Aндрей Курпатов 
Дневник «Канатного плясуна»

         Предисловие «Канатного плясуна»
   
            I
    
    Привет! Я канатный плясун. Впрочем, нет. Не совсем так… По своей специальности я самый обычный, рядовой, можно сказать, врач-психотерапевт, а не акробат и не самоубийца. Но появился у меня внезапно новый, странный, загадочный даже знакомый, назвал меня «канатным плясуном», и я почему-то ему поверил.
    А, ведь, ему и нельзя не верить, он не просто убедителен — он прост. Рядом с ним я чувствую себя малым ребенком — доверчивым, в меру глупым, завороженным и благодарным. Этим счастьем и в детстве-то не особенно балуют, а тут бери — не хочу, и оплаты не попросят.
    Если сказать, что он к себе располагает, так это значит, ничего не сказать. Он потрясающий! О, если бы вы могли его видеть… Представьте себе: перс с огромными карими глазами, атлетическая фигура и улыбка, способная ободрить даже самую смятенную душу.
    Он серьезен, даже строг временами, но при этом во всех его жестах, во взгляде, в голосе сквозит удивительная нежность. Его движения и статические позы завораживают своей внутренней силой, а взгляд, словно бездна — манит, кружит голову, окрыляет.
    Его слова, каждое его слово — весомо, осмысленно, точно направлено в цель. Но он не заискивает, не пытается объяснять, не притормаживает на поворотах, он говорит ровно столько, сколько может быть сказано.
    Я бы слушал его и слушал, вечность бы слушал, не прерываясь ни на секунду! Да вот только он сам время от времени замолкает внезапно и словно пропадает, уходит куда-то. Что таится в этом молчании? Что?… Я теряюсь, я заворожен.
    А может быть, я просто сошел с ума? По крайней мере, «критики» к своему состоянию у меня нет. Впрочем… Так или иначе, но я решил делать дневниковые записи (занятие для меня необычное). Конечно, глупо.
    Надеюсь все же, что в этом есть хоть какой-нибудь смысл. Но вероятнее всего, эти тексты так и останутся тривиальным повествованием очередного безумца, ведь записать переживание невозможно (тут нужен опыт, а не душещипательные беседы), но сейчас почему-то очень хочется.
    Уже второй день он говорит со мной длинными монологами, их я решил записывать дословно, насколько это возможно. Но прежде, прежде я хочу рассказать, как все это началось. А то и, правда, примете меня за безумца! Нет, нет, ставить такой диагноз — это моя работа! Шучу. Поступайте, как знаете. Канатному плясуну не пристало хорохориться, а то, неровен час, потеряешь равновесие — и привет. Ну, ладно.
    Однако, все по порядку. Так вот, была суббота…

            II
    
    В отношениях, мне кажется, самое главное — чуткость, чуткость и благодарность, какими бы они ни были: дружба, любовный роман, знакомство, соседство — любые, главное чуткость и благодарность.
    Недавно у меня появился такой друг. Когда-то он был моим пациентом, а теперь и сам выступил в роли доктора: он подарил мне прекрасный дорожный велосипед с двумя десятками скоростей, в надежде, что я все-таки примусь за свое, не бог весть какое, здоровье и буду тренировать ослабевшие после болезни ноги.
    По правде сказать, я и не думал, что может найтись хоть какое-то средство, способное оторвать меня от письменного стола и заставить оздоровляться. А вот ведь нашлось! Не велосипед, конечно, а забота другого о тебе.
    Нужность себя мы узнаем через нужность себя для другого (однако собственную «ненужность» мы создаем себе сами). Мы нужны друг другу, это важно, остальное — блеф. Кто-то скажет, что, мол, все это «телячьи нежности» и что человек должен быть «самодостаточен». Дураки так думают, несчастные дураки.
    Так вот, субботним вечером я в очередной раз миновал городскую черту на своем красном, как спелая вишня, «Trek'e» и помчался на дачу. Мелькали родные сердцу пейзажи, гремели машины, а я крутил педали и думал…
    Один очень, может быть, даже чересчур, знаменитый психотерапевт сказал как-то: «Много званых, да мало избранных». Весьма, надо признать, непростая фраза. Избранные — это значит выбранные.
    Но кого выберут? Того, кто считает себя слабым и ничтожным, или же того, кто считает себя сильным и способным на всё и вся? Иначе: того, кто ничто, или того, кто всё?
    Почему-то большинство склоняется к мнению, что первого, тогда как сами они, разумеется, выбрали бы второго. Тут читается некая двойная игра, двойной стандарт, а это, право, никуда не годится.
    Впрочем, нельзя не заметить и еще один немаловажный нюанс: сильный — это не значит невменяемый. Но для большинства именно так и значит, что столь же странно, сколь и нелепо.
    Сильный, мне кажется, оттого и силен, что адекватен, а потому он более вменяем, чем кто бы то ни было. Мы должны быть сильными, но мы должны быть и чуткими, в противном случае вся наша сила — что мыльный пузырь.
    Парадокс, видимо, в том-то и состоит: для того, чтобы тебя выбрали, прежде всего ты должен сам себя выбрать. Ты должен стать сильным, тогда ты и будешь нужен. А до тех пор претендовать на собственную «нужность», по меньшей мере, наглость!
    Однако каждому из нас очень бы хотелось быть нужным, но при этом без всяких усилий с нашей стороны. Мы хотим быть нужными и, одновременно, чтобы нас оберегали, хранили, как дорогое сокровище, заботились о нас, словно о недееспособных, и, разумеется, боготворили по возможности. В результате получается, как и сказано: много званых, да мало избранных.
    Да, мы заложники двусмысленности. Мы ничего не можем признать до конца: ни свою силу, ни свою слабость. Гонимые въедливым и бессмысленным страхом, мы постоянно ищем себе оправданий, ищем и, конечно же, находим.
    Впрочем, наш суетливый, беспокойный и увертливый ум, который вечно, что называется, «себе на уме», способен и на большее. Став государством в государстве, он навязывает нам свою ущербную политику: он заставляет нас считать себя исключительными и при этом не перестает вынуждать своего носителя уповать на признание, поддержку и тому подобные глупости.
    Но кто же, скажите на милость, может признать нашу исключительность, если мы настолько исключительны, что понять нас с нашей исключительностью никому не под силу? В результате, окруженные людьми, мы тяготимся одиночеством. Стоит ли этому удивляться, ведь в результате всех этих замысловатых манипуляций мы начинаем бояться самих себя.
    Мы безумны, но мы боимся всего, чего угодно, только не своего безумия. И боимся смертельно: «Что подумают другие?», «Как это будет выглядеть?», «Правильно ли я поступаю?», «Поймут ли меня?», «Оценят ли?», «Не обманут ли?», «Не решают ли они свои проблемы за мой счет?», «Нужен ли я?», «Не бросят ли?», «Будут ли меня любить так же, как люблю я?», «Сколько мне осталось жить и что со мной будет после смерти?», «Не будет ли мне больно?», «А зачем я живу?», «А справлюсь ли я?», «А если я оскандалюсь, сойду с ума, расплачусь?», «А что если все это бессмысленно?», «А что если я заблуждаюсь?», «И зачем это все?!».
    Вот дурацкие вопросы! Их безысходность повергает человека в тоску, и он бежит в никуда, бежит без оглядки, бежит, судорожно перебирая ногами. И вот в какой-то момент ему уже кажется, что и нет никаких вопросов. Однако же, как только мелкая рябь пойдет по воде, наши страхи снова, с еще большим остервенением поднимают свои плоские головы и шипят, словно болотные гады. Но о чем они? Что кроется за нашими страхами? Чего мы боимся на самом деле?
    Быть самими собой и позволить другому быть другим — вот две вещи, которые наполняют нас страхом. Нам кажется, что быть собой — это быть не таким, как все, или совсем не таким, а значит, изгоем и пр., и пр., и вытекающие отсюда последствия. Таково наше величайшее заблуждение, которое по глупости его даже при желании не разъяснишь разумно.
    Конечно, мы такие, как все, мы ведь люди, значит, как говорится, ничто (именно — ничто !)  человеческое нам не чуждо, но, с другой стороны, каждый из нас проявляет это «человеческое» по-своему, так что вот вам и бездна искомых отличий.
    В двух этих страхах — быть самим собой и позволить другому быть другим — заключен, в сущности, один: быть, оказаться или казаться слабым. Но ведь именно страх и ослабляет. Значит, мы уже  слабы, так чего же нам теперь бояться? Нельзя бояться, что слабость заявит о себе, если она уже состоялась. Поздно теперь предохраняться и глупо хорохориться.
    Слабость у нас не в почете. Нам говорят: «Будьте сильными!» И, наверное, это правильно. Но что значит «быть сильным»? Вот она — великая языковая игра «разумного человечества»! Потворствовать своему страху — это значит быть сильным, а презреть все свои опасения, перестать защищаться, переступить раскаленную грань одиночества — это, по-нашему, слабость! Сумасшедший дом…
    А может быть, люди уже умерли?… По крайней мере, все признаки жизни отчаянно отдают мертвечиной.
    Сумасшедший одинок: он сбежал от мира в искусственные, но зато искусно обустроенные «адовы кущи» своего разума, мысли, фантазии, бреда, принимаемого за логическую строгость. Мы все таковы, и я таков. Это признание, но оно, конечно, только первый шаг, возможно, причем самый незначительный из предстоящих. А сколько таких шагов еще будет? Будут ли? Что дальше? Какой следующий?
    Вот об этом (или примерно об этом) я и думал в тот вечер, миновав городскую черту на своем красном, как спелая вишня, «Trek'e».

            III
    
    Велосипедные шины трудолюбиво шипели у меня под ногами, асфальт постепенно сменился проселочной дорогой, потом та и вовсе обратилась узкой лесной тропинкой. А я все ехал и ехал, петляя между деревьями.
    «Ловкости» моей можно позавидовать (слон в посудной лавке и то, наверное, более грациозен), так что, в конце концов, выехав, по случаю, на песчаный берег какой-то незнакомой мне речушки, с управлением я все же так и не справился, уткнувшись передним колесом велосипеда в одинокую осину. Падение было неизбежным, и оно состоялось. «Не пытайтесь избежать неизбежного», — говорю я иногда своим пациентам, а теперь и сам воспользовался собственной рекомендацией.
    — Блеск! — пропел чей-то почти безразличный бархатный голос. — Не смущайтесь неловкости. Проворность — сестра плутовства.
    Я обернулся. На травянистом склоне, безмятежно любуясь закатом, сидел рослый мужчина лет, наверное, тридцати.
    — Впрочем, плут по-своему тоже обаятелен, — продолжил незнакомец, не поднимая на меня глаз.
    Черные, как смоль, волосы, вьющиеся подобно металлической стружке, спадали на его широкие плечи, обрамляя классическое по красоте лицо. Взгляд его был тих и даже печален. Хотя, может быть, печаль мне тогда только привиделась, не знаю.
    Меня мгновенно сковало смущение, я неловко поднялся, отряхнулся и что-то буркнул в ответ. Он пристально посмотрел на меня и улыбнулся.
    — Вы не ушиблись?
    Хотя он и выглядел ироничным, в его вопросе не было и тени  издевки, что подкупило меня сразу, окончательно и, как выяснилось потом, бесповоротно. Просто же меня подкупить!
    — Есть малость, — признался я, все еще продолжая отчаянно смущаться своей дюжей неловкости.
    — Пустяки.
    — Кто вы?
    — Велосипедист-любитель, — я отшутился, но не тут-то было.
    — Похвально, но не вполне определенно, — спокойно парировал мой собеседник.
    — Человек, — ответил я сдержанно, словно зондируя почву.
    — Определенно, но слишком общо.
    Кажется, мой очередной ответ, как, впрочем, и предыдущий, зиял полным отсутствием сообразительности. Незнакомец явно желал услышать что-то другое, лежащее на самой поверхности.
    — Тогда Андрей, — я снова попытал счастья, заинтригованный этим двусмысленным и необъявленным поединком.
    Он странно посмотрел на меня.
    — Значит, ловец, — констатировал незнакомец и продолжил свой допрос, теперь уже, как мне показалось, с пристрастием. — Дальше…,
    — Психотерапевт, если вас это  интересует, — сдался я наконец.
    — А, «канатный плясун»! — радостно воскликнул незнакомец и впервые посмотрел мне прямо в глаза. Я «попал»! Но куда?
    — В каком смысле? — я был несколько удивлен подобным выводом, не говоря уже о той бурной реакции, которую побудило указание моей профессии.
    Он улыбнулся, и как-то очень странно. Он выглядел и вел себя так, словно бы прежде мы были знакомы, а я его не узнаю. Казалось, он ждал, что вот-вот и я его признаю. Но, убей бог, я не мог его вспомнить! Я снова напрягся, как дилетант на дипломатическом приеме.
    — Мы знакомы? — неуверенно поинтересовался я, подойдя к незнакомцу чуть ближе.
    — А то нет?! - он добродушно рассмеялся.
    Озадаченный, я подсел к нему рядом на теплый травянистый склон и бесцельно уставился в раскрашенное пунцовым закатом небо.
    — Да? — удивился я. — Странно… А почему я «канатный плясун»?
    — Помнишь, — он говорил медленно, — солнечный воскресный день, базарная площадь, тонкая проволока, натянутая между двумя башнями, и толпа беснующихся зевак, замерших от ужаса и хищного сладострастия?…
    Нельзя сказать, чтобы я помнил, будто бы это действительно было со мной, но произведение я, кажется, узнал.
    — Ницше?
    — Да, мы были дружны с ним, — тихо, бесчувственно, словно пустое эхо, ответил мне незнакомец.
    Если бы сейчас он смотрел не на закат, а на своего собеседника, то бишь на меня, то, вероятнее всего, стал бы свидетелем крайнего изумления, отразившегося на его, то бишь на моем, лице. Признаться, я видел сумасшедших, которые не только «дружили» с Ницше, но даже «состояли» с ним в близкородственных связях, но то были сумасшедшие… К счастью, мой  собеседник смотрел на закат.
    — Ну что? Вспомнил? — тихо продолжил он после паузы.
    — Как я открыл маленькую дверцу башни и встал на проволоку?
    Он радостно посмотрел на меня.
    — Не хочется вас расстраивать, — я пытался быть деликатным, — но так, чтобы это было именно со мной,  то, кажется, нет. Нет.
    — Ну, конечно, ты ведь умер тогда, — незнакомец произнес эту фразу с уверенностью, которая слишком контрастировала с очевидной парадоксальностью данного утверждения. — Ничего, вспомнишь, — он снова помедлил, а затем продолжил, уже почти шепотом: — Я тебя искал, канатный плясун…
    Он был смущен, его большие миндалевидные глаза лучились, и я непроизвольно улыбнулся ему в ответ. Казалось, теперь я его узнал. Но где мы с ним виделись? Что со мной происходит? Может быть, я только что получил сотрясение мозга, столкнувшись с этой благословенной осиной, и теперь галлюцинирую в забытьи? Просто какая-то «Алиса в стране чудес»! Но если это и был сон, то, право, мне не хотелось просыпаться.
    — Ты прости меня, — тихо произнес незнакомец, в котором я уже (сумасшедший!) подозревал Заратустру. — Я оставил тебя там, в дупле. Сглупил, было дело. Я сказал, что не буду больше разговаривать с мертвыми. Я не знал тогда, что нет смерти в смерти, что смерть только в жизни — смерть. Прости. Я искал смерти, оттого, видно, и думал, что она есть. Прости, ладно?
    — Не бери в голову, Зар, — вдруг сказал я и тут же испугался собственных слов: казалось, что это не я, но кто-то во мне ответил его смущению.
    — Спасибо. Я знал, что ты меня простишь, — и кажется, что тяжелый груз упал в этот миг с его плеч. Всем корпусом он повернулся ко мне. — Мы ведь друзья? — и отчаянная надежда на мое «да» звучала в этом вопросе.
    — Еще бы!
    — Ты скучал обо мне? — и этот гигант залился краской.
    — Скучал, только я не знал, что о тебе, но скучал. Ты простишь меня?
    — Вот тоже скажешь! — он засмеялся. — Ты ведь умер тогда.
    В голове моей воцарилась ужасная терминологическая путаница. Я так и не мог понять, что думает мой собеседник: есть смерть или же ее все-таки нет. И если ее нет, то как тогда получилось, что я все-таки «умер». Но, кажется, Заратустру эта проблема совершенно не беспокоила. Может быть, это и не было проблемой?
    Я растерялся, но усилием воли все-таки воздержался от дополнительных расспросов. Он был настолько спокоен, настолько доволен, что я со своим терминологическим занудством был бы совсем некстати. Да и какая ерунда, право! Умер, не умер — один черт!
    — А теперь как? Произвожу впечатление живого? — поинтересовался я. — Дышится, по крайней мере, легко.
    — И только-то? — спросил он с наигранным укором.
    — Нет.
    Мы молчали какое-то время.
    — Ты устал? — он посмотрел на меня с озабоченностью(или заботой?).
    — Есть малость. Ерунда, — я пытался выглядеть равнодушным, и мне не хотелось прерывать этот странный, все более завораживающий меня разговор из-за слабости, нахлынувшей изнутри.
    — Усталый должен отдыхать, а не искать новых ощущений, — строго сказал Заратустра, потом помедлил и продолжил как-то отстраненно: — Кожа у людей притупилась, онемела. Путь бесчувственного — между убийством и суицидом. Не надо больше крови, Андрей, ни своей, ни чужой, хватит. Иллюзия ничего не стоит. Отдохни, дышится ведь легко…
    Заратустра окидывал взглядом пунцовое небо, а я смотрел на него, завороженный и потрясенный. Неизъяснимое волнение охватило меня, эта встреча — нечто очень важное в моей жизни. Но что мне предстояло пережить с этим человеком? Человеком ли? Сверхчеловеком?

            IV
    
    Река несла мимо нас свои темные воды, на том берегу виднелась черная полоска соснового леса, а погружающееся в небытие солнце окрасило горизонт розовой пеленой рваных облаков.
    «Человек не умеет быть человеком, — продолжал Заратустра. — Он ведь даже не может говорить с другим человеком напрямую, без соглядатаев и посредников. Он подобно шпиону подслушивает свой собственный разговор. В присутствии шпиона нельзя не лгать, особенно если страшно. Не умеете вы говорить друг с другом глаза в глаза.
    Видишь тот берег? Чтобы перейти туда, тебе не нужен мост, тебе просто не нужно бояться. Ничто вам не угрожает, только страх ваш рисует опасность. Столь же мнима опасность, сколь и страх, ее порождающий.
    Но появился страх раньше самосознания, вот поэтому доверяет человек страху, а самому Себе — нет. Страх породил самосознание, простое породило сложное. Это нормально. Человек произошел от червя, стоит ли стыдиться своей родословной? Сложное всегда следует за простым.
    Теперь человек стоит в очереди к Себе самому, но он стоит в очереди последним, он стоит за червем. Так он ничего не дождется. Скорее уж действительно станет червь человеком!
    Но ожидание ожиданию — рознь, а покой — не бездействие. Бездействие не может быть покоем, ведь жизнь продолжается. Но некуда идти, если незачем. Все уже есть в человеке, все предусмотрено, но есть ли он Сам?
    Простое понять труднее всего, и создано было сложное, чтобы понять простое. Нужно сложное, но нужно оно для простого, а не само по себе. Сложное — лишь инструмент, а простое — оно и есть сама жизнь. Кто поймет роль сложного и место простого, тот позволит жизни своей жить.
    Не люблю я суеты человеческой. Пытается суетливый попасть в струю, но разве можно попасть в себя Самого? Поток жизни — не жизнь, но человек, и не может он попасть в Себя самого, а потому не люблю я человеческой суеты.
    Не люблю я человеческого тщеславия. Тщеславному есть что терять. Он будет бояться, даже если предметом его тщеславия будет бесстрашие. Я не люблю выигрыш проигрыша.
    Не люблю я человеческих оправданий. Поиск причины — это поиск конца, но не начала. Всегда оправдать можно собственное бездействие, зная причину. Но любой конец иллюзорен, однако реален он для имеющего оправдание. Можно стать жертвой, даже она если никому не нужна. Я не люблю оправданий глупости.
    Не люблю я человеческих знаний. Один норовит знанием своим учить другого, но кто же голоден до чужого знания? Знание человеческое — словно яйцо без семени, коли не будет оно съедено, то протухнет, и потому нужно знающему скормить свое знание. А вырасти из яйца этого ничего не вырастет, ибо не для того рождалось оно, чтобы жить, но для того только, чтобы умереть. Не люблю я знаний, которыми учат.
    Не люблю я созидания человеческого. Ибо какая разница, что от трудов ваших меняется форма вещества, если не меняется вещество? Иллюзия созидания обманывает созидающего. И когда строят, разрушая, то не строят, а рушат. И когда созидают ради созидания, то созидают смерть. Созидание разрушения ради я не люблю.
    Не люблю я добродетелей человеческих. Ибо то, что от сердца идет, не имеет имени, а то, что от разума, — смысла. Нет, не заслуга добродетель ваша, но могильщик, отпевающий искренность. Знайте же, что не выдают медали за искренность, но добродетель ваша в орденах, словно в латах цинковых. И подобны коросте гнойной эти латы, что покрывают собой сердце ваше, и иссохнет оно от заботы такой и вас погубит. Я же не почитаю почитаемых добродетелей.
    И человеческой торговли духом не люблю я. И не важна цель, коей возбуждается дух ваш тщедушный, ибо, от цели зависимый, перестает он быть духом. Определяемым становится он из определяющего, если выставлен на продажу. Но не уместен торг, если товар подпорчен, да и сам торг — обесценивает. Разменяете дух — душок получите. А разменной монеты духа человеческого я не люблю.
    Не люблю я стремления человеческого делать свою судьбу. Карьера — то участь раба и дорога смерти. Нужно жить, и тогда необходимое дано будет, а более необходимого даже глупцу не может быть нужно. Ненужное востребовано не будет, невостребованное сгниет и погубит необходимое гниеньем своим. Жизнь не более того, что она есть, но не может ее быть мало. Судьба же — довесок к жизни вашей, довесок ненужный и тлетворный для жизни. Не люблю я стремлений человеческих, ибо дурно от них пахнет.
    Не люблю я стремления человеческого быть хорошим. Желание это от неудовлетворенности, но когда же недостаточность рождала радость? А если нет в человеке радости, как быть хорошим ему? Стремящийся быть хорошим для других пытается быть каким-то,  но не самим Собой, а значит, и не быть вовсе. Если же тебя нет, то что в тебе проку? Стремящийся быть хорошим не может хорошим быть, ибо его Самого нет. И потому стремление это — ложь, а я не люблю лжи человеческой.
    Не люблю я служения человеческого, ибо ждет служащий за службу свою награды. Но разве жизнь ваша — не награда вам? А если нет, то, верно, и не живете вы! Или же думаете, что награда за служение ваше — это похороны за государственный счет под выстрелы холостые? Так знайте же, что служите вы смерти служа! Только два пути есть, что известны мне: ты или не жил вовсе, или награждал жизнью. Не люблю я иллюзий человеческих, а служенье из их числа.
    Не люблю я сомнений человеческих, ибо сомневающийся неустойчив и зыбок. Какая разница, что все сделал ты правильно, если одолевают тебя сомнения? Помни же, что сомнение разрушает деяние. И знай же, что не сделал ты ничего, если полон сомнения. Жизнь не может быть относительной, в таком качестве ее нет и не может быть. Если нечто есть, то нельзя сомневаться в этом. Не любит сомневающийся жизни, а я не люблю человеческого сомнения.
    Не люблю я стремление человеческое делать добро. Если добро, что сделал ты, принесло радость тебе — это добро для тебя, а потому эгоизм. Признайся же в этом и не лги себе никогда! А если добро твое — добро, но нерадостно, то разве же это добро? Тот, кто хочет делать добро, тот следует идее добра, но не добру. И потому растит он злобу жадную в сердце своем, и станет она местью черной, и погубит его, И не важно, кому будет мстить он — себе ли, другим, ибо сам он — иллюзии каторжник, сам он несчастен. Тот же, кто добр, добрым быть не желая, — тот эгоист жизни, тот и пестует жизнь. Но стремящихся делать добро не люблю я.
    Не люблю я и человеческих предпочтений, ибо одно не лучше другого, но другое,  и у каждого своя правда. Кто не видит этого — тот слеп. А как слепому судить и оказывать предпочтение? Оказывая одному предпочтение, ты в правде отказываешь другому, а значит — лжешь ты, оказывая предпочтение. Вот почему предпочтение всегда лживо! И если оказал ты в одном предпочтение, то показал этим, что в остальном слаб, Признай же слабость свою и не бойся быть слабым! Делай, что можешь, но не думай, что оказываешь тем предпочтение, которое не люблю я, как и все человеческое.
    Не люблю я высокомерия человеческого, ибо высокомерие всякое — суть презрение, жизни выказанное. Тот же, кто данного ему не ценит, — тот предает. Не является благодарность покорностью, а покорность не бывает никогда благодарной, потому-то не люблю я и самобичевания человеческого. Неспособен высокомерный разглядеть собственной слабости, этим претендует на абсолютную силу — так и сядет он в лужу. А уничижающийся даже того не сделает, что в силах его. И не знаю я, кто лучше из этих двух, ведь не важно, почему  предал ты жизнь. Ты сделал это!
    Не люблю я самолюбования человеческого. Глупо гордиться ростом своим или цветом волос — благодари за это родителей, ибо это их гордость. Если же то, что постиг ты, — мудрость жизни, то это ее  мудрость. Так чем же ты похваляешься? И даже то, что есть ты, — не твое, ибо придет время и будет все отнято, и не успеешь ты наиграться. Радуйся же, полоумный Нарцисс, вырвут с корнем тебя красотой твоей восхищенные! Любующийся, можешь ты любоваться лишь собственной смертью! Дурной же вкус у того, кто смертью своей любуется вместо жизни, а я потому не люблю человеческого самолюбования.
    Не люблю я к свободе стремление человеческое, ибо не знаете вы, к чему стремитесь. Как можете вы стремиться, цели своей не ведая, и от чего хотите свободы? Не от жизни ли хотите освободиться? Так уже от нее вы свободны, стремящиеся, ибо умерли! Или хотите вы гарантий себе безнаказанности?! О, как же несвободны рабы, стремящиеся к свободе, полные страха! Нет, не будет вам свободы такой! Никогда не будет! И какое дело вам до свободы, безумные, если страшитесь вы быть свободными? Зачем права вам, раболепные, если вы страшитесь быть правыми? Страх ваш — вот цепи ваши, а свобода подлинная — это свобода от страха. Но ждете вы, что дадут вам, а взять можете только сами. Смешно мне стремление ваше к свободе! Только мертвецы и стремятся к свободе вашей, ибо не знают они жизни, а я не люблю это стремление.
    Но более всего не люблю я соль человеческого — отрицание человеком самого Себя! Как случилось, что, будучи эгоистами, так ненавидите вы эгоизм? Разве же не следует опереться на то, что имеешь, прежде движения? На что же еще полагаться, если не на то, что ты есть? Так кого же пытаетесь вы обмануть?
    Быть эгоистом не значит лгать, но значит быть честным с самим Собой. Ибо кто, как не эгоист, ощущает Себя самого. Кто, если не эгоист, может быть самим Собой для другого, позволив тем ему быть Другим? Знай же, что, отрицая Себя самого, ты отрицаешь Другого! Ты не только мертвец, но и убийца!
    Лишь иллюзия одна — достойна твоего отрицания. А человек, отрицающий Себя самого, отрицает Жизнь, и он мертв, а потому не человек он, а труп. Я готов говорить с умершим, но я не могу говорить с живым трупом! Отрицающий Себя самого — отрицает меня, и не могу я говорить с ним, ибо меня нет для него. Но я хочу говорить с человеком! Да, я не люблю человеческое, но я дорожу превыше всего человеком !
    Человеческое есть нечто, что должно быть побеждено. Но что сделали вы, дабы победить свое рабство?»

            V
    
    Словно медный язык монастырского колокола бился в эти минуты о чугунный обод, и он смолк вдруг, внезапно, замер в дрожащих руках звонаря… Заратустра медленно повернул ко мне голову. На его длинных, густых ресницах блеснула слеза, он глубоко вздохнул и после паузы прервал молчание:
    — Желание быть сверхчеловеком, может быть, и похвально, не знаю… — он печально улыбнулся.
    — Но ведь никто не был еще человеком.  Есть песня, да нет у певца ни слуха, ни голоса. Нельзя человеком быть в одиночку. Понимаешь? Не получается…
    Сто лет был я окутан холодом сверхчеловеческого одиночества, сто лет. Я хотел быть сверхчеловеком, я стал им, я был им, я устал… Все это ровным счетом ничего не стоит.
    Человек не может быть один,  но будет он одинок, пока не станет самим Собой для Другого. Как сиять росе утренней, если не ласкает ее луч солнечный?
    Как же просто быть самим Собой! Руку подай — и все. Но те, от кого ушел я сто лет назад, не могли именно этого. А я ведь принимал их за людей… Глупо, да? Зачем, мертвец, ты пришел ко мне? Хочешь ли ты теперь жить! 
    — Да, — ответил я сдавленным голосом.
    И тут же испуганное сомнение пронзило меня изнутри: «Он мне не поверит!»
    Заратустра улыбнулся:
    — Не следи за собой, хватит шпионить. Я знаю, что ты хороший, знаю. Ну чего ты боишься? — его слова звучали, как шелест шелка, он смотрел мне прямо в глаза, улыбаясь своими глазами. — Что же ты? Не доверяешь себе, канатный плясун? Самому Себе, и не доверяешь… Плясун, я пришел с тем, чтобы ты мог танцевать.  «Я поверил бы только в то божество, которое умело бы танцевать». Помнишь?
    Заратустра тихо рассмеялся, снедая мое смущение.
    — У меня не получится, — эти слова скользнули с губ моих сами по себе, словно один только выдох.
    — Ну вот, можешь же не шпионить!
    И в тот самый миг я впервые ощутил, что это значит «быть самим Собой для Другого». Но уже через сотую долю секунды мой «шпион» снова вернулся. Я смутился, кровь ударила мне в лицо, я затараторил:
    — Зар, во мне есть все человеческое, что ты перечислил. Правда, не смейся! И стремление делать добро, и желание строить свою судьбу, меня душит стремление к знанию, свободе, черт бы ее побрал! Я оказываю предпочтение и сомневаюсь, да! Я стыжусь своего высокомерия, но оно есть, от этого никуда не деться. Я, наверное, испытываю самолюбование, наверное. И торгую духом, созидая. Я отрекаюсь от самого Себя — это точно. Прости, наверное, я не тот канатный плясун, которого ты ищешь, ты обознался.
    И, выпалив все это, бог знает зачем, я испытал такую обиду, такое отчаяние… Я снова не верил себе, я не верил тому, что сам и говорил. Да, человеческого во мне с избытком, но я не мог позволить себе не быть «канатным плясуном» для моего Заратустры. Я боялся потерять его, я слишком долго его искал. Закусив губу, я пытался справиться с собственным противоречием — или быть честным, или быть настоящим.
    — Ты пришел, — тихо ответил он моему молчанию, — значит, ты искал. Многие выходили на этот берег, но только ты заметил паромщика. Ты еще хочешь на тот берег?
    — Сверхчеловеком?
    — Я сказал: «на тот берег», а не «этажом выше»! — он почти шикнул на меня и сразу вслед за этим расхохотался.
    — Ты знаешь, как! 
    — Тебе нужна чужая победа? Добыча и опыт — разные вещи.
    Я почувствовал, что проявляю слабость, что хочу возложить свои заботы на его плечи. Мне стало стыдно, я снова смутился, почувствовал себя маленьким, и мой «шпион» вдруг снова исчез.
    — Глупо, да?… Надо самому…
    — Я буду для тебя человеком, если ты позволишь.
    — Я не должен сомневаться?
    — И ты должен быть эгоистом!
    — Я и есть эгоист, — сказал я, подумав.
    — Нет, ты эгоист для людей, но еще не для самого Себя. Я молчал.

            VI
    
    — Знаешь, почему я разглядел в тебе канатного плясуна? — спросил Заратустра после долгого молчания. — Ты развлекаешь толпу, но ты рискуешь не ради выгоды. Ты мечтаешь разглядеть в этой толпе одного — того, кто не будет посмеиваться над твоими прыжками и кубертатами, кто не будет прищелкивать языком, предвкушая скорую твою гибель. Ты ищешь того, кто будет бояться за тебя, чтобы ты мог не бояться. Ты ищешь человека, чтобы быть человеком. Зачем еще ты встал на канат?
    Ты задумался над вопросами, которые уже не оставят тебя. Ты хочешь решить загадку человеческого. Я думаю, что тут нет решения. Это какая-то умственная жвачка. Порочные круги, морская пена. Пытаясь познать человеческое, ты пытаешься изучить свою тень. Но тень иллюзорна, это ложный аналог твоего отношения со Светом. Человеческое — паяц, что отвлекает тебя от человека,  паяц, толкающий тебя в бездну смерти. Ты будешь познавать больше и больше, но так ты никогда ничего не узнаешь.
    Человеческое — это нарождающаяся иллюзия. Она красочна, ею можно залюбоваться, но она не откроет тебе Света, заманив мишурой своего дешевого фейерверка. Ты должен узнать сокровенное, ты должен узнать человека.  Ты уже встал на путь жизни, но ты еще не живешь. Ты канатный плясун, теперь ты можешь стать канатным висельником, а можешь танцевать.  В этот раз я поспел раньше твоей смерти. Не покидай же меня! Жизнь еще теплится. Я не могу сказать тебе ничего, что бы ты хотел услышать, это никак невозможно. Но ты ведь все знаешь сам, не можешь не знать. Только не сомневайся, не ищи оправданий и не бойся!
    Заратустра замолчал, а я не мог ему ответить. Мне предстояло или умереть, или, преодолев свой страх, обратить себя к жизни и жить. Он шевельнулся, его рука тихо коснулась моей руки.

            VII
    
    Темнело. Мы сидели на остывающей земле, Заратустра сжимал мою руку в своей и молчал, но вечерняя прохлада казалась мне парным молоком, мне было тепло изнутри. Мир распахнулся, подобно мягкому ватному одеялу. Мысли редко мерцали на периферии моего сознания, навязчивые шпионы куда-то исчезли, время остановилось, а величественное солнце замерло плавящимся полукругом над линией горизонта.
    Я улыбался и почему-то плакал, соленые капли неторопливо сбегали по горячим щекам и беззвучно падали на речной песок. Все вокруг жило, я чувствовал это — небо, солнце и эта река, несущая мимо нас свои воды, все жило и предлагало мне жизнь.
    Сколько прошло времени, я не знаю, но вдруг крикнула птица, крикнула пронзительно, зычно, призывно. Заратустра встал и подошел к воде.
    — Прощай, уходящее Солнце! — прокричал Заратустра. — Иди на покой. Как хорошо, когда не жжешь ты, но греешь! Не усердствуй же, люди сожгут себя сами. Погребальные костры уже приготовлены! Пиршество пламени не за горами!
    Закат, грозный усмиритель огня, к тебе обращается Заратустра! Сохрани тепло моей нежности, сердце мое снова бьется! Прекрасный улов уготовил ты мне сегодня, великий кормчий!
    Солнце, слышишь?! Заратустра поймал человека! Уходи же, не отбрасывай тени. Хватит теней! В мире теней я нашел Свет! Уйди, Солнце, дай мне налюбоваться Светом!
    После этих слов Заратустра повернулся ко мне. Его стройное тело разрезало пополам диск уходящего солнца. И, словно поджидая этой секунды, хором многоголосым закричали птицы, зашелестели листья деревьев, терзаемые внезапным порывом ветра, а солнце, зависшее было над полоскою леса, упало за горизонт.
    — Нам пора, канатный плясун, старик уже заждался нас в безумии своего одиночества!

            VIII
    
    Мы шли через лес, ветви хватали нас за руки, едва различимые во тьме корни ловили каждый наш шаг. Но вот слабый лунный свет обрисовал контуры покосившегося строения, жалкий огонек печально выглядывал из маленького окошка небольшой хижины.
    Заратустра широко распахнул дверь, свет вылился из дома наружу, сопровождаемый раздраженным голосом:
    — Опять ты, неугомонный? — сипло проворчал сухощавый старик, глядя куда-то в сторону. Впрочем, его водянистые глаза, казалось, и так отказывались видеть.
    — Я не один, старик! Я с канатным плясуном. Помнишь его? — весело отвечал Заратустра, по-хозяйски проходя внутрь хижины и увлекая меня за собой.
    — А мне-то что? Мертвец ты или живой — какая разница старику? Старику наплевать! — он пошамкал рассохшимися губами и ворча, что, мол, хлеба и вина уйдет в два раза больше обычного, а он, дескать, на это не рассчитывал, удалился в кухню. По дороге он еще что-то бубнил в этом духе, кажется, относительно нашей легкомысленности.
    Заратустра добродушно смеялся, провожая старика и взглядом, и каким-то забавным напутствием. Я же, напротив, отпустил печальную сентенцию:
    — Если он прав, то стариков значительно больше, чем может показаться на первый взгляд.
    — Когда ты так говоришь, то сам становишься стариком, — строго сказал Заратустра и направился в комнату.
    — А как избежать такой старости? — спросил я, когда мы усаживались за большой деревянный стол.
    — Никогда не спрашивай меня о том, что ведет в никуда, — угрюмо произнес мой наставник, — этих дорог слишком много, слишком. Путь в никуда — не движение, а топтание на месте. В лабиринте много тупиков, а у тебя лишь одна жизнь. Не трать жизнь на смерть, даже если за одну жизнь тебе готовы дать две тысячи смертей. Количество пустоты не переходит в иное качество.
    — Зар, так жизнь все-таки одна?
    — Одна, — протянул Заратустра, укладывая голову на вытянутые по поверхности стола руки.
    Он удивлялся моей несообразительности, но, казалось, еще не разочаровался во мне полностью.
    — Но, — я был в замешательстве, — ты говорил, что я умер тогда, а сейчас…
    — Что? — устало протянул Заратустра, явно не собираясь отвечать на поставленный мною вопрос.
    — А сейчас я живой! — обида застряла у меня в горле.
    — И что тебе непонятно?
    — Так одна?!
    — Одна, — ничуть не сомневаясь, но растерявшись от моей упрямой настойчивости, подтвердил Заратустра.
    Старик, проявив изрядную сердобольность, накрыл наконец на стол, разлив, правда, по дороге вино и роняя хлеб… Заратустра добродушно подтрунивал над стариком, а тот, смущаясь своей старческой неловкости, но сохраняя напыщенно грозный вид, отвечал ему тем же.
    Мы поужинали. В сумерках плохо освещенной комнаты мой товарищ казался еще более загадочным. Я допивал вино в своей кружке, искоса поглядывая на Заратустру, и мучился одним вопросом: это банальное нарушение мышления или что-то, в чем я до сих пор не разобрался?
    — Истина невыразима, ее не разложишь по полочкам, — протяжно говорил Заратустра. — Разъять на элементы можно все, что угодно. Дурное дело не хитрое, братец. Дети искали душу, дети разрезали по частям лягушку. Кишки нашли, а жизнь ускользнула, — он посмотрел мне в глаза, проник в святая святых и протянул свою сильную руку моей великой растерянности. — А ты вот пойми, не членя. А? Зачем членить-то? Что, страшно тебе? Думаешь, по отдельности легче справиться? И сдалась тебе такая победа? Победа над трупом! Хорош, нечего сказать! Молодец! — тут голос его стал совсем тихим. — И не жалко тебе? Куда ты спешишь? А?… Если можно понять, то нельзя будет не понять. А нельзя — так чего ж ты копья ломаешь?
    Потом мы вышли на крыльцо и удобно расположились на его старых, скрипучих ступеньках. Я достал табак из дорожной сумки, и мы закурили. Разговор складывался сам собою, мы то шутили, то вдруг замолкали и через какое-то время снова смеялись, как, бывает, смеются два мальчика. Тишина манящего сна подступала все ближе и ближе, обнимала и нежила нас, окутывая со всех сторон своей заботливой дремотой.
    Приятное расслабление, сдобренное домашним вином, теплой усталостью растекалось по всему телу. А фривольные звезды подмигивали нашим ленивым взорам, привораживая своей холодной загадкой, В какой-то момент мне показалось, что они словно бы удаляются, желая увлечь за собой и нас. О наивные сладострастницы! Нам было слишком хорошо здесь, на Земле.
    Странно, но темнота окружавшего леса не путала, а напротив, обнадеживала и располагала, в нее хотелось войти. Я задремал, а проснулся уже только утром, на полатях, бережно укрытый медвежьей шкурой. Заратустры не было…

            IX
    
    Нежные лучи утреннего солнца проникали в комнату сквозь узкое прямоугольное окошко под самым потолком. Я потянулся, ощущая приятную сладость во всем своем отдохнувшем, но еще вполне спящем теле. Давно у меня не было такого глубокого и спокойного сна, наверное, с самого детства…
    «Что было прошлым днем? Где я?», — и я вспомнил вчерашний вечер, моего нового друга, улыбнулся и перевернулся со спины на бок. Но в этот момент сильный испуг пронзил все мое существо: «Где он? Где?!» Я вскочил и, шлепая босыми ногами по холодному деревянному попу, поспешил к двери.
    Солнце остановило меня на пороге. Его тепло растопило мое волнение, я замер. Лес словно сказочный, в ризе мягкого утреннего света, был добр и весел. Я медленно шел по единственной дорожке, ведущей от дома туда, где виднелась белая гладь реки.
    Еще не достигнув берега, я услышал радостные крики, плеск воды и завораживающий смех.
    По берегу на точно таком же, как у меня, но только синем «Trek'e», рисуя круги, что-то крича и смеясь, поднимая в воздух столпы водяной пыли, колесил Заратустра.
    — Утро пришло! Небо распахнулось светом! Птицы проснулись, и звери покинули свои норы! Грядет день Человека! — кричал Заратустра. — Вставай, лежебока! Вставай и не забудь разбудить в себе Человека! Не тоже спать, ибо день уже начался! Начался день Человека! Скинь покровы сна, зри!
    И я смотрел. Я смотрел, как этот счастливый человек, красивый в своей неуемной радости, ловил порывы ветра и отдавал им на откуп блестящие струи воды. Наконец Заратустра поравнялся со мной.
    — Ну что? Купаться?
    — Купаться! — ответил я.
    Скинув одежду, какая на ком была, мы бросились в воду наперегонки и хохотали, орошая друг друга теплыми, светящимися брызгами.
    Вода держала нас на поверхности, не пуская в свои холодные недра, течение несло, а птицы, весело щебеча, пикировали вниз, словно бы желая присоединиться к нашей беззаботной радости. Заратустра напыщенно грозил им пальцем:
    — Кого вы хотите поймать, птицы? Рыбу или Человека? Кого вам не хватает для счастья? Ладно, берите рыбу себе, но человека я не отдам вам, птицы. В нем не проснулся еще Человек, Он еще дремлет! Он просыпается! Не спешите забрать на небо того, кто не научился еще ходить по земле!
    А я дивился этому разговору и радовался, как ребенок.
    Выйдя на берег, мы замерли, ощущая внутреннее тепло наших тел, пробивающееся к раскрасневшейся коже. Было так хорошо, так радостно, так манил этот мир! И я пожалел, что проспал восход солнца.
    — А старик еще спит? — спросил я.
    — Этой ночью он умер, — ответил мне Заратустра, ответил спокойно и легко, словно говорил о каком-то милом, невинном и даже заурядном событии.
    — Как?! - мгновенно мне стало холодно.
    — Радостно, — тем же размеренным тоном ответствовал Заратустра. — Давно он не был так счастлив!
    — Счастлив?! Чем?
    — Нами, — протянул Заратустра.
    Тихая улыбка сияла на его лице. Он посмотрел на меня и произнес:
    — Не пугайся. Тысячу лет хранил он в сердце своем скрижали истины, но никто так и не пришел, чтобы прочесть их. Этой ночью скрижали рассыпались, и он освободился. Теперь он свободен, и он ушел.
    — Куда? В смерть?!
    — Смерть — вымысел. Это иллюзия, она придумана человеком для обозначения неизвестного. Мы знаем только то, что человек умирает, но мы не знаем смерти, никто не видел ее и никогда не увидит.
    Нас всегда интересует то, что будет «после»: после обеда, после второго пришествия, после смерти. Мы думаем, что после смерти будет смерть, но ведь не обед следует за обедом, а после второго пришествия будет третье, а не второе.
    Человек был также мертв до рождения, как он мертв после смерти. Человек приходит ниоткуда, и уходит он в никуда. Сегодня праздник, ибо смерть — это праздник, праздник второго рождения.
    Почему мы радуемся рождению, но не радуемся смерти? Только страх омрачает наш праздник. Страх неизвестности — это животный страх. Человеческое тоже страшится неизвестности, но Человек радуется своему незнанию, ибо оно делает его свободным.
    — Но как можно радоваться его смерти? Умом я понимаю… Но я не могу радоваться смерти. Мне жалко старика.
    — Не о себе ли ты жалеешь? Тебе страшно? Подумай. — Наверное, ты прав.
    — Так признай это, эгоист должен быть честным, — Зар беззаботно смеялся. — Если тебе жалко себя, жалей. Кто может тебе запретить? Но не оскорбляй память о старике своей скорбью, ведь он тот, кто был в твоей жизни, кто хотя бы отчасти сделал тебя тобой. Благодарность испытывает Человек к человеку, с которым встречается на пути, ибо встреча эта и есть Его путь.
    — Зар, но почему никто не прочел его скрижалей?
    — Он ценил их больше читателей. Ты тоже старик — в тебе нет ощущения эгоиста, ощущения самого Себя. Старик любил себя, но не ощущал. Он страдал эгофилией, но не знал честности эгоизма. Он ждал, что придет кто-нибудь и полюбит его так же, как он любил себя сам. Но кто полюбит тебя, если тебя просто нет? Он ждал, но никто так и не пришел, ибо нельзя прийти к пустоте.
    Учитель не может оставить учеников по своей линии. Кичиться знанием своим — значит, любить свое знание, не видя Себя самого. Это обесценивает твое знание.
    Знание имеет смысл только в руках эгоиста. Человек должен ощущать самого Себя, это сделает его знание весомым. Только так можно открыть путь к Другому.
    Никогда не меняй знание на человека. Знание без человека что огонь без хвороста. Кто ощутит тебя Самого, тот ощутит и твое знание. Но кто не ощущает самого Себя, никогда не поймет и знания Другого.
    Возложи свое знание на общий алтарь и иди радоваться вместе с Другими. Танцуй с Ними, освободившись от своего знания. Твое знание — завеса над жизнью, если ты не в силах расстаться с ним ради Другого. Но знай, что, расставшись со знанием, ты обретешь большее. Ты обретешь Других, которые обретут твое знание. Так ты обретешь самого Себя.
    Никто не заботится о Другом так, как делает это эгоист. Ты заботишься обо мне? — спросил Заратустра и засмеялся, а я смутился.
    — А ты?
    — «А ты? А ты?» Ату его, ату! — прокричал Заратустра и, вскочив на велосипед, помчался к дому.
    Секунду я стоял в замешательстве, расхохотался и побежал за ним следом.

