навороты. Не смог показать то, что он-то круче других. Он очень беспокоится показаться слабым. Всегда считает, что все понимает и знает: «Я крутой».

— Для него страшнее всего — признать перед всеми свою слабость, поэтому и нет искренности.

— Не пред всеми, а, прежде всего, признать свою слабость перед самим собой.

— Естественно. Если говоришь что-то, обнажая Душу, то это становится неактуальным. Проговаривая что-то, вытаскивая изнанку чего-то сокровенного, возникает сильный страх, не слишком ли откровенно. Выходит слабость, предательство ума. Оказывается, что внутри меня есть такое. Ум заблокировал что-то. Аналогичное произошло и в проговоре Оли. Ум ее предал.

— Марина, не надо ссылаться только на предательство ума. Это просто одна из частей победила другую часть. Мы сейчас говорим только о дуальностях. Ум предал. Кого и что? Ты проявила слабость, но активизировалась твоя сильная часть и стала возмущаться слабостью второй стороны. Это сильная и слабая сторона дуальности.

— Почему ты отрицаешь то, что говорю я. Ничего отрицать нельзя.

— Я не отрицаю, просто хочу четкости.

— Тебе обязательна четкость во всем? Кому нужна эта четкость? Это же уму нужна четкость.

— К чему нам эти блуждания?

— Есть как четкость, так и нечеткость.

— Я не понимаю, я не понимаю, о чём ты говоришь? Как это ум предал? Кого и что он предал? Он что, Душу предал или еще что-то? Если ум предал душу, так и говори так.

— Я увидела в себе, что просто ужасная, стервозная. У меня страх и ужас. Идет перед ним страх и ужас. Стыдно, что всегда поддакивала ему, хотя ничего и не понимала. Я обвиняла себя за это. А сейчас четко понимаю, что и не выросла из пяти- или шестилетней девочки.

— Нет открытости, но и в тебе нет открытости, поэтому идет осуждение за нашу открытость, за свою открытость.

— Получается вот что. Мы с тобой говорим, но нас никто не слушает. Все как-то по группам разделились, и нет общего разговора. Нас никто не слушает.

— Тебе это важно?

— Да, очень важно. Если мы одна группа, и собрались здесь, то для чего-то это нужно. Получается, что каждый сам по себе в своем.

— Кто и кого хочет слышать, он и слышит.

— Я не могу кого-то слышать, потому что застряла в своем.

— Я думаю, что каждый должен слышать другого человека.

— Кто же это сказал, что каждый должен слышать другого? У тебя идет программа. Если кто-то не слушает, его надо осуждать за это? Или это не так? Но не слушает другая твоя же часть. Получается, что у тебя есть представление о том, что если кто-то что-то говорит, то все должны его слушать, и, если это не так, его надо осуждать за это и принудить слушать. Есть другая часть тебя же, которая не хочет слушать, ей этого и не надо. Каждый здесь находится в своем. Кто захочет, тот и услышит.

— Мы сейчас о чём говорим?

— Так болтаем ни о чём.

— Мы замкнулись на ситуации с Олей. Можно было бы сказать, глядя со стороны, что каждый семинар усиливает ее гордыню: «Вот я хожу на каждый семинар». Есть такое ощущение: «Что, если семинар без меня, то какой это семинар вообще. Что эти куры могут без меня?»

— Так ведь в каждом же есть эта гордыня, что же мы отрицаем это?

— Я и не отрицаю, а проговариваю то, что думаю.

— Оля, ты сама проговори себя.

— У меня сейчас шоковое состояние. Я не понимаю, что надо проговаривать. Я слушаю себя со стороны.

— Мне же, наоборот, нравится твоя мощь, твоя энергия, целеустремленность, только ты не знаешь, куда ее направить.

— Целеустремленность в неопределенном направлении.

— Я чувствую в тебе огромную мощь, это мне очень близко.

— Есть потенциал.

— Эту бы энергию, да в мирных целях. Ты ее явно не туда направляешь.

— Она ее никуда не направляет.

— Мощь огромная, с этим я согласна.

— Оля, ты обязательно добьешься, я в этом уверенна.

— Чего она добьется?

— Того, чего она добивается. Это мы и пытаемся выяснить. Она бегает по кругу как цирковая лошадь.

— Ты говоришь, что она чего-то добьется. Чего?

— Хорошо. Не добьемся, значит, будем бегать по кругу, пока не подохнем.

— Ты говоришь, чтобы мы желали чего-то. А зачем, если никто и ничего здесь не добьется?

— Должны же мы верить, что чего-то добьемся.

— С другой стороны лучше не верить, что не добьемся, и расслабиться.

— Кризис жанра.

— У моего персонажа гордыня в том, что он пытается делать что-то, что в его интересах, но не сам, а за чужой счет, чужими руками. Сознательно, если меня о чём-то просят, я откликаюсь. Меня расстраивает то, что другие не делают того, о чём я их прошу. Отказывают мне, ссылаясь на занятость. Почему-то включается механизм сделать что-то другими руками, потому что он более накатанный. Сознательно я и сам не позволяю что-то сделать для другого, если действительно занят.

— Хорошо. Сейчас разыгрывается определенный спектакль. Что это за спектакль?

— Показывается всем то непонимание, в котором они находятся, нежелание увидеть это непонимание и разбираться с ним.

— Это тупик персонажа. Особенность самоисследования заключается в том, что мы проигрываем нечто, проживаем, а затем осознаем прожитое. Сейчас мы что-то разыграли. Я предлагаю это коллективно осознать.