            X
    
    — Скорее, скорее! — кричал Заратустра. — Мы должны успеть! Скорее!
    Вскочив на велосипеды, мы стремительно помчались сквозь лес. Я видел перед собой его изогнутую дугой спину, видел, как развевались на ветру его черные волосы, убранные в пучок.
    Он смеялся, кричал, он разговаривал с лесом и его обитателями. Целый кортеж рыжих, пушистых белок и крылатый многоголосый эскорт щебечущих птиц сопровождали наше движение. Лоси, увенчанные покатистыми рогами, бурые медведи, потягивающиеся, словно от пробуждения, волки и лисы, забавные зайцы, фыркающие ежи и прочая лесная живность — все выходили навстречу Заратустре и провожали его благодарным взглядом.
    — Милые друзья мои! Я покидаю вас! Я нашел Человека, я пойду с ним! Нам нужно успеть увидеть конец, чтобы начать жить! Много в человеке страха, но он дорог мне, потому я покидаю вас, мои лесные друзья!
    Я смущался, полагая, что речь идет обо мне. Но все это было настолько странно, настолько фантастично, что страх мой не в силах был даже заявить о себе. Теперь мне было все равно, куда идти, зачем, когда… Мне было все равно, потому что, вопреки заверениям Заратустры, я, как мне казалось, уже ничего не боялся.
    Мы ехали около часа и оказались на огромной возвышенности, с которой открывался раскинувшийся как на ладони город. Солнце светило в зените. Заратустра спешился.
    — Мы успели! Смотри! — и он указал мне на небо.
    Я взглянул на солнце, и оно на мгновение ослепило чудака, не жалеющего своих глаз. Темное пятно, возникшее перед глазами, показалось мне поначалу результатом этой неразумной выходки. Но уже через секунду я понял, что ошибся.
    Происходило что-то ужасное…
    Огромная тень полукругом стала медленно закрывать собой солнце. Затмение!
    Завороженный, в каком-то животном ужасе, я смотрел на это загадочное небесное явление. А тень неумолимо и властно надвигалась тем временем на солнечный диск, и уже через каких-то пару минут стало смеркаться.
    Ночь наступала раньше положенного срока. Город скрылся во тьме, на небе жадно блистали непривычно знакомые звезды, а прямо перед моими глазами, словно на гигантском блюде, зияло своей пугающей пустотой черное пятно в окружении пылающего нимба.
    — Нет солнца, Андрей, если нет ощущения солнца. Тень знания закрывает человека. Ты хочешь быть мудрым, как змея, и гордиться мудростью своей, словно орел, парящий в бескрайнем небе? Зачем тебе это, если ты сокрыл в себе Человека? Жив ли ты еще, друг мой? Жив?! А если жив, то кричи! Кричи и зови себя к самому Себе! Кричи!!!
    И я закричал. Да, я закричал! И от моего крика, казалось, дрогнули небеса. Крик отчаяния, ужаса, боли разрывал мое существо.
    Все мои муки, страхи, сомнения слились сейчас в один громогласный стон. Но вдруг он соскользнул с моих уст, как выскальзывает из рук пойманная ловцом рыба. Я онемел, сердце мое освободилось. И тогда я услышал другой крик, крик Заратустры, крик силы и мощи, крик счастья и великой победы:
    — Солнце! Возвращайся! Он знает конец! Ему нужно узнать начало!
    Я проспал сегодня восход, но Заратустра подарил его мне. Теперь это был мой восход, восход, подаренный мне Заратустрой.

  
         ЧАСТЬ ПЕРВАЯ (август — сентябрь)
   
            «Незрелый плод горек на вкус. Его выплюнут, семя его сгниёт в жесткой «мякоти».
     Всякий плод рождён для того, чтобы созреть. Но он должен быть рождён.
     «Не рвать незрелого плода!» — вот искушение мудрого».
     Так говорил Заратустра, но не о плодах, а о людях, но об этом умолчал Заратустра.

   
            О превращениях духа
    
    Мы сидели на пластмассовых стульях за пластмассовым столом в маленьком открытом кафе, что в северной оконечности Летнего сада. День был теплый и солнечный, но парк, по традиции, пустовал.
    Нас нежила прозрачная тишина, нарушаемая далеким шумом проезжающих автомобилей. Легкий ветерок шкодливо трепал листья деревьев да обнимал бессловесные статуи, не делая предпочтений ни по признаку пола, ни по возрасту (надо сказать, весьма преклонному у этих мраморных изваяний).
    Под стать статуям и охранявшие их милиционеры были не очень-то разговорчивы, но, в отличие от последних, они время от времени недоверчиво поглядывали на посетителей парка, то бишь на нас с Заратустрой.
    Зар потешался, то уличая в бессовестности ветер, то недоумевая, почему милиционеры полагают, будто мы имеем что-то против итальянских шедевров.
    — Зар, перестань! У них просто работа такая — статуи охранять.
    — Ваше правительство выбрасывает деньги на ветер. Бьюсь об заклад, эти статуи никуда не убегут!
    — Порядок… — зачем-то протянул я.
    Заратустра задумался.
    — Знаешь ли ты о превращениях духа? — спросил он, глядя на кофейную гущу, растекшуюся по его чашке.
    — Знаю, — самодовольно ответил я, уже успевший к тому времени заново пролистать томик ницшеанского «Заратустры». — Это о том, как дух становится верблюдом, верблюд — львом, а лев — ребенком?
    — Дух не виден глазу, поэтому аллегории вполне уместны, молодец, — сухо резюмировал Заратустра.
    — Что-то не так? — я осекся.
    — Человек приходит в это мир очаровательным ребенком, таким ему следует и уйти.
    Заратустра улыбнулся в ответ на мой удивленный взгляд и вскоре продолжил:
    — Рождается ребенок невинным животным, имя которому — человек. Рождается он животным и начинает обретать человеческое. Маленькому человечку не разрешают жить настоящим, принуждают его думать о будущем и помнить о прошлом, желая лишить младенца опоры. Ведь не лиши его опоры, он будет себе на уме. А кому это нужно в стане боящихся?
    Не любит ваше общество эгоистов, но ценит оно лишь типов самовлюбленных, что, не зная самих Себя, пестуют благопристойный образ свой, некий мистический идеал несуществующей добродетели.
    Причем идеалы благопристойности и добродетели разнятся у вас до неприличия…
    Он рассмеялся.
    — Неужели же у ребенка больше опоры, чем у взрослого? — Ха! Ваши взрослые и вовсе не существуют. Все, чем они гордятся, — лишь отзвуки жизни, тени  существующего, фантомы бывшего. Ребенок — вот единственный реальный человек в вашем мире. Но недолго оставаться ему человеком! Ты ведь знаешь, как быстро учится человек дурному, — он посмотрел на меня с хитрым прищуром.
    — К чему ты клонишь, Зар?
    И вот что говорил Заратустра, когда говорил он серьезно:
    «Дух приходит в мир этот невинным ребенком, но мир полон страха. Здесь каждая тень боится собственной тени. Как же не испугаться вам ребенка невинного, открытости его добродушной и чистоты?
    Слишком хорош ребенок для мира вашего, слишком естествен, слишком прост. И не подходит он вам, ибо недостаточно страха в нем, чтобы жить ему в мире вашем. И начинаете вы страх прививать любопытному несмышленышу, не знающему, что есть мышеловки.
    Болен удар мышеловки вашей, больно предательство, больна несвобода, имя которой — страх. Но кто же без боя отдаст счастье собственное? И становится ребенок маленьким львом, чтобы защитить счастье свое от предателей. Протестует он и утверждает право свое на счастье, и делает это как воин, как лев.
    Раз за разом говорит он: "Нет!" И в "Нет!" его абсолютном, в отрицании этом, в безумии отрицания этого (ведь он говорит "Нет!", даже если хочет сказать вам "Да!"), из хаоса отрицания этого рождается то, что назовут — его «Я». Так начинает он свое восхождение на собственную Голгофу.
    Каждый раз, когда говорит он "Нет!", тем утверждает он свое «Я». Он утверждает им свое желание, волю свою и свое право, право, которое он приписывает этому «Я», а право его — это "Нет!" Но «Я» ребенка — не он Сам, но «Я» отрицания, отрицание воина.
    Ребенок-лев обрел свое «Я». "Я", которое утверждает право свое, которое знает свое «хочу». Но в борьбе всегда проигрывает победитель — он заложник своей победы, он кузнец собственной несвободы. Благородный боец — лишь звено в цепи войн и сражений. А потому сам он и есть свой палач.
    И лишь тот спасается в битве этой, кто откажется воевать, но таких мало, таких отправляют у вас в интернаты для умалишенных. Если же есть битва, то будет и «Я», и пригодно оно только войнам. Но как жить может этот сеятель смерти?
    Ребенок-лев защищался от страха и отвоевал у него свое право, отвоевал и теперь испугался. Ибо когда воин становится сторожем, то обращается в труса. И это «Я» ребенка уже более не «Я» отрицания, но «Я» его страха, страха, против которого он боролся. Боится лев потерять завоеванное, боится он, что отберут его право, боится, что «хочу» его останется безответным.
    Есть у всякого зверя место уязвимое: у акулы — глаз, что вытечь может под клювом слабым птенца желторотого, у антилопы — сухожилие тонкое, и потому страшит ее жалкий шакал, что сам пугается собственной тени. И лев уязвим: «Я», "мое право" и «хочу» — вот пята ахиллесова зверя хищного. И всякий норовит дергать за ниточки эти, ибо забавно смотреть несчастным, как страшащийся согласится на все.
    Подчинено дракону великому все человеческое, но имя его не «власть» и не "ты должен", что так любите вы, а Страх. И живет дракон этот не в заоблачных далях, и не блистает чешуя его золотом червленым в лучах солнца вечно полуденного, но обитает он в сердцах человеческих и пожирает их изнутри.
    Клочья кровавые свисают из отвратительной пасти дракона, жадного до невинности, кровь пенистая стекает ручьями густыми, что сильны, как горные реки, по морщинистым усам его.
    Как пионы, красны слезы отчаяния! Не может отныне быть человек человеком, ибо раздавлен он пятой страха собственного, задыхаясь слезами кровавыми.
    Страху своему противится лев, но чем более сопротивление, тем сильнее и страх, ибо страх — это боль, а боль пугает. И боится теперь рева своего зверь царственный, ибо окружен он страхом.
    "Я" бесчувственное его параличом сковано. Но не замечает лев страха собственного, ибо страх его безграничен. Взором же не окинешь земли всей, а потому пугливее саранчи трясущейся лев этот, хотя и мнит он себя центром вселенной!
    И приходит потому время пустое, когда сменит льва гневливого верблюд одногорбый. А верблюд — животное вьючное, что ему в страхе? Подчиняется он, так о чем теперь беспокоиться животному вьючному?
    Верблюд этот — знающий и сознательный, следует он правилам и чтит требования. Расторопно гнет он колени, подставляя спину хозяину. И не смотрите, что плюется верблюд, таковы причуды потомков льва, но потомков, и только.
    Подчинение и власть так же верблюду естественны, как барханы и палящее солнце. Глух верблюд, но исполнителен. Знает верблюд команд множество и следует им рефлекторно, если же ошибется он — звено каравана, — то палка погонщика хорошо охаживает спину его. Теперь слышит ребенок ваш только палку.
    Но верблюд одногорбый неудобен наезднику. Подождите же, будет ему и второй горб! Вступит верблюд в нежную пору свою, благоприятствующую любви, и страх его начнет почковаться, ибо желающий этот бесчувствен! Два горба, два нароста на спине бесчувственного верблюда, два страха: страх жить и страх умереть».
    Так говорил Заратустра, я слушал его и словно видел картины из моего детства. Вот я радостный, мне два с половиной года, мы сидим с мамой на теплом морском берегу, залитые солнцем, я подаю ей камушки, ракушки, стеклышки — всё, что я выудил для нее с морского дна. Она улыбается мне в ответ. А вот я на маленьком трехколесном велосипеде гордо катаюсь по квартире — из комнаты в комнату, через стеклянные двери.
    И вдруг я сжался от боли, черная тень скользнула перед моими глазами: я стою на улице у дверей детского сада, я сбежал. Снедаемый страхом, я плачу от бессилия, здесь — во дворе, сидя на снегу, перед самой дверью моего эшафота. Наплакавшись, я встаю и, закусив раскрасневшуюся губу, отправляюсь обратно — в свою «среднюю группу».
    Гордый лев стал превращаться в послушного верблюжонка. Одногорбым верблюдом я был в школе. Мое состояние было подобно чувству солдата, попавшего в окружение. Из своей засады я изредка стрелял по врагам короткими очередями, но скоро понял, что этим выдаю свое присутствие. И я замер. А потом мне показалось, что все вроде бы нормально, все правильно, так и должно быть… порядок.
    — Ты слушаешь? — обращение Заратустры силой вырвало меня из оцепенения.
    — Да. Конечно, слушаю! А дальше?!
    — Дальше. Дальше можно носить поклажу и хозяев, что на поверку точно такие же двугорбые верблюды, как и ты сам.
    — А можно… — протянул я выпытывающим тоном. — А можно испытать боль, — спокойно ответил мне Заратустра и продолжил свою речь:
    «Верблюды иногда сходят с ума. Не так, чтобы они действительно становились сумасшедшими, но что-то с ними действительно происходит: они начинают брыкаться, сбрасывают поклажу, плюются, ржут как безумные, нарочито фыркают, отказываются покидать водопой, перестают есть колючки. Короче говоря, выглядят лишившимися рассудка.
    Это бунт посаженного на цепь льва. Львиная гордость, мощь отрицания хищного зверя и сутолока страха жвачного существа сплетаются теперь в один прочный узел.
    Но лев взрослого — это уже не лев ребенка. Это лев, который долго выносил побои, лев, которого поносили и унижали. Это уже не лев отрицания, это лев отмщения. Он ненавидит. Он ненавидит правила, порядок, лицемерие. Но в ненависти этой сам он становится лицемером, призывая других быть добрыми, оскаливая свою пасть. В этой ненависти он сам требует установления правил, но новых, которые ему кажутся достойными исполнения. В этой ненависти он жаждет порядка, ему больно, он словно концлагерный беглец, повисший на колючей проволоке заграждений.
    Лев в отчаянии… Его зубы, сгнившие на тюремной похлебке, еще достаточно сильны, чтобы огрызаться, чтобы пугать, но слишком слабы, чтобы избежать зубоскальства. На деле же сам он испуган более всех, и боится негодования собственного, ибо испуган он собственной смелостью.
    Снова бы стать ему верблюдом, снова бы приучиться к порядку, вернуться в стойло и жить, как живет все его стадо. Но и это теперь ему недоступно, ибо ненавидит он стадо свое за верблюжью его покорность. Теперь они для него — добыча, но не племя.
    В миг бы расправился он с тупоумной паствой, что блеет покорно! Да вот только удерживает его что-то от тотемической трапезы. То просыпается во льве ребенок, но не тот уже, что был прежде, а другой, умеющий глотать слезы. Это ребенок, изведавший боль, ребенок, знающий брошенное ему в лицо "Нет!", ребенок, хранящий на устах своих горький привкус отчаяния.
    Неприкаянный ребенок льва-взрослого так соскучился по теплоте рук нежащих, так мечтает о ласке и доброте, что плачет сейчас в сердце львином великая тоска слезами тихими, об утраченном плачет он, что зовет необретенным.
    Чувствует он порог Вечности, порог Небытия, и готов ступить за грань эту, ибо нечего теперь терять ему, кроме своей болезни, болезни к страху. Однако снова боится он, но то уже другой страх. Нет, то не страх защиты прежней, но ужас беззащитности и пустоты. Кто же может спасти его от гибели неминуемой?
    Только другой ребенок, ребенок, изведавший холод ужаса этого…»
    — Граждане, всё, встаем. Парк закрывается, — монотонный, не терпящий возражений голос прервал речь Заратустры.
    Над нами возвышался упитанный и спокойный, как статуя (впрочем, без итальянских прелестей) милиционер с осоловевшими от скуки, бесчувственными глазами. И хотя был он немногословен, но зато в рации его тем временем кто-то отчаянно чертыхался, так что в целом впечатление было весьма убедительным.
    Мы встали и пошли в сторону выхода. Я был напуган и раздражен: Заратустра замолчал после вмешательства этого заправского служителя порядка. А мне нужно было знать, что дальше, как? Но тщетно…
    На все мои дальнейшие озабоченные: «А дальше, Зар? Дальше?!» — я получил одно, но спокойное, хотя и печальное теперь молчание. Сейчас мне не привиделась его печаль, я видел.
    Казалось, я знал уже о ребенке, но мне хотелось знать о человеке.  Где же человек в рассказе Заратустры, был ли он там, нет?
    Но об этом умолчал Заратустра.

            О кафедрах добродетели
    
    По работе меня откомандировали на психоаналитический семинар, и я взял с собой Заратустру. Поскольку мы теперь практически не расстаемся, ему приходится выносить все тяготы, выпадающие на долю канатного плясуна.
    В лекционном зале творилось что-то страшное. Народ толпился, перешептывался, и все с придыханием рассказывали о каком-то заезжем профессоре, чуть ли не мессии, который должен «пролить луч света на нашу безнадежную серость».
    Когда все уселись, чудесного вида старикашечка, явно истерик, которого хлебом не корми, дай исполнить какой-нибудь номер под восторженные аплодисменты публики, появился на сцене, поулыбался и занял кафедру.
    Суть его пространного, но, впрочем, весьма сочного выступления сводилась к следующему:
    «Сон — это кривое зеркало реальности, которое надлежит исправить.
    Сон — это великая загадка, в ней ключ к бессознательному, поэтому ее надлежит разгадать.
    Сон — это анализ прошлых ошибок и заблуждений, урок, который нам надлежит извлечь.
    Сон — это отдых, которого мы лишены из-за снов, поэтому сон надлежит лишить сна».
    Все это казалось мне интеллектуальным плутовством. Видимо, по этой же причине Заратустра не проявил к обсуждению лекции никакого интереса. Впрочем, может быть, и по какой-то другой причине.
    — Во снах мы делаем то, что запрещаем себе сделать в жизни, — заканчивал свою лекцию заезжий профессор, — и мы должны знать, чего же мы бессознательно хотим, чтобы не делать этого.
    Заратустра расхохотался, и непременно вышел бы скандал, если бы смех его не утонул в бурных аплодисментах собравшейся публики. По-моему, все были удовлетворены: профессор — аплодисментами, публика — лучом, который сделал то, что должен был сделать, Заратустра — смехотворностью, а я — смехом Заратустры.
    Признаться, всю лекцию я елозил на стуле, словно в плохо укрепленном седле, не зная, как потом оправдаться перед Заратустрой за этот ученый фарс. Но, к счастью, все обошлось.
    Мы вышли из аудитории, и Заратустра сказал, как всегда просто и без затей:
    — Может быть, мы больше не пойдем на этот семинар?
    Разумеется, я согласился. И мы отправились на дачу, а в электричке Заратустра говорил мне:
    «Хорошо учат они, стоя на кафедрах добродетели. И находят способы они замечательные убедить человека в необходимости следовать их предписаниям. Авторитетны они и красноречивы, безусловно, умны и находчивы, эти глашатаи смерти. Но чему они учат человека,  не зная его ?
    Учат они вас сдерживать человека в себе ради человечества. Но человечество в глазах их — не люди отдельные, не совокупность людей даже, а пустота, уподобленная божеству. Незнакома мне пустота эта, а если действительно нет ее, так ради чего мне сдерживать в себе человека, если не из-за глупости их, профессоров добродетели?
    Хотят они зыбкий найти консенсус между тем, что есть в Мире, и тем, чего нет в Нем. Не для того ли, чтоб ограничить то, что есть в Нем, тем, чего нет? Боятся они того, что есть, но не потому, что оно — зло, но потому, что не знают они, что делать с ним. Нет, не по дороге мне с добродетельными!
    Думают они, что если расставить все по порядку, то можно будет начать им движение. Но что они будут делать? Не имеют же они цели иной, кроме той, чтобы расставить все по порядку. Возводят мост к середине реки кафедры добродетели, а потому неважно мне, насколько правы они, ибо в любом случае это мост в реку!
    Конечно, верю я добродетельным, всё могут они объяснить, всё могут по местам расставить — в линейку или по полочкам. Стремитесь вы порядок навести в своем хаосе, ибо сказали вам, что хаос плох. Но не знаете вы одного: что нет в вас ни порядка, ни хаоса!
    Предметны и порядок, и хаос, о которых говорите вы, иллюзией увлеченные. Лишь вокруг они, как куски пенопласта, плавают по воде. Внутри же предметов нет ни предметов самих, ни качеств предметных. Но не в силах человек логике своей воспротивиться. Логика же требует ваша порядка, так что ждите теперь, будет вам хаос!
    Логика — о знаках бестелесных наука. Но где же знак найти, отражающий непредметное? Обозначение не отражает, отражаемое переменчиво, а знак стабилен. Слово обозначает Солнце, но им не является. А если умрет Солнце, что означать будет слово это, его означавшее? Зачем вам слова?
    Стена, сложенная из камней, — это «порядок» для логика самонадеянного, а для меня же — хаос. Строитель сложит стену, отряхнет руки, хлопнет в ладоши и скажет: "Порядок!" А ночью вор придет, головой покачает, глядя на стену, днем построенную, и скажет: "Непорядок!" О чем они говорят?
    Да, в мире слов все вам нетрудно подвергнуть лингвистической проработке в газовых камерах языка вашего. Соорудить закономерности меж словами — не великого ума дело! — это как правила придумать для игры, тобой же придуманной.
    Но разве же все взятое это вместе — не игра? Не ведаете вы того, что не живете вы, а играете, ибо не можете замолчать! Но и того более — не ведаете вы, что попались на крючок собственный, ибо нельзя же вам у самих себя выиграть!
    Стоя на кафедрах добродетели, придумывают слова мудрецы ваши. Их говорят они, вами играют, играемые сами. И потому игра эта — игра, чтобы не жить, не хотят жизнь знать страшащиеся. Игра это смерти в жизни вашей, несчастные!
    Добродетель — игра в слова, игра пустотами. Кафедры добродетели — кузницы смерти пред домнами страха. И не в том смерть, что  они говорят, но смерть в том, что они говорят !
    А потому, что бы ни сказали они, стоя на кафедрах своих добродетели, они множат смерть!»
    — Зар, но если нужно молчать, зачем ты говоришь со мной? — удивился я.
    — А ты умеешь по-другому? — таким был его ответ, ответ невеселый по взятой ноте, но, спустя мгновение, Заратустра мне улыбнулся.
    Сейчас я сижу за столом и кропотливо записываю все, что помню из сказанного сегодня Заратустрой, но убей меня бог, он умолчал о чем-то, что самому мне никак не понять. Что значит его: «А ты умеешь по-другому?»
    Надо подумать…
    Я его расспрашиваю, значит, я что-то ищу. Может быть, я ищу новую добродетель? После всего сказанного им сегодня подобные стремления, конечно, полная ерунда, да и стремления вообще не в его духе.
    Что бы он ни сказал мне — это будет лишь его половина моста.
    Я «не умею по-другому»…
    Так я расспрашиваю его, значит, мне интересно то, что он скажет. Если мне интересно то, что он говорит, значит, мне не интересен он сам. Я интересуюсь тем, что он говорит, а не тем, что он есть. Но слова — ничто. Я интересуюсь тем, чего нет, ограничивая этим то, что есть. Я его ограничиваю! Сам!…
    Зар только что вернулся домой после вечернего моциона, умылся, пожелал мне спокойной ночи и отправился спать. Что ему приснится этой ночью — то, что он хочет, или то, чего он не хочет? Сегодняшний артист, надеюсь, сломает себе голову на этом вопросе. Что-то зло я шучу…
    В печке потрескивают поленья, мне придется подождать, пока они догорят, а вот писать на сегодня уже больше нечего. У меня есть добрых два часа, чтобы подумать о том, как не думать. Глупо, да? Ну, по крайней мере, я теперь знаю, что такое «добродетель», подобродетельствую…

            О мечтающих о другом мире
    
    Проснулся я в дурном настроении, впрочем, вполне для меня обычном. Проснулся, полежал еще в кровати, вспомнил вчерашний вечер, думал еще сколько-нибудь поспать, но потом все же встал, вышел из дома, потянулся, осмотрелся, почесал голову. Ничего не помогало.
    В душе кадила дисфоричная тоска и хотелось помереть, причем чем раньше, тем лучше. Утреннее солнце и радость нового дня словно обошли меня стороной, хотя и были рядом. Все это казалось мне пустым, ненужным и абсолютно бессмысленным.
    Тоскливым взором, щурясь от яркого солнечного света, я уставился на Заратустру, который с непобедимым оптимизмом косил на участке столь же непобедимую траву. Я смотрел на его загорелую спину и думал:
    «Ну и что? Все пустое! — тут мысли на время оставили меня, но вскоре вновь поскакали, подобно приземистым мамаевым лошадкам. — Все пришло из небытия, и все уйдет в небытие. Все пустое! Толку никакого. И я тоже… Исчадие суеты — одно слово! Или даже два! И что теперь? И на кой черт?! - я сел на скамью и опустил на руки отяжелевшую голову, содрогающуюся, казалось, от этого мыслительного топота. — А траву-то он зачем решил косить? Вот тоже, с ума сошел! Голова на десятерых, а толку…»
    Тут я залюбовался его работой, глубоко вздохнул и только подумал о том, как он хорош в этом своем ничего-творчестве, как вдруг мигом получил исчерпывающие ответы на все свои вопросы.
    — Перестань скулить, — громогласно сообщил Заратустра, не оборачиваясь ко мне и не переставая косить. — Иди умойся! Сейчас я закончу, и мы будем пить кофе.
    — С чего ты взял, что я скулю? — я был и поражен, и уязвлен одновременно.
    Тут Заратустра обернулся, залитый солнцем, посмотрел на меня, улыбаясь, смахнул со лба пот и произнес со своей удивительной нежностью:
    — Потому что я думаю о тебе.
    Это звучало так просто, так открыто, так естественно, что я смутился, залился краской, протрезвел в одну секунду, опустил голову и, как нашкодившая собачонка, поджав несуществующий хвост, ретировался в ванную.
    Умывшись холодной водой, я отправился на веранду. На столе уже стоял завтрак, а кофеварка призывно шипела, источая благословенный кофейный аромат.
    — Садись, — услышал я со спины. — Овсянка, овощной салат и бутерброды с сыром. Давай, налегай!
    Я сел. Заратустра налил мне кофе, положил в широкую пиалу каши, пододвинул салат и уселся рядом.
    — Ну, и как это называется? — спросил он меня с серьезностью самого доброго из учителей. — Это называется «эгофилия», — сообщил он, не дожидаясь ответной реакции. — У тебя от этого будет несварение желудка, а голова уже сейчас по всем швам трещит. Тебе это надо?
    — Нет.
    — Ну, и как это называется? — «Эгофилия».
    — Нет, это называется — «глупость», — тем же располагающим тоном продолжал свою отповедь Заратустра. — Когда «мир несовершенен», а «Я» мера всех вещей, то это называется глупость, и никак иначе. «Я» — это глупость по определению, а ты, вооружившись эдакой «глупостью»,принимаешься судить все и вся. Ну не дурак?
    — Дурак, — я признался в этом чистосердечно, хотя и не понял еще, «почему, собственно».
    И вот что говорил Заратустра во время завтрака:
    «Человеку хочется, чтобы его любили. Это похвально. Ему кажется, что если бы его любили, то все было бы у него хорошо: и мир бы стал совершенным, и Бог добродушным, и сам бы он был "ничего себе". Так вот, это — глупость!
    Если ты зависишь так от всего и вся, то тебя нет. Понял?! Кого любить-то?
    О чем ты мечтаешь? Как хочешь ты, чтобы тебя любили? Вот я тебя люблю, а ты, как дурак, продолжаешь хотеть, чтобы тебя любили. И что? А если бы ни я, ни кто другой тебя не любил, разве же изменилось что-то в твоем мире бесконечного ожидания?
    Ты ждешь того, чего нет. Так ведь этого нет! Нет ничего "по ту сторону", пока нет стороны этой. А ее, и правда, нет. Что "по ту сторону" реки? "По ту сторону" солнца? "По ту сторону" неба? Река, солнце и небо. Остальное же — идеализм, а значит — глупость! Что "по ту сторону" человека, если нет еще человека, а только смрад один да базарная суета?
    У тебя сколько жизней? Пять, десять, сто или все же одна? И кто будет ее проживать? Ты, или страхи твои, или, может, иллюзии, устремления в пустоту непроглядную? Кому ты ее отдашь? Кого выберешь себе в падальщики?
    Нет правды ни в тебе, ни во мне, ни в ком другом, правда только между.  Она сиюминутна, рождается в соприкосновении двух и умирает, когда расходятся стороны, каждая своей дорогой.
    Ты же пытаешься найти свою правду, несуществующую "по ту сторону", которой нет, и так, чтобы была она вечной, словно утюг чугунный. Лучше бы ты воду в решете носил — больше было бы проку!
    Много ли правды в солнце самом по себе? А в теплоте? Чувствуешь разницу? Что скажешь о человеке, что эгоистом себя не ощущает? Все будет ошибкой. А о себе что ты знаешь, если не ощущаешь себя эгоистом?
    Нет того вовсе, кто не ощущает самого Себя, ничего о нем нельзя знать. А если любишь ты себя или других, но любовью «потусторонней», то лучше постричься тебе в монахи. Там, в монастыре, будешь носить свою воду!
    Если занялся ты собой, самосострадательный, если по себе льешь ты слезы жалкие, кликуша, то умерло для тебя пространство между  - знай это! С ним вместе умер и ты, плакальщик похорон собственных. Это называется — "эго-филией"!
    Нет мира другого, но всегда будет тебе человек другой, если дорожишь ты жизнью своей, будучи эгоистом. Идеализм — блеф для страшащихся и пристанище для мертвецов, что мир другой ищут, а человека другого не замечают.
    Дорога всегда неизвестна. Мечты — неизвестны. Предметы — лишь кажутся. Радуйся — неизвестность освобождает!
    Те, кто ждут, — не дождутся. Те, кто ищут, — не найдут. Те, кто делают, — те получат всё, если не ждут и не ищут.
    Те, что лгут себе, не зная о том, — уже умерли. Те, кто любят, — те любят, и только! Те, кто не любят — никогда не полюбят, ибо жизнь одна, а времени — нет.
    Те, что открытости своей не ведают, — те пусты будут вечно. Те, кто не хотят, — не захотят никогда. Те, кто хотят, — делают.
    Ничего не случается "когда-то потом". Если что-то есть, можно это лишь спрятать, но нельзя уничтожить. "Та сторона" — это то, что прячет, но не то, что прячется.
    Сегодня ты смотрел по ту сторону себя. Каково тебе, убийца?»
    — Ну что, страдающий эгофилией, ты все еще хочешь быть эгоистом? — спросил меня Заратустра, когда мы завершили наш завтрак.
    — Да, хочу, — твердо ответил я.
    — Хочешь, значит делай, и сейчас! А будешь ждать — умрешь.
    Мы убрали со стола.
    — Пойдем прогуляемся, — предложил Заратустра, — ты покажешь мне дачный поселок.
    Я, разумеется, согласился, и мы отправились.

            О презирающих тело
    
    Мы проходили мимо соседского дома. К забору на короткой, истершейся веревке был привязан огромный ньюфаундленд. Хозяева почти не ухаживали за псом, разве что кормили его время от времени. Грязная шерсть его давно выцвела и свалялась, из глаз тек серый, сохнущий гной, подушечки на лапах растрескались. Он зарывался в песок и лежал так целыми днями.
    — Зачем они привязывают дохлых псов? — спросил меня Заратустра.
    — Это не дохлый, это спящий пес, — ответил я многозначительно, но голос мой оборвался. — Просто никому нет до него дела. Хозяева каждый год снимают здесь веранду. За десять лет они, кажется, даже не гуляли с ним ни разу. Он всегда лежит тут один, привязанный.
    Заратустра пожал плечами, отвернулся и так говорил со мной:
    «Люди обращаются с телом своим, как хозяева эти с псом. Но разве же тело свое для человека — "пес"?
    Радуется тело, желает тело, наслаждается тело — разве же «пес» оно для человека, а не сама его жизнь?
    Природно тело ваше, как и всякое существо живое. И хочет жить существо всякое, ведь оно живо. Ибо живо лишь то, что хочет, и хочет лишь то, что живо.
    Но телу вашему запрещено хотеть, ведь есть господин у тела вашего, господин, что решает и думает, что решает.
    Он устанавливает порядки, он дозирует желания тела, ибо сам он не может хотеть, а может только хотеть хотеть, но это не то же самое, что хотеть. 
    Как же зовут господина вашего, царя над телом? Кто-то духом зовет, кто-то разумом кличет этого глиняного Колосса, на земле, да не из земли стоящего.
    И песни слышны во славу гиганта этого, и оды слагаются в честь его, и передаются псалмы эти из уст в уста, как ритуальные поцелуи.
    Но чем громче поете вы во славу господина вашего, тем очевидна мне более смехотворность фарса этого, где царствует марионетка!
    Ибо Колосс ваш — не колосс, а кукла послушная в руках добродушного великана, имя которому — тело. Никуда не уйти вам от тела вашего, оно же идет!
    Восхваляйте Колосса своего, я буду смотреть, как торжествует в раззолоченной темнице своей попранное невежеством тело!
    И знайте же, что торжество разума вашего — начало его конца и вершина падения. Ибо рожден он страхом, а обманом побирается, тело не сможет он обмануть, но вас обманет!
    Всегда мне смешон король был, думающий, что повелевает он народом своим и своим государством. Пусть бы это и было так, но какой смысл в этом, если даже над жизнью своей король тот не властен?
    Но кому верите вы, разумные, телу или разуму вашему — делающему или представляющему? Верите вы тому только, что можете вы понять, а потому верите вы разуму своему, который сами же вы и создали, страшась неизвестности.
    Играете вы в игру: сами загадываете себе загадки, и сами же на них отвечаете. Ну, так верьте же разуму своему и презирайте же тело ваше, вы ведь хотите смерти! И она будет вам, это игра ваша!
    Не можете вы телу своему поверить, ибо скрыто оно от разума вашего, а нельзя понять бытие, будучи порождением бытия. То же, что не понимает разум ваш, того и не существует для вас. А может он понять только себя самого, и только!
    Рожденное бытием способно лишь ощутить бытие, но разве может оно ощущать разум? Вы же считаете ощущение свое незначительным. Но не потому ли, что оно огромно? Дабы скрыть малосильность свою, для сохранения тщедушной гордости вашей, воспеваете вы свое понимание!
    Отказались вы от тела вашего и предали тем тело свое, презрели его в мнимом величии разума вашего. Так живите ж без тела! Отчего пользуетесь вы им?!
    И не совестно вам, перебежчики, за счет нечестивца жить гадкого, что желаниями полон постыдными? Бессильны вы телом быть и потому понукаете им, так ведут себя немощные, имя чье — моралисты!
    Разум возник, чтобы жить помочь телу вашему, вы же из защитника благородного тюремного смотрителя сделали, а из смотрителя — палача! Такова благодарность ваша, такова изнанка!
    Но трусость ваша сильнее глупости вашей, созидая правоту свою, бессильны вы следовать ей до конца! Не решились вы убить тело ваше, а потому просто изгнали его. Теперь не живете вы, а думаете, и думаете, что живете.
    Только тело и живет в мире, а разуму нет в нем места! Как паук, плетет он свою паутину, но ведь сам он и есть своя паутина. И никчемнее разум ваш паука хозяйственного, бессильный поймать даже муху!
    Тело — вот что реально единственно, вот свет подлинный и царство жизни! А разум ваш — лишь два зеркала, что глупо заглядывают друг в друга и смеются гортанными спазмами, словно умалишенные.
    Безумие — то не отсутствие ума, страшащиеся, безумие — это отрицание ваше тела вашего, тела, которое отправили вы в отставку!
    Безумный, разумом своим повредившийся, ищет спасения себе от страха своего. С помощью разума ищет он пути бегства. Но разум его — страх, ибо не может разум хотеть. Право, нет безумного больше, чем умник!
    Страх — следствие то и признак желания мертвого. Желание — жизнь, когда же не можешь желать, то боишься жизни и бежишь от нее, как тонкокрылая саранча. Таков разум! Не живете вы, насекомые, но содрогаетесь в проталинах топких разума вашего!
    Страшащиеся, вы тело запугивали! Пугливые, нашли вы себе козла отпущения! Испугали вы тело свое смертью, ему неведомой. Как же сладко вам личинки страха высиживать!
    Тело живет в существующем, а поэтому не знает оно смерти. Но были вы немилосердны в ненависти вашей к телу, завистники, желать неспособные, запугивали вы его смертью!
    Морили вы тело свое страхом, запрещали желать ему, и оно испугалось. Оно испугалось вас, страшащиеся! И тогда покинули вы тело свое, ибо не любите вы слабых, будучи слабыми.
    Гордые, вы ушли восвояси, но испытали ужас тогда желания мертвого. Утратили вы опору, утратили основание, ибо с желанием вашим и жизнь вас покинула. Теперь же былинки вы слабые, гонимые ветром. Нет вам пристанища, нет вам покоя, и вечная смерть вам, отступники!
    Думали вы, что избавитесь от желания и покой обретете, но обрели вы смерть! Думали вы, что есть у вас «Я», но знайте же теперь: было у вас только тело, но и его умудрились потерять вы, разумные!
    "Я" ваше — порождение страха вашего смерти, и чем больше «Я» ваше, тем более страх. Но так радуйтесь же теперь, ибо вы не можете умереть более, во веки веков, ибо вы уже умерли!
    Считали вы тело ваше ртом лишним, так знайте же, что его рот — это ваш рот! Казалось вам, что кормите вы кукушонка чужого, так знайте же: вы и есть кукушонок тот! Думали вы, что тело — низ, а разум — верх. Хорошо же, теперь вы внизу, озритесь, безумные, — это разум!
    Обитель святую свою загадили вы нечистотами страхов ваших, а потом покинули загрязненное место, чистоплюи! И как же живется теперь душам вашим блудным, лишенным обители святой тела?
    Что, теперь узнали вы цену предательства вашего?! Нет, не забывали вы тела, да вот только оно позабыло вас! Стучитесь же теперь в двери дома его, падите пред ним на колени, молите, безумные, его о прощении и плачьте, плачьте, предатели счастья собственного!
    Тело ваше теперь мертво, завистники! Зачем так пестуете вы теперь свое мертвое тело? Зачем так настойчиво блюдете вы пропорции его и оттачиваете формы? Зачем вы изнуряете его упражнениями, зачем мучаете диетами?
    Оно похоже теперь на погребальный костер, тело ваше, костер погребальный, увитый гирляндами цветов мертвых! Зачем украшаете вы мертвое тело свое нарядами и драгоценностями? Зачем, если не жаждете вы отдаться хоть кому-нибудь, лицемеры!
    Да, поруганное тело ваше продолжает хотеть! Вопреки глупости вашей и чванству вашему — продолжает оно хотеть! И хочет оно Другого, и всегда хотело!
    Так презрите же слабосильную гордость свою и отдайтесь! Пусть Другой завладеет вами, коли сами вы себе недостаточны, и тогда обретете вы тело свое. А иного пути нет у вас, пустынники разума, идолопоклонники тщедушного «Я»!
    Пожертвуйте же обузой своей, пожертвуйте своим «Я», пожертвуйте — обретения ради! Станьте же телом своим, и лишь тогда обретете вы самое Себя! Отказавшись от представителя, вернете вы себе представляемое.
    Истосковалось тело ваше по обладателю, неприкаянное, давно уже ходит оно в невестах! Но вечно вы лжете, тщеславные, отдаться готовы вы только Богу, на меньшее не согласны вы, сумасбродные шарлатаны, торгующие мощами!
    Богу своему предлагаете вы разум ваш слабосильный: каков Бог — таковы и жертвы! Страх — к страху, смерть — к смерти, прах — к праху! Аминь!
    А тело?! Безумные, что с телом вашим?! Истинная правда ваша, сирота и жизнь ваша — тело, которое предали вы и унизили, как же оно?!
    Старая дева оно — тело ваше! Но поруганное и покинутое, изгнанное и приговоренное к смерти, все еще тоскует оно по обладателю! Так не противьтесь же последнему желанию тела вашего, насильники поневоле!
    Если же думаете вы, безумные, что не хотите последнего желания тела вашего, так знайте же, что вы лжете! Ждет вас еще паромщик на Лете!
    Если же знаете вы правду, но боитесь, то взгляните в глаза страху вашему и увидите вы морду Цербера, он охраняет от вас Царствие Человека!»
    Был ли это намек, аллегория, провокация или единственная возможная правда? Я не знаю. Расспрашивать было глупо, а сам Заратустра об этом умолчал.
    Мы сделали круг и вернулись к дому, где у забора на привязи по-прежнему мучился несчастный пес благородной, но вышедшей из моды масти. Зар остановился у калитки, какое-то мгновение стоял в раздумье, которое я не посмел нарушить, потом открыл резким движением калитку и крикнул:
    — Кто считает себя хозяином мертвого пса, лежащего у забора?
    Дачники выскочили из веранды и замерли при виде незнакомца.
    — Он был вам не нужен живым, он не нужен вам и мертвым, — сказал Заратустра. — Я сам похороню его. Не прощайтесь с тем, с кем не были вы знакомы.
    Зар оборвал веревку и бережно взял на руки массивное черное тело. Пес действительно был мертв… Я оцепенел от ужаса: еще секунду назад он казался живым! Теперь же его обессиленные черные лапы свисали, как кисти драпированного бархатом саркофага, морда, словно бы от тоски, уткнулась в плечо Заратустры.
    Зар пошел по направлению к лесу. Все высыпали на улицу, что-то то ли кричали, то ли шушукались, но никто так и не решился последовать за нами. А я прихватил лопату, и уже через пятнадцать минут мы были на месте, в березовой роще.
    — Холодны объятия трупа, — говорил Заратустра, глядя в полуоткрытые глаза черного пса, — холодны объятия человека, презирающего свое тело. Крик отчаяния в объятиях человека, разведенного с собственным телом.
    Душа, покинувшая тело свое, жмется жадно к телу другому, желая обрести тело это взамен утраченного, взамен собственной плоти. Не может ни радоваться, ни радовать душа, презревшая свое тело, в другом ищет она пристанища.
    Не Другого ищет она в другом, а лишь только другое тело. Не на свадьбу идет она, но на поминки. Холодны объятия трупа…
    Заратустра взял у меня лопату, и сырая земля посыпалась комьями на сухую траву. Мы похоронили пса и потом, не проронив ни слова, еще долго сидели здесь, на траве, под поющими березами, рядом с холмом, где с миром и в мире покоилось тело…

            О радостях и страстях
    
    К вечеру приехали мои кузены, на огонек подошли друзья детства с соседних дач. Тихие разговоры, тепло натопленной печи, чай со сдобой, а за окном ночь, где небо сплелось с гулким лаем дворовых собак.
    Мы вспоминали наше детство, было и весело, и грустно, но все-таки больше грустно. За столом, в креслах и на кроватях сидели директора фирм, музыканты, служащие, даже психотерапевт один…
    Разговор время от времени запинался, прерывался то молчанием, то вздохами, то смехом. Все мы, сами того не понимая, тосковали о чем-то утраченном, о чем-то, чему нет названия, что было когда-то столь реальным и столь естественным, что просто не могло иметь имени.
    — Как изменились все! — шепнул я на ухо Заратустре. — Мы словно не говорим, а играем в слова, эти паузы… Какая-то граница пролегла между нами. Пиетет без пиетета… Театр с народными артистами, каждый из которых уверен, что не играет, а живет на сцене.
    Заратустра улыбнулся в ответ. А когда мы остались одни, он говорил так:
    «Детство — знание, которому суждено исчезнуть под натиском человеческого.
    Что такое искренность? Что такое счастье Двух? Этого не изъяснишь словами, этого не постигнешь здравыми рассуждениями, этого не исполнишь, узнав. Это нечто, что есть.
    Но разве можете вы жить, жизнь не поясняя словами, не обрамляя ее мириадами рассуждений, не пытаясь осилить плоть ее искусственным инструментом сознания?
    Слово считаете вы благом, рассуждение — истиной, сознание — реальностью. Лучшее, что имеете, — искренность и счастье Двух — обрамляете вы своим мнимым богатством: своим благом, своей истиной и своей правдой.
    Серп добродетели бессилен ухватить искренность. Как может жнец поймать ветер? Однако же преуспел он в усекновении колоса. Жнец — убийца во благо.
    Должна искренность стать правдой, чтобы поддаться жнецу, но это плаха ее. Счастье Двух неуловимо, незримо оно для третьего. Однако третий этот в каждом из вас наличествует, он требует у вас объяснений.
    Должно неопределенное обрести форму, иначе контроль ваш над самими Собой — венец добродетели — гоняться будет за ветром. Но слишком он высокомерен для этого. Чопорный, готов умертвить он живое, только бы не оскандалить себя легкомысленностью!
    Вы определились. Не хотели вы быть хорошими, вы захотели стать ими. Не хотели вы быть искренними, но хотели заставить себя стать правдивыми. Не хотели вы испытывать счастье, что только Двум известно, но захотели вы организовать его. Нужен был вам рецепт, всё хотели вы делать по правилам, ибо осмысленной приходит к нам смерть.
    И добродетель множилась. Узнали вы ложь во спасение, убийство во благо, наказание из любви, предательство из сострадания, борьбу за правду, муку за веру, страдание во искупление… Слова, слова! Добродетель множилась, а сердца ваши рассохлись, словно посуда глиняная, и опустели, ибо вытекла из них жизнь. Но рассудок зато заполнился ваш до отказа!
    Знали вы, что искренность — это счастье, знали вы, что счастье — это искренность Двух, но тогда не знали вы слов и главного слова своего — «Я». Когда же узнали вы сладость инквизиции их, то перестала искренность ваша быть искренностью, обратившись фантомами правды. Из волшебницы стала она ведьмой, забавляются паяцы теперь на лютом шабаше!
    И вы спросили себя, мудрые: "Искренен ли я сейчас?" — и тем стали вы лгать. Запутались вы, реальность, сдобренная словами, рассеялась. Испугались вы, потерянные, и стали помощи искать у слов ваших, они же рождали вам рассуждения, а рассуждения даже мертвого вразумить могут, и вы вразумились!
    Слово заменило вам ощущение, действие стало у вас рассуждением и оттого страдает теперь параличом да судорогами, бьется в дуге истерической, высказываясь, неспособное высказаться. Вы — говорящие, бывшие живущими некогда, хороши же дела ваши!
    Собой были вы, когда играли в машинки и посуду игрушечную. Когда ж перестали играть вы в машинки и кухни игрушечные, но стали машины водить и семейные готовить обеды, перестали вы быть самими Собой — вы стали водителями и поварами!
    Быть водителями хорошими и кулинарами прекрасными стало для вас важнее, чем быть самими Собой. То, что было игрушкой, стало реальностью, то, что было реальностью, — стало теперь игрушкой!
    "Что такое я сам, если не умею я машину водить и готовить обеды?" — так вы спросили себя и поняли, как важно быть хорошим водителем и поваром виртуозным.
    "Сам я — пустое место, — думали вы. — К чему это пригодно? Какова добродетельность этого «не пойми что»? У него-то и названия нет! О нем не расскажешь, к делу не подошьешь. По крайней мере, обеда оно не сварит". Так рассуждали вы и самих Себя потеряли, но стали зато добродетельными!
    Нет, не стали вы эгоистами, но актерами и паяцами. Реальность заменили вы фантомом реальности, и не замечаете ныне вы игры своей. Но тем для вас хуже! Лучше зато для прочих потерянных, ибо теперь ведь вы добродетельны, можно и с вами играть в игру эту, большие детки!
    Вы узнали слова, и не стало более искренности Двух, возникли меж вами "отношения"- там одни, здесь другие. Начали вы рассыпаться. Стал человек актером и потерялся за личинами ролей своих.
    Кто ж он теперь — человек ли, персонаж заурядной пьесы? Двум царям не услужить. А трем, а пяти, а тысяче царей? Богатый репертуарчик для мертвеца! Бейте же теперь в бубны — празднуйте сценическую карьеру вашу! То погребальный набат, от него закладывает у меня уши!
    Искренность — одна, а правда — здесь одна, там другая, "у каждого своя правда". Живете вы с людьми в «отношениях», живете во вместилище правд, отстаивая свою, примиряясь с чужой, принимая правду, чуждую вам, и не веря ей, но следуя законопослушно ее распорядку!
    Но не сетуйте, ведь «правда» всегда добродетельна, и серп жнеца собрал богатый урожай этих плевел! Мельник теперь перемелет их, обратив в труху праха. Добавит пекарь дрожжей и соли — будет вам хлеб к обеду, будет, чем напитаться рассудку! Да вот только счастья не будет, ибо нет искренности, а лишь слова одни да говорение всухомятку. Питайтесь!
    Достанет в корзине рассудка — и хлеба, и рыбы, только вот желудки ваши пусты будут… Но что вам желудки, дети виртуальной правды! Ибо поедаете вы сами Себя — наслаждайтесь же, изощренные каннибалы! Грех кривиться от пищи такой, слишком уж дорого она стоит!
    Все смешалось в мире вашем: за правдой ложь ходит тенью, за радостью — горе. Вы смеетесь? — Так это не к добру! Говорите вы правду? — Тогда молчите, не то вас осудят! Любят вас? — Значит, бросят! Берегитесь, радейте, искренними не будьте, не доверяйте!
    Стала добродетель ваша — решеткой, роли — цепями, правда — диетой из ядов! Но даже зверей диких не возят так, в клетях добродетели! Отравителей гадких не кормят диетой отравленной, а у человека и рта даже нету для пищи этой! И в цепях таких нет человеку жизни, ибо он задохнется в них!
    Вы посеяли ветер, да испугались бури. Зачем же вы сеяли ветер?! Теперь вы умрете, ибо самих Себя испугались, от Себя самих отреклись! Страшащиеся, облеклись вы в одежды добродетели вашей. Знайте же, что это саван!
    Много человеческого в добродетели вашей, да вот только нет в ней человека! Потерялся он и запутался в складках пурпурных бархата льстивого добродетели лживой.
    И потому говорит Заратустра: человеческое есть нечто, что должно быть побеждено, чтобы мог человек быть Человеком».
    Зар, как и всегда, говорил обо мне. Счастье Двух так знакомо мне, так манит! Но я чувствую добродетель, она встает стражем между мной и Другим, встает и разглагольствует. Она поет, подобная птице Феникс, поющая, кажется она прекрасной, когда же она умолкнет, то предстанет в истинной своей красоте: она уродлива, как смерть, и она несет смерть одиночества своим сладостным пением, скрывая Другого, которого я не знаю.
    Я неискренен, мое признание в неискренности кажется искренним, но это снова игра: теперь я играюсь фантомами — словами искренности и неискренности. Результат этой игры очевиден, я, конечно, приму сторону искренности, но в безальтернативности этого выбора заключена ложь — я не выбирал, я делал вид, что выбираю.
    Принять сторону искренности — не значит быть  искренним, а потому, принимая сторону искренности, я лгу дважды. Печально…
    Так я думал уже во сне, потому что заснул, слушая Заратустру. Тяжелый был у меня сон: мне снился лабиринт, в котором, к сожалению, не было Минотавра, который бы мог меня сожрать, прекратив этим широким жестом все мои страдания и мучительные поиски несуществующего выхода.

            О бледном преступнике
    
    Мы шли длинными подземными переходами железнодорожной станции. Мертвый свет гелиевых ламп падал на бетонные конструкции, отчего мрачные конусовидные четырехгранники потолка, не в пример готическим стрелам, лишь еще больше прижимали нас к полу. Картину дополнял гулкий шум торопливых шагов, что напоминал поступь похоронной процессии.
    — Вор! Держите вора!!! - эхом пронеслось в переходе.
    Мужчина лет сорока бежал за худощавым парнишкой, мальчик, как ветерок, протиснулся между мной и Заратустрой, скользнув молящим и перепуганным взглядом по нашим лицам.
    — Ловите его, ловите! — сорванным голосом кричал пострадавший.
    Мы продолжили свой путь, не оборачиваясь и не изменяя скорости шага.
    «Не пытайтесь наказать преступника, он наказан уже собственным страхом, — говорил Заратустра. — Или надеетесь вы, что наказание справедливое обидчика вашего вас избавит от страха? Но что такое "справедливое наказание", если не попытка ваша решить проблемы свои за чужой счет?
    Боитесь вы — и в этом собственное наказание ваше. Но, наказывая другого, вы не перестаете бояться, а лишь больше еще боитесь: страшится хваленая добродетель ваша, ибо меру она перемеривает; страшится справедливый суд ваш, ибо может он ошибиться и знает о том; страшится ваше «Я» добродетельное, что не были вы сострадательны; но более всего боитесь вы сами, ибо чувствуете вы, что наказание ваше цели своей не достигнет.
    Но какова же цель наказания вашего — думали вы об этом? Отомстить, перевоспитать или ущерб возместить? О, даже не знаете вы, зачем наказываете! Полагаете, что надо вам наказать. Так прислушайтесь же к этому надо — вы услышите голос страха вашего! А потому говорю я вам: наказывая, вы сами наказаны!
    "Враги" и «злодеи», "больные" и «обманщики», "глупцы" и «грешники» — все они порождения страхов ваших. Рождает границы добродетель ваша, вы же сидите в засаде и трясетесь от страха! Отчего любите вы так смаковать страхи чужие, если не от желания вашего скрыть трусость собственную? Так сознайтесь же в трусости своей, судьи!
    Судьи, откройте сердца свои! Что в них, кроме страха?! Но кого осуждаете вы страхом вашим, если не самих Себя?! А ведь даже не видите вы, что страшитесь! Не оттого ли изображаете вы слепой Фемиду? Не глаза ли ваши держит она в чашах весов своих? Пусть простят вас другие, ибо не ведаете вы, что творите, но что проку в том, если страх ваш не знает прощения!
    Однако же лучшее свидетельство страха вашего — мысль ваша. Думая, выдаете вы тем самым страх свой. Не знание истины, но страх ваш говорит словами вашими! Так говорите же прямо, хватит общаться с собой через посредников и переводчиков! К чему комедия эта, лжецы и прохвосты?! Кого надеетесь обмануть вы, страшащиеся, если не Себя самих? Говорите гримасой ужаса!
    Кажется вам, будто бы дело ваше — следствие мысли, дело облекаете вы в слова и судите ими помыслы. Так вот, вы ошиблись в порядке! Не мысль порождает дело, а дело — мысль, иначе же мысль ваша — бред. Всё вы со страху поставили с ног на голову! Так сломаете вы себе шею, лихоимцы счастья собственного!
    Мысль ваша — только скорлупа одна дела вашего. Не содержимое судите вы, гнезд разорители, а скорлупу его. Не можете осудить вы дело, ибо так длинны языки ваши, что коротки! Мысль осуждаете вы, воры, укравшие мусор! И не голодно вам скорлупой яичной питаться? Видно, кормите вы ею скелеты свои, шедевры музеев анатомических!
    Скорлупа в умах ваших, скорлупа одна, а жизни не знаете вы! Украл кошелек мальчишка, и теперь жажда в вас ущерб возместить камнями. Молодцы! Признайте же дело и увидите вы исчадие страха вашего, а слова — слова только!
    Словами оправдать вы можете вора, словами можете осудить. Однако же первое зовете вы «гуманизмом», второе — «торжеством справедливости»! Но не значит ли это, что негуманна совсем справедливость ваша? Что тогда, гуманисты безумные, зовете вы справедливостью?
    Осуждая вора, себя вы оправдываете. Оправдывая вора, себя осуждаете на страх свой. Так и есть, что, осуждая, не освобождаетесь; оправдывая — не освобождаете. Несвобода — вот подлинная свобода ваша, рабы страха! Что ж делаете вы, называя кого-то "преступником"?
    Страхом своим вор открыл вам страх ваш! Так благодарите же вора за откровение это, ибо он сорвал с Фемиды вашей удавку, он сделал ее зрячей! Пусть же украдет он и страх ваш с кошельком вашим! Не подаяние, но приобретение — вот что есть признание вами страха вашего.
    Дорогою потерь идет несчастный, дорогою обретений шествует, танцуя, счастливый. Украдите же счастье свое у человеческого, станьте вором дарующим! Я такой вор, ибо нечего терять тому, у кого нет ничего, но всегда есть ему, что обрести и что подарить!
    Признайте же и чужой страх, этим признаете вы дело. Но одно зовете вы безумием и страшитесь, другое — преступлением и снова страшитесь. Вот и говорю я вам, что вы безумны!
    О, этот вор жаждал не кошелька вашего и не крови вашей, даже не дела своего жаждал вор этот, но жаждал он лезвия острого, лезвия своего страха! Не оттого ли вор этот более человек, чем вы?
    Но все же вор — человек, бегущий от человека. Провоцируя страх ваш, не хотел он освободить вас. И не себя вор испытывает, но страх свой, а потому и не может быть он человеком!
    Что ж не скажет вор: «Я украл!» Что ж он бежит? Страху бросил он вызов и страху потворствует. Знайте же, страх всегда отыщет себе союзников! А потому вор этот подобен самоубийце, что пистолет заряжает холостыми патронами, — не велика же удаль душегубства такого!
    Кого ж обманывает вор этот? Самого Себя он обманывает! Не обманывает обманщик, но обманывается, ибо стыдится вор, а стыд его — это страх!
    Кто ж для человека лучший судья, если не он Сам? Однако же не осуждайте страхи свои, ибо не страшен страх, но страшно бессилие ваше до конца пережить страх ваш!
    Не в том беда, что страшитесь вы, но беда в том, что страшитесь вы страха, беда в бессилии вашем! Но и слабости своей признать вы не можете! Так захлебнитесь же в чувстве вины собственном, притворщики!
    Вина — вот она, бездна слабосилия вашего признать дело! Верите вы, что можете прошлое изменить, вина ваша — тому доказательство!
    Нет у вас будущего, а настоящее ваше — страх! И я смеюсь! Слышите вы, я смеюсь! Неужели же не слышите вы смеха моего, голоса свободы?! Поднимите же голову, винящиеся! В лицо смеется вам Заратустра!
    Что такое человек этот, что страха собственного испугался? "Вор", — скажете вы. "Вы", — скажу я. У себя украсть умудрились вы Себя самих! Ловкости дивлюсь вашей я, Заратустра! Куда же спрятали вы добычу свою, запасливые? Где искать вам теперь украденное?
    Скажите мне, зачем отреклись вы от Себя самих, и я скажу вам, где покоится схоронившееся! Для других вы делали это, но ничего другим тем не сделали вы, а только себе! Перед другими совестно вам быть эгоистами, но должно быть вам совестно, мертвецы, перед собой Самими не быть ими!
    Скажите: "Я украл, я вор. Я убил, я убийца", воры счастья собственного, убийцы самих Себя! Все вы преступники, так покажите же мне лицо преступника, покажите мне свое лицо! Я хочу его видеть!
    Нельзя начать с шага второго, ибо не бывает второго без первого. И не лгите мне, никого вы не любите, ибо вас Самих нет, шагающие только правой ногой, вычерчивающие круги на месте одном!
    Видите вы бледное тело мальчишки этого, камнями побитого? Это отражение страха вашего! Любуйтесь же, справедливые, собственным отражением вашим! Хватит кривых зеркал! Хорошо вам?!
    Не подступила ли теперь желчь к горлу, не душат ли слезы вас, не режет ли глаза ваши болью? Нет, не у преступника бедна душа, а у судьи его! Ибо нет зла иного в мире этом, кроме страха вашего.
    Многое зовете вы «злом», а зла самого и не видите. Возьмите же в руки свои камень, окровавленный вами, и ударьте себя! Бейте же с мощью неистовой, бейте себя по лицу, бейте! Я знаю, что такое зло ваше!
    Черствость сердец ваших, закостеневших от страха, — вот это зло! Но всё думаете вы, оцениваете, рассуждаете с лицами умными — так это страх ваш, слепцы!
    Защищайте же самих Себя от себя, ибо вы — страх! Право, нет у вас врага большего, чем вы сами! Бейте же себя, бейте! И умрите же наконец, мертвецы! Довольно уже вашего спиритизма!
    Лица безумных — вот зеркала ваши! Смотритесь же в них — таков вердикт суда вашего! Навечно укрылись безумные в мирах своих, но разве иначе поступили вы, мнимо здравствующие? И разве не от одиночества вашего холодно вам и страшно?
    Но не только вам страшно, и не только вам холодно, но вам и душно еще! Так дуйте же на тлеющие угли, жарьте себя на огне медленном страха собственного! Вы так это любите! Ибо только страх свой и любите вы, но не самих Себя!
    Лелеете вы страх свой, служите ему раболепно, как верные подданные, «добром» называете вы свою смерть! Кому же добро делаете вы смертью своей? Мне вы не делаете добра этим, а себе и подавно!
    Только эгоист жить может, ибо не судит он, но предуготовляет Себя самого для Другого, которому и подарит он дорогое самое, что есть у него, — самого Себя, а не отбросы черствые добродетелей ваших!
    И знайте же: не нужны Другому ни тлен телес ваших, ни мощи добродетельных аур, что окурены ладаном, но жаждет он жизни вашей, ибо жизнь нуждается в жизни!
    Обнимите преступника-вот единственное, что ждет он от вас, вызывая гнев ваш в умах ваших. Ибо не важно, как взывает он вас о вас же Самих. Он предстал пред вами нагим, как и следует эгоисту!
    Так признайте же дело, но не форму его, не содержание, ибо есть только дело! Но все у вас шиворот-навыворот, ибо зрит пустота пустоту только! Что ж вы удивляетесь его безумию? — Это ваше безумие!
    Признавая страх свой, ужас свой преступая, обретаете вы силу ног ваших. Танцуйте же теперь, танцуйте на похоронах страха вашего! И плачьте, плачьте о том, кто не может более танцевать с вами!
    Плачьте о том, чья кровь, вашим страхом пролитая, не утолила голод страха вашего, но сделала его явным, а вас — способным смеяться, смеяться на похоронах страха вашего!
    Я же не буду более потакать страху вашему. Но смеяться буду в лицо ему, и если это ваше  лицо, то не я виной унижению вашему, но вы сами! Страх теперь или задушит вас, или задохнется он от моего смеха!
    Я вор и преступник, я украл страх ваш смехом своим над страхом вашим! Теперь побейте меня камнями, если хотите, — вот вам мое лицо! Я не сумасшедший, я вор!
    Слышите, я вор, я ваш украл страх, я преступник! Смешно вам?… Так смейтесь же, смейтесь же надо мной! Пусть смех поглотит смех, пусть смех напитается смехом!
    Не боюсь я смеха вашего, и я рад ему! Я хочу, чтобы обняли вы меня, ибо я наг и мне без вас холодно! Но не жгите меня своим страхом студеным, ибо, кроме вас Самих и желания вашего, — ничего мне не надо!
    Только эгоист желает, только его желание сделает счастливым Заратустру вашего! Это зову я добром! Это добро!»
    Так говорил Заратустра, когда в вагоне метро мы заприметили мальчишку, что пробегал мимо нас в переходе. По всей видимости, ему удалось уйти от преследователя, что, впрочем, не избавило мальчонку от страха.
    Бледный и худой, он стоял около двери, напряженно сжимал кулачки, оглядывался и нервно сучил ножкой в разбитом ботинке.
    — Пойдем, — тихо сказал Заратустра.
    Мы прошли по вагону. Зар взял грязные кулачки мальчика в свои руки и сел перед ним на корточки.
    — Ты меня боишься? — спросил Заратустра, глядя на малыша снизу вверх.
    — Нет, — соврал мальчишка и попятился назад.
    — Вот и молодец! — добродушно улыбнулся Зар. — За смелость тебе полагается мороженое. Хочешь мороженого?
    — Нет, — снова соврал сорванец. Зар рассмеялся.
    — Я не знал еще такого мальчишки, который бы не хотел мороженого!
    — Хочу, — тихо признался мальчик, смутился и заплакал. Зар обнял мальчика.
    — Плачь, малыш, плачь. Будет тебе мороженое, ты заслужил.
    Мы сидели в кафе. Зар что-то оживленно рассказывал. Мальчик ел мороженое и, стараясь казаться взрослым, слушал наш разговор, нарочито глядя исподлобья.
    — Теперь ты отдашь мне мой бумажник, — сказал Зар мальчонке, когда мы окончили нашу трапезу.
    Странно, а я и не заметил, как Зар лишился бумажника. Мгновение я был занят этим новым для меня обстоятельством, а мальчик уже сорвался с места и стремглав бросился к выходу.
    — Страшно? — крикнул вслед ему Заратустра, при этом лицо его оставалось спокойным, а сам он смотрел в опустевшую вазочку из-под мороженого.
    Мальчишка остановился у двери кафетерия, секунду раздумывал, потом повернулся, посмотрел на Заратустру, затем на мой оторопевший взгляд, подошел к нашему столику и, насупившись (верно, чтобы сдержать слезы), молча положил бумажник на его искусственный мрамор. Заратустра достал из него деньги и засунул парнишке в карман.
    — Если ты хочешь, мы можем отвести тебя в приют. Тебе ведь некуда идти?
    Мальчик помедлил и в знак согласия еле заметно качнул головой. Через пару часов он уже сидел в изоляторе приюта, где я когда-то работал. Пожилая санитарка суетилась вокруг вновь поступившего малыша, причитала и охала, как она любит. Мальчик делал вид, что ему неприятна эта забота, но трудно было не заметить смущенную радость, наполнявшую его изнутри.
    — Ты все еще думаешь, что страх — это дело? — спросил его Зар, когда санитарка вышла позвать дежурного врача для профилактического осмотра.
    — Нет, — тихо, но уверенно ответил малыш.
    — Вот и хорошо. Ничего не бойся.
    Они обнялись и смеялись потом, глядя друг другу в глаза, а я почувствовал, что глаза мои намокли, но мне не было совестно — это не сентиментальность, это радость.

            О чтении и письме
    
    Заратустра удобно расположился на диване и сосредоточенно читал мои пьесы, по-моему, «Леонардо» с подзаголовком «Осмыслить боль, или проповедь молчания».
    — Слушай, какие хорошие притчи! — воскликнул Зар, когда я появился в дверях комнаты с двумя чашками кофе.
    — Правда?… - на мгновение я смутился.
    — Точно!
    Тут мне показалось, что он не знает, что это мои  пьесы, я насторожился, но потом и это прошло. В конце концов, какая разница, чьи?
    — Зар, только это не притчи, а пьесы.
    — Всякий текст — притча. А как иначе? Текст — это вечная загадка. Один написал, другой прочел: что было написано — то, что первый писал, или то, что второй прочел? — он рассмеялся.
    Мы пили кофе, Заратустра говорил, говорил протяжно, задумчиво, не так, как прежде:
    «Слова высказывания лгут и путаются, слова перемешиваются с иными темами и контекстами, темы семенят, сменяя друг друга.
    Речь — это хаос из упорядоченных слов. Понимающий обращается к тексту. Текст — это завершенная в самой себе мысль, завершенная, а потому переставшая быть мыслью. Она была потоком, куда стекались тысячи рек, но теперь она стала пространством.
    Мысль — вот он, сэр «Невидимка», вот он, мистер «X», господин «Zero». Захочешь, так не поймаешь! А не поймаешь, значит и не передашь, а не передашь, так кто ж тебе поверит? Кто согласится: "Да, — мол, — мысль это, есть такая", — кто?
    Мыслью вы считаете то, что считаете мыслью, но как вы принимаете это решение? Одно имя у мысли вашей — профанация. Ощущение — вот где правда, вот что подлинно есть.  "Всамделишные" они, этого не отнять — факт!
    Но скажите мне, что можно передать ощущение, и я рассмеюсь вам в лицо. Не передаче, но созданию ощущения — вот чему служит текст.
    Ощущения наши — валюта неконвертируемая, действительны они лишь на нашей же «территории» и нигде более. Оказавшись за пределами нашими, неизбежно падение их котировок.
    Знает об этом эгоист и не требует от других, чтобы те понимали слова его, ибо не могут они понять. Он пишет себя, пишет, словно поет длинную песнь. Ибо знает эгоист, что это его счастье.
    Не ждет он любви к себе за свой труд, выполненный якобы для другого, ибо сделан он для самого Себя. Ведь не ждете же вы аплодисментов за то, что едите, когда вам хочется есть.
    Все, что делаем мы, мы делаем для себя, но только эгоист знает и чтит эту истину. Любящий любит, и только, в этом всё…
    Желающий говорить должен уметь хотя бы молчать. Но является ли проповедь молчания проповедью ощущения?
    Молчание слишком родственно небытию, слишком. В небытие-то вы успеете все, но сможете ли вы быть?
    Вот почему должны вы знать, что ощущение ваше девальвируется в пересказе, в выражении, в простом обретении имени собственного. Знать и не пытаться переступать жизнь, а порождать ощущение — действием.
    Ощущение репрессировано вашим разумом. И не доверяете вы теперь ощущениям собственным, проверяете их на «благонадежность», страшно быть вам в окружении, ибо вечно мните вы себя на войне.
    Нужно вам «понимать», "знать", "составлять мнение", а также "иметь суждение" — и все это через разум, и все — через смерть, и потому все это — безумие ваше, которого не понимаете вы, безумными будучи.
    Чтобы позволить себе ощущать, нужно вам провести ощущение через чистилище разума своего. Но что в разуме вашем, кроме соглядатаев страха? Оно умрет там, ощущение ваше.
    Да, не всякое ощущение выдержит испытание это, лучшее-то и не выдержит, ибо где тонко — там, как известно, и рвется. Что останется от ощущения вашего после экзекуции этой?…
    Обидно терять самое дорогое, а что может быть ощущений дороже, которые и открывают нам существо жизни нашей? Но нет, ощущения ваши разумом интерпретируются, обретая форму понятийную, которая для них — гроб.
    Когда же выражаете вы ощущения ваши, в катафалк слов уложенные, для другого, он интерпретирует интерпретации ваши. Преломляясь в стакане, луч искажается и редко когда становится радугой, а ведь он — радуга!
    Знаете вы, что слово врет, но "на безрыбье и рак — рыба", — так говорите вы. Вот достойный пример разумного безумия! Любому студенту-биологу поставили бы за подмену такую двойку жирную и были бы правы!
    Но и молчание пусто, и мысль — лишь оболочка одна, и ощущение несказуемо… Текст, текст-притча — вот, что будоражит существо эгоиста, того, кто способен не навязывать, а сообщать.
    В речи, в процессе высказывания непосредственного не угадаешь систему, структура его хаотична, дискретна, не имеет она целостности и отсылает слушающего к контекстам говорящего, а их не знает никто, и потому в бездне этой не утонет лишь отчаянная бессмыслица.
    "Слушатель" притчи улавливает связи внутренние, что организуют текст, лишь потом дешифрует он коды и лишь после постигает само сообщение. Однако же не сообщение это Другого, но сообщение его: "Я — Другой".
    Текст являет систему собой, и если коды его не ясны, то связи его всегда безусловны, они-то и позволяют увидеть мне теряющиеся в хаосе говорения. Другой мир открывается взору моему, мир потерянный, мир непонятный — текст сообщает мне Другого инаковость, я заворожен, ибо Другой — алтарь моего счастья.
    Так я вижу загадку и тайну Другого, так открывается мне мистерия Его уникальности — непонятностью для меня. И если прежде все мне было понятно, то лишь потому, что был я один, ибо могу я понять только свое и, понимая, творю свое одиночество.
    Теперь же покровы одиночества сброшены, ибо я — Другой, а потому — тайна, тайна, которая соприкоснуться может лишь с тайной, тайной Другого, Его тайну ищу. Сокрытость текста Другого — свидетельство тайны. Тайна к тайне — тайна Двоих, этого жажду!
    "Не разгадывать тайну, но наслаждаться ею!" — вот девиз эгоиста. Нет мне возможности сообщить самого Себя. Не велика же потеря, ведь я не раб, выставленный на продажу. Зато Собою самим быть я могу, и быть Им могу для Другого. Я для него — тайна, пусть наслаждается мною, ибо не хочу я его одиночества!
    Я хочу тайны, где целостность становится центром, притча — зерном, а сущность — смыслом. Притча — зерно это, которому суждено пасть в землю Другого. Здесь зерно мое напитается силами Другого, здесь воплотится оно в стволе и кроне ветвистой нового древа. Моя сущность станет сущностью Другого благодаря притче.
    Знай же, что эгоист порождает не пьесы, но притчи. Не играет он в прежние игры, не со своими другими говорит он в тексте своем, но говорит он с собою-Другим. Не в слова он играет, ибо нет ему дела до игр смерти, а танцует, презрев свой страх быть непонятым, пишет он самого Себя.
    Но притча — это мост с одной опорой, и знает об этом эгоист.
    Капля росы на бутоне розы — слеза счастья, упавшая на трещину вечности. Безумие ощущения — это здравый смысл самой жизни. Бабочки и мыльные пузыри — счастье, свободное от пут разума.
    Танцующее божество — это ликующее ощущение Другого, в унисон бьющееся сердце Того, Кому посвящена великая притча Другого. Притча — близость, и пусть останется она тайной».
    Так говорил Заратустра, и я ощущал эту притчу, я ощущал, возможно, первый раз в жизни, Другого, я ликовал.
    Но что прочтет мой читатель? Слова ли? Мысли? Может быть, чувства мои угадает он в убористых строках? Нет, не себя Самого я показываю ему, но Его Себе. Его я вижу за каждым словом, за каждой запятой и многоточием, его — Неизвестного.
    Если он увидит Себя самого в моей притче, если он поймет, что только он и является автором того, что читает, тогда будет он эгоистом. Из ожидающего он превратится в живущего, из требующего — в обретающего.
    Для кого я пишу мои тексты, если не для Себя самого? Так чего же я жду? Чего требую? Нет, нужно быть эгоистом. Но что это — «быть эгоистом»?
    Вот о чем я молча вопрошая Заратустру этим вечером, понимая, что спроси я об этом вслух, то могу рассчитывать лишь на простой подзатыльник в ответ, подзатыльник, которым Мастер Дзен обучает своего ученика, спрашивающего: «Что есть сущность Дзен?»
    Учитель обращает ученика внутрь его Самого. Учитель заставляет ученика быть эгоистом, чтобы сделать его Учителем — человеком, обретшим способность обретать.

            О дереве на горе
    
    Один из моих близких друзей, мой тезка, кстати сказать, был некогда большим любителем ницшеанского «Заратустры». Для преодоления «экзистенциального кризиса» лет пять тому назад я предложил ему Ницше. Но когда в сердце не горе, а горечь, то великий немец может только усилить подобного рода «кризис», этого я тогда еще не знал.
    Когда человек читает Ницше, полагая, что он соавтор его трудов, а не респондент, когда читатель не понимает, что именно его, своего читателя, причисляет Ницше к «лицемерам» и «блеющему стаду», именно на него, на читателя, обрушивает он свой гневный рокот, когда читатель не переписывает Ницше своим прочтением, а думает, что водил его пером в момент написания автором текста, он, этот читатель, как это ни печально, с лихвой подтверждает обличительный пафос ницшеанских строк.
    Ницше, как я погляжу, почти всегда достигает своей цели: он хотел посмеяться над человеком, теперь у него есть все основания… Вот почему Ницше несчастен и одинок, не ощущать Другого хотел великий немец, но доказать себе инаковость свою отрицанием. Да, задачка ему удалась, он себя отрек. Но стоило ли тратить на это жизнь?
    Ницше — это дерево на горе, одинокое дерево. Много таких гор, много таких деревьев в мире, где каждый только хочет быть, но никто не является тем, что он есть. Холодно в таком мире и душно. «Эгофилами» зовет Заратустра таких «сторонящихся людей».
    Мы повстречались в парке, я представил Андрюшке Зара, Андрей посмеялся, «разгадав розыгрыш». Он посмеялся, и мы посмеялись.
    — «Если бы я захотел раскачать это дерево своими руками, — Андрей, улыбаясь, цитировал по памяти ницшеанского «Заратустру», опершись руками о вековой дуб, — то я был бы не в состоянии сделать этого. Но ветер, — тут Андрей стал серьезен, — которого мы не видим, — ветер терзает и нагибает его, куда хочет. Всего хуже пригибают и терзают нас невидимые руки».
    — Не ветер, но ты сам терзаешь себя, — тихо сказал Заратустра, пристально глядя в серые глаза своего собеседника. — Чего же ты испугался? — его голос был добор и чуток. — Чем больше ты думаешь о себе, тем дальше ты от Себя самого. Пока ты не ты, но желающий быть таким, каким хочешь ты быть. Два «Я» заключены в тебе: желаемое и желающее, но ни одним из них ты не являешься. Когда же «Я» твои соединятся, они уничтожат друг друга, и ты будешь ты — тем, что останется, тем, что нельзя уничтожить, не умерев.
    — Метафизика… — протянул Андрей.
    — Жизнь, — ответил ему Заратустра.
    — И ты знаешь, как? — испытующе прозвучали эти слова.
    — Ты знаешь, — с обычной своей нежностью и прямотой ответил ему Заратустра, обнял вековое дерево, искупал свой взор в его ветвистой кроне, посмотрел на нас и улыбнулся.
    «Как сокрушаетесь вы о своем одиночестве! — говорил Заратустра во время нашей прогулки. — Как судите вы свое одиночество, как проклинаете вы проклятье его! Но как же вы любите его! Как холите вы тщедушное тело его, как ласкаете вы его мощеподобную плоть, как ублажаете безумные его помыслы!
    Всё вы делаете своего одиночества ради, и ничего не делаете вы для самих Себя. Вот почему не эгоисты вы, а нищие духом. Рассчитывающие на подать не рассчитывают на самих Себя, будь иначе, я отдал бы им все.
    "Я одинок", — говорите вы. "Ты не ощущаешь самого Себя", — отвечаю я. "Я буду еще более одинок", — возразите вы. "Ты не пробовал", — отвечу я.
    Одиночество — просто слово, и только, а значение его пусто. В одиноком же целый хор голосов, человек должен быть одинок в себе Самом и для себя Самого — вот что вырвет его из путаницы слов.
    Тот, кто умеет молчать в самом Себе, тот услышит многих, ибо вокруг Другие. Человек должен уметь быть один, чтобы знать разницу между одним и стенающим в одиночестве. Первый существует секунду, второй — вечность мучительную, полный ужаса.
    Вы думаете, что знаете одиночество? Это неправда. Вы не знаете его! То, что зовете вы одиночеством, — лишь страх и амбиции несчастного, души не чающего в самом себе. Это называю я "эгофилией"!
    Не одиноки вы, пестующие свое мнимое одиночество, ибо вечно вы сами с собой, вы, обрученные со своею тенью: каждой твари по паре! Нет в вас места Другому, только множество «Я» ваших в вас квартирует.
    Здесь, на этой сцене, развертываются ваши «трагедии», здесь место «драмы» вашей, здесь ожидаете вы свою публику, которая, надеетесь вы, придет оценить блистательную игру вашу и тем избавит вас от «одиночества» вашего. Но как же того лишить одиночества, кто не одинок, а слеп?
    В слепоте вашей рождаются тени. «Зло» и «добро» — вот две тени двух «Я» ваших. Ими мерите вы мир ваш, они собой различают «добро» и «зло» ваше, их борьба — это ваша борьба, их игра — это ваша игра. Но не вы то играете, а они — вами. Вы не видите мира, вы, как Нарцисс, упиваетесь изображением собственным в себе самом, полагая, что это и есть Мир.
    Но для кого же театр ваш? И кто ж не знает из вас театральных подмостков? Актер не потому чужую игру смотрит, что хочет он насладиться ею, а потому лишь, что хочет он оценить, и оценить низко. Чего же вы жаждете: оценки или наслаждения, что сочится меж вами Самими и Другим, кто для вас дорог? Так чего ж вы играете?
    Будете вы играть — и будут оценивать вас, если же будете ощущать — тогда и будете жить. Но как же вам не играть, актеры и драматурги?! Ведь нет вас! Лишь маски сменяют друг друга в театре вашем, режиссеры смерти! Не живете вы, и должны жизнь имитировать. Не могу я даже сочувствовать вам, играющие в смерть, если бы и хотел.
    Вы одиноки? Да! Но знаете ли вы одиночество? Нет!
    Тот, кто ищет для себя лучшей доли, безумнее любого безумца. Не может быть доли лучше, чем она есть, ибо другой нет, а то, чего нет, не может быть лучше. Чего же вы ищете? На что надеетесь?
    Кому предназначаете вы страсть вашу? Кого облагодетельствовали вы любовью своею? Знайте же, что чем больше сострадаете вы себе, чем выше себя вы цените — тем более вы страдаете, тем ниже себя вы ставите. Что теперь прыжки ваши, упавшие в яму?
    Когда же упрекают вас в тяге к одиночеству вашему, в том, что заняты вы только собой и только о себе думаете, говорите вы, что "благородный всем стоит поперек дороги". Не странно ли, что, когда зовут вас (а зовут они, как умеют), зовут к общности, поднимаете вверх вы знамена одиночества вашего? Не странно, но глупо, ибо печально.
    Неужели считаете вы общность одиночества хуже? Может быть, я не знаю… Но зачем тогда тяготитесь вы одиночеством вашим? Чего на самом-то деле хотите вы, коли так? Создать хотите вы добродетель новую? Так ведь это все равно, лишь добродетель одна и только. Какая разница, какова она?
    Неважно, каким станете вы с вашей добродетелью «новой» — язвительным, насмешником и разрушителем или добрым и сострадательным. Если вы не ощущаете самих Себя, все это не имеет значения. А если ощущаете вы самих Себя, то на что добродетель вам? Добродушного пса не водят в наморднике.
    Зачем вы стремитесь к возвышенности? Зачем пестуете вы свои идеалы? Думаете, что так любезны вы другим будете? Но ведь даже не смешно это, фантазеры. Ибо стараниями своими вы других обвиняете в приземленности! Чьей же похвалы ожидаете вы, идеальные?
    Играли вы в прятки сами с собой, теперь потерялись и не найдены. Хороша же «возвышенность» ваша, она напоминает мне виселицу! И вы еще оступиться боитесь! Ужас! Вам надобно падать, падать, причем не раздумывая!
    Не упасть с Олимпа идеализма вашего — вот что должно пугать вас, одинокие понарошку! На небесах ваших зябко и ноги стынут, а сердце бьется лишь символически».
    Тут Заратустра остановился, чуть приспустился к берегу озера, оставив нас позади, и дальше говорил, не смотря в нашу сторону:
    — Кругом тебя люди, Андрей, все они, как и ты, хотят близости, так чего же ты ищешь? Нет, ты совсем потерялся… Близость ждать просто смешно, в близости нужно быть. А свои «идеалы высокие» и «слепые надежды» подай нищим, они это дело любят.
    Или надейся, или будь — другого нет, это твоя жизнь. Только, выбрав надежду, не причитай, а живя — живи, и без дураков. И сними же, наконец, намордник своей добродетели, у тебя же красивое лицо, я-то знаю!
    Что ты пытаешься скрыть, кроме своего страха? Кто пытается скрывать, если не твой страх? Ну ни глупо ли? Я же только страх-то и вижу! Вот тоже, водит сам себя за нос, а отпустить боится! Если бы ты знал, как мне обидно, — добавил он тихо, — ведь не с мечом же пришел я, в конце-то концов…
    — Над этим нужно поразмыслить, — сухо брякнул Андрей и пошел дальше.
    А я испугался, я подумал, что Заратустра не поймет, что я понял, что он говорил со мной, но я почему-то не дал ему понять, что понял это.
    Потом я посмотрел на Андрея и испугался, что сказанное Заратустрой утонет в его интерпретациях. Заратустру можно принимать только целиком или не принимать вовсе.
    Спорить с Заратустрой, дискутировать — значит, оправдываться, отстаивая свою горечь, полагая, что в ней-то, в горечи твоей, и сокрыто все твое счастье, твое добро.
    А принимать Заратустру — значит, сейчас, немедля и не раздумывая, делать все, что он говорит; отложив на секунду, можно уже не возвращаться: то, что есть сегодня, — того завтра не будет.
    Но потом я смотрел, как оживленно беседуют мои спутники о «саркофагах», что стали расти, как грибы после дождя, по берегам Суздальских озер, и мне стало совсем одиноко.
    Я был испуган, Зар наконец сказал мне нечто, что я совсем не ожидал услышать. Этим он пошатнул мою твердолобость, и на сей раз, мне кажется, основательно.
    Теперь я понимаю, что он все время говорит об одном и том же, используя все возможности, чтобы пробиться ко мне, достучаться до меня Самого.
    «Я думаю, что я его принимаю, я так чувствую, хотя это не так, поэтому трудно ему до меня достучаться. Что-то я делаю не так… Но что?» — так думал я о Заратустре, когда мы расставались с Андреем.
    По дороге домой Зар словно бы невзначай обронил следующее:
    — Как странно, что вы так мучаетесь одиночеством, так страдаете, так жаждете Другого, а Другого не видите! Это «Я» виновато, надежды его и амбиции. А вот можете ли вы без «Я» прожить? Я знаю, что да. Но как сказать мне об этом тому, у кого уши заткнуты страхом?
    Мы вернулись домой, я все записал, а теперь думаю: боюсь ли я еще? А если да, то чего? Об этом нелепо спрашивать Заратустру, об этом мне следовало спросить у самого Себя. Я спрашиваю…

            О проповедниках смерти
    
    Я вернулся домой после работы. Заратустра уже ждал меня, он приготовил чудесный ужин и сейчас развлекался обстоятельной беседой с моей дворняжкой, поддерживая ее животный интерес к их мнимой дискуссии кусочками колбасы.
    — Ах ты, морда полосатая! Да! Вот так!… Молодец! Дай лапу! Вот хорошо! Хорошая собака! Иди хозяина встречай, давай!
    Пес метнулся ко мне, тявкнул, ткнул меня лапой и быстро вернулся к Зару.
    — Ладно, вот последний, — сказал Заратустра, любуясь той неутолимой жаждой, с которой моя псина схватила налету колбасную шкурку.
    — Мы не в духе? — поинтересовался Зар.
    — Устал я… Какой-то бег по кругу… Всё без толку.
    — Работа не ладится?
    — Пациенты не ладятся! Мне кажется, что они вовсе и не хотят лечиться, а просто морочат мне голову! Или, может быть, я совсем ничего не понимаю и требую от них невозможного? Но я-то знаю, что это возможно!
    Заратустра молчал.
    — Зар, но у них ведь одна жизнь, одна! А они проводят ее в слезах и причитаниях! Они сетуют, осуждают, оценивают, ноют. Они рассчитывают на то, что все как-то само собой разрешится и делать ничего не придется. Они лелеют мечты, которым просто не суждено сбыться: они хотят другого мира, других людей, другой жизни, наконец. Но они себя-других не хотят! А как же иначе-то, если такими, как они есть, только на кладбище и можно рассчитывать! Жить такими просто нельзя! Не получится, не может получиться, «девятнадцать пополам, кажется, не делится»! А я все хожу на эту работу, говорю с глухими, рассчитываю на бессильных, подставляю плечо ложащимся. Может, я дурак круглый? А?… Ну что ты молчишь? Зачем я работаю, зачем?…
    Я сидел на стуле, понурый, сердитый, расстроенный сверх всякой меры. Зар подошел ко мне, сел на корточки, посмотрел мне в глаза и со своей растапливающей любую скоробь улыбкой произнес:
    — Ты знаешь, зачем. 
    Я  смущенно улыбнулся в ответ. В моем «канатном» репертуаре есть способ, который я использую для того, чтобы показать человеку, есть ли смысл в том, что он делает, или же его нет. Для это нужно только одно: чтобы он сам Себя спросил: «Зачем?» Если, спросив самого Себя: «Зачем?», он чувствует, что все его существо озаряется светом, нежится теплом, то более мне не придется «мотивировать» его жить по-человечески:  делать и радоваться. А если он наталкивается на пустоту, на абсолютную безответность, то сам совершенно явственно осознает, какая отчаянная бессмыслица все его страхи, сомнения и страдания.
    — А если бы все они были просветленными, разве бы ты смог ходить на работу? — улыбаясь прищуренным глазом, спросил Заратустра.
    Какой он все-таки великий хитрец!
    — Я, наверное, ищу благодарности, да? А ведь мне надо… — я посмотрел на Заратустру исподлобья.
    — Смешон музыкант, который недоволен своей публикой. Он ведь исполнял музыку, а не публику. Он с равным успехом может упрекнуть погоду в том, что она «не так» отреагировала на его «божественное исполнение». Понятно? А теперь — рыба под майонезом. Предупреждаю, погода тут ни при чем! Тебе понравится… — Господи, он снова расхохотался!
    Рыба действительно оказалась выше всяких похвал, но, признаться, это не слишком меня радовало. После ужина Заратустра говорил так:
    «Вы не умеете хотеть. Возможно хотеть только возможное. Вы же хотеть пытаетесь то, чего быть не может. Так знайте же, что не хотите вы, но юродствуете! Ушли вы от курса вашего, пустили корабль свой по ветрам иллюзии на остров необитаемый, где царствуют миражи!
    Желание — не надежда, но желание только. Не хотите вы невозможного, и только кажется вам, что вы хотите его, на самом деле — вы о нем лишь страдаете. А не хотите страдать — не выдумывайте!
    Нет смерти, нежелание — вот что такое конец. А желание — сама жизнь. И боретесь вы не с желанием своим, которое толком даже не чувствуете, воины страха, но боретесь вы с самой своей жизнью!
    Говорите вы, что страдание ваше — это желание, не нашедшее себе удовольствия. Даже если оно и так, то разве же лучше его отсутствие? Как прожить без желания, если желание — жизнь? Избегание ваше — вот это смерть, остальное же только кажется ею.
    Почему думаете вы о неудовлетворенности желания вашего прежде, чем успели вы захотеть?
    Разве не глупо спрашивать: "Зачем не хотеть?" А если спрошу я вас: "Зачем хотеть?" Что, если сами Себя вы так спросите? Разве же не чувствуете вы свет, отвечая, свет, идущий от вас, свет изнутри, вовне идущий? Свет этот — и есть желание ваше!
    Способно мертвых разбудить желание ваше, но не этого следует желать вам, но самих Себя. Мертвец, что пытается воскресить труп, пляску перепутал с танцем, безумие — с красотой.
    Думаете вы о том, что будет потом, но не знаете вы, что сейчас есть. Неужели не видите вы, что не будет вам завтра, если у вас нет сегодня? Взываете вы к благоразумию, к завтра взываете. А кто ж будет жить, мечтатели?!
    Если жизнь ваша — приготовление к смерти, то это не жизнь уже, вы готовы! Считаете вы смерть венцом жизни вашей, я же дивлюсь: как умудряетесь вы на живое надеть мертвое, модельеры смерти?
    Говорите вы, что не можете радоваться мелочам. И я тоже не радуюсь мелочам, но что вы называете мелочью? Благоразумие ваше, что сродни безумию, — это называю я мелочью! Завтра ваше, которого нет еще, — это также зову я мелочью! Вчера, которого нет уже, — это считаю я мелочью! И суета ваша, амбиции, страхи, иллюзии — все это братия мелочная. Так думаю я, Заратустра, но что вы называете мелочью? Солнце ли, радость Другого, жизнь свою — это?!
    Но не требую я от вас, чтобы думали вы так, как я думаю. Я хочу, чтобы вы думали так, как не можете вы не думать! Я хочу вас Самих!
    "Я не требую, я хочу", — так говорит эгоист. Если же вы посмеетесь над ним, если скажете вы ему, что он не получил того, чего хотел, он ответит вам: "Я не хотел, я хочу!"
    Если же скажете вы ему, что остался он с носом, он скажет вам: "Это мой нос, и я не хочу вашего!" Не проповедую я, но живу, и хочу я, но не надеюсь!
    Результат — это фантазии, выдумка; нет результата «завтра», но каждый миг сейчас — это уже результат. Чего же ждете вы? Зачем «сейчас» вы выдумываете, разве же нет его? Куда ж оно делось? Или вам мало его, или вы не хотите?
    Зачем столько вы говорите о времени? Где вы видели время? Вы подобны всаднику ловкому, что сам себя оседлал! Время — плеть. Ну что ж, спешите, скопцы! Спешите, а то опоздаете!
    Смотрите, смотрите, сколько торопится трупов! Поспешите, а то опоздаете, не достанется вам могилы, займут ваше место на кладбище! Да, Бог ваш — это страх ваш. Не удивляюсь я, что Его не ощущаете вы, слишком уж Он велик, даже для вас!
    Если рожаете вы с тем, чтобы было кому хоронить вас, то не рожаете вы, а хороните. Если же жертвуете вы собой, то, значит, других держите вы за людоедов. Мне же не нужна жертва ваша, а хочу я радости вашей. Да вот кажется только, что вы ее не хотите! Чего ж мне теперь сокрушаться?
    Вы или хотите действительно, или умерли. Мертвым я пою песни, благо, они не слышат. Но танцую я только живым! Знайте же это! Я так хочу, это моя жизнь!
    Если же вы утомлены жизнью — вы не хотите. Так не смертью ли утомлены души ваши? Утомленные жизнью проповедуют смерть? — Так ведь они и не знают иного!
    Думающие о вечном не могут ни жить, ни радовать. Они не хотят, они "хотели бы", не живут они и не радуют. Что сокрушаться о них? Не мое это дело!
    А возможность всегда открыта, нужно просто хотеть, зрение же к желанью приложится. Вам нужно, а я хочу!
    Нет закрытых дверей для желающего, ибо он хочет войти, но не того, чтобы вы ему отперли! Какое ему до вас дело, если вам до самих Себя дела нет!»
    Так говорил Заратустра, а я вспоминал всех моих дорогих невротиков. Я невротик…
    Интересно, кто-то слышит мой смех?…

            О войне и воинах
    
    Иногда коллеги расстраивают меня больше моих пациентов. Нет, даже чаще.
    — Ну что ты?… - протянул Зар. — Пустое.
    — Знаешь, когда младшая обезьянка изобретает новый способ доставать банан, у нее отбирают добычу. Когда старшая обезьяна изобретает новый способ доставать банан, то у нее учатся. Мы не так-то далеко ушли от приматов! Есть, правда, одно отличие: наши «бананы» нельзя отобрать, они сгниют раньше, чем кто-либо успеет их съесть, отобрав.
    «Не мечтайте о великом, будьте великими, — говорил Заратустра. — Зачем воевать вам, если и без войны можно быть победителем?
    Не воюйте ни с собой, ни с другими — любой исход только смерть означает. К чему война вам, где не может быть победителя?
    Не воюйте с незнанием, ибо на какую победу можете вы рассчитывать? Кого хотите вы в плен взять, чем поживиться?
    И со знанием не воюйте, познание — не война, но страда! Воюя, разрушаете вы и отрицаете, а познание действительное — это признание. Лучший результат отрицания — ноль, но что это за победа?
    Признайте же поражение свое, не сумевшие, этим дадите слово вы знанию. И знание не учите, но разрешите ему говорить, тогда сможете вы слышать.
    Когда же говорите вы сами, то того не услышите, что хотите услышать. Что делаете вы, солдаты речи? Хороший солдат — мертвый солдат. Вы хорошие солдаты!
    Воины лучше солдат, ибо отрицают воины сами себя, так что нет, по крайней мере, двусмысленности, впрочем, оттого-то они и глухи, ибо всякая война — сердец контузия.
    Не ищите врагов ваших, ибо враги всегда глухи. Но и глухой враг лучше исполнительного солдата, поэтому не ищите вы и солдат.
    Война — это безумие мира. Не лечите мир от безумия, но не заражайте его своей злобою. Ненависть слепа, познающие, неужели же не жалко вам глаз ваших?
    Великий не воюет, великий обладает, а обладать может он, лишь не притязая. Обладать, не имея, — вот в чем секрет познавшего.
    Не имеющий — не потеряет, а потому нечего страшиться ему, таков обладатель истинный. А имеющий уже потерял, ибо остановил он то, что живет лишь в движении.
    Обладать — не значит иметь, обладать — значит не бояться. Как можете обладать вы миром, когда мир обладает вами? Что ж нет в вас силы признать принадлежание ваше?
    Только принадлежащий и обладает действительно, ибо лишь он не боится потери, ибо не требует, но принадлежит. Нечего терять свободному, только страшащийся и боится!
    Рыцари скупые, очнитесь же, ваши ларцы прохудились!
    Предоставьте маленьким мальчикам говорить: "Я смогу!" Говорите: "Я смог!" Но помните, что хороша лишь та храбрость, что не боится утраты.
    Обладателя я люблю, что знает стыдливость своей сердечности, ибо он не покушается.
    Обладателя я люблю, что знает сердечность своей стыдливости, ибо он не противится.
    Но если вы сами себя боитесь, разве же я не буду пугаться вас? Безумие пугает! Зачем вы боитесь? Страх, лишь страх защитить может, и только!
    Дурно не то, что  вы скрываете, дурно то, что скрываете  вы. Ибо низка возвышенность всякая, если она ложна.
    Знающий не заносчив, знающий злобы не знает, ибо знает он, что ее нет, но есть только страх. Знающий не боится, он знает.
    Гордый убеждает меня в своей силе, но я убеждаюсь лишь в его страхе. Он обманывает самого Себя!
    У знающего нет врагов. "Каждому свое", — говорит он, говорит, но тем не приговаривает.
    Бунт — это слабость рабов, это слабость страшащихся, что бессильны признать свое рабство. Бунт — это доказательство рабства и утверждение страха.
    Если признает раб рабство свое, он освободится от страха и не будет рабом более. Ибо нет и не будет свободы иной, кроме свободы от страха!
    Нечего терять рабу, кроме своего страха. Так против кого ж бунтует он, если не против самого Себя?
    Заткните же уши свои, когда говорит кто-то в вас: "Ты должен!" Слушайте свое: "Я хочу!", ибо это говорите вы Сами.
    "Ты должен!" — таковы слова страха вашего, ибо вам страшно платить. Но кто же вынуждает вас покупать?
    "Я хочу!" — говорите вы Сами. Но прислушайтесь! — не страх ли подобрался к вам так, шепча гипнотически: "Должен!"
    Не надейтесь, что сделают нечто для вас. Ибо большего, чем вы Сами, никто вам не сделает. Так зачем вы размениваете золото на черепки глиняные?
    Будьте же эгоистами, ибо слабыми вы никому не нужны! Так что делайте для самих Себя, если думаете о Других!
    Человеческое — такова большая гастроль страха вашего. Но не срывайте афиши его, ибо это приемы страха. Не забрасывайте яйцами его тухлыми и овощами гнилыми, ибо не гневом, но радостью победить можно страх человеческого и человеческое вместе с ним. Радуйте самих Себя, если хотите вы Других радовать!
    Принадлежите тому, что дорого вам, и не придется повиноваться счастливому! Обладайте тем, что дорого вам, и не придется воевать обладающему! И не ищите пощады для страха вашего, но ищите для него смех!
    Так и я не щажу страхов ваших, ибо смешно мне беречь их, когда дорожу я вами, бесстрашные!»
    Так говорил Заратустра, чтобы не боялся я быть маленькой обезьянкой, чтобы не боялся быть человеком.

            О новом идоле
    
    — Они снова затеяли войну! Мальчишки гибнут, а им хоть бы хны! Интересно, они видели двадцатилетнего молодца без ног?! А без рук? А дементного, после этой чертовой войны?! - я сокрушался, у меня ныло сердце, а перед глазами стояли мальчишки, возмужавшие за считанные месяцы Чеченской войны. Я лечил их, если можно назвать так беседы с людьми, которые не хотят жить…
    — Андрей, выключи телевизор, — тихо сказал Заратустра.
    Вот, что он говорил мне сегодня:
    «У всякого безумия два костыля. «Добро» и «зло» — вот костыли идеологии вашей.
    Не может быть идеи у идеологии, все это блеф! Но вот «добро» и «зло» всегда в ней будут! По ним отличайте идеологию.
    Одно несет она на знаменах, другое — топчет ногами. И нет для нее ни правых, ни виноватых, ибо не знает она человека, даже говоря о нем, обожествляя! Но знает она лишь «добро» и «зло», ибо она — падальщик.
    А стадо ваше не может без идола. Раньше «богам» вы молились, теперь молитесь вы на «человека», гуманизмом зовете вы нового идола. Такова новая религия ваша, новый ваш Вавилон!
    Но идолу всегда лгут, ибо надеются на него, а потому требуют от него жадно. И суждено погибнуть идолу этому в безумии бунта своих почитателей, ибо не в силах он оправдать ожидания, ибо нет его: он безответный ответчик. Поругание — такова цена вашей присяги, поклонники идола!
    "Добро" и «зло» — их зову я жерновами идеологии! Что за разница вам, о какой из них вас раздавливают, а каким давят? Перемените бирки, если так для вас это важно. Суть идеологии от того не изменится, отнюдь, ибо она раздавливает!
    Защитники человека, вы войну осуждаете, но умеете ли вы прежде того осуждать осуждение? С кем вы играете в прятки?! Гуманисты, вы же осуждаете человека! Кто развязал войну, если не человек? Кто взял ружье и выстрелил из него, если не человек? Кого хотите вы защищать? Кто жертвой назначен защиты вашей?
    Если думает гуманизм о человеке, то как может он предпочесть одного человека другому? Какая разница для него меж тем, что войну развязал, и тем, что погиб в ней? Разве первый не более второго нуждается в помощи? Кому же вы лжете, рассказывая о гуманизме вашем? Что скрыть вы хотите за красочным словом этим, если не страх ваш, апостолы новые?
    Кого топчете вы ногами, если не человека, когда несете на знаменах своих фикцию гуманизма?! Не флаги несете вы, а кресты, глядите же — на них человек, и человек этот мертвый!
    Разве может гуманизм делить людей на «добрых» и «злых»? Разве может?! Но делите вы, непоследовательные, а потому лгущие! Не избежать вам, гуманные, осуждения «злых», чего ж стоит тогда гуманность ваша?!
    В Лиги вы собирались, и принимали вы Декларации, но разве же вы стали нежнее? Кто нашептывал на ухо вам, как голосовать в Организациях ваших, если не идолы, что не ведают человека? Самим Себе не дали вы права голоса, голосующие за идола! Кого теперь вы пытаетесь обмануть?
    Сами вы себя обманули. Думаете, что о «добре» позаботятся Органы? Думаете, что позаботится о вас Государство? Да, оно позаботится! Позаботится оно послать вас на войну, позаботится «добром» оправдать эту бойню! А потом позаботится бросить армаду целую жизнь спасать вашу, чтобы испытывали вы к нему благодарность, страшащиеся! И оно будет заботиться, как бы залатать дырки на теле вашем, испуганные болью! В существе же вашем никто не залатает дыры! Ибо вы предали самих Себя сами, отрекшиеся!
    Гуманизм смешал языки, но разве же не потерялся теперь человек, разве не стал он безгласен? Когда говорит Другой другим  языком — я слышу Его, когда же говорит он моим языком — я слышу только себя. Пусть я не понимаю Его, но я устал понимать себя! Пошел гуманизм ваш дорогой легкою, все вам стало понятно, но оказалось, что так ничего и не поняли вы! Стали вы гомогенной массой. Не индивидуальности, но безликости добились вы своим "гуманизмом"!
    Есть ли теперь среди вас люди великие? Нет их теперь, ибо только нежные видят великое! Не дорожите вы человеком, но дорожите идеей его! Так и Бога своего никогда не ощущали вы, но только идею Его пестовали. Чужих богов распинали вы, восхваляя собственных, других людей готовы распять вы теперь, чтобы собой насладиться, самих Себя не ведая!
    Никогда не видел человек ваш великого, ибо, страшащийся, никогда не был он человеком! И неважно, какова форма страха вашего, ибо страх — это страх, а потому и человек у вас не человек, а только подобие человека. И гуманизм — только страх, облагороженный словом!
    Гуманизм сказал вам: "Каждый велик из вас!" И тогда украли вы подвиги героев, мудрость святых похитили и нежность бесстрашных уничтожил и. Но нежны ли вы теперь, насильники? Разве же подвиг — ворованная мудрость ваша? Воровство называете вы «куплей-продажей», я же зову его — «воровством». Плохого нет, наверное, в воровстве этом, да вот только и проку в нем нет никакого — в этом вот беда ваша, о которой вы и не знаете!
    Гуманизм сказал вам: "Каждый велик из вас!" И решили вы, что все пути уже пройдены, и можете вы теперь пожинать лавры чужие. Но он вас обманул! Ибо путь ваш только сами вы и пройдете, а не пройдете, то не будет пути вам! Если же купили вы билет на экспресс, то не заметите, когда и погибнете!
    Гуманизм сказал вам: "Каждый велик из вас!" И вы задохлись в своей эгофилии. Не стали вы нежными, но потребовали к себе нежности. Радуйтесь, к вам нежна идеология ваша, идеология гуманизма! Не забудьте же выслать мне приглашение на поминки ваши! Давно не пробовал я пирожков с мясом!
    Должен был гуманизм сказать вам, что вы страхом своим убиваете самих Себя. Должен был он сказать вам, что «добром» и «злом» вашим душите вы жизнь свою, что одна у вас.
    Должен был сказать гуманизм вам, что вы нуждаетесь в человеке: в самом Себе вы нуждаетесь и в Другом. Но нет теперь места, где бы могли Двое уединиться, ибо в головах их квартируют сотни безликих! — И об этом должен был сказать вам гуманизм ваш.
    Однако же он молчит, ибо не счастье человека интересует его, а счастье тех, кого назначили вы опекунами гуманизма вашего: государство и органы его, лиги и декларации их, организации и гул их безумия.
    Но знайте же, что нет ни государства, ни органов его, ни лиг, ни организаций, а есть только люди, которые хотят быть опекунами вашими. Кого же винить вам теперь в бедах ваших, если не лень и не глупость вашу?
    Боитесь вы труда борьбы со страхом вашим. Но чего вам еще желать, как не труда этого? Гуманизма?!
    Должен быть человек эгоистом, чтобы быть человеком. Ибо только эгоист любить может, ибо не знает он лени, ибо нет нужды ему преодолевать самого Себя. Только эгоист видеть способен, что нежность одна и есть то великое, что всегда было скрыто от вас!
    Не ждите же, что другие сделают из вас человека, ибо должны вы быть эгоистами сами.  А этого не купишь ни в кредит, ни в складчину, не узнаешь этого и вприглядку.
    И знайте же еще, что, пока страх ваш больше гуманизма вашего, нет в вас и сотой толики гуманизма! Эгоист же не может лгать, ибо знает он, что только себя он обманывает своею ложью.
    Слишком высоко ставит эгоист самого Себя, чтобы обманываться! Скорее уж скажет он, что ничего не знает, чем позволит себе обмануться!
    Низко же вы сами Себя ставите, если отдаете предпочтение страху!»
    Так говорил Заратустра, а я думал, что никто не заставит человека стрелять, кроме его страха. И каждый решает это сам за себя, а эгоист за других не решает. Все же мировые проблемы локализуются в отдельно взятых головах, и они — проблемы этих голов.
    Сколько же сора в моей голове! Да, не избежать эгоисту генеральной уборки, прежде чем стать человеком.

            О рыночных мухах
    
    Пациентка принесла мне для ознакомления книжку какого-то психолога средней руки. Суть этого удивительного своей беспутностью бестселлера сводилась к следующему: существует карма, существуют уровни, где прохлаждаются души умерших, все объясняется двумя этими несложными константами.
    Особенное же впечатление на умы пациентов клиники неврозов произвели следующие соображения автора: у каждого из нас есть притязания, и, чтобы нас от этих притязаний избавить, некие ангелы-смотрители посылают нам то, что будет этим нашим притязаниям в жесткой форме противоречить.
    Например: женщина, мечтающая об идеальном муже, получит в день свадьбы исчадие ада; человек, помешавшийся на деньгах, денег не получит; а если кто зарвался в своих притязаниях, тот и вовсе ничего не получит, поскольку обратное соорудить несчастному ангелу не под силу.
    Замечательная теория! По крайней мере, она лучше всех прочих объясняет моим пациентам, почему их жизнь не удалась: все дело в злосчастных ангелах! Не знаю, на что рассчитывал автор, но это, по-моему, единственный результат, которого он добился своим захватывающим слабые умы опусом.
    Зар, конечно, смеялся, как сумасшедший, листая эту брошюру. А я злился: ну ведь глупость! Зар не унимался, и хохот его был так заразителен, что через какое-то время я стал подсмеиваться, потом смеяться, а спустя еще пару минут мы оба ухохатывались, корчась на полу в характерных для этого дела судорогах; Зар сполз с дивана, я рухнул там, где стоял.
    Что так сильно развеселило Зара, известно только самому Зару, а я смеялся над той серьезностью, с которой я принял эту глупость к своему «благородному» сердцу.
    Когда мы отсмеялись и отдышались, Заратустра говорил так:
    «Говорите глупости с серьезным лицом — это выглядит обаятельно! Очень! Мудрость же обаятельна сама по себе, поэтому не важно, как вы говорите о ней.
    Не выбирайте также и тех, кому и что говорить. Мудрый нуждается в глазах, а не в ушах. Мудрому скучно в его одиночестве, а у одиночества нет глаз.
    В чем отличие мудрого от глупца? Мудрый видит то, что есть, глупец — то, чего недостает ему. Поскольку последнего нет, то каждый глупец видит свое. Забавен разговор двух глупцов, и содержательно молчание мудрых.
    "Я" искажает собой реальность, у мудрого нет «Я», а глупец гордится своим безумием. Нет знания о реальности, есть знание лишь о «Я» — это единственное, что можно было бы знать. Но глупец не знает именно этого!
    Спросите глупца о том, как представляет он себе мир. И когда он расскажет вам, вы узнаете его «Я», только он об этом не будет знать. Мудрый не ждет понимания, но живет — в том его знание.
    Муха ничем не хуже пчелы. Только глупец скажет, что помет хуже меда, он скажет также, что день лучше ночи, лето — зимы, а жизнь — смерти. Он рассказал вам о своем "Я", так поверьте ж ему!
    Актеры — актеры. Кто видит в них плутов, видимо, сам плут. Игра — мастерство актеров; пчела не способна быть мухой — дурна ли она оттого? Что ж набрасываетесь вы на актеров? Зачем срываете вы с них маски? Вы пропустите представление, любители правды!
    Великое без великого, что представил это великое, — мед без пчелы, он сладок, но мертв. Но и великий пуст, если он не представил великого. Если же его не услышали, не будет сокрушаться великий, ибо он ищет глаза, а не уши!
    Нет новых ценностей, ибо ни форма, ни содержание сущности не меняют. Слепец глядит пустыми глазами, мудрый не ищет таких глаз. Интерес — вот что подлинно интересно в глазах! В глазах познающего интерес познающего, в глазах мудреца — интерес к интересу познающего.
    Нет проблем, кроме глупости. Но ведь глупость отнюдь не проблема, так что не переживайте из-за нее! А ее переживания просто глупы, так не переживайте же из-за ее переживаний! Вы не можете любить глупость, так что же? Вы можете радоваться вместе с ней. Все имеют право на радость.
    Гул рынка приятен тому, кто не ищет того, чего нет. Гул рынка приятен мудрецу. Только глупец будет сокрушаться от этого гула. В этом гуле — жизнь, мудрый любит жизнь, ибо любит он то, что есть. Любит — и только!
    Глупость не противоположна мудрости. Они не соприкасаются, как огонь не дотрагивается до воды, кипящей в чугунке. Всякая глупость сокрыта в чугунке глупца, что же боитесь вы глупости? Только глупец боится глупости, мудрый же просто не желает разбивать хрупкую тару.
    Кто за мишурой не разглядел сути, тот видел лишь мишуру, но он ею радуется. Так чего ж теперь мудрому сокрушаться? Радость — всегда радость, если радость, и только. Суть же — не самоцель, мудрый о том лучше знает любого глупца! Лучше быть калифом на час, чем калифом навсегда! Так не бойтесь же смеха людского, не противьтесь гневу людей, не избегайте их глаз. Как иначе узнают они о мудрости вашей? Пусть час будет вам вечностью, нежели вечность — часом!
    Всякий желает быть интересным. Кто ж откажется от интереса к своему интересу? Мудрому интересен твой интерес, ибо через него он видит тебя Самого, а иначе ты страшишься ему показаться! В малом видит мудрый большое. Вот в чем мудрого сила: не внедряться, но находить!
    Чешет руку безумного мухобойка. Не искушайте же себя глупостью, выкиньте мухобойку! А если муха хочет тебя ужалить, разве можно ей помешать? А потому, если льстит тебе кто-то и льстит неустанно, узнай же, чего недостает ему. Ему полезно будет это узнать!
    Мудрость не знает безумия. Будет ли мудрый оспаривать престол безумия? Стремится безумие к мудрости, стоит ли ей препятствовать? Пламя испаряет воду — о том надо помнить, и нечего трепетать! Не предсказывает мудрый, но констатирует. Только безумный опережает собственный визг!
    Гордость мудрого — в смехе, смелость — в радости, величие — в нежности. Разве же будет мудрый беречься малых? Мудрый не унизит тебя своей мудростью, но возвысит всякого малого, ибо он дорожит страстью человека желать или же не ведает он мудрости.
    Если же начнут малые подгребать угли к костру мудрого. Что останется ему? Молчать, дабы малых не разозлить гордостью своего смеха? Благодарить небеса за судьбу свою своей радостью? Или ухватки предложить поджигателям, чтобы не обожгли они руки?
    Нет, эгоист думает о себе Самом и не ищет того, чтоб другие впотьмах думали бы о нем. Он будет танцевать! — Этого никто не в силах отобрать у мудрого, даже паралич, даже смерть.
    Танец — это больше, чем пляска. Танец — это больше, чем смерть!»
    Так говорил Заратустра. Говорил задорно, весело, смело! Лицо его лучилось, и казалось мне, что не говорил он, а танцевал.
    — Ты знаешь, какая разница между мудрецом и эгоистом? — спросил меня Заратустра, завершив свою речь.
    Я опешил — сложный вопрос!
    — Правильно, никакой! В этом секрет! — и он расхохотался, глядя на мою растерянность.
    Боже, как я раньше жил без него!

            О целомудрии
    
    Возвратившись из клиники, я рассказал Зару об одной своей пациентке. Она хранит целомудрие по «идеологическим соображениям», рассуждая о православии с великой страстностью. Впрочем, ее вера не вполне мне понятна. Нотации о прощении она сопровождала осуждением тех, кто не блюдет поста, не исповедуется и не причащается. Смирение ее выразилось в скандале, который она затеяла в палате, разругавшись с пациенткой, которая думает, что исповедует буддизм (или вправду исповедует). И уж, конечно, не без гордыни прозвучали ее слова о том, что только православные «унаследуют Царствие Божие».
    Такая вера верующих в свою веру всегда ставила меня в тупик. «Что ж вы неврозом-то болеете, если в благодать Божию веруете? Или слабоват Бог ваш, или вера ваша дутая. Стал бы я бояться, если бы знал, что на все воля Божья или что я Богом любим! А если бы я и сам любил, хотя бы и Бога, так я бы и вовсе ничего не боялся!» — так думаю я, глядя на таких «верующих».
    — Не знаю, Зар, но православие — это такая же секта, как и любая другая, только «традиционная». Если у этой моей пациентки и есть проблемы, так они как раз в целомудрии ее и заключаются! Зачем мне рассказывать, что она «этого» не хочет, когда все ее тело только о том и говорит, что «это»- то единственное, чего она действительно хочет! Не верю я в целомудрие «в самом своем основании». Может быть, я по себе сужу, может быть, просто не встречал пока, но как-то странно это для человека. Или как?… - я испытывающе посмотрел на Заратустру, который делал вид, что ему нет до меня никакого дела.
    Заратустра долго молчал, а потом говорил так:
    «Много я видел целомудренных, но не видел счастливых…
    Какая разница, чем объясняете вы горе свое? Какая разница, чем скрываете его: целомудрием или развратом? Внешнее не решает проблем внутреннего, оно их скрывает! Но кто не видит скрытого, тот и вовсе ничего не видит, только титры, да аннотации!
    Словом «познать» — обозначаете вы любовь физическую, а «цело-мудрием» — ее отсутствие. Странно мне это слышать! Если, познавая, утрачиваете вы мудрость, то что это за познание ваше? Если же мудрость ваша в неведении, то о чем она, эта мудрость ваша? Познание и мудрость, конечно, не одно и то же, но как все это связано у вас с физиологией?
    Целомудрен ли эгоист? Да, но не потому, что он близости избегает, а потому, что знает он, что такое «близость». Эгоист не спутает ложь с искренностью, ибо слышащий себя услышит то, что происходит на том конце провода, ведь он и есть этот провод.
    Целомудрие подлинное — это способность не верить лжи, способность видеть и ценить зерно действия. Всё в движении, всё бежит и спотыкается, но важно не то, мудрому, что бежит и куда бежит, но благодаря чему. Таково зерно действия!
    Ложь — это то, чему хочется верить. Неправда неинтересна, а вот ложь — она манит! Ложь — это реальность такая, в которой нет ничего реального. Неправда проста, как и глупость, что о ней думать! А вот ложь — это новый контекст, новая реальность, завораживает она познающего!
    Ложь более реальна для лгущего, чем для обманутого: в ней он ищет защиты, в ней находит свое прибежище — таково зерно его действия. Распознать зерно лжи, отличить его, вышелушить и не верить ему — вот в том целомудрие. Но не обмана следует вам искать, а распознавать природу зерна этого.
    Когда луч света падает на предметы, они отбрасывают свои тени. Явления жизни так отбрасывают контуры лжи, когда смотрит на них человек. Отнимите у существования вашего ложь, и все будет просто, и слово тогда не ухватит жизни. Вот почему целомудрие молчаливо!
    Целомудрие — это отсутствие лжи, это жизнь как она есть. Две стороны в отношении, два контекста, в двойственности этой — ложь, ибо стороны всегда одиноки, если не стали они одним отношением. Эгоист не бывает один, ибо эгоиста нет в одиночестве, он всегда между,  он само отношение, ибо он ощущает!
    Но не «между» он, но "то, что между"! Не может эгоист быть сам с собой целомудренным. Для целомудрия нужен ему Другой. Нет целомудрия без Другого. Другой — это жизнь эгоиста, это мудрость его и природа зерна жизни его. Да, он кроток, но лишь потому, что нельзя зерно торопить, нельзя вынудить, ибо рост его происходит сам!
    Что же тогда эгоист? Эгоист — это тот, кто живет в Другом не именем своим, но существом своим, не образом, но существом. Зову я эгоистом того, кто отпустил свое «Эго» гулять вольным ветром. Не ограничивает эгоист Другого, но открывает Другого своим Собой, ему открываясь: в этом эгоизм эгоиста.
    Целомудрие — это сама «близость». Ну а кто что делает — дело Двух, но не других».
    Так говорил Заратустра, а о чем он умолчал, я могу только догадываться.
    Много думал я о целомудрии, но путал я целомудрие с невинностью. Невинность — производное от вины, производной от глупости. Невинность — вот она, тяга в Ничто, вот оно, стремление к Идеалу, а по сути — идеализм идеализмом.
    А целомудрие — страстно, вот что я понял из слов Заратустры, хотя и не говорил он об этом. Но не в единичном, не в частном страсть целомудрия, а в целостности!
    Страсть целостности — вот что такое цело-мудрие.

            О друге
    
    Заратустра куда-то запропастился, а ко мне зашел близкий друг. Я как раз слушал кассету с его новой музыкой. Песня звучала на английском, так что смысл я понимал весьма смутно, но звучало потрясающе!
    — Хороший голос, — весомо оценил Зар, гремя дверными ключами.
    — Это его! — похвастался я.
    — Правда?! Хорошо! — с еще большей весомостью произнес Заратустра. — «Мало понимает народ великое, то есть творческое», но еще меньше того знает он «создателей и актеров великих дел».
    Я представил их друг другу.
    — Это он подарил велосипед, — гордо отрекомендовал я моего друга.
    — Это ваша пословица: «Дорог не подарок, дорога любовь»? — поинтересовался Зар.
    — Да.
    — Любите, — сказал Заратустра нарочито-утвердительным тоном и, словно ставя жирную точку, сопроводил реченное отвесистым взмахом указательного пальца.
    Мы рассмеялись, и так говорил Заратустра:
    «Все вы — отшельники, ибо недовольны вы тем, что есть у вас. Но как можете жить вы, недовольные жизнью?
    Отказывая жизни, вы удваиваете себя, но нельзя у себя выиграть в шахматы! Сами с собой вы живете, отшельники! Это — блуд, ибо ведет он не к жизни, но к смерти. Так будьте же эгоистами, если хотите быть!
    Отшельник не одинок, но расщеплен. Двое в одном — это граница, граница — это война, война — это безумие. Отшельник не одинок, он безумен. Вы безумны, отшельники!
    Но страшно вам безумие ваше, отшельники, ибо нет в вас мужества идти до конца! Дурную кашу заварили вы, но кого собрались отравить вы ею? «Другом» зовете вы приговоренного вами!
    Другом хочет стать палач висельнику, чтобы не испытывать вины в своем преступлении, ибо нет в нем мужества идти до конца. Чужие плечи сильнее своих для того, кто косится на чужую шею!
    В поисках друга себя хотите найти вы, отшельники! Не дать, но взять — вот мечта ваша, воры отсутствующего! Ничтожна суета эта и непотребство, ибо предстоит вам найти безумие ваше! Не искать, но быть — вот секрет эгоиста!
    Не друга, но самих Себя следует обрести вам! Ибо не за податью, но с подарком должно идти к другу вашему! Пусть сокровенное самое лежит на руках ваших вытянутых, когда идете вы к другу!
    Склоните голову вашу, ибо не нужна другу вашему гордость ваша! Если есть меж вами сомнение, если консенсус есть, а не согласие, если прощаете вы, но не радуетесь, то не друг перед вами, но враг, с ним ведете вы переговоры о дурном мире, дурные враги!
    Мир создан для Двух. Не пытайтесь обмануть Мир правилом трех, ибо такого правила нет. Но все вы отшельники, и не одиноки вы сами в себе, а потому нет в вас места Другому и не будет вам Мира!
    Не ограничивается эгоист своим,  словно моллюск плоскобрюхий, но открыт он Миру, а потому он с Миром — Одно. И я говорю вам: эгоист — это жизнь Другого, ибо Мир создан для Двух!
    Эгоист не лжет ни в любви, ни в борьбе, ибо не создает он ни любви, ни борьбы, но сам он есть любовь и борьба! Эгоист — Одно и в любви, и в борьбе, а потому не предает он, не отрекается!
    "Ни другом, ни врагом не будь мне, но будь!" — вот, что говорит эгоист другу своему. Не о своем, но о Другом думает эгоист — вот в чем секрет эгоиста, а потому он бесстрашен, ибо как страшиться, о своем не думая?
    Ощущать Другого в другом — вот в чем счастье подлинное эгоиста, вот в чем чуткость его! Но если решите вы, что знаете вы Другого, то он для вас не Другой, а другой, и потому нежность ваша не близость, но блуд, блуждающие в мирах собственных!
    И говорю я Двум: "Не стойте, ибо остынете! Не превозмогайте же, а живите!" Не цель следует искать вам в дружбе вашей, но силу, ибо дружба — источник созидающегося, но не цель созидания!
    Двое, Одним ставшие, вы составляете с Миром Двух, а Мир создан для Двух. Знаете ли вы теперь, Мир созидающие, зачем  близость ваша?! О, не придется Вам напраслину возводить на жизнь вашу, ибо сама Жизнь вести будет Вас!
    "Нет Мира вовсе без сияющей сущности вашего Одного, — говорю я Двум, — ибо Мир создан для Двух!"
    Дурную услугу окажешь ты другу своему, скрываясь от него: ты лишишь его Мира! А если не хочешь ты скрываться от друга своего, так не стыдись взгляда его, но смущайся своей наготы!
    Смущение не погонят к черту, только стыду укажут на обитель его — логово страха! Не прогоняй же друга, не скрывайся, ибо не убежать в никуда!
    Двое, самими Собою создаете вы Мир, что ж стыдитесь вы наготы своей? Или прежде Мира хотите создать вы одежду, раскройщики страха?!
    Не наряжаться, но разоблачаться надлежит тебе перед другом твоим, человек! Слишком уж тлетворны наряды человеческого!
    Не оскорбляй ощущение друга твоего зловонным запахом своего страха! Не бояться, но быть — вот секрет всякой дружбы!
    Я знал мудреца, что говорил мне: "Нет в спящем духа. Взгляни на спящее лицо друга своего и отрекись!" Люблю я мудреца этого, но не люблю мудрости его, ибо он несчастен.
    Знал я и другого мудреца, что говорил мне: "В спящем друге своем увидишь ты слабость его, а потому посмотри на него и ужаснись, чтобы предать и устремиться к идеалу великому!" Люблю я и этого мудреца, но не люблю мудрости его, ибо он несчастен.
    Знал я и третьего мудреца, что говорил мне: "Смотри в глаза друга своего, ибо они твое зеркало! Люби друга своего, ибо отражение он Небес!" Люблю я мудреца этого всем сердцем, но мудрость его — сон, а радость лишь в жизни радость. Что мне до радостных снов?!
    И вот что скажу вам я, Заратустра:
    — если пытаешься разглядеть ты дух в спящем друге своем, ничего не увидишь ты, ибо дух — лишь метафора;
    — если испугался ты спящего друга своего, значит, прежде не видел ты в нем Другого, а потому нет и не было у тебя друга;
    — смотреть в глаза друга своего — радость, но у спящего закрыты глаза, а потому сон друга твоего, который бережешь ты своей нежностью, и есть подлинное свидетельство близости вашей!
    Посмотри же на спящего друга своего: — если испытываешь ты нетерпение, значит, нечуток и друга нет у тебя;
    — если испытываешь сожаление, значит, не дорожишь ты другом своим, и потому одинок;
    — а испытываешь ты трепет, значит, не покушаешься, ибо ощущаешь Другого и близость ваша делает тебя самим Собой для Него!
    Лучше видны морщины на лице спящего друга твоего, но не терпите вы слабых и болезненных! Видишь ли ты морщины на лице спящего друга своего? Хочешь ли ты разгладить морщины его своей нежностью или же сокрушаешься?
    Будь Другим для друга своего, не пытайся раствориться в величии его. Любите вы сильных и дающих опору, усталые. Но друг ваш не прибежище ваше, а путь! Так будьте же дорогой для друга своего, а не заплечной котомкой!
    Не нужен эгоисту посох, но нужен ему лишь путь! Нельзя сильным быть в одиночку, это должны вы знать, но не для того, чтобы ждать силы Другого, но для того, чтобы сильным быть для силы Его. Не посох, но путь ваш укрепляет силу вашу, эгоисты!
    Умейте молчать, но не угадывать должны вы в молчании вашем, а ощущать!
    Не сострадания ищут друг в друге друзья, но обретают силу свою, соединяясь!
    Не прошлым живут друзья, но друг другом — настоящим для будущего живут они!
    Вскиньте же гривы свои витые, гордые скакуны, почувствуйте силу в сбитых телах ваших и пускайтесь вскачь! Дружбе надлежит осилить страдание, ибо в ней радость!
    Если же печалится друг твой, то вынь очи свои из глазниц своих и подай ему! Не потакай самовлюбленной жалости его к самому себе, а будь ему другом!
    Если не терпите вы слабости и болезни, так начните ж с самих себя! Ибо нет болезни больше, чем болезнь к самовлюбленной тоске!
    Не лекарем должен быть ты для друга своего, не лекарством и не рецептом, но будоражащей жизнью! Пусть знает он одиночество, когда нет тебя, и пусть знает он счастье, когда есть ты, а ты есть,  и ты должен 6ытъ\i0  
    Закуси же рабство свое, усталый! Презри жажду свою, ненасытный! И будешь ты другом, если ты есть-,  и будут друзья твои рядом, когда сможешь ты быть!
    И помни, что женщина может только быть,  и мало этого для дружбы.
    Не жди от женщины дружбы, она не бывает одна, ибо в ней Мир, но не твой, а сына твоего. Или хочешь ты сыном быть чужой матери? Так чего ждешь ты от женщины?
    Женщина — сама жизнь, ибо жизнь порождает! Не жди от женщины дружбы, ибо она жизнь, заключенная в себе самой. Женщина — сама жизнь, слишком много этого для дружбы!
    Не слепа женщина, как думаешь ты, просто не виден тебе Мир ее и плода ее, ибо Мир создан для Двух. Женщина — Мир Двух, заключенный в Себе.
    Не жди от женщины Мира, ибо Он в ней и не для тебя, если ты не сын ей. Женщина не путь, но то, что порождает пути. Две шкуры с одной овцы — слишком много для эгоиста!
    Не знает существо женщины границы, граница в ней — это мужчина. Не потакай же мужчине в женщине, если хочешь любви ее. Не разрушай Мира ее и плода ее ложным своим состраданием! Не жди от женщины мужской любви, ибо не виноград приносит яблоня, но яблоки.
    Слепа любовь женщины, ибо не знает женщина границы. Плод срывает она быстрее, чем созреть успеет зерно его, ибо не знает она, как можно созреть в себе Самом.
    Женщина может лишь поглотить тебя, ибо не знает она границ, и потому не станет она дорогой тебе. Не жди, чтобы дом стал дорогой, иначе станешь ты неприкаянным. Две шкуры с одной овцы — слишком глупо для эгоиста!
    Мальчик ищет в женщине мать, так пусть будет он поглощен женщиной! Нет у мальчика Мира и Другого не видит он, ибо есть у него женщина, которая и есть Мир.
    Не может обладать мальчик и будет ревновать к сыну своему, как к брату. Мужчина не может ревновать женщину, мужчине незачем ревновать к женщине. И только мальчик делает глупости, ибо он не в Мире живет, но в женщине.
    Эгоист — это тот, кто подлинно есть.  Он тот, кто обладает, не стремящийся к обладанию. Ибо он мужчина, а не мальчик, играющий в игры!
    Женщина может лишь быть.,  а потому не жди от нее, что будет она эгоистом. Не жди, ибо не будешь  тогда ты тем, кто есть.  Стать сначала тем, кто есть,  и лишь затем быть - вот в чем секрет эгоиста!
    Быть  и есть  заключены в эгоисте, потому готов он к дружбе, к Миру Двух, ибо он будет  для того, кто есть,  и есть для того, кто способен 6ытъ\i0  
    Собой нарушает мужчина установленный порядок жизни, ибо зачинает он жизнь и сеет смерть. Но эгоист более, чем мужчина, ибо утверждает он жизнь большую, чем она может быть ! Благодаря мужчине перестала жизнь только быть,  но стала тем, что есть ! Из констатации стала она утверждением!
    Я не верю в одного мужчину — тоской и печалью будет он, но не утверждением эгоиста, самовлюбленным печальником будет он, но не эгоистом.
    Быть  и есть  заключены в эгоисте — этим открывается он для Другого, Другой открывается ему этим, и тем самым Мир открывается через них. Из бытия  Мир превращается в Жизнь утверждающую  благодаря Двум!
    Когда двумя становится одно — это только перерождение. И только лишь, когда Двое становятся Одним, мир выходит из себя самого и становится Миром. И если дорожите вы Миром подлинным, разве не дадите ему свежего воздуха дружбы вашей!
    Способны ли вы к дружбе, созидающей Мир? Способна ли дружба ваша связать распадающееся? Не гибели должны вы бояться, но смерти, что возможна лишь в жизни вашей! Пустоты должны вы бояться, но не славы, друзья!»
    Так говорил Заратустра.
    Долго потом смотрел я на своих друзей. Их общение было упоительным, разговор время от времени прерывался заразительным смехом, они смеялись…
    А я слушал музыку, я слушал голос, два голоса.

            О тысяче и одной цели
    
    Субботним днем справляли мы мой двадцать пятый по счету день рождения. Шумным кагалом собрались на даче мои друзья. Ели, пили, шутили, смеялись и вели задушевные разговоры, разбившись парами.
    — Да, сообщество должно состоять или не больше, чем из двух, или более, чем из двадцати, тогда им легче разбиться по двое, — шепнул я Заратустре, глядя, как гости наши рассеялись парами: кто у костра, кто на уличных скамьях, кто в доме, кто на веранде.
    — Знаешь ли ты, когда сущность совпадает со смыслом? — спросил меня Заратустра.
    — Сущность со смыслом? — повторил я. И так говорил Заратустра:
    «Много миров видел я, но нигде сущность не была смыслом, нигде смысл не был сущностью. Ибо не было в этих мирах человека.
    Знал я мир, и ничего реального не было в мире том. Отблесками божественных игр были земля и небо в мире, где все было отблеском. Жил человек в королевстве отблесков этих и благодарил потусторонность за блага и напасти. Но кем был человек в этом мире?
    Знал я мир, где не было ничего, кроме суеты. "Все иллюзорно, истинное скрыто от нас!" — так говорили люди о мире своем. Достичь небытия, выйти из пучины страданий мечтали люди мира этого. Но достигавшие быть людьми переставали совсем. Кем же был человек в этом мире?
    Знал я мир, где великий закон властвовал над человеком, карая преступников и восхваляя послушных, свято блюдущих догму. Не собой быть, но блюсти закон — таким был удел человека в мире этом. И не было ничего в этом мире, кроме закона. Кем же был человек в этом мире?
    Знал я мир, где закон заключался внутри человека. Смятение царило в этом мире: страдание именовалось и путем, и наказанием, и славой, и даром, и даже искуплением. Словно в черную дыру проваливался мир этот, сворачивался, сводился… Не жизнь, но смерть именовалась в мире этом моментом истины. Но кем же был человек в мире этом?
    Последний мир, который известен мне, — самый странный из всех. Человек поставлен здесь во главу угла: свободный и бесстрашный, сильный и ответственный. Все было сделано в мире этом для человека такого, но не было таких людей в мире этом. Кем же был человек в этом мире?
    Словно жабой грудной, пожираем человек своей целью. Все тысячи целей его — одна цель: уменьшить боль и увеличить этим свое мелкое удовольствие. Во множество благородных, во множество неприглядных одежд рядилась эта единственная цель человечества. Но как бы вы ни одевали ее, не скроете, что недовольны собой и миром своим недовольны вы! Это недовольство и есть то, что делает цель вашу! Что ж, упивайтесь целью своей, вы же так любите смерть!
    Цель ваша — от боли избавиться, но движение ваше к цели только боль и приносит вам. Разве же ткут, расплетая? Что ж на самом деле вы делаете?
    "Оценивать — значит создавать!" — говорите вы. "Оценка сама — драгоценность и сокровище среди всех оцененных вещей!" — не унимаетесь вы, безумные.
    "Оценка кует недовольство ваше", — так скажу вам я, Заратустра! Но раз так сильно любите вы оценку, что ж пытаетесь вы уменьшить боль? По крайней мере, последовательным должен быть сумасшедший в своем безумии!
    Видимо, любите вы боль вашу, потому-то и множите недовольство свое — вот в чем цель ваша! И нет в вас силы признать правду эту, идолопоклонники смерти!
    Не жизнь, но смерть — божество ваше, что бы ни говорили вы! Себе вы солгали и самих Себя обманули. В глупости больше смысла, чем во всей жизни вашей, ибо мерой вещей вы полагаете смерть — то, что сущности не имеет!
    И любовь ваша — лишь один из способов боль усилить, а не любовь. Мука — любовь ваша! Не мучьте же меня любовью вашей, неспособные быть эгоистами! Боль ваша навевает вам предчувствие смерти, а вы так любите смерть! Любовь ваша — напоминание о смерти!
    Оценка — вот он, ваш смысл, смерть — вот сущность ваша! Две пустоты, переливаясь друг в друга, создают мир ваш — мир пустоты! И нет цепи, чтобы накинуть на морду зверя этого с тысячью головами, ибо нет голов этих!
    Вы боитесь оценки, боитесь боли, вы боитесь страдания, и смерти боитесь вы, но ведь все это — жизнь ваша! Когда ж избавитесь вы от страха, безумные?!
    "Не будет нас без страха нашего!", — говорят мне глаза ваши. Но я скажу вам: "Вас нет и в страхе, ибо ничего нет в страхе, кроме страха, и глаза ваши — глаза страха, но не ваши глаза! И нежности потому нет в глазах ваших, и жизни нет в сердцах ваших, а только страх один и есть в них!"
    Одна-единственная цель ваша слишком известна мне, как бы ни прятали вы ее! Так зачем же прячете вы цель вашу? То стыд снедает вас, ибо стыдно вам не хотеть боли, а хотеть удовольствия.
    Но стыд ваш — это страх ваш! Боитесь вы осуждения, дети оценки! Сами себя боитесь вы! Кто же поможет вам, кроме вас самих? Как же не видите вы, что только страх ваш и осуждает вас на смерть вашу!
    Не удовольствия отсутствия боли должны желать вы, но радости! Не бывает цели негативной, ибо нельзя желать, чтобы чего-то не было, а можно хотеть лишь того, чтобы было что-то. Но стыдитесь вы желать позитивной цели, ибо вы трусливые мертвецы!
    И весь опыт ваш — опыт целей негативных, и потому понимаю я страх ваш! Ибо в достижении своем вы смерть обретаете, поскольку цель ваша негативна, а опыта позитивных целей не имеете вы. И страх этот понятен мне, но никогда не разделю я с вами страха вашего, хоть и понимаю его!
    Смысл человека в исходе из самого Себя, но прежде должен быть человек! Ухватить сущность исходящего — значит узреть человека. Но «исходящий» только метафора, ибо он «пришедший» уже, если он человек!
    Есть ли человек в себе Самом? А есть ли Солнце в себе Самом?! Что ж причитаете вы, безумные? Кого хотите убедить вы в безумии вашем? Или же и вправду вы думаете, что цель Солнца — победить Тьму, дабы Свет был вечный над пугливыми головами вашими?!
    Человек есть сущность, становящаяся смыслом, открывая Мир самим Собой через Другого! Когда точка становится пространством, тогда нет и не может быть места отрицанию, а если нет отрицания, то нет и цели, но лишь смысл, а Жизнь-осмысленна!
    И потому нет у эгоиста цели, ибо позитивная цель не есть цель, а то, что есть  - подлинно! Имя цели — "еще нет", а то, что "уже есть" — не цель, но смысл, из сущности вышедший. Эгоист — само есть-,  и знает он, что другого нет, кроме того, что есть, а потому нет у него цели!
    Не в человеке соединяются сущность со смыслом, но в человеке, исходящем из самого Себя, но другим человек и не может быть! А если ищет еще человечество цель человеку, то, быть может, недостает ему самого человека?»
    Так говорил Заратустра.
    — Зар, но как же?… - оторопел я.
    — Ты очень хорошо сказал про «сообщество», — рассмеялся Заратустра.

            О любви к ближнему
    
    Смятение снедает меня, и я борюсь со своим смятением. Понимание истины ничего не стоит, она сама по себе ценна — вот что понял я из слов Заратустры, пока… Немного для начала, но уже слишком много для меня. Ведь должен я сам стать истиной, но как добиться этого, если не через собственное изменение — кардинальное и всеобъемлющее. Страшно…
    Я отчетливо понимаю, что слишком много себе лгу, слишком. Тем, что понимаю, а не ощущаю, тем и лгу, наверное. Гадко…
    Заратустра меня расталкивает, раскачивает, выворачивает меня из почвы моего бытия, из пространства моего страха. Я сопротивляюсь…
    — Зар, а что, если я не смогу?
    Заратустра недоуменно посмотрел… на небо… А потом со всей своей добротой, как он умеет, на меня.
    — А я на что? — не Заратустра, но огромное, усеянное звездами небо ответило мне.
    — Но ведь эгоист…
    — Не смей себя ломать. Тебе это надо? Эгоист делает только то, что ему надо. Эгоистом нельзя стать, им можно только быть,  ибо он всегда есть.  Делай то, что тебе надо, — секунду он раздумывал и продолжил: — Не слушай своего «хочу», пока в тебе хочет лишь страх. Тебя еще нет…
    Языки костра лизали исходящие на пепел угли, небо облокотилось на сосны и обнимало меня со всех сторон.
    Так говорил Заратустра:
    «Страшащиеся, жметесь вы к ближнему, ища спасения себе от своего страха. Но кто ближе вам собственного «Я» вашего? «Я» — вот ваш «ближний». Но что ваше «Я», если не страх ваш? Долго еще будете искать вы спасения от страха у страха вашего и никогда не найдете!
    Бежите вы к своему «Я» от самих Себя — это называете вы добродетелью и "любовью к ближнему". Но вижу я, что это страх один и ничего больше. Когда же вы будете это видеть?
    Разве же могу я посоветовать вам любовь к «ближнему» вашему? Скорее бы я советовал вам бежать от вашего «ближнего» и любить "дальнего"!
    Не называйте «ближним» Другого! Нет Другого для того, кто боится самого Себя! Чтобы различать Другого, нужно прежде уметь различать самого Себя.
    "Ты" не родится для «Я», ибо «Я» — не человек и даже не дитя человека, но слепой плод его в водах околоплодных страха вашего. А Другой — не плацента и не придаток к «Я» вашему, ибо не может быть «Ты» придатком, ибо «Ты» — эгоист.
    Дальний — это «Ты», и нет ничего дальше для эгоиста. Но только эгоист и может приблизиться к «Ты», потому что он сам — «Ты», а не «Я», и не боится он самого Себя. Вы же боитесь, и самим Себе страшны! Кто же солгал вам о вас, что, нежные, стали вы злыми?
    Распались вы на вещи и призраки, ибо нет в вас «Ты», ибо не можете быть вы сами Собой. Зачем же пытаетесь соблазнить вы «ближнего» вашего? На что вам соблазненные вещи и призраки?
    По кругу бежите вы и зрители ваши — «Я» ваши. Много у вас «Я»! Но ни одним из них не являетесь вы! И пока не можете вы быть сами Собой, нет для вас и Другого, и друга не может у вас быть, ибо наделяете вы его своим «Я», одним из многих!
    В мире мертвецов пребываете вы, но не потому что Другие мертвы, а потому, что не видите вы жизни их, ибо сами умерли, неспособные быть сами Собой.
    Вещи и призраки — это "Я" ваши, рассыпавшиеся на Других пеплом своим и сделавшие их другими. От них ждете вы поддержки, расточительные безумцы? Они могут дать ее вам, но это будет ваша же сила, вернувшаяся к вам, отразившись. Но знаете ли вы, что лунный свет в сравнении с солнечным? Эгоист хочет все, не будет он жить на проценты!
    Эгоист полон, ибо един. Но вы не имеете самих Себя, а тысячи «Я» ваших мелькают перед глазами вашими. Заметите ли вы Другого в чехарде этой? Не Другого обманываете вы, но самих Себя!
    Даже у тени будете иметь вы больший успех, чем у своего «Я» на теле Другого, ставшего от переодевания этого другим. «Я» ваше и есть «ближний» ваш, к которому вечно возвращаетесь вы, ходящие по кругу! Так что ж удивляетесь вы одиночеству вашему?
    Не о «ближнем» учу я вас, но о Другом. Пусть далек он от вас, но он есть,  тогда как ваши «Я» — только вещи и призраки!
    Учу я вас о Другом. Не сможете вы, подобно губке, впитать Его, но и он не высосет вас до последней капли крови вашей, а оставит вам все. Большего же не может желать эгоист!
    Сердце эгоиста полно. Разве не об этом мечтаете вы в глубине опустошенных сердец ваших? Опустошенность эта делает любовь вашу празднеством вампиров!
    "Что же делать нам с опустошенностью нашей?" — спросите вы. Отдайте другу своему все, позвольте ему быть Другим, не покушайтесь на существо эгоиста, и вы получите все — таков рецепт эгоиста.
    Нежность не нападает, чуткость не навязывает, эгоист доверяет. Разве же вы не знаете этого? Если же боитесь вы доверия своего, то, значит, нежности своей вы боитесь. Лучше б боялись вы себя и «ближних» ваших, чем своей нежности!
    "Я рядом!" — говорит Другой, ибо он чуток. Но что ответите вы ему? "Подвинься"?
    Мир открывается вам, чтобы быть вы могли сами Собой. Другой Другим идет к вам, чтобы могли вы быть сами Собой. Все сделано для того, чтобы были вы сами Собой, только страх ваш мешает вам!
    Боитесь вы одиночества, одинокие! Не бойтесь, ведь Другой рядом! Только позвольте ему быть Другим, и станете вы сами Собой! Порочный круг одиночества разомкнется, а свет, что идет из вас, не будет более отражаться в мириадах зеркал «Я» ваших.
    И зачем вам «Я» ваши, если не можете вы быть сами Собой? Кого защищаете вы, если не свой страх? Кого любите, если нет с вами Другого? Кого обманываете вы, рассыпавшиеся?»
    Так говорил Заратустра, когда темное покрывало в бисере звезд бережно укутало наши плечи, нежные языки пламени согрели тела, а сосны, устремленные в бесконечность, оградили Мир Двух от суеты мира.
    Я ощутил рядом Другого, ощущая самого Себя. Мой страх ретировался, как трусливый заяц, Другой был рядом.
    Заратустра плакал. Слезы скользили по его выпуклым скулам, замирали на улыбающихся устах и падали в мои открытые ладони. Слезы Другого стали в этот миг моими слезами. Не себя обрел я, но Другого.
    Я ощутил, я пережил, я есть… 

            О пути созидающего
    
    Зыбко еще мое состояние «самого Себя», но есть мгновения, когда я доволен.  Что это за ощущение? И не расскажешь… Восторг! Жить без него становится невозможно, так хорошо в нем!
    То, что раньше не доставляло мне сильной боли, ранит теперь нестерпимо, и от этой боли я сжимаюсь, сжимаюсь и ощущаю самого Себя. И как только я, подобно улитке, прячущейся в раковине, сворачиваясь от боли, достигаю самого Себя, мне снова хочется развернуться! Я пульсирую! Разворачиваюсь, делаю ошибку, испытываю боль и возвращаюсь к самому Себе, а оттуда меня выталкивает, выбрасывает! Как батут! Впервые я учусь на своих ошибках! Никогда раньше они не учили меня, а требовали избегания. Я избегал, множил защиты, но теперь боль перестала меня пугать. Чего бояться?!
    Всю жизнь я считал себя недостаточно хорошим по всем параметрам. Одобрение других было целительным бальзамом для моих ран. И как же я боялся, что не заслужу очередной порции своего лекарства! Я был зависим от других и делал их зависимыми от себя. Я лгал, чтобы получить. Теперь я ничего не хочу от них, кроме их Самих! Меня задевает, что они не хотят быть сами Собой, и это больно. Может быть, и это как-то уйдет?
    О своих переживаниях я рассказал Заратустре, правда, запинался от смущения. Он слушал меня, улыбаясь, а потом говорил так:
    «Тебе наскучило уединение? Ты нашел самого Себя? Помедли еще немного и выслушай меня, своего Заратустру.
    Ничего не ищи, ибо будешь бояться!
    Когда говорят в тебе твои «Я», не слушай их, но смейся над ними, ведь они смешны!
    Если испытываешь боль, не ищи объяснений, но находи ошибки! Плохо не то, что ты ошибся, плохо, если ты испугался ошибки.
    Ты имеешь право на ошибку — засунь этот кляп в рот своему страху. В тебе есть желание Света! Не беда, что обжегся, в следующий раз будешь умнее!
    Не принимай радость свою за силу, а силу за право! Сила не в том, кто борется, а в том, кто не тратится на борьбу.
    Радуйся движению! Но помни, что ты не самокатящееся колесо! Ощути — сама Жизнь в нежности своей катит тебя!
    Одни дуют по ветру, другие же — против ветра: одни помочь пытаются ветру, другие — победить ветер. Не борись с ветряными мельницами, но будь ветряной мельницей!
    Прочь пафос, ибо пафос — награда для нищих! Радость — награда для свободных от пафоса! Смотри же, ветер наполнил крылья твои силой!
    Видишь ли ты, что Другие не такие, как ты? В этом ты един с ними! Ощущаешь ли ты единство? Помни, что ты восполняешься тем, что не покушаешься на Других!
    Не пытайся проткнуть мыльные пузыри. Разве не знаешь ты, что лопнут они сами собой? Не завидуй их полноте. Разве не знаешь ты, что они пусты в полноте своей? Так чего же ты опасаешься?
    Знаешь ли ты теперь радость свободы от страха? Знаешь ли ты теперь, что такое свобода? Скажи, что она безыскусна!
    Не хвались тем, что ты можешь. Тебе смешно должно быть от мысли, что невозможно для тебя что-то, чего бы хотел ты!
    Ты освободился от страха, знаешь ли ты, зачем?  Вижу, как нежно сияют глаза твои! Видишь: мои глаза отвечают тебе!
    Знаешь ли ты, что нет закона другого, кроме страха? Ты освободился теперь от закона и можешь сказать, что тебе не нужна свобода!
    Не наделяй надежды свои силой своей. Кто бросает деньги на ветер? Не жалей денег, но лучше потрать их с толком!
    Ты крикнул: "Я одинок!" Я услышал Тебя. Кто не знает своего одиночества, тот не знает и радости своего контакта с Другим! Ты знаешь, так не бойся, а действуй!
    Ты крикнул: "Всё — ложь!" Теперь знаешь ты правду о безумии своем. Станешь ли ты прозябать в нем? Не прогонит безумие свое тот лишь, кто не знает о нем. Ты знаешь, чего же бояться? Действуй!
    Твои «Я» — твои страхи. Твои страхи делают тебя таким, каким хочешь ты быть для других. Но разве же ты хочешь быть для других, но не для Другого? Разве может один говорить со многими? Разве же Другому интересны «Я» твои, которые низводят его до безликости? Разве же голоден Другой до страха твоего? Нет, нет и нет! Так стань же убийцей «Я» своих, чтобы не погибнуть тебе Самому! Способен ли ты стать самоубийцей, чтобы жить, или будешь ты убийцей самого Себя и умрешь от страха?!
    Знаешь ли ты, что нет справедливости, кроме права твоего быть Другим, права всеобщего? Будешь ли ты справедлив? Как можешь ты тогда презирать?
    Ищешь ли ты, что будут другие справедливы к тебе, или прежде будешь ты справедлив к самому Себе сам? Что тебе в чужой справедливости, если к самому Себе не можешь ты быть справедливым, сам Себя лишаешь ты права Другим быть? Будь справедлив, и тебе не придется испытывать страх!
    Если другие меняют мнение о тебе, чье это мнение? Можешь ли ты навязать свое мнение Другому, даже если это мнение о тебе? Помнишь ли ты, что другой имеет право быть Другим? Что ценишь ты в человеке, если не то, что он Другой? Так чего ты боишься? Убил ли ты уже свои «Я»? Если да, то нечего тебе бояться, нечего!
    Кому хочешь угодить ты счастьем своим? Если самому Себе позволил ты быть Другим, ты другому позволил Другим быть. Ибо инаковость — свята! Не отрекайся же от своего счастья, ибо в Другом твое счастье! Помни: Другому можешь угодить ты только его счастьем!
    Почему думаешь ты о распятье своем, дурного не сделав? Если же сделал ты дурное, то будешь и своим палачом. Чего ж ты боишься суда чужого и чуждого?
    Разве целое может быть сложным? Целое не сложнее единицы! Не бойся костров, что разводят для твоих мыльных пузырей! Никто не поймает их, если ты сам отпустил их на волю!
    Ты протягиваешь руку, глядя в глаза? Разве можешь бояться ты, что вывернут руку твою? Так, может быть, не в глаза смотришь ты? Может быть, не ты смотришь?
    Если же вывернут тебе все-таки руку, разве же не ты подавал? Ты хотел, раз ты подал! Что ж сердиться теперь на Другого, который сделал то, что хотел он?
    Всегда появляться будет страх на твоем пути. Но по пути ли тебе со страхом твоим? Если нет, то что тебе до его появления? Иди своей дорогой! И страху своему позволь быть Другим, будь последовательным, эгоист!
    Помни, что нельзя быть Другим, не позволяя того Другому! И нельзя быть самим Собой, Другим не будучи! Не в достижениях слава твоя, но в инаковости!
    А страх твой — еретик и колдун, он прорицатель, безумец и скептик, он нечестивец, он и злодей твой. Но нет страха твоего без твоего «Я», оно потому — еретик и колдун, прорицатель безумный, нечестивый скептик и великий злодей.
    Все еще ценишь ты свои «Я»? А если не ценишь, так чего ж ты боишься? Разве же может ничто навредить тебе? То, что есть, не касается того, чего нет, — запомни это! Все еще боишься ты своей тени или выздоровел уже от безумия?
    Обратятся «Я» твои в пепел, когда увидишь ты, что нет в них ничего, кроме страха, которого бояться не можешь ты, эгоист! Ведь не будешь же ты защищать свои страхи, излечившийся от безумия!
    Другим будучи, идешь ты путем созидающего, ты созидаешь счастье свое! Ты открыт для Других! Мир открывается через тебя! Разве же будет путь такой для тебя труден?
    Самим Собой будучи, ты идешь путем чуткого, ты созидаешь счастье Другого! Ты радуешься счастью Его, через Него открывается тебе Мир! Разве же не стоит путь этот, чтобы пройти его?
    Лучащийся, что можешь презирать ты, кроме своего страха, ведь даже тени у тебя нет, ибо свет не отбрасывает тени! Будь же светом, ибо нет у света "другой стороны"!
    Не жди же, что пойдут за тобой другие, ибо Другие уже идут с тобой рядом! Так не будешь ты одинок, ибо нет любви, но есть контакт!
    Мои слезы взял ты в руки свои: я ощутил Другого подле себя и стал самим Собой. Ты мой сын и отец мой! Знаешь ли ты теперь, что значит быть самим Собой для Другого?
    Ты знаешь!»
    Так говорил Заратустра, взор его светился, а голос трепетал, словно нежный весенний лепесток, и вдруг оборвался. Он заплакал и я расплакался, черт знает, почему. Мы обнялись и долго просидели так…
    Кто-то скажет: «Глупо!» Пусть говорит.
    Когда руки освобождаются от страха, они становятся крыльями, нежнее всего касаются руки, свободные от страха. И это не чудо, это счастье.

            О женщинах и бабенках
    
    Дела в клинике идут замечательно. Я перестал расстраиваться, что большая часть моих пациентов не хочет излечиваться, но только лечиться, и мне кажется, что они теперь благодарны. Когда же их наполняет благодарность, они почему-то начинают хотеть излечиться.
    Больше я не потворствую их страхам, однако же сердце мое ликует подобно звонким литаврам, когда они побеждают свои несметные страхи. И, как выяснилось, даже это обстоятельство (мое ликование) способно оказывать поразительный психотерапевтический эффект! Надо будет его запатентовать…
    Заратустра любезно согласился помогать мне по работе, но чаще держится в тени, утверждая, что у меня и без него все очень хорошо получается. (Хотя я-то знаю, что если кого и должны благодарить мои пациенты, так это его — Заратустру! Ну да ладно.)
    Большинство моих пациентов — женщины, им приходится тяжелее всего. Они не созданы жить в мире, где все эгоисты для других, а не в самих Себе. И я очень хотел, чтобы Заратустра говорил с ними об этом. Он согласился.
    Я собрал всю женскую часть моего отделения в зале для групповой терапии, и Заратустра говорил так:
    «Не упрекайте Заратустру, что прежде не говорил он с женщиной. Не потому, что не любит он женщину, но потому что любит ее, не говорил Заратустра с нею.
    Говорящий с женщиной или глуп, или зол, или лжец.
    Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не понимать, но желает чувствовать? Глупо давать то, в чем не испытывают нужды, глупо предлагать то, что не может быть принято. Мужчина всегда говорит для себя, но женщине нужен не монах, а мужчина!
    Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не уверений, а верности? Зол тот, кто предлагает то, что не может дать. Мужчина верен лишь одной женщине: ее имя — имя матери его. Женщины, неужели же и дальше готовы платить вы за блеск иллюзии тьмой поруганной жизни?
    Будет ли тот, кто любит, говорить с той, что хочет не умозаключений, а слов? Нет, не будет говорить он, но будет шептать. Лжет мужчина, который говорит об уме женщины, но дважды лжет мужчина, который верит в то, что он говорит, когда говорит об уме женщины!
    Беда женщины в том, что не ценит она в себе женщины. Кто ж отдает счастье свое в обмен на муку? Нельзя быть счастливой, не будучи собой. Кто ты есть, если не ты? Что ж отрекаешься ты от себя, женщина?
    Беда женщины в том, что хочет она быть мужчиной. Обида — плохой советчик, гордыня — глупый, соперничество — пустой. То, что видите вы, женщины, не является мужчиной, но лишь зримой мужественностью. Жесткий у рака панцирь, но думаете вы, что и брюшко его — монолит, а не так это…
    Своей фантазии пытаетесь подражать вы, но не мужчине. Если бы мужчине могли вы подражать, то имели бы и блага его, но с фантазией вашей, которой подражаете вы, только беды его и обретете вы!
    "Там хорошо, где нас нет!" — говорите вы, женщины, таков ваш принцип. И когда окажетесь вы там, где вас не было, скажете то же, что говорили вы прежде. Долго ли еще будете вы скитаться, гонимые страхом? Кто напугал вас, если не вы сами? Почему не скажете: "Там, где нас нет — нас нет!"?
    Что ж не прислушаетесь вы к себе, когда говорите вы: "От добра добра не ищут!"? Разве может быть добро больше, чем оно есть? Разве то добро, которого нет, больше того, что есть? Разве нужно вам что-то, кроме добра?
    Беда женщины в том, что мужчина ищет в ней не женщину, но мужчину. Зачем, женщины, потворствуете вы глупости, что приносит вам боль? Хоть бы не приносила она вам боли, но ведь приносит! Когда же перестанете вы казаться и станете?
    Когда скажете вы мужчине своему: «Не попутчик я твой, не дорога я для тебя, но дом!» Разве же не будет благодарен скиталец за кров? Что ж боитесь вы благодарности, а возмущение вызываете?
    В том беда женщины, что мужчина перестал быть мужчиной. Мужчина должен быть эгоистом: должен оплачивать он желания свои из собственного кармана. Плох мужчина, который торгуется, но дважды плох мужчина, который торгуется, словно женщина.
    Не только за нее, за женщину, но даже и за себя, за мужчину, не в силах ответствовать теперь мужчина, ибо не стал он еще эгоистом. Что же вы, женщины, не видите эгофилии его? Что ж потакаете ей? Когда ж станете вы мужчине женщиной, а матерью сыну, но не наоборот?
    Беда женщины в том, что она считает себя бесценной, ибо знают мужчины, что всегда могут купить ее. Беда женщины в том, что себе она лжет, когда говорит, что не имеет цены, ибо в пространстве лжи теряется лгущий.
    Беда женщины в том, что считает она себя равной мужчине. Соревноваться — значит, не быть женщиной. Не радоваться тем единственным способом, что дан тебе, — значит не радоваться вовсе. Но что есть большее, чем радость? На что променяли вы счастье свое, женщины? Зачем равенство печали вам с мужчинами?
    Беда женщины в том, что не знает она, — ребенок, ребенок невидимый, ребенок не рожденный еще, ребенок потенциальный скрыт в существе ее. Чаша всегда чаша, даже если она пуста. Прольется вода, если нет для нее чаши, но берегут не чашу, а воду, иначе зачем тогда чаша? Не знает этого женщина, оттого и несчастна!
    Беда женщины в том, что не видит мужчина ребенка, которого женщина охраняет в существе своем. Укоряет женщину он в корысти, ибо не видит мужчина, что не для себя, но для ребенка, скрытого в существе ее, корыстна женщина. Кто ж скажет об этом мужчине, если не женщина? Чего же боитесь вы, уже осужденные?
    Мужчина жесток, но не жёсток, оттого-то он и жесток, что обороняет ранимое. Но крепка цитадель женщины, крепка и невидима! Катается она под мужскими пальцами, подобно алмазу прозрачному в жерновах глиняных, и сокрушаются те, что не могут раздавить ее. Женщины живут дольше!
    Беда женщины в том, что манит ее мужчина в заоблачные дали миражей своих. Но куда идти женщине, когда ребенок слабый скрыт в существе ее? Не за мужчиной идет женщина, но за тем, кто защитит ребенка ее. Но не знает женщина, что не знает мужчина о том ребенке малом, что сокрыт в существе ее.
    Не знает мужчина и о стремлениях женщины, о том, что действительно она хочет, а потому будет он осуждать ее, ибо слеп и глух, потому что другой.  Не знает мужчина, что не может женщина разделить стремлений его, ибо одно стремление у нее — это ребенок. Мужчина же только свои стремления знает. Как знать ему о существе женщины, которое есть уже и не может потому быть стремлением?
    В том беда женщины, что желание свое принадлежать мужчине, желание, в котором находит она самое само, называет она «повиновением». Тот, кто не задирал головы, не узнает и унижения поклона. Зачем же задирали вы головы свои, женщины, разве мало вы видите, самое само созерцая?
    Слишком долго слушала мужчин женщина, слишком долго они говорили с ней! Много ли надо, чтобы женщина поверила? Непонимающий согласится быстро с тем, кто говорит, что он знает. Но много ли понимают мужчины? Плох тот, кто не понимает, но в два раза хуже тот, кто думает, что понимает, не понимая.
    Всегда два голоса в ней, в женщине, — ее голос и ребенка, скрытого в существе ее. Но удивляется мужчина сердито, когда не может понять разговора ее, ибо не знает он о ребенке, что скрыт в существе женщины, и что не для себя, но с ним живет она, с ним только и разговаривает, вдвоем они говорят, перебивая друг друга!
    Власть мужчины, что игрушка в руках ребенка. Будет он плакать, когда потеряет игрушку свою, и боится он потерять ее. Нет худшей доли! Нужна ли игрушка вам, женщины? Что же лучше: быть королевой в рабстве или в рабстве — королевой? Помните, отвечая, «рабство» здесь — только оценка!
    В том беда женщины, что верит она и не верит одновременно. Она верит за себя, но не верит за ребенка своего, скрытого в существе ее. За него, за ребенка, принуждена она быть настороже. Что ж винить в этом мужчину?
    Не мужчине, но женщине нужен ребенок. Зачем же говорите вы, женщины, что не нужны вам дети? Так вы хотите купить любовь мужчины? Шантаж глуп, но и вовсе безумен он, когда шантажируют самоубийством!
    А мужская любовь — опостылет вам, женщины, ибо превращается мужчина любящий в щенка скулящего. Вы же молящих не любите, ибо как может быть он защитником и опорой вам, если смотрит на вас, как на вазу хрустальную, и дышать боится.
    Нет, женщины, от мужчин таких отвращение едкое сводит скулы ваши! Ибо не такого отца ищете вы для ребенка вашего, что скрыт в существе вашем! И хочется вам кричать, но не от страсти кричите вы, что снедать может вас, словно пламя безудержное, но от невыносимости глядеть на мужское бессилие!
    Но и самца похотливого не хотите вы, женщины, ибо не похоти, но силы ждете вы от мужчины вашего! Когда ж увивается он за вами, когда глазенки блестят его, то не зверь беспощадный говорит в нем, а падальщик! Как же вам отвратителен его трупный запах! И как он пятится гнусно, звука петард испугавшись, моля небеса о пощаде! Нет, только презрением можете наградить вы это жалкое подобие мужества!
    Однако же вот что скажет вам Заратустра, если должен сказать:
    "Счастлива женщина тем, что может быть женщиной, но не знает она о своем счастье!
    Счастлива женщина тем, что нет ей нужды быть мужчиной, но не верит она счастью своему!
    Счастлива женщина тем, что есть ребенок у нее, пусть и скрытый, которого она хочет, но не знает женщина о счастье своем!
    Счастлива женщина тем, что живет вечно в детях своих, но не знает она о своем счастье!
    Счастлива женщина тем, что может она отдаться и может довериться, ибо грезит об этом, но не знает женщина о своем счастье!
    Счастлива женщина тем, что нет нужды ей бороться за то, что нельзя не потерять, но не знает женщина о своем счастье!
    Счастлива женщина тем, что нет в ней ни предела, ни границы, ни цели: нет нужды ей идти, воевать и разочаровываться! Но и об этом не знает женщина!
    Счастлива женщина, когда слышит мужской шепот, не разбирая слов, но отрекается она от счастья своего ради миражей!"
    Отчего ж сердитесь вы на Заратустру, что не хочет он говорить с вами? — Ибо знает он, обманутые, не шепот его хотите вы слушать, но речи его.
    "Что же в речах Заратустры, кроме желания близости?" — спросите вы. Так и есть, но с женщинами речи эти разделяют его!
    Вы же не знаете границы, не заметите вы и подвоха, что так неприятен мне. Не хочу я обманывать вас, хоть и рады были бы вы обмануться. Не обмана, но силы должны искать вы, женщины!
    Вам я дам силу свою, если захотите вы быть возлюбленными только, но не любимыми. Помните, что если любит мужчина, то любит он, как мужчина, а потому как любить ему женщину? Рассказывали сказку вам про журавля и лисицу, да, видно, не поняли вы ее!
    Только возлюбленной может быть мужчине женщина, и то много больше, чем любовь мужчины к своему «Я», которую полагает он за любовь свою к женщине! И потому все было бы вам, женщины, если бы хотели вы быть только возлюбленными, но счастья своего не знаете вы!
    Оттого и я не говорю с вами, женщины, но шепчу вам:
    — я не люблю мужчины в вас, женщины, но люблю я мужчину в мужчине;
    — и возлюбил я женщину в женщине, ибо я мужчина;- я мужчина, женщины, ибо я эгоист, и не ждите от меня жалости, но алкайте страсть мою ненасытную, пока дано вам;
    — тот я, кого хотите вы, и я приду к вам, когда будете вы женщиной, когда будете готовы, ибо возлюбил я в вас женщину;
    — не будет чувство мое вечным, но будет оно страстным, ибо в сердце моем сладость и сила, а в теле моем жажда и обладание;
    — и растаете вы, возлюбленные, в руках моих, ибо я буду пламенем пожирающим, что сжигает сомнение, и буду я ветром, что разметает условности;
    — и я дам вам ребенка вашего, и вы будете растить его, соблазненные сами собою;
    — я же уйду от вас, женщины, чтоб не брели вы печально в далях тех, где нет вам дороги;
    — и останется с вами ребенок мой и будет любить вас и будет любить за меня, ибо я буду в нем!»
    Так говорил Заратустра в гробовой тишине зала. Говорил он тихо, но без тени смущения, страстно, с невероятной, всеобъемлющей силой внутреннего обладания!
    Я же смотрел на лица женщин, замерших от восторга. Гримасы ужаса сменились в какой-то момент восхищением, они светились!…
    — Всё, — шепнул Заратустра. — Я сказал вам всё, теперь уходите, чтобы мог я прийти к вам Сам! Ибо я прихожу только Сам, но не когда зовут меня. И не ждите меня, не ожидайте, но знайте, что я приду!
    Словно загипнотизированные, неловкие, женщины поднялись со своих кресел и медленно покидали зал, бросая на Заратустру взоры, в которых угадывалось мною не ожидание, но полнота.
    Заратустра наполнил их, но не тем, что он говорил, а тем, кем он был, тем, кто он есть.  Они смогли быть,  благодаря тому, что он есть. 

            Об укусе змеи
    
    В Москве теракт. Погибли сотни людей. Журналисты вопят о необходимости «ковровых бомбардировок» Чечни. Заразительно говорили они прежде о гуманизме, когда американцы бомбили Сербию… Верили они своим словам, когда говорили о нем? Зачем говорить, если веришь себе только, пока говоришь?
    Мы живем в мире иллюзии: пока мы не испытываем сильного страха, мы говорим о своем бесстрашии, когда же испытаем мы страх, мы говорим о своем героизме, ведь не умерли же мы от страха!
    Мы живем в пространстве слов, они скрывают наше безумие, делая его разумным безумием. Но иногда, под воздействием сильного страха, мы теряем эту хрупкую опору и открывается нам наше безумие, и тогда мы начинаем вопить во все горло.
    В чем же безумие наше? Мы не хотим верить в то, что мы только гости, а не хозяева. Мы неблагодарны, но зато ищем себе благодарности. Наши поиски тщетны. Разочарован будет тот, кто ищет того, чего нет.
    Мы решили, что можем все. Когда об этом говорит сумасшедший, его называют «сумасшедшим». Когда говорит о том врач, ему верят. Только страх и заставляет нас верить. Чего же стоит наша вера?
    Кого мы пытаемся обмануть своими словами? Свой страх, да и только. Когда мы боимся прослыть негуманными, мы говорим о гуманизме. Когда мы боимся опасности, мы говорим о необходимости войны. Мы верим себе, когда говорим, ибо страх — лучшее основание для нашей веры.
    Все веры стояли на страхе, и не было еще веры, которая опиралась бы на человека, в основании которой не было бы страха. Вся наша жизнь — только языковая игра страха. Хочу ли я такой жизни? Имею ли я другую? Живу ли я?
    Так сегодня говорил Заратустра:
    «Если змея укусила, она должна была укусить. Что вы кричите: "Это несправедливо!" Было бы справедливо, если бы она не укусила? Но что ж делать ей с ядом ее? Как не быть ей змеей?
    Если вас укусила змея, вы кричите: "Господи, почему я!" Что, лучше было бы, если бы укусила она другого? Такова справедливость ваша? Тот, кто справедлив для себя, несправедлив для другого. Что ж ищете вы справедливость одну на всех?
    Вы хотите выкусить у змеи ядовитый зуб ее? Радуйтесь, вы не умрете от укуса змеи, вы умрете от укуса тарантула! Нельзя выкусить все ядовитые зубы, как нельзя вычерпать море.
    Не смерти должны бояться вы, но того, что не можете вы жить, вдыхая каждое мгновение жизни своей полной грудью, ибо грудь ваша парализована страхом!
    Говорите вы: "Он умер не вовремя!" Но когда время ему умирать? Есть ли этому «время»? Говорите вы: "Он умер не своей смертью!" Но разве может человек умереть чужой смертью? О чем говорите вы, кого пытаетесь обмануть?
    Но не радуетесь вы тому, что дали вам, а печалитесь оттого, что отберут у вас. Что ж, не печальтесь, вы уже умерли! Уверены ли вы, что сделали это "вовремя"?
    Кажется все еще вам, что можете переписать вы законы вселенной. Что толку в мечтах ваших, если в реальности даже себя самих переписать вы не в силах?
    Пытаетесь вы отменить смерть, все силы науки вашей бросили вы на борьбу со смертью. И вижу я, что движет страх вами! Отчего же вы не видите этого? Верно, вы уже не живете. Что ж боретесь вы со смертью?
    Вы говорите: "Мне не нравится мир этот, потому что не нравятся мне законы его!" "У тебя есть другой мир?" — спрошу я. На что законы вам, мертвые, если нету им приложения?
    Живете в мире вы, которого нет вовсе. Иллюзия — имя миру этому. Хороши для вас законы мира, ибо это вы их придумали. Но они иллюзорны, и жизнь ваша — иллюзия! Думаете вы, что боитесь смерти, мертвецы, а боитесь вы жизни!
    Думаете вы, что справедливость вершите, а сами с рук своих кормите страх свой — это ли справедливость ваша? Наказывая, не преступника наказываете вы, но себя, ибо страх свой задобрили вы сим наказанием!
    Все, что делаете вы, вы делаете для себя, ибо свою вы проживаете жизнь, а не чужую! Вы сами и есть мера дел ваших, ибо ненависть ваша вам доставляет боль, а радость ваша — это ваша радость!
    На самих Себя следует вам смотреть, а не на других, ибо у вас одна жизнь, и дела ваши — то, что делаете вы для самих Себя. Вот о чем следует помнить вам! Может быть, тогда и поймете вы, что  делаете вы для самих себя, а что  - для страха вашего.
    Если жизнь ваша в тягость вам, то не для Себя самих вы живете, но для страха вашего! Других хотели бы исправить вы, но сами не хотите вы исправляться. Помните же, что жизнь других — их жизнь, но не ваша. Что ж свою-то жизнь не хотите вы? Знайте же, что другой не будет у вас!
    Не верите вы самим Себе, отшельники! Только страху своему и верите вы в благородных порывах ваших. Не желаете вы жить для самих Себя, потому что боитесь. А для Других вы не можете жить, ибо для самих Себя вы не живете. И боитесь вы смерти еще?! Я бы боялся такой жизни!
    Чтобы измерить силу любви вашей, спрашиваете вы себя: "Смог бы я умереть за него?" Но должны вы спрашивать: "Живу ли я для него?", если хотите знать, любите ли вы хоть чуть-чуть любимого вашего!
    Страх животного — помощник ему в жизни его, а для вас — приговор! Человек же использует страх свой не с тем, чтобы защититься от боли, но с тем, чтобы увидеть в ней страх свой — своего врага! Нужно ли вам бояться боли? — спрашивает эгоист, и в этом единственный вопрос познания!
    Знает эгоист один страх, один страх себе позволяет — страх умереть в жизни! Недостойно человека платить за подарок презрением, глупо предавать самого Себя и пошло близости желать из страха! Не оспаривает эгоист страхи чужие, но и не потакает им, так вынашивает он Другого, открываясь ему нежностью самого Себя!
    Человечеству суждено умереть, и будет это скоро! Так пусть же умрет оно счастливым, чем от страха!»
    Так говорил Заратустра.
    А я увидел страх в своем прежнем смятении, и смятение мое рассеялось. И появилось во мне (даже обнаружило себя!) великое сомнение: я увидел безликость нашу в страхе, но разве же безлик каждый из нас? И я увидел, что это мое сомнение вызвано отсутствием страха, ибо ушла вера в иллюзию, которая столько лет говорила мне, что я — ничто.
    Я ничто для ничто — это недурно. Я есть  - это хорошо, этого довольно.

            О ребёнке и браке
    
    Они говорят мне: «Мы любили детей своих!», но дети их стали убийцами, наркоманами или покончили с собой. Убил бы я, если был бы любим? Стал бы я отравлять свою жизнь ядом, если ощущал бы себя любимым? Стал бы я подвергать свою жизнь ненужному риску или совершать самоубийство, если бы знал, что меня любят? Нет.
    Но говорят мне родители, дети которых убили, стали наркоманами и погибли: «Мы любили детей своих!», говорят и ищут во мне сострадания. И я спрашиваю их: «Вы любили их так, как хотели сами, или так, как хотели от вас дети ваши?» Они молчат, а во мне нет сострадания, я врач, а не священник.
    Что есть любовь? Если я чувствую, что люблю, — это еще не любовь, но если Другой чувствует, что любим — это любовь. У кого хватит духу спросить у любимого: «Как хочешь ты, чтобы я любил тебя?» У кого силы хватит ответить? Как мы любим? Любим ли? Страх со всех сторон, а глупость покрывает страх. Этот грех даже священник не в силах, мне кажется, отпустить.
    Они учили детей своих, а те нуждались в нежности. Они решали свои проблемы, используя детей своих как средство. Так не получается… Теперь они плачут и в моем сострадании ищут подтверждение своей правоты, гонимые страхом признать ошибку. Могу ли я состраданием своим мешать им признать их ошибку? Имею ли я право? Хочу ли? Не хочу.
    Но нет в моем отрицании осуждения, они имели право поступать так, как поступили. Они платят за то, что сделали, они дорого платят. Мне горько, но нет во мне сострадания. Направление пути каждый выбирает сам, я могу помочь в движении, но я не буду помогать на пути к смерти. Каждый имеет право на ошибку. Но спроси себя: хочешь ли ты воспользоваться этим правом?
    Так говорил Заратустра сегодня:
    «И свет, и тень есть в ребенке. Но более смерти боитесь вы тени его и не видите света совсем, в нем заключенного. И говорите ему: "Нет тебя, но есть мы!" И учите вы его страхам своим — таково воспитание ваше!
    Не растите вы свет, заключенный в ребенке, не освещаете тень его нежностью своего сердца, но насаждаете ему страх. Зерна страха прорастают в слабой душе младенца, как неистребимый сорняк, поглощают они и свет, и тень его. И рады вы: теперь он безгласен!
    Когда же бунтовать будет ребенок ваш действием, лишенный возможности говорить, вы скажете ему: "Видишь ты, что не люблю я отца твоего, но живу с ним ради тебя!", "Видишь ты, что не люблю я мать твою, но живу с ней ради тебя!", "Видишь ты, что мы с отцом твоим любим друг друга, но не ради себя, но ради тебя мы делаем это!".
    И узнаёт ребенок, что виноват в несчастье родителей своих. Как вынести ему это бремя?! Испугается ребенок бремени своего, и будет слаб он для жизни. Воздуха вы не дали ему, но дали яд, «любящие»: такова любовь ваша!
    Браком называете вы то, что нужно ребенку вашему. Но разве нужен ему брак ваш, а не тело ваше? Кого вы обманываете?
    Ищет у брака женщина несвободу мужа своего. Страшно ей остаться одной с ребенком, а потому рада она узам обязательства страха. Но страшно ей признаться в страхе своем, и ребенка своего обвиняет она в муках своих.
    Ищет в браке мужчина право на жену свою. Бессилен он обладать женщиной, ибо всегда обладаем был ею, и теперь ищет в браке средство узаконить мнимое господство свое. Какой же мужчина признается в слабости своей ребенку своему?
    "Пусть уж лучше испытывает вину ребенок наш, чем знать будет о страхах наших", — говорят родители его, это называют они "воспитанием бесстрашия".
    "Будет он того покорней и не потревожит страхов наших", — добавляют другие, это называют они "воспитанием благопристойности". Но что воспитывают они этим?
    Любит ребенок отца и мать свою, примет он ношу их на плечи свои, а потом переложит ее на своего ребенка, ибо будет его ребенок любить его. Ибо любят дети не потому, что получают, а потому, что верят.
    Для кого рождаете вы ребенка вашего, если не для себя?
    Одни говорят: "Ведь надо нам родить ребенка, так заведено". Ничего не слышу я, кроме глупости и страха, в словах этих.
    Другие скажут: "Кто же будет хоронить нас, если не дети наши?!" Только страх говорит, и глупость приговаривает в родителях этих.
    Третьи говорят: «В нас есть любовь, и хотим мы отдать ее!» Кроме страха и глупости, еще и безумие звучит в словах этих, ибо любят родители эти ничто — фантазию свою о ребенке. И то, что родится у них, будет для них ничем, а ребенок становится тем, кем он был для родителей.
    Каким же ребенок будет после этого, если не глупцом, страшащимся, что множит свое безумие. Воистину, любите вы детей своих, но уж лучше бы вы их ненавидели!
    Эгоист знает, чего хочет он. Знает он, что всякое его желание — его желание. И если хочет он ребенка, то знает он, что это его желание.
    Вы же даете ребенку жизнь, зачем же вы ее у него отнимаете? Получите ли вы то, что отняли? Так на что вы рассчитываете, или поступаете так из мести к нему за свое детство?
    Да, страх ваш молчать будет, неслышно говорить будет он, как говорят только книги. Но поднимет он голову, когда придется расплачиваться вам по счетам вашим! Тогда и прочтете вы то, о чем умолчали вы!
    "Брак — это ритуал", — говорите вы. И я говорю так же. Но для чего были созданы ритуалы ваши, если не из потворства страху вашему?
    Зачем хоронили вы царей ваших во дворцах, если не боялись вы смерти? Зачем при встрече голой рукой пожимали вы руку голую собеседника вашего, если не хотели узнать, не держит ли кинжал он в перчатке своей? Зачем, тостуя, ударяли вы кубком о кубок так, чтобы напитки ваши перемешались в них, если не хотели вы убедиться, что товарищ ваш не подсыпал вам яду?
    Все ритуалы ваши — плоть от плоти своей страх ваш! Так что же вы похваляетесь тем, что брак для вас ритуал? Тем, кто близок, не нужны ритуалы!
    Заверения получая, не получаете вы сердца открытого и своего сердца вы тем не открываете. Так зачем же вам брак ваш, если скрыты сердца ваши друг от друга?
    Знаете ли вы, что ищете в браке то, что дать может вам только дружба, а в дружбе то, что цените вы в браке? Все перемешалось в смятенном сознании вашем!
    И выходит так, что мужчина у вас тонет в браке, как баржа пробитая, а женщина успокаивается, словно океан после шторма, но не более того, не более!
    Слаб утопленник для дружбы, а пашня, быльем поросшая, слаба родить. И нет у вас ни друга, ни сына. Ибо сын ваш — сорняк, ибо не хочет родить пашня, покойная, как океан замерший. А друг ваш — водолаз, погруженный в воды жены вашей. И что бы ни делали вы для друга своего, все через жену его перестанет быть вашим и не станет его.
    Жена для мужчины — привязь. Муж для жены — предел. Но может жить женщина внутри предела своего, ибо привыкла она быть внутри и не может иначе. Но мужчина на привязи, что пес озлобленный, пес озлобленный и голодный.
    Спрашиваю я женщину о мужчине, но не о муже. Не о женщине и не о жене спрашиваю я мужчину, но о друге и сыне. Скучен мужчина, говорящий о женщине, и о жене говорящий так же мне скучен, ибо утопленник он, а мне пусто с утопленником, ибо производит он пену вместо дыхания!
    Нуждается мужчина в созидании Нового, и путь этот труден. Женщина создает вечное, и все для нее просто. Как же мужчине создать Новое? Только с другом своим способен жизнь он насытить, и сына своего готовит он к жизни насыщенной. Вечное насыщение — вот Новое, которое создает мужчина, сердцем способный к дружбе.
    Вечное для мужчины — сейчас. Вечное для женщины — всегда. Сейчас и всегда сойдутся в женщине, но не сойдутся в мужчине. Два сейчас — вот формула дружбы. Новое нужно для Сейчас, но не для завтра, ибо нет еще завтра!
    В дружбе огонь, но не страсть. И заключена в дружбе нежность, но не сладость. Для женщины оставьте вы сладость страсти своей, чтобы сына своего уберечь от чувственной ее лавы!
    Сталелитейщик мужчина с женщиной, а с мужчиной — кузнец. Друг друга куют мужчины, огонь нежности сияет в их дружбе, так созидается Новое.
    Созидают мужчины Настоящее, мужчина с женщиной — Постоянное. Должно постоянное остаться с женщиной, ибо мужчина создан для созидания Нового. Вот почему сына своего взять должен мужчина от матери.
    Должен мужчина способным быть к дружбе, если хочет он быть сыну своему отцом. Дружба — со-бытие с Другим и великий Опыт.
    Мужчина, что лишь товарищество знает "по интересам", не может быть отцом сыну своему, ибо так не Другого, но свое «Я» ищет он в сыне своем. А сын его — Другой, и потому не известно отцу, каким путем пойдет сын его в жизни своей.
    Отец, к дружбе способный, поддержит сына своего в его начинании, ибо не то важно, каков путь, но само созидание Нового — вот что подлинно важно, чтобы жизнь не пустела! Свет насыщает жизнь!
    Когда ж достанет в вас света Другого беречь в ребенке вашем? Когда ж достанет мудрости в вас свет видеть ребенка вашего и не бояться его? Когда ж достанет в вас нежности ребенком дорожить вашим так, как он того ждет от вас?
    Не ждите же от ребенка вашего, что будет он любить вас так, как вы его любите, ибо вы родители ему, а он не родитель вам! Равно и вы ему не дитя его, а он вам дитя!
    Знайте же, что для вас он всегда Другой, ребенок ваш, и вы для него Другие! Так не говорите же ему: "Нет тебя, но есть мы!", а говорите ему: "Нечего бояться тебе, ибо мы рядом!"
    Позвольте же Другому жить, и будете вы жить тогда сами. Будьте близки друг другу, и будет счастлив ребенок ваш!
    Так взращивайте же свет в ребенке вашем, пусть будет он эгоистом! Ибо должны вы знать, что только свет один тени никогда не отбрасывает!»
    Так говорил Заратустра.

            О свободной смерти
    
    Блаженная осень! Еще ни одна осень не доставляла мне столько радости, впрочем, это, верно, не осень, это я сам, благодаря Заратустре.
    Мы гуляли с Заром по Елагину острову, и он казался почти игрушечным, сказочным, если в Эдеме бывала осень, то выглядела она, наверное, именно так.
    Небо, светлое в своем недвижимом спокойствии, было теплым, как розовое брюшко моей собаки, если положить на него руку. Нежное осеннее солнце одаривало своим светом кроны деревьев, которые пестрили мягкими цветами детской гуаши — от темно-зеленого до золотистого, охры, атласного, сочно-бордового. Под ногами шелестели опавшие листья, щебетали птицы…
    А я вдруг испугался: еще каких-то пару недель — и вся эта красота исчезнет, исчезнет безвозвратно, может быть. Вдруг все это я вижу в последний раз!
    «Как хочется умереть осенью!» — подумалось мне.
    Захотелось как-то сильнее вздохнуть, запомнить эту картинку, унести с собой эту красоту!
    Я опечалился, что явно не подобало моменту, и мне стало обидно, горестно из-за этого страха, из-за этого предчувствия утраты. На глазах я терял способность беззаботно радоваться красоте, которая была ко мне столь добра.
    — Да, много в человеке страха… — протянул я.
    — Больше, чем ты думаешь, — со свойственной для него причудливой беспечностью сообщил мне Зар.
    — Больше?! - мне стало даже не по себе.«Куда уж больше?!» — пронеслось в голове.
    — А где нет в человеке страха? — спросил я. — В желании?
    — Хорошенькое дело! — расхохотался Зар. — В желании! — он не унимался, не на шутку подтрунивая над моим предположением. — Нет, это я должен уточнить! Страха нет в том, что провоцируется страхом? Ха! Страха нет в том, что служит избеганию страха в страхе перед страхом? Страха нет в том, что требует преодоления страха? Наконец, страха нет в том, что обречено на неудачу и страшится своего фиаско? В этом, значит, нет страха? В желании?! - Заратустра смеялся все звонче и звонче.
    Через какое-то время я, конечно, тоже захихикал над собственной глупостью — где уж тут удержаться! Но в голове у меня творилось что-то невообразимое — мир после третьей мировой: уродливая пустыня, покрытая снегом!
    «Ну, тогда значит все страх?! Прелестно! Пятерка! А дальше-то что?»
    Пока внутри моей головы бесновались остатки довоенной роскоши: тараканы, крысы, вороны — и те, кстати сказать, изрядно потрепанные, — Заратустра валялся в золотых россыпях опавшей листвы на огромной, озаренной солнцем поляне. Подобно фонтану он вздымал вверх целые охапки листьев, падал на землю и омывался этим золотым дождем.
    — Блеск! — кричал Заратустра. — Вот хорошо! Это надо же, такая красота! Обалдеть! Ха-ха-ха! Это надо же! Ха-ха-ха!
    Я смотрел на него сначала испуганный, затем удивленный, потом завороженный, и наконец во мне что-то щелкнуло:
    — Зар, Зар, я понял! Здесь, в этом мире, во внешнем, в нем самом по себе нет страха! — голос мой оборвался.
    Заратустра замер. Недвижимо он лежал на земле в золотом саване листьев — тихо, спокойно, недвижимо. Его взор, казалось, безвозвратно ушел в высокое небо и не желал возвращаться.
    — Ты видишь мир таким, каков он есть, или таким, каким ты его видишь? — спросил он, не поднимая головы.
    — Таким, как я его вижу, — ответил я.
    — То есть он пугает тебя? — уточнил Зар, не меняя прежнего размеренного тона.
    — Выходит, так, — согласился я.
    — У вас говорят: «Рыба гниет с головы»? — У нас, — выпалил я.
    И вдруг мне стало так стыдно! Нет, не перед Заром, нет. Мне было стыдно перед всем этим миром! Стыдно, что я не радуюсь этой осени, осени, которую так люблю! Не радуюсь, потому что люблю и боюсь одновременно, боюсь, что вот-вот и конец: листья почернеют, раздетые деревья будут зябнуть на морозном ветру, жалобно поднимая вверх кривые обнаженные руки, выпадет снег, и конец.
    Заратустра лежал неподвижно, словно мертвый, укрытый листвой, и только ветер колебал складки его царственного наряда. Я подбежал к нему и упал на колени. Он не шелохнулся, глаза его были закрыты, а лицо, лицо приобрело бледный, пепельный, оттенок.
    Даже лучшее делаем мы отвратительным, мы жизни приписываем смерть и хотим жизни. Я смотрел на Заратустру, словно заживо погребенного, смотрел и плакал, плакал, окруженный этим величественным миром, миром, в котором я почему-то хотел умереть.
    — С неживущими хочу говорить я о смерти, — прошептал Заратустра и открыл глаза, странная уверенность горела в них.
    На следующий день я выполнил его просьбу, благо, за кандидатами на подобное собеседование далеко ходить не надо.
    В зале для групповой терапии я собрал несколько своих пациенток:
    — девушку, которая выбрала «свободную смерть» по ницшеанскому завету: «Умри вовремя!»;
    — другую девушку, что страдает от мнимых сердечных приступов и боится смерти настолько, что уже два года не покидала стен своей квартиры;
    — пожилую женщину, что совершила свой суицид, спасаясь от гнетущего чувства одиночества;
    — пациентку, которая боится высоты настолько, что не может пройти даже пару ступенек по лестнице из-за страха упасть и разбиться;
    — пациентку, мать которой спивалась и погибла, теперь ее дочь страдает от панических атак всякий раз, когда видит вещи, которые хоть как-то напоминают ей о ее матери;
    — другую молодую женщину, которая боится, что страдает от смертельной болезни;
    — девушку, которая и вправду больна рассеянным склерозом и думает о смерти, как приговоренный к казни;
    — другую молодую женщину, у которой месяц назад двое детей угорели в доме во время пожара, теперь она не знает, как жить, смерть кажется ей выходом;
    — пациентку, что боится заразиться каким-нибудь инфекционным заболеванием и десятки раз на дню моет руки, смыливая при этом не один кусок мыла;
    — женщину, что уже тридцать лет работает в милиции, каждый день она сталкивается со смертью, теперь ее мучит неотступная тревога за жизнь своих родных — мужа и сына;
    — другую женщину, которая пыталась покончить с собой, когда ее бросил любимый;
    — и ту, что сделала то же самое, но от того, что живет с нелюбимым…
    Идея смерти — великий символ нашей несвободы. Куда ни бросишь взгляд — всюду смерть. Каждый из нас — тело, принесенное в жертву идолу смерти. Мы лишь имитируем жизнь, но не живем. В царстве мертвых нельзя быть живым, душно…
    Много думаю я о смерти. Странно ли это? А я ведь написал целую книжку о человеке, который планомерно, от рассказа к рассказу, кончает жизнь самоубийством. Добрых 300 раз! Живучий, черт побери!
    Эта книга обо мне, как, впрочем, и все мои книги. Как напишешь о Другом? Интересно, что никто из моих читателей так и не понял» что это мой вызов моему же страху желания смерти. Только один человек, близкий мой друг, мой коллега, «канатный плясун»… Многое видно с высоты канатной пляски. Они сдружились с Заратустрой, я несказанно рад этому.
    Втроем мы шли по длинным коридорам клиники в кабинет групповой терапии. Все уже собрались, и так с нами говорил Заратустра:
    «Страх — это то, что заставляет вас верить. Вот почему не доверяю я вере. Но вы говорите, что человек не может не верить. Я говорю: "Когда человек верит, он перестает быть человеком!"
    Замешана жизнь ваша на страхе. Словно дрожжевой грибок, поднимает он тесто жизни вашей. И что делать вам, не будь у вас страха?
    Нет у вас ощущения жизни, мыслящие, страх стал отдушиной вашей. Так знайте же: ваша отдушина задушила вас!
    Отсчитываете вы историю вашу от первых ритуальных погребений. Так стала созидаться культура ваша, культура страха смерти!
    Все религии ваши — увещевание для боящихся смерти. И вы говорите, что религия ваша — это семя любви! Слышите вы смех мой, слышите ли вы мой хохот?!
    У змия страха выломали вы зубы верой своей — вот что это за семена! Рать в медных латах родится из этих семян! Не битва, но бойня предстоит вам, верующие!
    В одном вопросе вся этика ваша: "Что скажут другие?" Видно, боитесь вы, что убьют они вас? Такова ваша «этика»? Кто ж из вас осуждать осмелится бунтовщиков морали вашей? Впрочем, и в бунтарстве немного чести!
    Вся эстетика ваша — бегство от смерти: уродливое кажется вам уродливым лишь потому, что видом своим напоминает оно вам о смерти!
    Красиво же для вас то, что неуродливо. И говорите вы: "Мило!" Вы говорите: "Талантливо!" А в глубине сердец ваших одно только слово звучит: "Смертно!"
    Да и логика ваша — пасьянс, где жизнь смерти противоположна. Неужели можно в логике вашей существующее несуществующему противопоставить?! Вы же первые назовете это "ошибкой логической"! Чего же стоит тогда вся ваша логика?
    Не вы стали мерой вещей всех, но страх ваш! От него линейкою отмеряете вы всякое слово ваше, землемеры кладбищенские! А кроме слов ваших, ничего не знаете вы, служители смерти, ибо слово — заклинание ваше от страха!
    И наука ваша — лишь суета и смута во избежание смерти. Но как же надеетесь вы избежать неизбежного? Или же не верите вы в смерть вашу? Так чего ж тогда вы боитесь?
    Стала смерть для вас стимулом к жизни — такова теперь ваша жизнь! И затерялась жизнь ваша при бегстве этом в иллюзию, ибо не ради жизни вы стали бояться, но во имя смерти!
    Смерть — только имя, прозвище страха вашего. Кто из вас видел смерть? Кто знает ее? Кто может сказать о ней? Никому неизвестно! Но нет же! Живете вы так, словно знаете о ней больше, чем о жизни самой!
    Но все знание ваше о смерти — только имя одно. Сколько же знаете вы о жизни, если знаете меньше о ней, чем о смерти? Даже имени ее понять вы не в силах! Не живете вы, вы уже умерли, и убийца ваш — страх!
    Боитесь всего вы, чего можно и даже бояться нельзя, но жизнь продолжается, ибо не ведает она страха вашего. Вот почему говорите вы о страхах ваших: "Перемелется — мука будет!" Кого же наметили отравить вы хваленой сдобой вашей, пекари смерти? Себя, любимого, родного, близкого?…
    Но не может смерти бояться тот, кто уже умер! Однако же всегда вы только то делаете, что не можете делать! Потом вы сетуете! Конечно, ничего у вас не получится, ибо из ничего ничего не бывает! Такова жизнь ваша!
    Одни из вас смерти боятся, другие чтут ее, третьи стремятся к ней. Забавно же выглядят мертвецы, которые боятся смерти, чтут ее и стремятся к ней! Не вовремя умерли вы, но во время! Когда ж научитесь вы смеяться?!
    "Свободной смертью" называете вы желание свое умереть. "Несвободой от смерти" называете бы нежелание свое умирать. Не вижу я разницы! И вот, что скажу вам: "Живущий не ищет свободы, свободой он обладает!"
    Столкнется притязающий с чужим интересом и ощутит свою несвободу — таково правило. Но разве может свобода подлинная быть в притязаниях? Говорят об этом религии ваши, вы же слушаете разговор их и притязаете на отсутствие притязаний. Смешно мне безумие ваше!
    В любви ищете вы спасения. Да, дорогие мои, любовь бескорыстна, может она дать вам жизнь, но сможете ли вы, гонимые страхом, дар принять этот? И что любви вашей дадите вы, спасающие свое безумие?
    Дурно неблагодарным быть, но не от того, что дурно, а от того, что пусто! Слаба любовь, если спасения ради от страха вашего любите вы, ибо только вышедшие из топей страха и способны любить!
    Может зверь жить не любя, ибо он принадлежит жизни, не притязая на обладание ею. Но человек вырвался уже из лона жизни, и потому не может он жить не любя, ибо жизнь — принадлежание. В принадлежании вашем мудрость высшая и единственная свобода! Но есть ли силы в вас, притязающие, любить любовью принадлежания?
    Трудно быть Другим, но еще труднее позволить другому Другим быть. Но знайте же, что блаженна минута, когда Другой говорит тебе: "Нет, я думаю иначе!", и протягивает руку открытую! Ибо так он свидетельствует, что дорог ему ты Сам, но не то, что ты думаешь. Так и рождается Другой: презрев иллюзию, он открывает объятия.
    Но говорят вам: "Нет!", и боитесь вы. Чудится вам, что пришла смерть к миру вашему со словом этим, ибо рушит "Нет!" картину мира вашего, рушит образ другого. Но то не смерть говорит вам, а жизнь, от иллюзий ваших освобожденная. Когда же другой открывается вам Другим, не смерти боитесь вы, но жизни самой! Что ж, увольте тогда Заратустру, не будет он пугать смертью мертвых!
    Впрочем, довольно! Слишком долго говорил Заратустра о смерти. Эгоист не будет Другому препятствовать: он не хочет препятствовать нежеланию другого быть Другим, он не хочет препятствовать его желанию смерти.
    Не хочу я препятствовать вам. Делайте то, что считаете нужным. Ибо несвободны вы, пока ждете от меня слова. Когда же захотите вы жить, то сами меня и найдете, ибо я рядом! Но помните, что и тогда я буду молчать, лишь смех мой будет другим, ибо буду смеяться я с вами!
    Впрочем, и так уже сказано довольно».
    Странно улыбался Заратустра и смотрел на двух «канатных плясунов», что сидели напротив. Что-то неладное почудилось мне в его последних словах…

            О дарящей добродетели
    
    Заратустра обвел взглядом сидящих кругом женщин и нежно добавил:
    — А теперь уходите, дорогие мои. Знаю я, что хотите вы помощи, знаю, что нуждаетесь в ней. Но также я знаю, что никто не поможет вам, кроме вас Самих. Вам понять следует свое «хочу», но не страха вашего, а дальше, дальше поступайте как знаете. Так ли, иначе ли, за все вы заплатите сами, ибо то ваша жизнь, но ничья больше. И одно только скажу я вам: есть вещи, за которые заплатить можно сколь угодно дорого, ибо они бесценны, а есть те, за которые платить нечем. А теперь всё, уходите.
    Женщины стали тихо подниматься из кресел, и вдруг, словно птичий щебет, посыпалось:
    — А когда следующая группа?
    — Нам очень понравилось!
    — А вы здесь работаете?
    — А приходите еще!
    — А можно вам личный вопрос, не для группы?
    — Да, а вы индивидуально принимаете?
    — А вы о чем в следующий раз рассказывать будете?
    — А записывать ваши занятия можно?
    — До свидания!
    — Всего доброго!
    Зар улыбался, качал головой и тихо повторял:
    — Всему время свое. Всё, всё. Да, идите… Я не работаю, нет. Хорошо, в другой раз. Всё, идите, идите. Можно… все, что хотите… Да. Записывать без толку, пора уже жить. Уходите. Да. Всего доброго! Да, спасибо.
    Он смеялся, они смущались, а два «канатных плясуна» сидели, как вкопанные, и не сводили глаз со странного человека, который, кажется, абсолютно не интересовался тем, насколько был понят.
    Когда дверь за последней пациенткой тихо затворилась, Заратустра смущенно улыбнулся и склонил голову, опершись рукой на подлокотник кресла. Его черные вьющиеся волосы упали на чуть уставшее лицо, словно маленькие, тонкие нефтяные струи. Он все еще улыбался, потом поднял голову и посмотрел прямо на нас.
    — Шатко на канате? Не нужно бояться, тогда и не упадете. Но мы молчали, и так говорил Заратустра:
    «Знаете ли вы, почему золото дорого? Нет? Потому что мы сделали его таковым. Это к слову…
    А знаете ли вы, чего Солнце не знает? Нет? Оно не знает, что оно светит. Это на всякий случай…
    А знаете ли вы, что такое "дарящая добродетель"? Нет? Тогда взгляните на Солнце!
    Не стремитесь, друзья мои, к добродетели, делать добро не пытайтесь, в делах ваших не тужьтесь. У вас ведь одна жизнь! И как вы ее проживете? Я уже говорил вам про Солнце?…
    Хотите быть мудрыми вы? И зачем оно вам? Радоваться научитесь, а потом и узнаете вы, что есть мудрость хваленая и мудрость подлинная!
    Жизнь кругом, со всех сторон окружает, много жизни… А смерти нет, и нет ее вовсе! Хотите жить — так будьте тогда эгоистами. А хотите жизни радоваться — так думайте друг о друге. Все это ваше дело. Кто может вам запретить? Какой дурак посоветует? Что за безумный тем не воспользуется?
    Ничего не ждите! Что хотите вы высидеть? Хотите — делайте, и делайте, что хотите, но делайте, чтобы радоваться.
    Не требуйте ничего! Тонет требующий, ибо тяжел. Не требующий же — взмывает к небу. А что еще может быть нужно?
    Ни во что не верьте! Знаете о чем-то — знайте, но не верьте, даже если знаете. Глупо бояться, но глупее всего бегать от страха!
    Ни на кого не равняйтесь! Жизнь другого не проживешь, а свою можете вы пустить по ветру. Но зачем вам ветры, журавли и синицы?
    Никого не призывайте! Если не хочет человек достичь цели, бессмысленно  указывать ему путь. Глупо наниматься бурлаком в пустыне!
    Ничего не бойтесь! Потеря — и та приобретение, но для зрячего. Одна у вас жизнь, можете вы ее сэкономить, но для чего только?
    Не забывайте о друге, не обманывайте женщину и любите ребенка. Будьте честны сами с Собой, вы ведь хотите этого!
    Не ищете общества! Умейте быть одни, ибо сытому не до обеда. И только в одиночестве вашем узнаете вы, сколь довольны самими Собой!
    Если же не довольны вы самими Собой, как можете радоваться вы Другому? Другой не должен стать для вас бегством, ибо не может Он быть им!
    Не суетитесь! Никуда не опаздываете вы, не лгите, ибо не можете опоздать! В спешке же многое пропустить можно, но чего вы достигнете?
    Не притязайте! Разве знаете вы разницу между «много» и «мало»? Требующему всегда мало. Все дело в позиции…
    Не жалейте, ведь не знаете же, что будет! "Довольно!" — вот слово, которое я завещаю вам. Жизнь не переиграешь, так зачем плутовать?
    Не стремитесь переиначить жизнь! Мир ваш дурно устроен, так не жалейте его. Но кто же разрушает дом собственный?
    Не пытайтесь реформировать стадо! Проще реки повернуть вспять! И что ж это будет?! Реформа стада — стадная реформа.
    Не пишите на знаменах! Не ставьте себя в зависимость от собственных установок, вы потеряете восприимчивость!
    Не думайте о себе, ибо нет вас, когда вы о себе думаете! Представления иллюзорны, в королевстве кривых зеркал вы потеряетесь — берегитесь собственных отражений!
    Не поклоняйтесь слову! Слово — лишь довесок к реальности, дурно, когда оно перевешивает, тогда негде жить человеку!
    Не делайте идола из чувства вашего, но дорожите своим ощущением! Чувство — красиво, но не более того. Много в нем слов, но к чему вам иллюзии?
    Не поклоняйтесь красоте, не мучайтесь! Поклоняющийся красоте живет в мире, что полон уродства. Чистенькому всегда грязно!
    Ощущение больше мысли, ибо свидетельствует оно жизнь, а мир настолько прекрасен, насколько к нему вы чисты. Мысль грязнит неполнотой!
    Не множьте «Я» ваши. Сосуд хорош целиком, но не когда его продают частями. Большое притягивает малое, малое же не влечет вовсе!
    Не оглядывайтесь — голова закружится! За все вы платите сами, так что делайте, если хотите. А если не хотите — кто может заставить вас?
    Не оправдывайте страхи свои высокими целями! Высокие цели ничего не стоят, если сами вы стоите на месте.
    Страх парализует. Если не скует он движения ваши, то вас Самих обездвижит. Разве не пугает вас это? Вы хотите еще оправдаться?
    Не объясняйте! Любую глупость объяснить вы способны, но станет она только больше от объяснений ваших! Надо вам — констатируйте и идите дальше!
    Объясняете вы: "Это так, потому что…", "Это невозможно, поскольку…". Что ж, хорошо, если знаете вы, почему голодны. Но разве знание это насытит вас?
    Не созидайте ценности! Все ценности уже есть. Почему, чтобы узнать цену самого дорогого, должны вы потерять это?
    Почему, чтобы узнать радость жизни, должны вы прежде ослепнуть, слуха лишиться и возможности передвигаться? Глупо!
    Вы так много говорите о ценности любви и о ценности дружбы, но спроси вас — более тех вы любите, кого нет с вами! Зачем вы говорите?!
    Не думайте, что можете вы «узнать». То, что узнаёте вы, умирает, а жизнь продолжается. Зачем мертвечина вам?
    Не думайте, что можете вы «понять». То, что поймете вы, станет для вас грузом мертвым, только утопленник радуется камню на шее!
    Если пытаетесь вы познать внешнее — вы привнесете себя в познаваемое, исказите тем и знать не будете, где ошиблись.
    Но к чему познавать вам то, что вовне, если в вас Самих есть все? Но не цените вы себя. Вы не эгоисты еще!
    Не желайте большего — плох император, что побирается милостыней, ибо не владеет он тем, что дано ему».

* * *
    
    Здесь Заратустра умолк на минуту и смотрел на нас с нежностью. Затем он продолжал говорить, но голос его изменился:
    «Тяжелую ношу взяли вы на себя, канатные плясуны. Хочу уберечь я вас от падения.
    Истинно любящий любит того, кого любит, а не того, кого хотел бы любить; не хочет он менять того, кого любит, ибо любит его.
    Но взяли вы ношу на себя помочь другому Другим быть через вас Самих. Как же вам  быть, канатные плясуны?
    Видите ли вы паяца, что по канату преследует вас? Он искушает вас, канатные плясуны! Он торопит! Он возлагает на вас ответственность за то, за что не можете вы отвечать! Сумятицу вносит он в души ваши!
    Знаете ли вы, что сильнее паяц плясуна, ибо он наступает? Но он конечен, ибо нельзя наступать на пустоту, он живет, пока его препятствие живо. Не самодостаточен он, а зависим! И наступает он лишь потому, что зависим.
    Но как вы думаете, канатные плясуны, что такое танцор? Танцор — это Солнце и танец Света. Он проходит насквозь, и потому он сильнее паяца, он отражается от препятствия, поэтому он гармоничнее плясуна. Но как бы там ни было, не теряется он, а становится теплотой, ибо он и есть теплота!
    Заразителен танец солнечного танцора! Никто не танцует так, ибо нет границы, где кончается Солнце и начинается Свет!
    Но думает плясун о своей публике, и сам оттого становится публикой, а двоим трудно на канате одном.
    Боится плясун своей публики, и я бы на месте его боялся. Не значит ли это, что боится он самого Себя? Вот в чем беда ваша, канатные плясуны!
    Разъединяет страх, что ж поклоняетесь вы разлучнику? Долго ли будете сыпаться вы? Не поглощать, но укреплять друг друга следует вам!
    Двое вас, а Мир создан для Двух! Чего ж вы боитесь? Танцуйте! И пусть танец ваш станет песней вашей, и не нужно слов!
    Дурно танцует тот, у кого отделен разум от тела, а разделяет страх, и он сковывает. Разделены вы пока на деятеля и смотрителя, ничего в вас нет, а пустое место одно, и плох танец ваш!
    Один враг есть у вас — страх это, и он один. Должны знать в лицо вы врага вашего, так не бойтесь же смотреть на него, не то ослепнете!
    По имени зовите врага вашего, ибо не сможете победить иначе! И не боритесь с ним, ибо борьба — безумие. Взгляните же на самих Себя, чего вам бояться?
    Танцуйте! Ощутите же танец, и сам он повлечет вас, ибо нет нужды превозмогать вам открытое! Не бойтесь, не остановится жизнь без суеты вашей, не остановится!
    Доверьтесь же самим Себе, своей нежности, канатные плясуны, доверьтесь, и будете Танцем вы! Соитие Света — вот что такое Танец!»
    Сказав эти слова, Заратустра умолк, как тот, кто не сказал еще последнего слова; долго он сидел в нерешительности. Потом поднял глаза свои, и взгляды наши скрестились.
    — Человек — это больше, чем вы о нем думаете, и меньше того он, на что вы рассчитываете. Нет, не знаете вы еще человека, ибо не знаете вы еще самих Себя. Но всему свое время, главное видеть, а не рисовать, белые пятна закрашивая. Все придет, ибо человек рядом. Только протяните руку…
    После этих слов Заратустра встал, подошел к нам, присел на корточки и протянул свои руки. Мы ответили ему тем же. Теплые руки…

* * *
    
    Вечером того же дня Заратустра вошел в мою комнату. — Все, мне пора, — сказал он, протянув мне сложенный в четверо лист бумаги.
    В нерешительности я принял записку.
    — Зар, как? Что значит «пора»? Ты что…
    — Тихо, тихо, — прошептал Заратустра, обнял меня, потом указал мне жестом оставаться на месте и вышел из дома, закрыв за собою дверь.
    «Тебе нужно, чтобы я уехал, — писал Заратустра в своем письме. — Меня не будет какое-то время.
    Я читал твой дневник. Все хорошо, но хватит слов. Я теряюсь за твоими словами.
    Не сердись, все будет хорошо!
    Заратустра». 
    Я расплакался. Весь вечер, не шевелясь, просидел над своей тетрадью, ночью пытался спать, а утром отправился на работу…

  
         ЧАСТЬ ВТОРАЯ (сентябрь — октябрь)
   
            «Видишь ты эту крепостную стену? Видишь, гордые и своенравные валуны сбиты в ней в безликую гладь? Но почему не рассыплются они, почему не разойдутся? Ты скажешь: их держит раствор? Неправда! Тесня друг друга и упираясь, сцепившись, раздавливая и опершись на грани соседа, друг друга удерживают они в несвободе!
     Стена нерушима лишь потому, что камни сами сдавили друг друга! Не видать освободителю свободы, ведь имя стене — круговая порука!»
     Так говорил Заратустра, но не о камнях, а о людях, но об этом умолчал Заратустра.

   
            Дитя с зеркалом
    
    Испытание на самодостаточность… Один… «Дневник канатного плясуна»… О чем теперь писать?
    Наверное, мне обидно. Да, мне обидно.
    Это из детства. Всегда этого хотелось, этого очень хочется, это нужно: кто-то должен быть рядом. Не кто-то, а тот, именно тот, с кем вечность кажется сиюминутной, настоящей, свершившейся, сложившейся в одно мгновение «сейчас». Думал ли я в своем детстве, что это будет странный перс с загадочным именем — Заратустра? Нет. Мне не хватает его.
    Человек не может быть один, и должен.
    Избавиться от желаний, они говорят, что надо избавиться от желаний. А зачем тогда жить?
    Не зависеть от желаний… Хорошо, но разве не значит это — не желать?
    Здесь что-то другое.
    Он ушел — значит, хотел. Его желание свято — он Другой, и он дорог. И что теперь?
    Этого никогда не будет… Все временно, наверное, это нужно принять. Радоваться, пока это есть, и не печалиться, когда этого не будет. Все приходит, и все уходит — череда перемен. Это и есть жизнь?
    Что-то не так.
    Проблема не в том, что меня одолевает желание, желания. Проблема в том, что я в действительности не знаю чего хочу. Предположим: звонок в дверь (он ведь оставил ключи), и входит Зар.
    «Привет!»
    «Привет!»
    «Как дела?»
    «Нормально».
    «А ты?»
    «Хорошо».
    «Ты вернулся?»
    «Как видишь».
    «А чего?»
    Вот, хороший вопрос! — главное, сам выпал: а чего, собственно говоря, ты вернулся? Это надо же! Обида? Или правда: неизвестно зачем. Чего мы хотим на самом деле?…
    Кажется, что мы хотим чего-то, что не только невозможно, а чего нет даже в желании.
    Хочется танцевать: буйно, неуемно, безумно!
    Не хочется. Все тщетно.
    Пора спать. Сон — апогей одиночества. Пусть будет сон…
    Мне приснился сон, хотя сны мне почти не снятся. Мне снилось.
    Маленький мальчик, кудрявый, как ангелочек, с большими голубыми глазами, шустрый, веселый, смеющийся, подошел ко мне и показал зеркальце. Он словно хвастался им, как умеют хвастаться любимой игрушкой маленькие дети. Он покрутился вокруг меня, а потом побежал прочь, взобрался на гору, поймал зеркальцем и направил на меня солнечный зайчик. Свет на мгновение ослепил меня и тотчас скользнул дальше.
    Не знаю почему, но в этот миг мне отчаянно захотелось, во что бы, то, ни стало поймать это солнечное отражение, и я побежал. Казалось, я обезумел! В костюме и при галстуке, как оголтелый, я гонялся по бескрайнему изумрудно-зеленому полю моего сна и ловил этот то падающий на меня, то вновь ускользающий солнечный зайчик.
    Мальчик смеялся. Он смеялся весело, задорно, заливался, как маленький колокольчик. Были моменты, когда и я отвечал ему тем же — в короткие секунды моего обладания светом, — но счастье мое было мимолетным. Через какое-то мгновение пятнышко света срывалось с места и вновь покидало меня, а я, не успев перевести дыхание, снова бросался за своей добычей.
    В этом сне были безысходность, отчаяние — болезненное, дикое. Я бежал, выбивался из сил, задыхался, падал, закусывал губу, вставал и снова бежал. Я ловил, но не обретал, я гнался и не находил.
    Подумать только, я гонялся за каким-то слабым отблеском, за лучиком, зайчиком, я, окруженный со всех сторон ярким солнечным светом! Бездной света!
    Безумие, которому я оказался не в силах противостоять, открылось мне внезапно, с окончанием игры: нужно остановиться. Поздно, игра закончена.
    Я уже не спал, но еще и не проснулся полностью. В моей голове сверкали, подобно вспышкам, слова Заратустры: «Нет смерти в смерти, смерть только в жизни — смерть», «Ваше желание — это свет, но вы не знаете своего хочу», «Суета мелочна», «Возможность есть», «Танец больше, чем жизнь», «Целомудрие — это близость», «Сердце эгоиста полно», «Радуйся движению», «Не бойтесь смерти, страшащиеся, вы уже мертвы», «У вас одна жизнь», «Хочешь — действуй», «Внешнее иллюзорно», «Все ценности уже есть», «Мир создан для Двух»…
    Слова… Много солнечных зайчиков.
    Зачем мы обмениваемся словами, этими коронованными пустотами? Что мы хотим донести другому своим нескончаемым говорением? Мысль, учение, мнение? Святая наивность!
    «Мое учение в опасности», — как смешна эта фраза! С равным волнением можно, вскинув руки, театрально воскликнуть: «Взгляните, какой ужас — крот ослеп!» Комично.
    Мы обмениваемся словами, а мысль остается внутри — невысказанной, неразъясненной, неясной. Неизбежного не избежать, а невозможное невозможно. Надо ощутить, надо стать, надо быть, причем самому.
    Слово — это только пусковое звено, и запускает оно лишь тот процесс, который уже есть, который уже готов, который уже созрел и даже идет своим чередом, но пока еще слишком медленно, слишком вяло, скрыто, чтобы мы могли его заметить.
    И это другой  процесс Другого, слово — лишь эстафетная палочка, лишь символ. Здесь нет сообщения, здесь только условность.
    Слово никогда не сравнится с опытом. Кто не знает, что ощущать самого Себя — счастье, тому не объяснишь этого словами, не расскажешь, не покажешь на пальцах. Счастливый несчастному не товарищ…
    Мысль — это лишь слабое течение в бесконечном пространстве одиночества, одинокий Гольфстрим в холодном, бескрайнем арктическом океане. Зачем мы говорим внутри собственного холода?
    Разговор — это способ получить удовольствие, это не близость, это только суррогат близости, ибо нет близости на словах и в словах ее тоже нет, она затерялась между слов, она затерялась.
    «Новая речь» — это лишь новая форма в прежнем жанре. Содержание, поскольку нельзя его передать, даже более пусто, чем голая форма. Слова не позволяют переступить грань одиночества.
    Разговор — это способ развлечься, это возможность развлечь. Иногда эта возможность блаженна, иногда мучительна. Избежать мучительности разговора — вот задача чуткого, и для этого он просто не должен ставить перед собой цели донести в разговоре мысль.
    Зачем, скажите на милость, заранее обрекать себя на разочарование? Но как все-таки хочется понять и быть понятым! Как хочется говорить с Другим! Как не хотеть соприкоснуться с Ним своей мыслью? Передать ему самое дорогое из того, что кажется тебе дорогим… Но ведь Другой все равно не примет твоего дара, он ведь Другой.
    Допустить, что твоя мысль может быть принята другим так, как ее понимаешь ты, значит отказать другому в праве быть Другим, значит отказать себе в радости ощущать Другого. Таким образом, называющий себя влюбленным уничтожает своей псевдолюбовью возлюбленного — вот в чем вся чудовищность этой мистификации!
    Между Сциллой и Харибдой смерть неизбежна. Так, может, не плыть? «Нет любви, есть лишь контакт», — так говорил Заратустра. Это ли он имел в виду?
    Как идти навстречу, если не знаешь направления? Если слова — лишь миражи, что же тогда укажет мне путь? Может быть, мне не нужно никуда идти?
    Разве движение не есть иллюзия?
    Буря, буря, буря… Молнии, сверкающие молнии, гром.
    Я в пустоте. Странное дело, я уже не хочу говорить. Я не хочу даже слушать.
    Заратустра все сделал правильно: мне нужно, чтобы он уехал. Нельзя потерять то, чем не обладал.
    Нужно остановиться, перестать искать. Всё уже есть. Оглядеться, мне нужно оглядеться. Стоп.

* * *
    
    Минула неделя. Я хожу на работу, смотрю на людей. Самое загадочное — это благодарность. Всякий раз удивляюсь, когда меня благодарят за помощь. Чем я помог? Разве что остановиться. Может быть…
    От Зара стали приходить письма. Вот они…

            На блаженных островах
    
    Соловки 
    Привет! Не ожидал? Наверное, тем более приятно, правда?
    Меня занесло на Соловецкие острова: блаженное место, доложу тебе! И как хорош северный ветер, что обнимает здесь скалы! Как красна здесь рябина! Ягоды сочные, кисло-сладкие. Ими питаются птицы, весело щебеча, но люди не знают, как хороши плоды рябины. Что ж удивляются они неспособности своей летать? Странное дело!
    Мир вокруг нас полон, но кто замечает его исполненность? Кто поистине дорожит тем, что имеет? Странно, что не знаете вы слова «довольно», а ведь единственное, чего недостает человеку, чтобы быть Человеком, — это слова «довольно»!
    Ты уже думаешь о Боге? Если нет, то еще не так плохо тебе, как ты думаешь. Так заключаю я, ибо здесь, на блаженных островах этих, повстречал я людей в черном, которые разъяснили мне, что есть этот ваш Бог.
    В одиночестве, в болезни, в печали и разочаровании принято у вас думать о Боге — вот что я понял из слов их.
    Долго слушал я речи черных людей этих. Думали они, что проповедуют мне Бога своего, но говорили они о себе, восторгающиеся своими чувствами. И вот, что ответил я им на слова их:
    «Бог ваш — соломинка ломкая, а не радость. Создали вы Бога вашего из страданий ваших: Бог ваш страдает, и вам заповедует Он страдать.
    Монстра, но не Бога придумали вы себе. Да и разве можно выдумать Бога? Разве лист родит дерево, а не дерево лист? Не можете вы выдумать Бога, вы или знаете Его, или нет. Но можете ли вы знать, не выдумывая?
    О чем же думаете вы, когда думаете о Боге, если не можете  вы думать о Нем? Зачем хвалитесь вы познанием своим Бога вашего, если в познании собственных заблуждений только и преуспели вы?
    Это вы, выдумщики и гордецы, создали Бога вашего по образу и подобию своему, а не Он вас! И клевещете вы на Отца вашего, ибо не созидает Бог, но созидается! В силах ли вы понять это? И в силах ли вы понять, что значит понять это?
    Бога своего приспособили вы весами быть вашими. Верх и низ исчисляете вы от Бога, словно бы Он точка на плоскости или линейка на парте у школьника. Время отсчитываете вы Богом, будто Он часовая стрелка, часовой механизм или часовщик. Добро и зло не измерить вам, если бы не гирька под названием «Бог». За что ж так не любите вы себя, что даже Бога вашего готовы разменять вы на медяки?
    Зачем хотите вылущить вы Бога вашего? Разве не ясно вам, что нельзя выделить все из всего? Не может Он быть неизменным, ибо вы сами меняетесь, не может Он быть приходящим, ибо нельзя прийти в себя самого, и не может созидать то, что само созидается, а Он — то, что созидается!»
    Так говорил я с черными людьми, что живут на блаженных островах этих. Но сердились они на меня, и еще пуще сердились они, когда сказал я: «Быть человеком — значит быть эгоистом!»
    «Слово мое — «эгоист» — коробит слух ваш, но что поделать! — так говорил я с этими людьми черными, смеясь, как дети смеются. — Думаете вы, что зазорно быть эгоистом?
    Вот мне, право, смешно глядеть на ваши мысли худые: они подобны кротам, что суетливо ползают по озаренной солнцем поляне и стукаются друг о друга своими покатыми лбами! Тише, так перебьете вы свой любимый фарфор! Как вы будете потом кушать?!
    Когда перестанете выделять вы Бога вашего из Него самого, то увидите: все, что делаете вы, вы делаете для себя; и хорошее, и дурное — это ваше! И разве же будет эгоист делать себе дурное? Нет! А потому не будет он делать дурного! Но в силах ли понять вы: вы и есть то созидающее, что созидается, созидая?
    Вы ведь сами себе и молитесь в молитвах ваших. Вот, право, смешно! Вы и есть эгоисты, причем именно те, которых осуждаете вы, но не те совсем, о которых говорю вам я!
    Еще вы и самих Себя уничижаете в молитвах ваших! Зачем?! Вы — жизнь и сила ее, но клевещете на самих Себя! Вы — то, что созидает, но вы себя осуждаете. Осуждаете вы себя за созидание?! Представляю же я, что насозидаете вы!
    Когда ж научитесь ценить вы в себе созидающего? Бог созидается созиданием вашим, вы же халтурите! Нечего сказать, хорошую служите вы Ему службу рабским своим бездействием!
    И кого, не могу я понять, благодарите вы за обед свой? Кого благодарите вы за дела свои и за конец страданий ваших, что увенчаны смертью? Странное имя вы придумали для этого «нечто» — "Аминь"!
    Жизнь ваша — созидание, но, видно, не можете вы понять этого, иначе кто бы из вас делал глупости? Кто бы из вас сокрушался тогда и разочаровывался? Кто бы из вас ждал и надеялся? Кто бы боялся и кто суетился? Нет, не понять вам, как велико звание эгоиста!»
    И тогда хотели они побить камнями меня, представляешь! Воистину, Бог их — страдание! Но один из черных людей остановил вдруг соплеменников и так говорил мне:
    «Неправильно понимаете вы «волю», ибо всё в руках Господа нашего! Нет своей воли у человека, но есть лишь воля Господа нашего в мире этом!»
    И тогда я спросил его: «Зачем же отмаливаете вы грехи свои, если сами ничего вы не делали, но Господь ваш сам все делал за вас?» И ушли они в ответ на вопрос мой, и я был рад, ибо стало светлее.
    «Воля — и есть сам эгоист», — вот что скажу я тебе, друг мой. И если не эгоист ты, то все, что делаешь ты, ты делаешь не по воле твоей, которая хочет хорошего, ибо делает для себя, а из страха.
    Постыдна воля, что вершит себя из страха наказания, из страха порядки установленные нарушить, из страха нелепым казаться, из страха схлопотать осуждение от зевак сердобольных, из страха недостаточно оказаться хорошим, из страха выглядеть некрасивым, из страха не понравиться самому себе, наконец!
    Эгоист же страха не знает, ведь ощущает он созидание! Созидающим созидание ощущает себя эгоист: с радостью он рождается и с радостью умирает, с радостью он рождает и не ропщет, испытывая боли роженицы. Разве же можно, рождая, сетовать?
    Что эгоисту бедность? Что болезнь ему? Что ему смерть? Что воля для него? Что дарение? Все это — жизнь… И он радуется! Но отчего люди эти, что ходят в черном и как ночь черны, гордятся бедностью и болезнями, почитанием смерти и пассивностью? Разве голодный Бог лучше сытого?…
    Не делает эгоист культа из созидания. Как все  может быть культом? Тем более не делает он из разрушения культа, подобно людям, что черны и чернотою своею гордятся! Вот тоже глупость!
    Делает эгоист то, что делает, ибо не может не делать, а не может — не делает, ибо жизнь не терпит насилия. А страх, страх — это глупость! Делать из страха, значит делать глупость. Вот что скажу я тебе! Но прежде, чем следовать судьбе эгоиста, надобно быть эгоистом! А это значит ощутить себя созидающим…
    Ты ведь не думаешь о Боге, Андрей, правда? Ты все ещё хочешь быть эгоистом?…
    Твой Заратустра. 

            О сострадательных
    
    Нью-Йорк 
    Привет тебе из города, в котором нет человека!
    Статуя Свободы приветствует приезжающих в город этот. Зачем же едут они сюда, если не для того, чтоб потеряться меж зданий? Разве так только и может человек почувствовать себя свободным?
    Затеряться в толпе, что сама затерялась меж небоскребов, — чем не счастье для стыдливого, чем не спасение для страшащегося? Что такое стыд, если не страх? Странно ли, что все вы стыдливы?
    Слушаю я речи людей: откровенность для них — говорить с другим о любви своей. Но не с любимым, а с третьим говорят они. Не могут они говорить о любви с любимым, ибо глупостью отдает разговор их, и сами они чувствуют это. И потому говорят они с третьим, третий поймет их, ибо сам пребывает он в заблуждении, которое зовется у вас любовью.
    И так сострадают они друг другу и в сострадании этом радуются, радуются страданию своему. Вот почему думаю я, что сострадание — это глупость, ибо кто страданию радуется, тот радоваться не может радости ни своей, ни чужой, а это глупо.
    Так я смотрел и слушал, и вывел я формулу любви этой. Любят у вас не человека, но идеал, который у каждого свой и толику которого нашли влюбленные у того, кого «любят», точнее — любить пытаются.
    Если же любил ты в детстве подарки, то думал ты: тот, кто дарит подарки — тот любит, и того ты любил, ибо любил ты подарки. Теперь вырос ты и тех любишь, кто дарит тебе подарки. И так во всем!
    Тело твое, разум твой и чувства твои — все они ждут чего-то и в вечном ожидании пребывают. И полюбишь того ты, кто отвечать будет всем твоим ожиданиям. А потому любовь ваша — это удовлетворенные ожидания. Тривиально? Очень.
    Но никто всем ожиданиям вашим не может соответствовать, и потому всегда вы страдать будете и приучитесь наслаждаться страданием вашим, ибо сулит оно вам то, что дать вам не в силах. Что же тогда сострадание ваше, если не глупость?
    Но разве можно препятствовать человеку, пусть даже желает он глупость, но желает искренне? И вот что решил я: зачем множить страдание? — Глупости и без него довольно. Пусть уж лучше будет у вас радость в глупости, чем страдание в глупости!
    И тогда повстречал я в городе этом интересного человека — мозг его, как компьютер, и сам он заведует машинами этими. И рассказал я ему формулу эту, и захотел он купить ее для компании своей, чтобы сделать своим покупателям «программу счастья».
    Теперь каждый может надеть на тело свое прищепки и накладки разнообразные, с компьютером связанные, и будет он грезить, наслаждаясь любовью своею, ибо программа эта ответит всем его ожиданиям!
    Странно, что столь немного нужно для счастья вашего: пусть иллюзия только станет реальностью, и вы довольны уже! Отвергнута вами жизнь, и наслаждаетесь вы самодовольством смерти!
    «Не бывает мыслей мелких, бывают лишь мелкие жизни», — так говорит Заратустра. Мелкая жизнь и есть страдание ваше, и большое страдание! Но зачем же, скажите мне, сострадать мелкой жизни?
    Что толку в том, что потакаем мы страданию друга нашего? Что толку, что пьем с ним чашу его заблуждений? Не в сострадании нашем нуждается он, но в жизни нашей. Быть для друга своего жизнью — вот признак подлинной дружбы!
    Но не разорвет один оболочки стальной страдания человека другого, пока сам не захочет тот выйти из тюрьмы своей, своего безумия. Смешны мне крестовые ваши походы, когда силой вы к любви принуждаете, да и сами любите через силу!
    Можете вы розу разъять, но как заставить ее самой распуститься? Но вы и камень овальный за бутон цветка принимаете, так и бьетесь теперь камнем о камень. Что ж, будет вам крошка!
    Не сострадания вашего, но готовности вашей — вот чего ожидает от вас человек другой, если попран им страх его. Но много ли среди вас бесстрашных? Я ж среди вас только безрассудных и видел!
    «Не жалейте ни себя, ни других, и другим не позволяйте себя жалеть! Жалость — вот они, поминки жизни вашей.
    Но кто ж оплакивает неумершего? Только безумный глупец, верно, да тот, кто намеревается стать убийцей! Да уж, задали гробовщикам вы работы!
    Но зачем же вы убиваете жизнь свою, она же одна у вас? Обидно очнуться в гробу заколоченном! Очнитесь же прежде и не медлите!
    Отриньте страдание ваше: пусть станет это последним страданием вашим! Избавьтесь же от иллюзии любви, освободитесь от пут ее для счастья взаимности!
    И не создавайте другого по образу и подобию ожиданий ваших, но умейте видеть Другого в нем, ибо Другой — свидетельство жизни вашей!
    Есть ли большее у вас, чем жизнь ваша? Разве же возможно большее? Что ж не радуетесь вы большому, но ищете услады своей в пустом?
    Может быть, затерялись вы среди небоскребов стыда вашего? Озритесь же — горизонт не граница, но двери! И все, счастье взаимности знающие, — мягки!»
    Так говорил я к людям в этом городе небоскребов, но не слышали они слов моих, ибо надели уже на члены свои прищепки и накладки разные, к компьютеру подключенные, и получили они то счастье, на которое были способны.
    Лучше уж радость в глупости, чем страдание с ней, ибо у каждого из нас жизнь одна!
    Ты все еще ждешь меня, друг мой, или купил уже «программу счастья» по моей формуле?
    Твой Заратустра. 

            О священниках
    
    Ватикан 
    Привет тебе, другой мой, из города, где даже дороги черны!
    Узнал я в городе этом, что речи влюбленного не так пусты, как речи верующего. А там, где подлинно пусто, — там черно, оттого, наверное, даже дороги черны в городе этом.
    Стыд милее мне чистого страха — вот что я понял здесь. И если влюбленный хотя бы стыдится глупости своей, не понимая ее, то верующий даже не стыдится собственной глупости, а лишь ищет предлоги ей.
    Отчего говорит верующий, отчего не молчит он? Верно, страх смерти заставляет его говорить. Но бояться смерти нельзя, ибо нельзя бояться того, чего нет. А кто ее видел? Потому заключаю я, что речи верующих еще и безумны.
    О чем говорит верующий? Говорит он о том, чего не знает. Может ли он не лгать, коли так? Благо, если бы молчал он, отвечал отрицательно, говорил двусмысленно, но нет, он утверждает! Потому заключаю я, что он еще и лжесвидетельствует.
    Но вот задумался я, блуждая по черным дорогам города этого: оправдывает ли страх верующего ложь его? Быть может, меньше так он будет страдать? Пусть уж лучше он заблуждается, чем страдает, если другое ему неведомо!
    И тогда встретился я со стариком, что руководит всеми гражданами города этого и филиалов его. И рассказал я старику этому с белесыми глазами о том, что есть жизнь после смерти и что я видел ее. И рассказал я подробно, указывая все, что тот надеялся от меня услышать.
    И ликовал старик этот, словно дитя малолетнее красочному подарку, и собрал он целую площадь паствы своей, и закрыли тела их мостовой черный булыжник, и возвестил он им с балкона своего благую весть: есть, мол, жизнь вечная!
    И ликовала площадь, и ликовали кардиналы его в красных рясах, и плакали женщины, и плакали мужчины слезами счастья, и дети их, испугавшись, тоже плакали. И пели все они вместе псалмы, и восславляли Господа своего, и целовались бесчувственно, так, словно праздновали они свадьбу одновременно и похороны!
    Когда же смотрел я на слезы их, то думал, что не столько верующие боятся смерти, сколько возможности ошибиться в предмете веры своей. И оттого настойчиво так ищут они доказательств, и оттого так всему верят они, что говорят им!
    Вот путь, каким иллюзия жизнь погубить может страхом, — свой обман обнаружив. Оттого-то и шли они на костры жаркие, оттого истязали себя плетьми острыми, оттого морили они себя голодом — чтобы страхом боли своей доказать себе, что нечего им бояться!
    И тогда думалось мне, какая разница, есть ли жизнь после смерти или же нет ее, если эту жизнь, эту единственную, ту, что подлинно есть, страдал и мучился человек?
    Теперь же верующие эти обрели иллюзиям своим подтверждение, избавились от бремени страха и радовались, как дети, только дети их были испуганы, ибо никогда не видели они родителей своих счастливыми.
    И подумав так, и слезы детей увидев, я сказал старику этому и пастве его: «Я солгал вам, когда говорил, что есть жизнь вечная!» Знаешь ли ты, что ответили они мне?
    «Так верно, это и не ты говорил», — сказал мне, вперед выступив, старик с глазами белесыми. «Но кто тогда?» — спросил я его. «Он!» — вскричал старик этот и указал на распятого.
    И снова плакали они все, обливаясь слезами восторга и топя в них страх свой! Так открылось мне безумие их и глупое лжесвидетельство!
    Не хотят люди созидать — вот что понял я в городе этом, где даже дороги черны. А хотят люди, чтобы все само созидалось, и бездействие их было оправдано.
    Смерть для них — это лишь избавление от необходимости симулировать свои деяния. Не от труда каждодневного, но даже от маскарада своего устали они!
    Не из страха потому, а из жажды по самой смерти так много говорят они о царствии небесном! Что ж расстраиваться, когда умирают мертвые?
    Жив ли ты еще, друг мой? Или же и для тебя пора мне выдумывать басню?
    Твой Заратустра. 

            О добродетельных
    
    Брюссель 
    Привет, друг мой! Пишу я тебе из города славного, где даже капуста мельчает!
    У добродетели выросли борода, копыта и пара рогов, так что даже капуста, испугавшись блеяния ее, обмельчала. Что же делать человеку там, где капуста и та прячется от повадившихся в чужой огород?
    Хоть и смешна добродетель мне, да не больно она радует, ибо подобна она слепцу-сладострастнику, что принял изгибы гитары за овалы женского тела.
    Грешно потешаться над слепцом, пусть бы даже тысячу раз он был сладострастником! Сначала верните ему зрение, а потом смейтесь! Но в силах ли вы вернуть зрение добродетели, ею утраченное?
    Добродетель ваша слепа, что же требуете от нее вы, как от зрячей? Слепой соглядатай — не соглядатай вовсе. Чего же вы спрашиваете у него, что он видел? Он видит тьму, такова, впрочем, и добродетель ваша, замешанная на страхе и на незнании слова «довольно»!
    Странную же цель поставили перед собой собравшиеся в этом городе мудрецы с эполетами! Установить в мире порядок — цель столь же недостижимая, сколь и глупая.
    Как можно установить нечто в том, что есть само по себе вечное становление, для которого даже крушение — лишь один из этапов? Можно повлиять на становление, но как же его остановишь? Легче уж солнце заставить не светить больше!
    «Каких только не видел я добродетелей, но добродетель Порядка — самая непорядочная из всех! Ибо не знаете вы другого порядка, кроме того, что сами себе придумали, так и живите же с ним и не суйтесь, куда не следует!
    Что такое добродетель ваша, как не утверждение собственной правоты вашей? Но кто же считает себя неправым? Пусть он сам покажет на себя пальцем! Нет таких, все молчат и пальцы прячут в дырявых карманах!
    И молчат они потому, что каждый себя считает истинно добродетельным, а другого недостаточно добродетельным или же недобродетельным вовсе. Как же договориться вам?
    То-то и оно, что не хотите вы договариваться и не будете. Не для того собрались! И добродетель ваша слепая для ушей предназначена вами, а не для глаз. Пыль пускаете вы теперь в уши!
    Лилейные песни поет добродетель ваша, и всякий раз меняет она тембр свой на тот, который хотят уши длинные слышать упрямцев добродетельных!
    И потому добродетель ваша — лишь музыка сопровождения, лишь маневр обходной, а защищает она то единственное, что зовется у вас гулким словом: «Еще!»
    Но скажите мне, если воцарится одна добродетель из многих, то не придется ли вам поступиться и вашей? Помните, что чем выше поднимаетесь в гору вы, тем меньше людей может на ней уместиться. Придет время, и будете вы время коротать в одиночестве полном — тот, кто выживет!
    Когда же кричите вы о благе для всех, то пугаюсь я крика вашего. Как знаете вы о моем благе? Кто сказал вам, что есть для меня благо? Когда бы были вы эгоистами, не сказали бы, что знаете благо мое, ибо было бы вам известно, что не знаю я вашего. И это была бы правда, и мы могли бы договориться!
    Но почему не говорите вы так? А все потому, что плевать вам на благо мое, ибо для вас существует лишь ваше! Так знайте же, что не существует блага самого по себе: сколько бы хищник не прятал зубы — придется ему обнажить их. И тогда рухнет все здание хваленое добродетели вашей, но не с тем рухнет оно, чтобы освободить вас, а с тем, чтобы погубить нас всех!
    Крепитесь же, осталось недолго! Но когда погибнет все от того, от чего не ожидали вы, тогда поймете вы, добродетельные, что делили вы то, что не принадлежало вам! Но будет поздно: думали вы защитить себя от пожара, а случилось у вас наводнение. Запаслись вы водой, да не запаслись спасательным кругом!»
    Так говорил я в здании огромном, где крест символизирует землю круглую. Так земля несет крест свой, когда другие носят погоны, а капуста мельчает тем временем. И хоть с виду похожа она на мозговые извилины, извилин мозговых не нашел я здесь, ибо была мне ответом новая глупость: «Есть у нас и подводные лодки!» — так отвечали мне повадившиеся в чужой огород.
    Нельзя искать то, что случится, ибо все в свой черед само о себе заявит. Но ощутить нужду настоящего и сказать самому Себе: «Довольно!» — вот, что следует эгоисту сделать. Только бы уметь быть эгоистом!
    Ты все еще ищешь или понял уже, что добродетель — лишь одинокая тень безумия? «Жизнь одна», — так, если помнишь ты, говорил друг твой — Заратустра, теперь многократно убедился он в этом.
    А если бы и была у тебя вторая жизнь, то знай, что все равно нет у тебя на нее времени, ибо даже капуста стала мельчать, скоро рогатым и вовсе нечего будет есть!
    Твой Заратустра. 

            О черни
    
    Тибет 
    Привет, друг дорогой, шлет тебе Заратустра из места одинокого, где даже горы кажутся одинокими!
    Ну и странных же людей повстречал я здесь: жизнь свою они превратили в покой, ибо так готовятся они к смерти, которая больше для них, чем жизнь. Странно ли, что и горы кажутся здесь одинокими?
    Ходят они, как тени, эти желтые люди, говорят они тише листвы пожухшей, улыбаются только губами и шаркают по скалистым склонам протертыми своими сандалиями.
    Сначала мне понравилось среди них, но потом ощутил я, что и сам уподобляюсь я тени. «Но тени чего?!» — спросил я себя. И не было мне ответа, и только странные люди улыбались мне узкими расщелинами своих глаз, шепча, подобно листве пожухшей, загадочные слова, которые я не в силах был разобрать.
    Говорили они мне о черни, говорили тихо, говорили застенчиво. Чернь — это люди, которые умирают, но родятся в скором времени снова. Они же, эти странные люди, что шаркают по склонам в протертых сандалиях, люди эти, средь которых и горы кажутся одинокими, решили умереть насовсем.
    И тогда увидел я, что они уже умерли! Среди теней находился я, и сам чуть было не стал я тенью. Отчего же зовут они чернью тех, кто не стал еще тенью, а себя — нет, хотя сами они — тени, а тени черны! Кем еще быть теням, если не чернью?
    И тогда разъяснили мне странные люди эти, что есть чернь. «Чернь — это созидающие», — так думают эти желтые люди в протертых сандалиях, что живут среди гор, которые кажутся оттого одинокими.
    «Но что же жизнь тогда, если не созидание?» — спросил я людей этих, глядя в узкие расщелины их неморгающих глаз.
    «Жизнь — это страдание, и она иллюзорна», — ответили мне тонкие губы их.
    «Но что же реально тогда, если не жизнь?» — снова спросил я людей этих странных.
    «Реальное непостижимо», — ответили они, улыбнувшись пустыми глазами, и стали вовсе безгласны.
    Умереть в жизни — вот оно, высшее благо для тех, кто не считает себя чернью, но черен, как тень.
    «Зачем же ушли вы в горы? Там, внизу, полным-полно таких, как и вы, и даже «лучше» вас, ибо они уже умерли!» — так говорил я с тенями, чьи глаза никогда не смыкались, кроме как для временной смерти. Но не было мне ответа.
    И тогда спустился я с гор и повстречал людей там, что и вправду чернью себя считали. Они рассказывали мне, что жили прежде и будут жить впредь.
    А я спросил их — откуда знают они это, и они ответили мне, указуя на горы: «Там живут те, кто знает тайну сию лучше нас! Они говорят!»
    «Так вы можете ничего не делать, раз все и без вас продолжается?» — спросил я тех, кто именовал себя чернью.
    «Ничего не делать — то признак мудрости, мы же чернь, нам не дано!» — так отвечали мне люди, которые называют себя чернью и живут подле гор, которые показались мне от слов этих еще более одинокими.
    Дано человеку жить, но одни полагают, что это бессмысленно, другие — что неизбежно. Да, трудно кого-то из них назвать человеком, они больше похожи на чернь!
    Эгоист светится, самим Собой Других освещая, но не было таких в месте этом, где даже горы кажутся одинокими! Воистину, холодный ветер дует нам с юга!
    Одинок ли ты, друг мой милый, или ты светел?
    Твой Заратустра. 

            О тарантулах
    
    Оксфорд 
    «Здравствуй, друг мой! Пишу тебе из города, где даже овцам запрещено умирать, — так боятся за жизнь свою люди в местечке этом!
    Странный город посетил я: здесь всякий норовит натянуть на себя шелковую мантию, покрыть голову четырехугольной шляпой, что увенчана кисточкой, и сказать вслед за этим: «Мир — это лаборатория!»
    В городе этом показали мне овцу, что не умерла, но обрела жизнь вечную. И увидел я, что не овца это, а копия копии. Но говорили мне люди с кисточками: «Это та овца, только вторая такая же!»
    И дивился я словам их: ибо не ясно мне, «та» или «такая же». Но не слушали меня лаборанты жизни и говорили мне: «Что ты путаешь нас, Заратустра! Разве не видишь ты, что победили мы смерть?!» И я смеялся в ответ им, рассказывая притчу о тарантуле:
    «Было на свете две справедливости, но одна глуха была, а другая слепа. И пошли кумушки в гости к тарантулу.
    Но слепая справедливость ямы тарантула не разглядела и потревожила сон его. Он же, проснувшись, зол был, ибо несправедливо будить того, кто не хочет вставать по собственной воле, и укусил тарантул слепую справедливость, запустив ей под кожу едкого яда из своего жала. И стала слепая справедливость извиваться, словно паяц на ярмарке, и лицо ее искажено было предсмертными судорогами.
    Но глухая справедливость не слышала ужасного крика слепой подруги своей и приняла судороги лицевых мышц ее за улыбку, а пляску агонии — за радость танцующего тарантеллу. И решила она тогда тоже приласкать рукою тарантула, ибо чудилась несправедливость ей в том, что сестра ее радуется, а она — нет.
    Еще пуще прежнего рассердился тарантул: «Что ж она — зрячая, а не видит того, что я зол!» — и укусил глухую справедливость прямо в палец, протянутый ею для ласки. Справедливость восторжествовала!
    И теперь ответьте мне, друзья мои, справедлив ли тарантул?»
    Жизнь — вот высшая справедливость, и нет другой. Остальные глухи, слепы и злы по сравнению с ней, а потому — глупы и безумны. Кто решился обмануть жизнь, самого себя обманет он прежде всего.
    Смерть для жизни — повод родиться заново! Что же лишаете вы жизнь радости ее рождения? Вечное — скучно, и лишь конечное живо, ибо ценит дарованное. Неужели же жизнь свою хотите сделать вы скучной?
    Нельзя изменить что-то, чтобы при этом все остальное не изменилось. И потому я говорю вам: «Побеждая смерть — вы множите смерть. И в стремлении вашем жизнь сохранить гонитесь вы за смертью. Ну так знайте же, что вы ее поймаете!»
    Одно отрицая, на самом деле другое отрицаете вы, а то, что отрицали вы из страха своего, — то и станет для вас единственно существующим. Вот почему жизнь ваша стала теперь смертью, ибо начали вы жизнь свою с отрицания смерти и боролись вы с ней ради нее самой!
    «Не тарантул покусился на вас, но вы напали на тарантула малого, ибо все вам мало! Вот и погубил он обидчиков. Многого хотели вы, слова "Довольно!" не знающие, и потеряли всё. А хотели бы малого, то обрели бы желанное, а значит, больше даже, чем многое.
    Хотели победить вы смерть, ибо смерть ваша безраздельно над вами властвует и понукает сердца пугливые посредством страха вашего. Но не хотели вы признать слабости своей, страшащиеся, ибо еще вы и гордецы! Требовали вы себе равенства, но нет равенства в жизни, а потому уравняли вы себя в смерти!
    И перед кем же теперь ищете вы равенства своего, если не перед самими собою? А если только перед собой вы равенства ищете, разве не есть это неравенство? А коли так, то есть ли равенство само по себе?
    Иллюзия реальна лишь в смерти, ибо она сама иллюзорна, в жизни же нет иллюзии, в ней вы ее не найдете, в ней вы ее не спрячете. Так, созидая иллюзию, вы творите смерть вашу!
    Не мстит тарантул вам, и не надейтесь! Он действует. Просто! Не устанавливает он равенства для всех в смерти, но хочет жить сам! Не верит он справедливости, но не потому, что зол, а потому, что устал от нее!
    Вот почему говорю я вам: "Уж лучше б были вы тарантулами, чем пророками несуществующего, обманщики, самих Себя обманувшие!" То-то похожи вы на летучих мышей в магистерских своих одеяниях!
    Нет, птицы и тарантулы милее мне тех, кто притворяется птицею и тарантулом, ибо знаю я, что имеют они право, а вы тащите на себя одеяло! Забавно же звучит ваше: "Справедливо!"
    Смотрите, овца ваша уже объедает лавр с венков ваших — вот она справедлива!»
    Так говорил я тем, кто справедливости ради даже овце запретили умереть, думая при этом: «Не досталось мне жизни, так и ты, овца, смерти своей не получишь!»
    Пытаешься ли ты все еще побороть смерть или решил уже все-таки жить, друг мой? Поторопись, ибо у тебя одна жизнь!
    Твой Заратустра. 

            О прославленных мудрецах
    
    Стокгольм 
    Привет из города, где даже мудрецы обласканы, шлет тебе Заратустра!
    Вот думал я, сколь сочетается мудрость с народной славой, и не является ли слава эта проклятием для мудреца? Думал я и не нашел ответа на вопрос свой, ибо не знаю я, что такое народ.
    Народ — те это, кто представляют народное мнение, или же те, чье мнение они представляют? Не кажется ли тебе, что народ безгласен и можно представлять его потому лишь, что нет его вовсе?
    Кто же тогда те, кто говорит от народа, если не лицедеи и обманщики? Хорошую же мудрость способны воспеть такие представители! Вот почему говорю я: «Бойтесь мудрецов, призываемых властью, — они утверждают иллюзию!»
    Но что же тогда мудрец? Хуже ли от того он, что обласкан славой, или нет? Нет. Но хочет ли он быть обласкан? — вот вопрос, который должен задать себе мудрец всякий.
    Все, чего добивается человек, есть цель его. Потому о целях действительных судят ретроспективно. Те мудрецы, что были обласканы, — желали быть обласканными. Видно, не любили матери их, что так теперь жаждут они ласки. Пусть же будут они обласканы!
    Нашли обласканные мудрецы ту мудрость, что была ко времени, и воспели ее, но не мудрость сама по себе была целью их.
    Всякой мудрости — свое время, ибо жизнь не повторяется! И потому заключил я, что нет мудрости самой по себе, а есть лишь мудрость ко времени и мудрость не ко времени.
    Забавнее всего выглядят те мудрецы, что обласканы были посмертно. И потому понравился мне город этот, где мудрецов прославляют при жизни, своевременными мудрецами зову я их!
    И пошел я к тем, что распределяют ласки, заготовленные одним, и сказал им:
    «Прославляя мудрость, не мудрость прославляете вы, но время. Но хотите ли знать вы, как узнать мудрость, что чужда времени?»
    «Да», — сказали они мне и насупились.
    И вот что говорил им тогда Заратустра:
    «Хорош лишь тот пахарь, кто сеет хлеб, чтобы кормить самого себя, ибо хорошо он сеет. Хорош лишь тот пекарь, что печет хлеб, чтобы самому есть его, ибо хорошо он печет.
    А потому хорош тот мудрец, который мудрость свою готовил для самого Себя, чтобы насытиться ею. Хороша мудрость счастливого человека, что осчастливил плодами мудрости своей Себя самого.
    Не бойтесь эгоиста, если он счастлив, но бойтесь того, кто ведет себя как эгоист, будучи несчастным. Разве же мудрость несчастного осчастливит Другого? Так за что же вы ему платите?
    Не за мудрость следует платить вам, но за счастье, дарованное мудростью, ибо жизнь одна, а другого критерия нет, кроме радости».
    И тогда сказали мне раздатчики прославлений: «Идиот тоже, может быть, счастлив, ибо он радостен. Но разве он мудр?»
    Я же подивился их речи: «Он, может быть, мудр, но мудр он для себя, но он точно немудр для Другого. Не будете же вы платить тому, кто ничего вам не дал!»
    Они же говорили мне: «Мы будем платить лишь тому, кто помогает развитию нашему!»
    «Знаете ли вы, отчего люди несчастны? — спросил я тогда. — Оттого несчастны они, что путают радость свою с удовольствием!
    Радость — то дитя блаженное слова "Довольно!", удовольствие — слова ненасытного "Еще!", а потому удовольствия всегда мало и жаждущие удовольствия — несчастны.
    Поиск удовольствия своего зовете развитием вы, тогда как это поиск конца! Неужели же готовы вы платить за смерть свою?»
    Тут совещались они и сказали мне: «Ну а если нет в мудреце духа?»
    «Духа, что подобно птице парит над пропастью?» — уточнил я.
    «Да!» — ответили они хором мне.
    «Духа, что бьет по людским сердцам, подобно жесткому молоту по наковальне?» — снова уточнил я.
    «Да!!» — снова восклицали они.
    «Духа, что, подобно бушующему ветру, надувает содрогающиеся паруса?» — уточнил я и в третий раз.
    «Да!!!» — кричали они мне в ответ.
    «Жизнь, погляжу я, завораживает вас лишь в предвкушении смерти, — ответил Заратустра раздатчикам прославлений. — Страх смерти, переодетый в маскарадный костюм идеализма вашего, зовете вы духом!
    Но не то дух, что щекочет вам нервы, а то, что придает мне силы, ибо он и есть жизнь! Как же можете вы измерить дух мой?»
    Ты один только и знаешь дух свой, дорогой мой друг, так неужели же ты не ценишь его и будешь расплескивать?
    Твой Заратустра. 

            Ночная песнь
    
    Рио-де-Жанейро 
    Здравствуй, друг мой любезный! Вот и очутился я в городе, где даже ночи светлы огнями радости!
    Улицы залиты здесь светом безумных огней, и слышится музыка отовсюду! Тысячи людей, что раскрашены сумасшедшими красками, в перьях и серпантине, озаряют площади города этого своим безудержным смехом!
    Краски смеха, что пронзительней тысячи солнц, и огни страсти, что сильнее бушующих водопадов, — вот он, гимн радости Человека!
    Ночь — вот он, источник света, искрящийся для тех, кто любит! Вот он — лучащийся нектар сладостный для сладостных уст!
    Их, своих небожителей, манит она, ночь восторженная, как отблеск свечи золотой зовет мотылька к себе беззаботного, опьяненного светом!
    Так и летят они, влюбленные, на открытое пламя, крылья расправив трепетные и смеясь в лицо смерти, ибо чувствуют они запах блаженный ночи, не знающие страха пересмешники!
    Влюбленные — дети невинные, которым не спится ночью. Влюбленные — это дети задорные, что темноты не боятся. Влюбленные — это дети раскованные, и эгоизм их блаженным нектаром становится для Другого!
    Как же хочется вкушать перламутровый свет Другого в этой беспредельной ночи! Как же хочется пить, роняя из уст в уста терпкий Его аромат в пряном дыханье ночи!
    Ночь — вот он, великий праздник близости! Ночь — вот она, жрица, срывающая удила страха! Вот уж поистине нет препятствий, когда они не видны!
    Прочь любовь с ее сантиментами и обидами! Прочь больное дитя воображения, прочь! — ночь играет свою волшебную песнь!
    Трепещите восторгом, не ведающие страха! Исходите на нет, пожирающие стон наслаждения, в своем безраздельном «Да!»!
    Ночь не знает препон, не знает запретов она и назидания! Вершительница судеб, она открывает жизни потайную дверь к Свету!
    Она приходит, как смерть, целиком, она беспринципна: все обнимет ночь покрывалом своей безудержной страсти, иссушая слезы эхом трепещущей бездны!
    Все тайны откроет ночь и все заберет с собою секреты, хранительница мистерий, повелительница вечного сна! Ей одной я поведаю предел моей истины! Ей одной!
    Ночь — вот она, моя танцовщица, что в душах кружит свой божественный танец, не зная ни зависти, ни стыда! Телу парящему поверяет она багряные краски, но не лицу!
    Ночь — вот она, моя чаровница, наставница Солнца! В сумрачной душе, окутанной страхом, открывается она Светом! — такова моя Ночь, испившая наготу ощущений!
    О, как же хорошо, что день сменяется ночью! Даже малый свет кажется в ночи огромным! Здесь, в ночи, Свет празднует свое торжество!
    Прочь, душный день, прочь! В прохладе божественной ночи хочу ощущать я тепло моей близости! В ней хочу искупаться и в ней утонуть, ее наполняю я пенящейся своею кровью!
    Ночь — вот уж воистину экзамен для глупцов, отличников смерти! Только ночь одна выявляет скудоумие бестелесных мудрецов ваших, сухопарых и диких!
    Знайте же, не знающие самих Себя, когда перестанут мудрость и ханжество обозначать одно и то же в ужасе вашем, тогда и ночь станет для вас Светом!
    «Как же порочно одеяние ваше, скопцы! — так говорит Ночь мудрецам этим. — Но мне вы откроетесь, вас я увижу без фиговых облачений, видеть хочу я бессилие ваше, клеветники!»
    Ночь — вот уж воистину экзаменатор для жестокосердных! Те способны лишь кусаться и царапать в сумраке ночи, но бессильны они поглощать и поглощаться во тьме ее, чтобы быть Светом!
    «Как же трусливы вы, беззубые! — так говорит Ночь к жестокосердным. — Об меня вы сломаете свои когти, ибо я одна знаю желания ваши, но не попрекать стану ими, а заставлю вытечь их через край! О пощаде вы будете просить меня, жестокосердные, о пощаде!»
    Только для трусов и зануд ночь кажется бременем, только для них ночь не праздник, но тьма, озвученная лаем собак! В сумраке ходят они, они ищут себе подаяния. Но кто же подает в ночи, отверженные?!
    «Только вы сами и есть свой запрет! — вот о чем говорит Ночь страшащимся! — Будет вам дико во мне, когда откроются вам тайны мои, но тогда только и узнаете вы, что не было у вас жизни, что жизнь прошла мимо вас стороною!»
    Но не страшен мрак ночи влюбленному, он манит страстную его душу! Ибо нет больше тени и царства теней, но только ночь!
    Кто не радовался ночи, тот не знал дня!
    Тысячи людей в шествии карнавальном под раскаты музыки торжествующей празднуют триумф собственной радости! — такова моя ночь!
    Танцовщики и танцовщицы открывают объятиями ночь! Загорелые тела их оголены, а на лицах — маски: прочь лицедейство, все открыто, и все дозволено!
    Жизнь остановилась и катится вспять, потоком радостных криков и смехом веселья! Как же хочется, не играя, но играючи, затеряться в толпе!
    До чего же хороши они, эти беззаботные люди, в блеске искрящихся фейерверков, в сиянье бенгальских огней, в отблесках звучных петард!
    И как же велика эта песнь, как безоблачна она и чиста! О, как бы хотел я петь и петь эту песнь сквозь слетающие календари моих лет!
    Ночь — святительница молчания, ибо замолкают языки вавилоновы, касаясь сахарных нёб! Не терпит ночь речи, ибо не выносит она лжи, великая блудница!
    «Молчите! — говорит властительница Ночь. — Все я спрятала в своем черном плаще, только слова ваши не могу я укрыть: так замолчите же или пойте! Хватит глупости и лицемерия, оставьте их до утра, пусть сожжет их Солнце — мой вечный жених!»
    «Хуже нет печальной радости», — так говорит эта Ночь. И я вторю ей: «Нет хуже печальной радости».
    К чему живете вы, не знающие смеха? К чему вы мудрствуете, не знающие крика восторга? К чему вы любите, не знающие безумья?
    Прочь от меня, прочь, нечестивцы, прочь! Безумную песнь свою поет Заратустра под аккомпанемент преданной ему ночи!
    «Знаете ли вы большего имморалиста, чем я?» — так говорю я ханжествующим.
    «Знаете ли вы души моей свет?» — так говорю я страждущим.
    «Знаете ли вы самих Себя?» — так говорю я ищущим.
    «Вот вам моя ночная песнь!» — так говорю я обретшим.
    Но что же сказать мне тебе, друг мой?
    Твой Заратустра. 

            Танцевальная песнь
    
    Афины 
    Привет шлет тебе город, в котором даже камни хранят великую тайну близости!
    Вот он, великий город, вот он — великий в своей молчаливости!
    Как же хорош он, залитый солнцем! Как ворожит его ночь! Сколько в нем радости, сколько печали! Вся история человечества заключена в нем. Взлеты и падения человечества помнят теплые камни города этого, хранящего тайну!
    «Что ж так хорошо хранит он историю человечества и не помнит о человеке?» — думал я, когда заслышал божественную музыку, доносившуюся ко мне с моря, и поспешил на сладостные, тягучие ее ноты.
    Так бежал я, влекомый чарующими звуками, когда открылась мне площадка, выложенная мраморными плитами, что выходила навстречу бескрайним водам, над которыми в трепетном ожидании зависло вечернее солнце.
    Шесть прекрасных девушек со стройными станами, увитые лепестками роз, и шесть юношей прекрасных, как южные кипарисы, с полуобнаженными торсами, танцевали сиртаки под музыку Купидоновой флейты.
    Их руки сплелись, подобно молодым виноградным лозам, обнимая покатые плечи, а головы их склонились, словно спелые бутоны роз чайных, что смущены своей девственной красотой.
    Музыка текла игриво, словно водные струи по мраморной глади, и нежила, подобно майскому ветру. Привставая на носочки, будто бы на мелководье, двенадцать созданий, как весенняя листва юных, вычерчивали ровные круги на площадке, предназначенной танцу.
    Я замер, как на заре замирают безвольные птахи, разбуженные первыми лучами нового дня. Но вдруг оборвались магические всполохи флейты, и кто-то сказал: «Смотрите, смотрите! Это Заратустра — Танцор!»
    В мгновение ока окружили меня молодые созданья, щебеча и мурлыкая. «Станцуй свой Танец для нас, Заратустра!» — так обращались они ко мне своими бархатными и шелковистыми голосами.
    И я смеялся в ответ божествам: «Вы сами не понимаете, о чем просите Заратустру! Как может он танцевать, когда румяны так ваши щеки, так красивы тела, так задорны звуки вашего юного смеха! Нет, Заратустра не в силах танцевать перед божествами. Лучше уж вы станцуйте для Заратустры свой танец, пусть напитается счастьем его уставшее сердце! А я, так и быть, напою вам песню…»
    Рассмеялись они в ответ на мое смущение, разбежались, чтобы занять свои места в танце, и замерли.
    Вот что пел великий танцор, когда они танцевали:
    «Танцуйте, как птицы танцуют!» — так говорят две женщины: Жизнь и Мудрость — тем, кто готов слышать их голос.
    «Кто не разочаровывался, тот, видно, и не был очарован», — так говорит Жизнь и танцует.
    «Кто не заблуждался, тот, верно, и не мыслил», — так говорит подруга ее, Мудрость, и танцует.
    «Те же, кто вечно заблуждается, те же, кто всегда разочарованы — те не знают и радости Танца!» — так говорят эти женщины.
    «Тот не изменял самому Себе, кто не изменял нам», — говорят они и смеются.
    «Тот, кто изменил самому Себе, — тот сломал себе ногу. Плохой же танцор из хромоножки!» — так говорят они и заливаются смехом.
    «Злится тот, кто сломал себе ногу. Ох, ох! Но кто же виноват в том, кроме него самого?» — так говорят мои женщины и гримасничают.
    «Мы любим тех, кто смеется! Мы покидаем того, кто сетует и скрежещет зубами!» — так говорят они всем, кто не сетует и не скрежещет зубами.
    «Но как же поймать вас, неуловимые?» — спрашивает их Человек.
    «А что же ты, вопрошающий, не танцуешь? Сидючи ты не узнаешь ответа!» — так говорят мои бестии легковесные, не прекращая своего танца.
    «Но с кем же из вас танцевать мне, чтобы другая не стала мстить мне из ревности?» — раздумывает Человек.
    И смеются они в ответ Человеку: «Кто танцует лишь с одной из нас, тот не танцует вовсе!».
    «Но как же мне быть, не умею я танцевать с двумя!» — сокрушается Человек и в отчаянии вскидывает руки.
    «Это от того, что неверно ты нас понимаешь, отчаявшийся!» — так говорят они Человеку.
    «Что же мне делать?! Что же мне делать?!» — сокрушается Человек.
    «Танцевать!» — говорит Жизнь.
    «Танцевать!» — говорит Мудрость.
    «Танцевать!» — говорят они вместе.
    Такую песню пел я моей юности и плакал беззвучно, глядя на чудесный танец юных птенцов, прекрасных, как всякая радость. Но недолго пришлось мне плакать, ибо увлекли меня божественные созданья в свой хоровод.
    И вместе мы пели: «Танцевать! Танцевать! Танцевать!»
    И свивались руки наши, словно молодые виноградные лозы.
    И сгибались тела наши, как сгибается кипарис, повинуясь южному ветру.
    И ходили мы на носках по каменным плитам, словно по воде, воздушные.
    И колыхались на головах наших лепестки алых роз.
    И замерло солнце над горизонтом, и упало за горизонт, как только отзвучали последние ноты нашего Танца.
    «Идите же спать, идите любить!» — так говорил я к юным моим божествам.
    Они же смеялись: «А как же ты, Заратустра?!»
    «Что смеетесь вы, безвозрастные? Разве же хромоног Заратустра? И разве закончился его Танец?»
    И зарделись их щеки, и побежали они в город, где даже камни хранят близости великую тайну.
    Знаешь ли ты тайну свою, друг мой? И что эта тайна, если не Танец?
    Твой Заратустра. 

            Надгробная песнь
    
    Каир 
    Здравствуй, друг мой, здравствуй!
    Сердце мое плачет в городе, где даже пирамиды гибнут под бременем лет!
    Хорошо знаю я, что не любят люди слез ничьих, кроме собственных. Выслушаешь ли ты, друг мой, песню заунывную Заратустры, что разрывает сердце его?
    Хватит ли нежности у тебя к другу слушать музыку его слез? Силен ли ты настолько, чтобы выдержать слабость чужую, позабыв на мгновение о собственной?
    Вот о чем спрашиваю я: будешь ли ты другом мне?
    Сел я на белый корабль и отправился по печальному морю в страну вечных песков. Тяжело было на душе у Заратустры, когда видел он недвижимое море. Тяжело было на сердце его, когда видел он пески недвижимые.
    Но не выдержало и взвыло от боли сердце мое, когда увидел я, что даже вековые пирамиды рушатся под бременем лет, рушатся даже памятники смерти!
    О сокровенном моя надгробная песнь: о разочарованиях моих! И разочарования эти: знание, любовь, надежда, вера, воля и верность!
    Было когда-то и мне шестнадцать, имел и я надежду, что есть мудрецы, обретшие знание, а потому и я могу обрести его. И была у меня вера в любовь, ибо верил я, что возможно любить. Была и у меня воля быть верным, ибо думал я, что есть вечное.
    Но вот смотрю я теперь на увядающие памятники смерти и вижу, что всё — прах и тлен, тлен и прах. Кумиры мои — надежды мои — лежат в пыли и обращаются в пыль. Им пою я мою надгробную песнь!
    Да, разочаровался Заратустра в знании, ибо думал он прежде, что знание — это мудрость, способная изменить мир. Но узнал Заратустра, что знание не только бессильно мир изменить, но и отразить его не в силах оно.
    И понял я, что знание — тлен, а мудрецы — несчастны! Прочь иллюзии, прочь! Никто не вышел еще за свои пределы, а только передвигал их. Не царь природы, но раб ее — вот истинное слово о человеке.
    Принять следует мир человеку и жить им, а знание — собака, что тявкает, сидя на короткой цепи. Бросьте ей кость, пусть глодает она объедки сиюминутности и не зарится теперь на большее!
    Нет иллюзии большей, чем иллюзия знания!
    Да, разочаровался Заратустра в любви, ибо думал он, что любовь — это счастье, способное наполнить жизнь смыслом. Но узнал Заратустра, что любовь — это безумная пляска голодного воображения и невоплотимых желаний.
    И понял я, что любовь — прах, а любящий — насильник. Никогда Другой не станет тобой и фантазии твоей не ответит, ибо нельзя его обезличить!
    А любовь — это червь, что проедает насквозь оголенное сердце, как садовый паразит — падшее яблоко.
    Должно дорожить Другим так, как сам Он хочет того, и беречь Его для него Самого — вот, что говорит мне израненное мое сердце, тоскующее по невозможности любить.
    Нет иллюзии большей, чем иллюзия любви!
    Да, разочаровался Заратустра и в великой соблазнительнице — надежде, ибо думал он прежде, что надежда — сила, способная перевернуть мир.
    Но узнал Заратустра, что надежда — груз и что тянет она ко дну утопленника. Даже на поверхности нет мне места, если накинута на шею мою петля с камнем надежды!
    И понял я, что надежда — грех, а надеющийся — бунтовщик. Надежда — не путь, но пропасть, ибо нельзя жить тем, чего нет!
    Надежда — сестра ненасытности и лестница в небо; там, на вершине, пусто и холодно. Рубите же лестницу эту под самый корень!
    Не алкать невозможного, а жить тебе данным, испытывая благодарность, — вот чему научил меня опыт бессмысленности надежды.
    Нет иллюзии большей, чем иллюзия надежды!
    Да, разочаровался Заратустра и в вере, ибо думал он, что вера — сила души. Но узнал Заратустра, что вера — это ее слабость и сама душа — слабость.
    Слабосильные и отчаявшиеся ищут утешения себе в вере, ибо нужен им Отец, который знает все и защитить готов блудных своих приемышей.
    И понял я, что вера — тьма, а верующий — нахлебник! Жизнь не нуждается в том, чтобы в нее я верил. Это мне нужно, чтобы жил я ею, ей же ничего от меня не надо.
    Подобна вера подсказке, что дана нерадивому школьнику, — есть ответ, да нет опыта. Так скажите же: «Не знаю!» — тогда будет вам путь. И пусть удавится страх ваш, слишком уж он разъелся на румяной сдобе веры!
    Нет иллюзии большей, чем иллюзия веры!
    Да, разочаровался Заратустра в воле, ибо думал он, что воля — деятель. Но узнал Заратустра, что воля — беглец.
    Воля рождается там, где плохо, и не родится там она, где хорошо. А потому воля — признак недостатка, и не более того.
    И понял я, что воля — ропот, а волящий — трус! Страшащийся всегда будет страшиться, а не найдет повода — так сам себя испугается.
    «Довольно!» — вот оно великое слово, и сказать его следует прежде, чем станет невмоготу, — вот рецепт Заратустры!
    Только и знает воля, что пережевывать отрыгиваемое ею сено, пусть же сама она себя ублажает! Слишком она рогата, накиньте на нее узду прежде, чем примется она бодаться!
    Нет иллюзии больше, чем иллюзия воли!
    Да, разочаровался Заратустра и в верности, ибо думал он, что верность — свидетельство широкой души. Но узнал Заратустра, что верность — узкого ума признак.
    И понял я, что верность — глупость, а верный — туп! Все меняет свои очертания, ибо все смертно! Не следовать по пятам за жизнью — значит и не жить вовсе!
    Верность — это падальщик, но не по пути мне с шакалами, не друзья они Заратустре, слишком дурно от них пахнет!
    Пусть прожитое доедают шакалы, я же смотрю вперед, ибо сейчас делаю я то, что будет моим завтра! И не хочу я делать свое завтра из смерти, я прислушиваюсь к изменчивой жизни — она, величественная, говорит со мной!
    И нет иллюзии большей, чем иллюзия верности!
    Такова надгробная песнь, что поет Заратустра над пирамидами своих падших иллюзий, что тленны, как и памятники смерти в стране песка!
    Спасибо тебе, друг мой, что разделил со мной минуту скорби, спасибо!
    Но неужели же думаешь ты теперь, что не знаю и не люблю я тебя, что безволен, что не верю я и не верен тебе? Неужели думаешь ты, что не надеюсь я на нашу встречу?
    Знаешь ли ты, что более всех иллюзий и живет вопреки им? Знаешь ли ты теперь, что такое эгоист?
    Твой Заратустра. 

            О самопреодолении
    
    Иерусалим 
    Привет тебе, друг мой, из города, где даже Бога умудрились распять!
    Ходил я по мощеным улицам города этого, где Бог ваш нес крест свой, ходил и думал: отчего же нес он его? Почему не встал он на месте и не сказал: «Не буду нести! Вам надо — вы и несите!»
    А потому не сказал он так, ибо не был он жизнью, но хотел большее — за то и получил смерть. Каждый народ имеет того Бога, которого заслуживает, — вот что скажу я вам!
    Мир ваш на гробах стоит веры вашей, ибо нет веры, кроме мертвой. Какие только слова не придумали вы для обозначения мертвой веры — «воля к власти», «воля к знанию», «воля к истине», «воля к жизни» и даже «воля к смерти»! Я же зову ее — «волей к воле»!
    Не достает вам жизни, как она есть, вам нужно еще и верить в нее, иначе кажется она вам недостойной. Так вот, что скажу я вам: «Не жизнь недостойна, но вы жизни своей не достойны, а потому мертвы!»
    Хотели вы покорить мир, чтобы подчинился он вам, — «волей к власти» называли вы безумие это и оказались в доме умалишенных!
    Познать хотели вы мир — «волей к знанию» назвали вы эту дерзость и стали бредить! Не тесны вам стены больничные, ибо нет у знания вашего веса!
    Обрести вы хотели вечные истины на каждый день — «волей к истине» зовется у вас малодушие это, и стали вы играть, жить способности не имея!
    И жить хотели вы по истинам вашим, чтобы умереть красиво, — так «воля к жизни» ваша стала «волей к смерти» у вас, и потому умерли вы, умерли в жизни вашей!
    Что же тогда воля ваша, если не бегство? От чего же бежите вы, если не от жизни и мира ее? Но почему вы не спросите себя: «Куда я бегу?» Почему не скажете вы: «Не буду бежать! Вам надо — вы и бегите, а меня нечего гнать!»
    И вот ответ вам, безумные: недовольны вы, недовольны, ибо малодушны. И потому к тем обратились вы, кто глупостью своей поддержит недовольство ваше.
    И сказали вам мудрецы ваши: «Воля — вот что мешает вам, отриньте же от себя волю!» И стали вы препятствовать воле своей!
    И сказали вам другие мудрецы: «Воли, воли недостает вам!» И захотели вы воли!
    «Но что же стать должно предметом воли нашей?» — спросили вы. И выдумали мудрецы для вас ценности, которые придется вам вечно искать, ибо нет их!
    «Как не иметь воли нам?» — спрашивали вы. И сказали вам, что не иметь воли — значит уничтожить все проявления жизни. Но кто ж уничтожит то, что не создавал он?
    И стали вы повиноваться тому, чего нет. И стали вы изгонять то, чего не имеете. «Воля к воле» — вот ваша жизнь, что не жизнь, а смерть!
    Выдумали вы себе кнут, чтобы бояться боли от ударов кнута вашего, но только не жизни, ибо жизнь — вот самый большой страх ваш!
    Но зачем же боитесь вы жизни? Почему не скажете вы: «Не буду избегать, но буду жить, ибо жизнь у меня одна и некуда мне бежать! А если вам надо, безумные мудрецы, то вы и бегите!»
    Белкой быть в колесе — вот судьба ваша. Но не бывает человека в клетке, ибо даже зверь в клетке скотиной становится блеющей, но не зверем. Кем же становится человек в ней?
    Но нет в вас ума здравого признать глупость вашу, оттого и страдаете вы. Придумали вы для себя монстра и назвали вы его властью, и стали басни рассказывать о засилии власти этой, дрожать и блеять, призывая самих себя к повиновению. Но кому же повиноваться вам, кроме страха вашего? Таково имя власти вашей — страх!
    Смешно смотреть мне на то, как вы сами себя пугаете! Смешно, ибо детей так пугают, чтобы они сидели смирно и ничего бы не натворили.
    Но что можете вы натворить, кроме радости вашей? Разве же другого может желать человек, кроме радости? Чего еще, кроме радости, он желать может?
    Но не умеете вы желать, разучились вы, испуганные! А кто не имеет желания, тот может лишь желать желание, но не желание это, а безумие, его-то и зовете вы волей вашей!
    И стали вы, безумные, желания не имеющие, что погибло, задохнувшись от страха вашего, волю пестовать к власти, чтобы заглушить страх свой чужим страхом!
    И теперь смотрю на человека, что прибит к кресту, — вот она, ваша воля к воле! Вроде бы и в небе, да не летит. И руки раскинуты, да не для объятий!
    Зачем же прибили вы Бога вашего? Чтобы не убежал Он от вас, волящих, но не желающих? Да, правильно поступили вы, я бы сбежал от вас на месте Его!
    Впрочем, видел я в городе этом, что гроб Его пуст. Сбежал Он от вас и прибитый, ибо не можете вы обхитрить Бога, а только сами себя. В мире мертвых нечего делать живому!
    И говорите вы, что жизнь должна преодолевать самое себя, а я скажу вам, что нечего преодолевать ей. Нужно ли реке переходить реку? Нет в жизни ничего самоценного, всё лишь кружение форм и игра содержаний.
    Что меняется в вас, когда меняете вы одежду, а что остается всегда неизменным? Что меняется в вас, когда оказываетесь вы нагими?
    Даже нагими не можете быть сами Собой, а каковы уж вы в одежде! Это вам нужно преодолевать самое себя, но не жизни!
    Воля к власти может быть лишь у власти, но нет таковой, а есть лишь страх один, и он только!
    Воля к познанию может быть лишь у познания, но нет его, а есть только бравада ваша!
    Воля к истине может быть лишь у истины, но нет ее, ибо вы ее выдумали!
    Воля к человеку — вот что может быть у человека, но для того сначала должно быть человеком!
    Но будет ли воля к человеку у того, кто сам уже и есть человек? Ведь нелепо же стремиться к тому, что достигнуто.
    А потому заключаю я, что воля ваша проистекает от недостатка и потому ущербности вашей свидетельство! Чем же гордитесь вы, воспевающие волю?
    Страх свой назвали вы волей и бунтуете теперь тем, что называете волей, против власти, которая только страх ваш и только — таково свидетельство отсутствия вашего!
    Вот почему нет Человека среди вас, вот почему и Боги ваши — распяты! Вот почему, чтобы быть Человеком, должны преодолеть вы волю свою к человеку: преодолеть в себе все человеческое, чтобы быть тем, кто вы есть.
    Что ж не освободите вы Бога вашего? Оттого, видно, что сами вы несвободны. Но кто же держит вас, кроме вас самих? Вот почему говорю я вам о самопреодолении!
    Неинтересна мне воля в человеке, неинтересны мне его знания, неинтересна мне и его истина, неинтересна ни жизнь, ни смерть его, пока нет самого Человека, так думал я на улицах города, где даже Бога умудрились распять.
    К кому же вернуться мне, друг мой? К тебе или к твоему?
    Твой Заратустра. 

            О возвышенных
    
    Северный полюс 
    Привет тебе, друг мой! Нашел я лучшее место для возвышенных — выше не найти — Северный полюс!
    Всякий считает себя выше другого, даже те, кто считают иначе. Чего ж не отправляются они сюда, возвышаться, с белыми медведями заодно?
    Вот что скажу я тебе, друг мой: слабый сильнее сильного, если не отказывается он от своей слабости, сильный слабее слабого, если пытается сильным быть через силу.
    Многое сотворил человек, на многое он способен, но чего не может он сделать — так это не мешаться Другому в жизнь. Позволить другому Другим быть — вот чего не можете вы, оттого и страдаете!
    Видеть в другом Другого, а не искажение себя самого — вот рецепт Заратустры!
    Если хотите вы быть с другим, значит, вы самим себе недостаточно интересны. Что ж Другого хотите переделать вы так, чтобы был он подобен вам? Вы же умрете со скуки!
    Не хотеть быть с другим, но быть с Другим — вот рецепт Заратустры!
    Что ж истины свои навязываете вы Другому? Что ж утверждаете для Него свое мнение? Не оттого ли, что истинами своими сами вы недовольны? Зачем, иначе, хотите всучить вы мнение свое Другому, если не оттого, что вам с ним тягостно? Что ж вы носитесь с ним, как кура с яйцом своим? Выкиньте, выкиньте вы его, коли так недовольны вы им!
    Не истину искать, но быть самим Собой для Другого — вот рецепт Заратустры!
    Отчего не любите вы других, если не потому, что не нравятся они вам такими, какие есть они? Так удовлетворитесь собой, что ж ищете публику вы для удовлетворения своего?
    Не пытаться брать того, чего нет у Другого, но давать Ему то, что есть у тебя, — вот рецепт Заратустры!
    Отчего ж себя считаете вы более сведущим в Другом? Не оттого ли, что себя сведущим считаете вы в себе? Но почему несчастны вы так, сведущие сами в себе? Может быть, не очень-то и нужен Другому совет ваш, совет, что дает ему несчастный?
    Не проповедовать того, что не принесло счастья тебе Самому, — вот рецепт Заратустры!
    Отчего пытаетесь дать вы, когда не просят вас? Разве можно налить воду в сосуд, что перевёрнут дном кверху?
    Не давать, пока не попросят вас и не будут готовы, — вот рецепт Заратустры!
    Но отчего же так пытаетесь вы всучить себя вместо того, чтобы дать то, о чем просят вас? Не свои ли цели преследуете вы, пользуясь другого доверием?
    Не навязывать и не навязываться — вот рецепт Заратустры!
    Как же смешна мне возвышенность ваша: и тех, кто думает, что собрал плоды с неба, и тех, кто считает себя избранным собирать их! Нет ничего на небе, кроме неба, все оно готово принять, да вот тяжелы вы больно под грузом истин ваших!
    Все, чем похваляетесь вы, — только результат обстоятельств, от вас не зависящих, что ж себя-то вы превозносите, жертвы самодовольства?!
    У Других другие обстоятельства, помните же об этом — вот рецепт Заратустры!
    Стали бы поступать вы дурно лишь с тем, чтобы поступить дурно? Нет? Что ж считаете вы, что другие иначе делают?
    Лучше пожать плечами, чем осуждать, лучше смеяться, чем злиться, — вот рецепт Заратустры!
    Видел я пса с глазами ангела, но не видел я человека с такими глазами. Но когда дал я мяса кусок псу этому, по-другому стал он смотреть на меня: он ждал следующего куска!
    Зависимость — вот худшее, что известно мне. Но кто же вы, возвышенные, если не те, кто более всех испытывает зависимость?
    Нет, здесь, с медведями белыми, — лучшее место для вас, возвышенные, ибо тут станет вам ясно, чего стоит возвышенность ваша!
    Позволишь ли ты быть мне Другим, друг мой, и будешь ли ты другом Другому, сам оставаясь Другим и не терзаясь этим?
    Твой Заратустра. 

            О стране культуры
    
    Верховья Амазонки 
    Привет тебе, друг мой, шлет город этот, где дома — деревья, а улицы — реки!
    Слишком далеко залетел я в настоящее прошлое, слишком, так что и не хочется возвращаться! Другой здесь темп, другой ритм, другая жизнь. Кто сказал, что здесь одиноко?
    Здесь, где нет разделенности, где нет пустоты и обыденности, при том, что все неизменно, — как может быть одиноко здесь? В этой неизменности и есть жизнь подлинная!
    Понять, что ничего не меняется, — вот главное! А что может-то измениться? Перемены происходят только в умах ваших.
    Тем более смешон тот, кто придает значение переменам, тем более странным кажется тот, кто пытается ухватить за хвост эту птицу несуществующую!
    Хотите перемен — переменитесь, не хотите — не меняйтесь. Зачем суета? Больно озабочены вы переменами, уж не от того ли, что не хотите меняться? Но зачем вы тогда кричите?
    «Не успею!» — вот крик культуры вашей. Но куда?!
    Торопиться жить — умереть торопиться! И так вы торопитесь, что, кажется мне, уже вы успели!
    «Создавать!» — кричите вы, культурные. А знаете ли вы — зачем? Если для того только, чтобы создать, то можно и не создавать вовсе! Если же для того, чтобы радоваться и радовать, то зачем кричать криком ужаса?
    «Добиваться!» — вот крик культурного человека. «Но чего желаете вы добиться?» — так спрашиваю его я.
    Видел я среди вас добившихся, но не видел счастливых. Или несчастья своего добиваетесь вы?
    «Верить!» — вот что кричите вы, апостолы культуры. «Во что вы хотите верить?» — спрашиваю я вас.
    Верить лишь с тем, чтобы верить, — значит парус ставить, плыть не желая. Сами себе вы придумали ценности, чтобы верить в них.
    Если же с трудом таким дается вам вера ваша, так, может быть, стоит переменить вам ценности ваши! Зачем вам большой парус, если все равно вы плыть не желаете?
    Может быть, хватит бегства уже? Может, остановиться, прозреть, оглядеться? Может, стоит ощутить жизнь, а не гнаться за ощущениями?
    Беда ваша в неполноте вашей, но как же быть вам исполненными, если вам всегда мало? И мало не потому вам, что мало, а потому, что вам  мало.
    Ну так вы ли себе хозяин или же нет? А если нет, то кто же тогда управляет вами? Почему же не скажете вы себе: «Довольно!», если запыхались.
    Культура не в том, чтобы ограничивать, а в том, чтобы открывать. Не на запретах культура стоит, но на желаниях, но одеты желания ваши в оковы запретов, оттого-то и кажутся вам желания ваши зверями хищными, коим место лишь в клетке жесткой. В клетку заточили вы желания ваши, там оголодали они и обозлились, и теперь зовете вы это культурой вашей!
    Культура не в том, чтобы создавать несуществующее, а в том, чтобы шире смотреть и больше видеть! Напраслину наводит культура ваша на жизнь подлинную, не способствует, но искажает, а вслед за тем винит ее в искажениях этих. Это зовете вы своей культурой!
    Культура не в том, чтобы воспевать, а в том, чтобы петь! Тот декламирует идеалы свободы, кто о власти думает, а потому страхом пропитан! Дурно пахнет культура ваша, ибо на страхе стоит и свободу страха проповедует!
    Вот почему страну эту, где дома — деревья, а улицы — реки, назову я страной культуры, а «храмы» ваши — приютом юродивых!
    Ибо здесь, среди рек и лесов диких, вижу я настоящее, здесь вижу я жизнь подлинную, что принимает меня, не чураясь. И пусть строга она, но зато свысока на меня не смотрит!
    Разделяет культура ваша, а жизнь целостна в себе самой. С кем же хотите вы быть: с миром или с мечом? Не с миром пришел я к вам и не с мечом я ушел в мир этот, чтобы быть!
    Слушайте же, что скажу вам, рабы культуры: «Признак слепоты, если дома ваши дороже вам лесов этих, а улицы — дороже рек!
    И культура ваша, замешанная на страхе, ослепнув, наконец или разрушит все, или сама погибнет. Ибо так ведет себя слепец сумасшедший!»
    Чему же служишь ты, друг мой? Если музе — то нет тебя, если культуре — то лучше б тебя и не было вовсе, а если служишь ты Человеку — я для тебя, а радость нам на Двоих с тобою!
    Твой Заратустра. 

            О непорочном познании
    
    Венеция 
    Привет тебе, друг мой любезный, из города утонувшего!
    Читал я в книге одной, что некогда разгневался Бог и утопил землю с людьми ее в пучине вод. Отчего поступил Он так? Не от того ли, что люди луне уподобились? — Не светить они стали, призванные светить, но отражать. Так расстроили вы Бога своего, что заставили плакать!
    Тот, кто создан светить, не светить не может, или должен он будет погибнуть. Как же из звезд, сиянье которых — дарение света, стали вы безжизненными кусками материи, что способны лишь поглощать? Не потому ли, что умерли вы за трапезой вашей?
    Вот он, город, что напоминает вам о смерти вашей, ибо в воде он утоплен! Слезы жизни вашей разлились по городу этому, где светла так луна, где так холодно-светла она, пожирательница света! И не остановить мне слез, что разрывают глаза, когда смотрю я на эту столицу искусств ваших!
    Как к могильному камню приходят сюда творцы ваши — художники, музыканты, поэты. Что изображают они? Чем складывают мелодии своих звуков? О чем пишут? Пожирателям мечтают они отдаться — оттого изображают они пишу, оттого играют столовыми ножами, оттого и пишут о пищеварении!
    Так признаются они в любви — голодом, так пестуют дух свой — благовониями обедов! И стыда не испытывают они, описывая жерло желудка своего, бесстрашные до застолий!
    Стыдится дух их земного, но пожирает он землю. Клевещет дух их на земное, но кормится он с ее рук! Небесное грезит создать дух творцов ваших, но полета и света небесного не знает он, ибо дух их — мука!
    Мифотворцы ваши — предатели жизни, их слушаете вы, им доверяете. Два мифа создали творцы ваших иллюзий — миф о трагедии человека и миф о счастье его, обретенном чудесно. Один хуже другого! Ибо чем хуже страдание надежд избыточных?
    Страдают глупцы и пройдохи, оттого и говорят они, что должна быть трагедия у человека, иначе не человек он. А по мне так, иначе он не глупец и не пройдоха! Но поверили вы мифотворцам вашим, ибо и вам приятно лентяйничать, трусливые, ибо и вам хотелось наполнить жизнь свою смыслом!
    Воистину, непорочно познание, которое ищет пустое место, ибо откуда ей взяться, трагедии, в жизни вашей? В том-то и трагедия творцов ваших, что нет в них трагедии никакой и нечем оправдать им страдания свои, кроме собственной глупости! Вот и преодолевают они сами себя, самоедство свое называют они «трагедией», я же зову его — «самоедством»!
    Как же выйти из круга этого, если не чудом? И вот придумали творцы ваши миф о счастье, что приходит внезапно, если ждешь его! Но нет его, и оно не приходит, ибо и оно — жизнь, как может она прийти? Себя оплакивают творцы ваши, при жизни умершие, о себе только и думают, а потому не видят они Других, и потому радости они не знают!
    Все творцы ваши страдают, ибо нет на сердце у них ни радости, ни счастья. Стал бы счастливый перья ломать да бумагу портить? Нет, счастливый не пишет, счастливый — радуется! Несчастный только и сучит руками! Не потому ли, как только становится плохо вам, так сразу принимаетесь вы за стихосложение?
    Странно ли, что несчастные творцы ваши в творениях своих осуществляют несбывшиеся свои мечты? Нет, ибо голодный думает об обеде! А вы верите им, будто не фантазии это и бред оголодавшего, а правда! Ищете вы, верующие, в жизни своей чудеса эти, вам рассказанные, ищете и не находите, ибо нет в жизни фантазий этих, как и других тоже нет!
    Фестивали устраивают в утопающем городе этом, фестивали безумия, оргии сострадательных и пиршества оголодавших! Мифы подают на пирах этих и страданием потчуют! Холеные скелеты в гостях почетных, и трупам представляют они новую мифологию смерти, которая вечно стара!
    От безысходности творят лучшие творцы ваши, от безысходности, а потому творят они безысходность! Не в радости вы творите, не из избытка, а от недостатка и пустоты вашей! Чего же так не хватает вам, отчего же так вы оголодали? Не от того ли, что пусты и переполняет вас пустота?
    Но более всех сводит сердце мое от тех, кто творит, мучимый жором! Пожирателя своего рассматривают они как мясо. И говорят они: «Кто же пожиратель наш, если не мясо? И хочет он быть съеденным, и оттого-то едим мы его, хотя больше уже и не лезет в нас, но таковы тяготы труда нашего. Ибо искусство требует жертв!»
    Но и лучшие творцы ваши лишь прикасаются к жизни, но ей не отдаются! Коснувшись едва, кричат они, словно умалишенные: «Дайте нам кисти и краски! Скорее, должны зарисовать мы жизнь, пока не забыли!» И рисуют смерть! «Дайте запишем!» — пишут о смерти!
    «Дайте, дайте!!!» — кричат они, и закладывает у меня уши, ибо смерть глуха, а меня умертвляют иллюзией творения творцов ваших, что творят смерть! Мучимые жором, режут они жизнь на куски и, растаскивая клочками по норам, гложут жадно кости ее, слизывая кровь сочащуюся похотливыми языками своими!
    Это увидел я в городе, что утопает в воде жизни, протекающей мимо! И вошел я тогда на сцену пустую, что прославлена именами великими творцов ваших, и так говорил в пустой зал, ибо всегда в нем пусто:
    «О вы, чувствительные лицемеры, вы, сластолюбцы, жадные до безысходности! Что сделала земля вам, что так ненавидите вы самих Себя?!
    Дала она кров вам, дала добрую пищу, но кров вы ее разрушили, а пищу свою — отравили, и обозвали за то жизнь страданием!
    Это зовете вы своею невинностью и невинным познанием! Я же зову это непорочностью и непорочным познанием, ибо это больше, чем порок, больше преступления — это пустота!
    Творения ваши — плод непорочного познания вашего. Уж лучше б было оно порочным, чем никаким! Из пустого в порожнее переливаете вы, но страшитесь, страшащиеся: вода прибывает!
    Не для чего рождаются творения ваши, только лишь для барышей: славы и эквивалента ее — денег! Мертвые, беременны вы мертвецами и рождаете мясо!
    Неспособные жить, воспели вы желание смерти в творениях ваших, но и умереть не можете вы, ибо не жили никогда!
    Вы, воспевшие созерцание, где же созерцали вы, не прицениваясь? Вы, воспевшие созидание, где же созидали вы, не искажая? О вы, осквернители благородных имен!
    Отчего нищенствуете вы и побираетесь, отчего называете разрушение вы — созиданием, а слепоту — созерцанием? Знаете ли вы, зачем творите? Знаете ли, что значит дух ваш?
    Разложения дурным духом разит мне от пиршеств ваших, дурным словом вашим разит! Ибо слово ваше — навет на жизнь священную! Ложь и клевета — непорочное познание ваше!
    Воспели вы и страдание свое, и удовольствие чахлое, а жизнь, что кормила вас и поила, поблагодарить вы забыли!
    Бога обвинили вы в сотворении яблока страдания вашего, которого не создавал Он. Вы же сами страдать стали, вы и были червями ненасытными, что яблоко это изгрызли своим сладострастием. И напитавшись страданием, обернулись вы змиями, что хранят плод прогнивший! Это зовете вы творчеством вашим?!
    Кого пытаетесь обмануть вы? Кого тешите вы пляской скелета на могиле его? Страх и ненасытность свою ублажаете вы, ибо боитесь вы жизни и ненавидите ее в ожесточенных сердцах ваших!
    То, что дано вам, не оценили вы, а то, чего нет, — воспели. А потому и не заметили вы, когда умерли, утопленники искусства!»
    Так говорил я, но не слышала меня пустота, ибо как может она слышать? И пошел я тогда к водам, что залили город этот, и смотрел я в ночное небо.
    Луна отражала свет, как и вы любите отражать, называя творчеством вашим эту мистификацию! Но взошло Солнце и не стало вдруг отражения, ибо там, где свет, нет места свету поддельному!
    Знаешь ли ты, друг мой, как отличить свет от его отражения? Знает лишь тот, кто сам светит! Но остерегайся же светить мертвым, ибо начнут они тебя отражать!
    Только эгоисту светит лучезарное Солнце, ибо сам он светит Ему в ответ!
    Твой Заратустра. 

            Об ученых
    
    Рим 
    Привет тебе, друг мой, из города, где огонь согревает разрушителей иллюзий!
    Высоко же ценят в обществе вашем разрушителей иллюзий: фейерверки устраивают им! То ли думают у вас, что разрушители иллюзий единственно реальны, а потому хорошие из них поленья для доброй растопки; то ли думают у вас, что холодно должно быть тем, кто разрушает иллюзии, и согреть пытаются их кострами погребальными — не знаю я, но жгут их нещадно, не жгут даже, а выжигают! Велика благодарность пугливых — смерть ее имя, память — ее лицемерие!
    Так говорил я ученым, подпирающим стены иллюзий:
    «Средь чертополоха и красного мака растут стены иллюзий ваших — в мозгах, омываемых кровью. Лучше б омывались они желчью! Но нет, желчью омываете вы сердца ваши!
    Да, нелегкая доля того, кто разрушить пытается стену иллюзий! Ненавидят у вас созидателей, разрушителями называют их, попирающими законы.
    Что ж не думают у вас, что законы сами взывают к собственному попранию? Не для того ли создавались границы, чтобы нарушать их?
    Согласен и я сгореть на костре злобы вашей, да только у нее много дыма и гари, от нее можно лишь задохнуться! Я же свежий люблю воздух!»
    Душат иллюзии тело мое, гложут его, подобно червям трупным! Не я ли воспитывался средь этих стен? Не я ли привык глядеть на небо высокое сквозь зарешеченное окно тюрьмы иллюзий своих?
    Сжечь хотите вы разрушителя иллюзий ваших, ибо страх одолевает вас! Как же силен должен быть тот, кому превозмочь надлежит оковы эти — свои и чужие? Но нет силы в вас даже страдания его различить!
    «Слепота преступна, ибо творит она ложь!» — вот что сказал я городу, где удушливая гарь молодой огонь задушила.
    «Ложь трусу милее, чем ничто безответное, ибо себя он боится. Эгоисту же милее ничто трусости лгущего! Идите потому прочь от трусов, разрушители иллюзий, они не нуждаются в вас! Что можете вы дать им взамен лжи их?
    Если мысль ваша не пламя, а лед и ледяные замки, что же пытаетесь согреться вы у чужих костров? Но если же пламя — мысль ваша, помните, что не пламенем, а чистым пламенем должен быть огонь ее, пламенем без гари и дыма, не то сами задохнетесь вы в своем смраде, разрушители прежних иллюзий!
    Посмотрите-ка хорошенько на стены, что разрушаете вы, разрушители иллюзий! Неужели же хотите вы сами уподобиться каменщикам? Отчего же, разрушая стены, хотите вы сызнова выстроить тюрьму своей жизни?
    Когда доходит до дела, иллюзии — плохой союзник! В деле проявляют они свою иллюзорность, ибо не дают они того, что вы ждете от них. А потому скажу вам: «Когда плетете вы, тогда не плетите, но разрезайте!»
    Нет в жизни места иллюзии, а потому создает она свою жизнь — жизнь иллюзорную. Душно мне в ней, душно! Дурно жить среди шулеров, ибо среди них сам становишься шулером: когда теряется нить — то запутывается!
    Узелками на память называю я грозди иллюзий ваших и заблуждений. Штопаете вы жизнь, но отчего ж прохудилась она в руках ваших? Не от того ли, что разобрали вы механизм часов ваших вместо того, чтобы смазать его маслом?
    По косточкам хотите вы жизнь разобрать, словно и не знаете вы, что жизнь не в костях, а в биенье сердец! И биенье это не разберете вы по частям и не воспитаете, а можете лишь приголубить!
    Когда сказал он: "Сжечь — не значит опровергнуть!" слышно было в словах этих: "Опровергайте!" Таков зов души эгоиста: сможете вы опровергнуть — опровергайте, не можете — слушайте, а страшитесь слушать, что ж притворяетесь вы зрячими?
    Не страшна ошибка, страшна ложь намеренная! Не страшна ошибка тому, кто зряч, кто же слепнет в ошибке своей — тому и пламя костра не вернет его зрения, что ж сжигаете вы заблуждающихся, если не оттого, что боитесь? Исправлять ошибку из страха значит делать ошибку, так не следует ли сжечь вам всего прежде себя, страшащиеся?
    Ошибается тот, кто сопротивляется! Не из сопротивления должно исходить действие ваше, а из вас Самих, ибо вы Сами и есть жизнь, а значит, поступая так, идете вы рука об руку с жизнью, но не вопреки ей. А если же жизни своей идете вы вопреки, так значит и не живете вы вовсе!
    Если же скажут вам, что жизнь доказывает вам ошибку вашу, то спросите вы у всезнаек этих: «Как научились вы разговаривать с жизнью?» Пусть подскажут вам. Если же начнут говорить они об истинах, ценностях и законах, то нет вам нужды продолжать разговора. Кто ж со слепым говорит о Солнце?»
    Так говорил я в городе, где огонь согревает разрушителей иллюзий.
    Готов ли ты, друг мой, смотреть на Солнце поверх темных очков иллюзий своих? Не страшно ли тебе ослепнуть, друг мой, чтобы видеть? Что пугает тебя, кроме страха твоего, друг мой?
    Твой Заратустра. 

            О поэтах
    
    Энгадин 
    Вот я и в городе Пестрой коровы!
    Привет тебе от гор, что с лугами сожительствуют, создавая их! Привет от озер, что утопают в стройности сосновых лесов, питая корни деревьев! Привет тебе от снежных полей, что окутаны тонким туманом! Привет тебе, возлюбленный друг мой!
    Так хорошо мне в тихом уголке этом, так хорошо! Одиноко здесь, но не пусто, свежо, но не влажно, светло, да не душно! А когда смотрю я на птиц, что кружат в поднебесье и хватают взор мой крылами своими, то чувствую я, как душа моя танцует нежную свою песнь!
    Здесь повстречал я тень старика, что сотню лет уже не покидает свою обитель — горы и воды, леса и небо. Мал он ростом и сед, лоб высок его, а усы — длинны. Не от того ли, что был он поэтом? Стекают слова по усам поэта и сушат уста его.
    В чем ищет себе опоры поэт, что ж недостает ему его Самого? Разве же неведомо тебе, разгоряченное сердце, что Другого искать можно лишь молча?
    Слова наши заменяют Другого нам. Но неужели же нет Его вовсе? Неужели же нет иного у нас способа найти Другого, как только выдумать? А как выдумать Другого, если он Другой? Вот чего не может понять поэт всякий, что сам он — Другой, а в словах своих теряет он Себя самого.
    Кто не глодал кости поэта? Кто не восхвалял его умершим? Кто не сетовал на него живущего? Такова участь поэта — потерять себя, публично быть порицаемым и воспетым быть, но когда уже поздно.
    Памятники нужны живым, мертвым они ни к чему. Только героям ставят памятники их при жизни, однако же забывают о них после смерти. У поэтов иная доля, и нет ее горше — неведение о славе своей.
    Продать себя — вот искушение поэта тягостное, но еще горестнее судьба проданного! Искушение — мука Господня! Кто сказал, что должен художник голодным быть? Тот, видно, кто не был художником, но маляром да штукатурщиком! Несчастен поэт, вынужденный продаваться! «Потерянными поэтами» зовет таких Заратустра.
    Но хуже нет поэта, что думает о публике или о вечности творений своих. Покорить хочет он и завладеть, чем же он лучше насильника? Как же богато раскрашены его одежды! Но сколько насилия в нем и тщеславия душегуба, что лишь на слабую жертвуй способен позариться! «Малодушными поэтами» называет поэтов таких Заратустра.
    Видел я среди поэтов и таких, что Богу бросили вызов, — вот насмешили меня сумасбродные эти поэты! Даже если бы могли оседлать они ветер, куда повезет он их? Что ж Богу-то бросаете вызов вы, самозванцы? Или может мизинец грозить голове? Ни жить, ни действовать без нее он не может, а уж грозить и подавно! «Безумными поэтами» таких поэтов называю я, Заратустра.
    Но есть и такие поэты, имя которым — гордость. Гордая птица — такой поэт, но полет его не творчество, а поиск Другого для самого Себя. Но труды поэтов — не путь к Другому, а путь в никуда. Такова ошибка поэта этого: не то ищет он, не тем и не там, а потому и находит он разочарование!
    Стать самим Собой, высечь себя Самого из камня и сохранить для Другого — вот первое дело поэта! Но кто ж из поэтов поступал так? Кто ж начал с этого, думая о публике только? Кто о публике думает, а не о самом Себе, тот теряет Себя самого, а поэзия его ложью зовется, призванной обольщать, неспособная играть пестротою духа!
    Так говорил я к старику этому из города Пестрой коровы:
    «Поэт, отчего нужны тебе были другие, когда не было среди них Других? Кого искал ты в них, если не Себя самого? Но как мог ты найти самого Себя там, где тебя нет? Нет тебя и в Другом, но и с ним можешь ты быть, лишь если будешь ты самим Собою! От других же можно только бежать, но как убежишь ты от самого Себя?»
    Долго молчал в ответ мне старик этот, и сокрушенным выглядел лоб его, и трепетали длинные усы седые его над старческими губами.
    «Нет во мне слез более плакать, — сказал мне старик. — Растерял я свою глубину, ибо бился о стену. Надо было уйти мне, но что свобода для поэта, если не пустота!»
    Долго молчал я в ответ на слова эти. Скептицизм — вот отчаяние поэта, вот его одиночество.
    «Радовался ли ты, старик? Танцевал ли? И неужели же никто не захотел танцевать рядом с тобою, глядя на танец твой?»
    Пожал плечами старик, и медленно пошел он в долину, где паслись пестрые коровы. А я стал плакать о судьбе поэтов — этих лучших из людей, которые лучшего-то и не разглядели в себе, самих Себя не разглядели они!
    Потом посмотрел я на горы, на небо, на солнце, что залило светом своим луга изумрудные, и увидел, как танцует Мир танец свой, и, танцуя, покинул я город, где дух пестр, да слишком рябой!
    Большой и красочный хвост отрастил павлин себе, чтобы навлекать на себя взгляды, да только не может теперь он летать, тяжеловесный, и оттого не ощущает он на себе взора Другого, а только глаза других — так смотрит толпа на поэта!
    Готов ли ты обрезать хвост себе, пожертвовать красочностью одеяния своего, которое не есть ты, а есть балласт твой, чтобы взлететь, дорогой мой друг? — вот о чем спрашивает нежное сердце мое, что жаждет твоего полета.
    Твой Заратустра. 

            О великих событиях
    
    Мадагаскар 
    Привет!
    Есть остров на море, что порожден был огнедышащей лавой земли и пребывающий в родах, — вот место для мятежных духом! Здесь я, и жжет мои ноги черный песок, раскаленный солнцем.
    Когда псы огненные лаять начинают из своих подземелий, фыркать и брызгать слюной огненной, тогда и мятежные духом становятся кроткими. Чего же стоит мятежность их? И как ничтожна кротость эта!
    Видел я людей, что купались во лжи, как тюлени в северном море, как кони во ржи! Купались лгущие эти в своих испражнениях! Видел я людей, что ждали, когда солгут им, только бы не слышали они правды! Подобны они кротам в грязных норах, и носы у них узкие. Скучно средь них Заратустре!
    Скучно мне средь лгущих и жаждущих лжи, ибо хотят они обхитрить время, а времени нет! Так кого же обманывают эти пройдохи?
    Вот что думает Заратустра о хитрецах этих, что поймали себя за хвост и хихикают:
    «Не умеете видеть вы настоящее, а балансируете между прошлым и будущим, словно бы оно есть. Над пропастью повисли вы и не заметили этого. Нет опоры у ног ваших, кроме лживых мостов из лжи вашей, из устремлений ваших безумных!
    Как же хитры вы обращаться с прошлым и будущим, строить планы свои наперед, и ретроспективно смотреть большие вы знатоки! И неведомо вам, наихитрейшим, что не могут в настоящем уместиться прошлое с будущим, а только уничтожить его небытием своим! Ибо ложь — предательство настоящего!
    То, что можно сделать сейчас, нельзя сделать завтра, ибо завтра все будет иначе! То, что, думаете вы, было возможно вчера или завтра возможно будет, — игра лишь больного воображения вашего! Нарвите мне васильков, если не цветут они сейчас, вчера отцвел последний, а завтра земля покрыта будет снегом! И посмотрю я на вас, хитрецы и пройдохи!
    То, что можно сделать сейчас, можно только сейчас сделать, а то, чего нельзя сейчас сделать, сделать нельзя! И как ни крутитесь вы на сковороде хитрости вашей, как ни кусайте вы локти, за сердце себя вы никогда не укусите, только если ужалите — в этом-то вы мастаки!
    Идет день за ночью, а не ночь, аппетит не появляется после сытного обеда — и ничего с этим вы не сделаете, как бы ни старались, наперсники лжи!
    А когда говорите вы, что вчера можно было поступить иначе, то лишь потому, что из-за глупости вашей не понимаете вы, что тогда не это действие, а весь мир целиком другим должен был быть! Ибо ничто не случается случайно, а всякое действие есть результат мириадов сцепленных друг с другом событий.
    И когда говорите вы мне, что могло быть иначе, я смеюсь! Когда же говорите вы, что выйдет так, как говорите вы, я покатываюсь со смеху. А тот, кто зовется у вас историком, ничуть не интереснее для меня, чем игрок на скачках, только что ставит он на лошадей дохлых!
    И когда говорите вы мне, что должен был я поступить умнее, то заключаю я, что глупее вы, чем стадо овец! Ибо даже овцы не возвращаются на пастбище, где они уже съели все!
    И когда говорите вы мне, что нужно поступить так-то и так-то, чтобы желаемого добиться, то я заключаю, что дело имею с большим прохвостом, чем скупой старьевщик! Желаемого добиться нельзя, ибо случается то, что случается. А если не хотели вы того, что случилось, — то глупы вы сверх меры всякой, ибо сами себя вы расстроили и блага своего не углядели вы!
    Так смеюсь я над всеми, кто играет в прятки со временем, и называю я безумцев таких «идеалистами»!
    Прочь идеализм, прочь к чертям! Пусть отправляются идеалисты в Ад, там место для заядлых глупцов, но нет им места под Солнцем! Жизнь не знает идеализма — она живет!
    Таковы великие события ваши — мыльный пузырь! Воспевать и славить то, что не могло не случиться, — дело умалишенных и великих прохвостов!
    Почему же думаете вы, что жизнь нужно толкать ногами? Не себя ли в ней видите вы? Почему не думаете вы, что она и без ерзанья вашего бессмысленного жить будет прекрасно? Да, нужно прежде вымыть вам голову вашу, а лишь затем о ногах думать!
    Дышат огненные псы под корою земною, что дороже червленого золота, движутся материки, как небесные тучи в бескрайнем небе, планета летит в бесконечном пространстве, и Солнце танцует в кружении собратьев своих!
    Дышат огненные псы, видно, приглашают они вас на свое пиршество, идеалисты! Идите же в Ад, изголодались уже собаки эти по глупости вашей, призраки!
    О, как же ничтожны "великие события" суеты вашей перед дыханием жизни! Стихией называете вы жизнь, я же себя ощущаю стихией этой, ибо нет во мне разделенности!»
    Как же хорош этот остров, как хорошо отрезвит он мятежные головы в свое время!
    Будешь ли ты играть со временем, друг мой? Будешь ли ты идеалистом? Или хочешь ты еще быть человеком, эгоист?
    Твой Заратустра. 

            Прорицатель
    
    Бремен 
    Привет тебе, друг мой, из города, где даже животные, танцуя, потешаются над людьми!
    Здесь путешествовал я, здесь повстречал я людей, что зовут себя стражами природы. Интересны показались мне стражи эти, настойчивость их подкупает, равно как и чистота помыслов. Собрались они слушать прорицателя своего, и я пошел вслед его слушать.
    И вот что говорил он:
    «Дурно поступаем мы с землей нашей, дурно! Ее уродуем мы жадностью своей и ненасытностью! Истощаем мы запасы природы, иссушаем земли, загрязняем воды!
    Дурно поступаем мы и с самим человеком. Вырождается человек от жалости человека! Больных и калек выхаживаем мы, копим балласт в крови нашей. Будут дети наши уродами!
    Но хуже жадности нашей и жалости плодовитость наша! Много рождается, мало умирает. Скоро нечего будет есть нам! Не может земля прокормить всех, скоро и воды не достанет всем!»
    Слушали пророка этого ученики его, стражи природы, и хлопали в ладоши свои влажные, до красноты били.
    Я же дивился на слова его. Чьи слова слышал я, если не слова жадного? Для чего хочет он беречь природу свою, если не для себя? О ком думает он, изгоняя больных и калек, если не о себе? Кого лишним считает он на земле, если не других? Смешон жадный, осуждающий жадного, если не понимает он этого, и гадок, если понимает.
    И вот что сказал я стражам сим, когда умолк оратор, слывший учителем, и зовется у них проповедником:
    «Как же заботитесь вы о природе, если думаете о себе, а не о ней? Или лжете вы, или же заблуждаетесь.
    Плох идол, но хуже, когда их два! Вы же числа не знаете идолам вашим! И отличить не можете вы обед от убийства: когда обедаете вы, то кажется вам, что убиваете, а когда убиваете вы, то не видите, что так вы обедаете. Вот почему говорю я, что имя вам — "ненасытные"!
    Нельзя заботиться о человеке, но думать при этом не о человеке самом, а о «здоровом», "хорошем", «достойном» вас человеке. То, как оно есть, должны сказать вы, а не писать на знаменах своих лозунги с пропусками и многоточиями!
    Я же скажу вам, что нет между людьми разницы никакой, ибо человек — это не то, что о нем вы думаете, а то, что есть он! Если же нашли вы различие между людьми, то уступили вы страхам вашим!
    Вот почему, когда слушает вас Заратустра, думает он: хороши речи ваши, да нет в них честности, ибо вы непоследовательны.
    И вот что скажу я вам: "Верно, суждено умереть человечеству, видимо, устроено оно так. Но коли смерть его неизбежна, так пусть уж лучше умрет оно от заботы о человеке, чем от заботы о страхах его!"
    И вот еще что: если и вправду заботитесь о природе вы, а не о собственных страхах, и знаете вы, что надорвется природа, вас прокармливая, то лучше б вам самих себя умертвить, чем так разглагольствовать да есть при этом! Но нет, продолжаете вы существование ваше, а значит, лжете вы, когда говорите, что думаете о природе, и только!
    Не осуждает Заратустра вас за желание ваше питаться, тем более за желание ваше жить, но вот ложь вашу перенести ему трудно! Лучше уж признать то, как есть оно, чем тешить себя иллюзиями! Нет от них проку, а ложь насилие порождает. И нет насилия хуже того, что делается с благообразной миной!»
    Так говорил я пророку их, но сделал он вид, что не понял меня, или вправду не понял, как это бывает у идеалистов.
    Тогда вышел на улицу я и увидел, что танцуют там осел ушастый, пес шустрый, кот своевольный и петух звонкоголосый. Увидел я и смеялся теперь вместе с ними, ибо не думают они о смерти, а потому нет в смехе их страха! Добрый смех — добрый, даже если смех этот над глупцами, но смех бесстрашный!
    Готов ли и ты, друг мой, танцевать с тем, кто не боится смерти, ибо не думает он о ней, а живет той жизнью одной, что дана ему рукою щедрою, как подарок, но которую сделали трусы из подарка себе наказанием?
    Твой Заратустра. 

            Об избавлении
    
    Страсбург 
    Привет, мой друг, привет! Прибыл я в город, где даже суд судит суд!
    Хорошая, надо признать, затея — судить суд — лучшего безумия и не придумаешь! Никому и в голову не придет разбавлять воду водой, ибо бессмысленность и абсурдность этого ясна каждому. Какой же смысл осуждать осуждение?
    Абсурд — вот имя, которое заслужило себе человечество. Бояться человек — боится, хотя проку от того никакого, а смысла и вовсе нет!
    Чем же страх может помочь ему решить проблемы его? Только мешать будет страх! Кто ж делать будет то, что лишено всякого смысла? Тот, кто видит смысл в бессмыслице, — в этом-то и есть идеализм ваш!
    Так же и с осуждением осуждения — нет в нем проку, ибо для того, чтобы забить гвоздь, не другой гвоздь нужен, а молоток. Будь у тебя хоть сотня гвоздей, хоть тысяча, что сделаешь ты с ними без молотка?
    Но разве же видит глупость свою тот, кто спорит с глупостью? Оспаривать глупость — значит ставить себя в глупое положение, так идеализм водит вас за нос!
    Если кто-то усмотрел у одного в глазу сучок, а у другого — бревно, у того самого, верно, вместо глаз — лесопилка! Беда не в том, что грешник судит, беда в том, что так свои ошибки он оправдывает.
    Что ж оправдывать ошибки тебе свои, если все равно тебе платить придется по счетам своим? Оттягивая расчет, только проценты ты увеличишь!
    Но прислушайтесь к благородному негодованию идеализма вашего — будут вам тогда и проценты, и долги несметные, много процентов набежит, не расплатитесь!
    Отчего же боится человек, хоть и бессмысленно это? Отчего осуждает он осуждение, множа ересь? От идеализма! — Вот, что говорит Заратустра.
    Нет смысла в вещах бессмысленных, но могут они выставить бессмысленность состоятельной. Вот отчего смеется Заратустра над идеалистами, ибо множат они ересь, прикрываясь «высшим смыслом», имя которому — глупость! Лучше б уж прикрыли они головы свои стыдливо фиговыми листами, идеалисты!
    Круглое здание есть в городе этом, где суд судит суд. Лестницы выстроены здесь спиралью: видно, хорошо понимали архитекторы абсурдность осуждения! Но не видна она судьям, что шныряют тут в мантиях черных подобно маленьким летучим мышам или, хуже того, монахам.
    А зал устроен здесь Колизею подобно: коллизией здравого смысла и борьбой гладиаторов тупоголовых зову я пиршество это суда!
    «Здравствуйте, здравствуйте, господин Заратустра! — самодовольно приветствовали меня судьи. — Нравится ли вам у нас? Мы приготовили вам мантию и шапочку черную для Мудрости вашей с париком седым!»
    «Мудрость моя слов ваших не знает, — так отвечал я судьям этим, смеясь, — так что нет вам нужды прикрывать рот ее шапочкой! И сединой меня не пугайте, ибо мудрость моя молода и старости ей не узнать!»
    И увидел я, как выкатились глаза их после слов моих и стали большими, как арбузы, уши вытянулись, подобно раковинам моллюска диковинного, а лапки затрепетали, как языки муравьедов.
    «Что ж не нравятся тебе слова наши, Заратустра? — заскрежетали они зубами. — Научи нас своим словам, коли так!»
    «Не могут не нравиться мне слова ваши, судейщики, ибо мне они непонятны. Мои же слова вряд ли придутся по вкусу вам, ибо не захотите вы понимать их!» — так ответил я судьям.
    Они же настаивали, и вот что говорил я им в зале суда их:
    «Знаете вы, как нелепое сделать значительным, — нужно слова подобрать достойные!
    Закон и справедливость, порядок и принципы, права и обязанности, наказание и возмездие, мораль и нравственность, честь и достоинство, благородство и добро, истина и правда — все это порождения идеализма вашего, слова оправдания страха вашего!
    Много знаете вы пустого, но одного настоящего не знаете вы! Нежности не знаете вы, лишенные чуткости! А что можете вы без нее сделать, кроме как быть глупцами?
    Нежному не нужна мораль, не нужен закон нежному, не нужны ему ни справедливость, ни истина ваша, ибо он чуток! Нужен поводырь слепому, а зрячему только свет нужен!
    Кто поступает дурно лишь для того, чтобы поступить дурно? Я не знаю таких! А если поступил кто-то дурно, значит, были у него на то достаточные основания.
    Что ж осуждаете вы его, слепцы, вместо того, чтобы видеть? Измените основания поступков его, раз думаете, что не прав он, а коли не можете, так что же вы судите? Слабость свою скрываете вы за силой мнимой слов ваших пустых, как сосуды битые!
    Всё хотите вы уравновесить, это кажется вам справедливостью и честным судом, да вот только лгут весы ваши! Что ж осуждаете вы другую меру, коли ваша с потолка взята? Сказано вам: "Какою мерою мерите, такой и вам мерить будут!" Я же скажу вам: "Зря надеетесь!"
    Беда не в том, какова мера, беда в том, что взвешивать будут вас, как мясо! А слова ваши о добродетелях ваших — мясник в грязном халате! Впрочем, кто еще может быть нужен трупам?
    Не умеете вы дорожить Другим, а только собой и дорожите вы да страхом своим. За Другого нельзя бояться, Другим только дорожить можно. Но не делаете вы этого, ибо страшно вам за себя!
    Хорошие слова придумали вы, чтобы сделать страх ваш возвышенным! Радуйтесь, теперь с высоты своей он и придавит вас!
    Что толку в добродетелях ваших, которым нашли вы слова звучные, если не испытываете вы благодарности? Чувство благодарности вашей скоротечно, и длится оно, пока дают вам.
    Легче вам заплатить, чем быть благодарными. Хорошие слова придумали вы для симуляции благодарности: «Спасибо», "Вы так добры", "Мир вашему праху" — серебрениками зову я их!
    О воле говорите вы, ей поете вы песни свои и псалмы, и слышится в них погребальный звон! Так знайте же, что лишь бесчувственный слепец и говорит о воле, но не человек! Призывает бесчувственный волю, чтобы изобразить свою жизненность, изобразить, да и только!
    "Воля требует дела!" — так говорите вы и слова придумываете, к которым могли бы вы приложить волю вашу, Пустоту прикладываете вы к пустоте, идеалисты!
    Пугаетесь вы слова моего «эгоист». Пугаетесь, ибо показывает оно, сколь пусты слова, что придумали вы в бесчувственности своей, сколь абсурдны точки приложения воли вашей!
    В двух мирах существуете вы, и ни в одном из них не живете: снаружи вас царствует справедливость, и борется она с несправедливостью; внутри вас обида царствует, и сражается она с виною вашей. Так борется пламя с дровами, борется, чтобы самому и угаснуть в смерти чужой!
    Два закона сковали вас, подобно цепям: закон внутри вас и закон, что снаружи, — вот молот ваш и ваша наковальня! Вы же меж них притаились, молясь о прощении. И летят во все стороны потроха страха вашего, когда сходятся два закона ваших в один! Вот апокалипсис безумия вашего, невидящие настоящее!
    Только страх ваш един, а сами вы разорваны в клочья! И слова ваши — лезвия, что режут на куски плоть вашу! Такова справедливость ваша, таков закон, так поступает мораль ваша с вами!
    Слюни, испражнения и желчь — вот плоды трудов ваших! Ибо не Других осуждаете вы, ибо не Других наказываете, не Других пригвождаете бессилием воли своей, а самих Себя!
    Страх — вот ваш крест, вот Распятый ваш, которому молитесь вы, вот он, Царь царей существа вашего! Ибо нет для вас Другого, не существует Его для вас.
    Пустыня — вот она, подлинная обитель ваша! В одиночестве собственного страха вашего созижделась жизнь ваша, которая не жизнь есть, а смерть!
    Как можете жить вы без нежности, без благодарности? Как можете не бояться вы, если так одиноки, как вы одиноки!
    Ничего для себя не в силах человек сделать, ибо не для себя, а для страха своего он только и может делать. А потому Другой и есть подлинная жизнь ваша, а потому дорожить им — значит дорожить Жизнью!
    Не об избавлении следует думать вам, но о Другом! Ибо Другой есть избавитель ваш от страха вашего. Только страшащимся внушает он страх, и мстите вы Другому за страх свой, трусы! "Духом мщения" называете вы конвульсии страха вашего и трепетание воли бессильной вашей!
    А потому вот что сделали вы с Другим духом мщения своего: вы, страхом разъедаемые, обточили его алмазными лезвиями слов ваших, чтобы похож он был на вас и тоже был трупом! Осудили его вы за инаковость, но и теперь еще продолжали вы бояться его, и бежали вы прочь с места кровавой расправы вашей!
    Вот что есть идеализм ваш — бегство! Так бегите ж, бегите от своего избавителя! Хочет Заратустра видеть, как сверкают пятки страха вашего! Ибо кто не хочет избавить себя от страха, тот не избавит! И нечего клеветать на Жизнь, судьи самих Себя!»
    Твой Заратустра 

            О человеческой мудрости
    
    Тегеран 
    Солнце привет тебе шлет из города, где мудрецы молчат, не желая обманывать!
    Тепло мне в городе этом и хорошо. Небо голубое здесь кажется белым, равно как и желтый песок. Света не бывает много!
    Нет в городе этом, где хранят мудрецы свое молчание, не желая лгать, ни высоты, ни глубины, ни плоскости: кажется, что время остановилось здесь.
    Точки отсчета делают нас зависимыми, что бы ни отсчитывали мы. Торопится только тот, кто отсчитывает. Но что считать человеку и куда спешить?
    Он точка своя отсчета, и он же последняя своя точка. За пределы себя не уйти, но надо ли пределом себя ощущать? Тот, кто видит границы, видит одни лишь границы!
    Стоит ли уходить от самого себя, чтобы вернуться к себе Самому? Но нет же, выходят люди из себя самих и не могут дороги найти обратной. Не знают они, что нельзя покинуть себя Самого, но лишь позабыть о себе можно! Глупцами зову я тех, кто позабыл о себе, и глупость эта неведома эгоисту.
    Вышедший за пределы себя Самого — вышел в ничто, и ничем он становится. Тот, кто не знает, что все он делает для себя, тот думает, что все делает он для других, но разве может ничто сделать что-то?
    Если хочешь сделать ты для Другого что-то, должен ты знать, чего Другой хочет, и должен ты сам хотеть того же. Только так и можно переступить границу, которая страхом установлена между двумя! Только так и побеждается страх, только так и становится человек мудрым!
    Какие же мудрости человека известны мне?
    Моя первая мудрость для человека такая: если хочет человек быть обманутым, то непременно его обманут!
    Не пытайтесь образумить обманщиков, не пытайтесь вразумить обмануться желающего: обе стороны на вас ополчатся!
    Все, что вижу я, — обман, все, о чем думаю, — тоже.
    Текст, каким бы ни был он, без подтекста не существует. И всегда больше подтекст текста своего, ибо в нем текста автор.
    Автор — немая, но убедительная оппозиция своему письму, ибо, сам того не желая, смотрит он на текст свой со стороны.
    Поэтому, если хочешь понять ты автора, должен ты идти к нему, но не искать его в тексте его, ибо нет его там!
    Так же и с видимым, ведь видимое — тоже текст, с той лишь разницей, что два автора у него — это жизнь подлинная и ты, смотрящий.
    То, что видишь ты — лишь оппозиция тебя жизни. Себя не пытайся искать в видимом, а загляни внутрь Себя самого, там нет места для плагиата, но не читай — ибо получишь видимое! А в видимом не больше ценного, чем в пузыре мыльном!
    Желающие обманывать и обманываться анализируют тексты, теряя самих Себя, а потеряв себя Самого, ничего нельзя обрести!
    Моя вторая мудрость для человека такая: несчастным нельзя быть без собственного на то согласия!
    Несчастье — это чувство, его я переживаю. Но это не ощущение, не то, что испытать можно. Для ощущений нужны мне события жизни, а для чувств вполне мне достаточно меня самого. Во мне разыгрываются трагедии, во мне празднуются победы — я их разыгрываю, а потому только я и созидатель собственного несчастья.
    Боль страданию не тождественна, а ласка не тождественна счастью. Здесь я решаю, какое ощущение каким переживанием станет. А потому если я хочу страдать, то всегда найду для себя повод и буду несчастен. А если хочу я счастливым быть — я им буду, и то несомненно!
    Человеку даровано нечто, что из благодати сам он и превратил себе в муку. Дано ему создавать то, чего нет в мире — ткань переживаний. Это поле взлетов его и падений, это дитя его и могильщик!
    Животное, невинное животное, живущее ощущениями, не знает горок этих, а человек — творец их! Но кто может заставить его вечно падать, если не он сам? Счастье нужно созидать, а тосковать по счастью — значит не иметь стремления быть счастливым.
    Мать всех трагедий — глухота человека к своим стремлениям подлинным. Ибо если спросить его, чего он хочет, он перечислит все, о чем думает, но не ощутит ничего, что было бы подлинным его стремлением.
    Если б человек желания свои ощущал, то был бы он человеком, но он чувствует только страх свой безмерный, способный задушить даже ветер!
    Страдает человек идеализмом, слова проглотили стремления его, погребли они человека, подобно руинам, и теперь разъедают его, словно нарывы. Как же теперь не бояться ему? Нелепо взывать о сочувствии, если не чувствуешь ты ничего, кроме страха!
    Так что согласие на свое несчастье собственное человек дает сам, и Заратустра не будет его слову перечить, ибо слова — то, что губит, какими бы благозвучными они ни казались!
    Третья мудрость для человека такая: боится лишь тот, кто не ощущает Себя самого!
    Физиологичен страх человека, но что ему угрожает? Нет реальных угроз человеку, ничто не угрожает ему, а случайности бояться бессмысленно — ее не предугадаешь, на то она и случайность. А кто боится случайности, пусть уж сразу отправляется в мир иной, все равно жизнь будет ему в тягость!
    Большие запросы, стремление обладать всем — это и порождает страх, страх неудовлетворения всех намерений. Но отчего запросы и стремления эти, если не от продумывания собственной несостоятельности, не от истолкования конечности своей как слабости?
    Я — собственная моя опора, и другой нет у меня. Так и каждый! Но ищете вы опоры вне самих Себя: ищете одобрения, ищете свидетельств собственной состоятельности, ищете вы гарантий. Но вынесите центр тяжести предмета за пределы его, что получите вы? Упадет предмет ваш! Так и все падают, не успев и подняться.
    «Пусть я мал, но я настоящий!» — так должен говорить человек. Самого Себя обрести нужно, чтобы идти, а стремиться ввысь, не научившись хотя бы ползать, не выпестовав крыльев, — верный путь умереть не родившись!
    Сила — производное целого. Но смотрю я на людей и вижу, что раздроблены они, рассыпаны мелким бисером по щелям. Откуда ж взяться силе? Много у них «Я», но самих Себя нету них. «Феодальной раздробленностью» зовется такое правление, грош цена государству без государя!
    Но не властвовать, а использовать — вот что должен делать государь человека! Однако ж нет, власть, воля, завоевания — вот кумиры существа, зовущегося эгоистом, но эгоистом отнюдь не являющегося.
    Какой же эгоист в уме здравом воевать будет, если силы он не имеет? А разве же сильный будет воевать? Страх взывает к борьбе, но не сила. И если мир ваш — борьба, значит страшитесь вы, а значит, силы не имеете, потому и погибнете!
    И вот последняя мудрость для человека, что известна мне, Заратустре: нельзя быть Собой, если нет Другого!
    Отчего боится человек наготы своей? Хочет он быть для другого одетым, ибо думает он, что таким хочет видеть его другой — одетым.
    Но откуда взялся этот «другой», о котором мне известно было бы все — чего хочет он, в какой форме и в каких количествах, если не из больного воображения моего?
    Истинно Другой неизвестен мне, и в этом Он весь. А потому, пока не позволяю я другому быть Другим, я и самим Собой быть не могу, ибо сам от себя зависим!
    Истинно, истинно говорит Заратустра: Другой существованием своим созидает меня Самого. Пока же потерян человек в фантазмах своих, не может он быть собою Самим!
    Когда же Другие вокруг меня, сам я становлюсь Другим, так я ощущаю самого Себя! Но боитесь вы быть Собою, стыдитесь вы наготы своей — от того и слабость ваша, и отсутствие опоры, и страх, от того и несчастия ваши, и море лжи, в которой сами вы себя утопили!
    А потому единственная мудрость человека — это желание раздеться, откинуть от себя все человеческое, чтобы ощутить наконец самого Себя!
    Кому же стыдно самим Собой быть, тому негоже именовать себя эгоистом! Тому следовало бы называть себя «трусом» и бежать прочь, прочь от жизни, от Другого и от радости подлинной, что только Двум известна!
    Так думал я среди молчавших мудрецов. Кажется, готовы они быть самими Собой, но вот есть ли у них Другой — родитель радости? Верно, нет, а потому думал я не о них, а о тебе, друг мой, в городе этом, где Свет больше, чем свет, а молчание больше любой речи пламенной.
    Твой Заратустра. 

            Самый тихий час
    
    Лондон 
    Привет тебе, друг мой, из города смеха украденного!
    Хорош город этот смеха украденного, да скучны лица людей его. Ходил я по улицам города этого и увидел я вывеску: «Клуб хорошего». Обрадовался я, ибо думал, что нашел наконец святую обитель радости, обрадовался и поспешил за стеклянные его двери.
    На входе встретило меня объявление учтивое, как и всё в городе этом: «Извините, но в клубе нашем говорить можно лишь о хорошем!» И ярче еще рассеялась моя радость: «Скорее, скорее!» — звала она шумливое мое сердце.
    Вошел я в зал, что по счету был первым, и был он полон людей, нарочито сидящих напротив друг друга в удобных креслах. Тишина…
    Подивился я и прошел тогда дальше, в зал следующий. И что же? Картина такая же, только кресла другие! Третий зал, четвертый! Второй этаж, третий! Одно и то же! — Нет пустых мест и тишина полная, булавку упавшую можно услышать!
    Стал я тогда смотреть в лица людей, и пронял меня великий испуг: глаза их чуть не выпрыгивают из орбит, скулы напряжены, губы подергиваются!…
    «Что ж это — воды они в рот набрали? — подумал я. — Что сдерживают они с таким напряжением, с усердием? Не иначе, как тайну великую!»
    Удивленный, пошел я к выходу и снова перечел тут учтивое объявление: «Извините, но в клубе нашем говорить можно лишь о хорошем!»
    И стало мне ясно вдруг, отчего молчат посетители клуба этого и что сдерживают они в затворенных своих ртах! И расхохотался я так, что сотрясался город этот смеха украденного!
    Так, смеясь и танцуя, пошел я в сад детский, что здесь неподалеку, и, взяв с собой малышей беззаботных, вернулся в клуб этот «хорошего».
    «Вот, милые мои дети, смотрите, что станется с вами, если будете вы подражать родителям вашим и страхам их!» — так сказал я ребятам и впустил их в просторные залы.
    Побежали малыши гурьбой беззаботной по залам и этажам, глядели в напряженные лица мужчин и женщин и хохотали, как заводные, показывая пальцем в зачерствевшие маски их лиц.
    И наполнились залы клуба этого детским смехом, так оправдали они его название: «Клуб хорошего»!
    Готов ли и ты, друг мой, смеяться, танцуя, в тишине страха? Я мечтаю услышать твой смех!
    Твой Заратустра. 

  
         ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ (октябрь — ноябрь)
   
            «Не время пришло, но сложились условия. Набухла кожа, ожила жизнь. Рожденный в темнице рвется к свету! Но что свет для него, если не тьма неизвестности? Страшно смотреть во тьму, даже если она — свет. Но рвет росток кожуру семени своего и не ведает страха, ибо не на свет смотрит он, но на Себя самого!»
     Так говорил Заратустра, но не о ростке, а о человеке, но об этом умолчал Заратустра.

   
            Странник
    
    Прошел целый месяц, я изменился. Впрочем, каждый бороздит свой собственный океан, так что внешне перемены во мне вряд ли заметны. Да и кому какое до меня дело?
    Нет во мне прежней суеты. Я вполне собой доволен, от себя ведь не убежишь. Да и надо ли убегать? В целом я вполне счастлив. О будущем не думаю, какое-то будет — куда денется?
    Я живу, с удовольствием хожу на работу своей «канатной дорогой» через дворы Васильевского, как говорит Заратустра, «пританцовывая и смеясь». Я радую, чтобы радоваться, мы всё делаем для себя.
    После внезапного отъезда Заратустры я, конечно, сильно переживал, сначала обижался, потом принял его отсутствие как факт и опечалился, что, в сущности, совсем глупо.
    Глупо печалиться данности: я же не знаю, как будет лучше, а как хуже, я же не оракул. Любое событие, как его ни оценивай, открывает новые возможности, их нужно видеть, и нужно жить.
    Глупо сердиться на того, кто тебе дорог. Его поступок не мог не иметь достаточных оснований. Я же не считаю друга своего сумасшедшим! Кстати, я и сам — одно из оснований его поступка. В случае принятого им в отношении меня решения — наиболее существенное.
    Да и вообще, глупо печалиться! Печаль делает человека глухим к жизни. Печаль — это оценка, оценивать можно только случившееся, но случившегося уже нет, оно прошло. Глупо печалиться, жизнь созидается.
    Его отъезд, его письма открыли мне глаза: чтобы ощутить Другого, нужно отказаться от своих беспочвенных притязаний. Глупо искать, если ты ничего не терял. Но нельзя и отказываться, не изведав!
    Когда умирает для меня другой, его образ во мне умирает, тогда и рождается Другой — необычный, неожиданный, а я ощущаю самого Себя, я тоже перерождаюсь. Победить в себе человеческое, чтобы быть человеком.
    Теперь я внимательнее к самому Себе. Как ни странно, это занятие оказалось весьма увлекательным. Если отсчитывать мир не с произвольно взятых точек, а из самого Себя, то ощущаешь себя настоящим датчиком.
    Заратустра сказал как-то: «…радость, а другого критерия нет!» Точно. Ведь дело в конце концов не в том, прав я или виноват (при желании всегда можно себя оправдать), дело в том, что я ощущаю.
    Если я ощущаю радость, значит, все правильно, а если нет, или радость моя с «примесью», значит, я делаю глупость. Если ощущаешь и то и другое, то, по всей видимости, речь идет о глупости в квадрате.
    Что ж, за свою глупость я плачу сполна! Всякий раз эта неминуемая расплата все резче отбивает у меня охоту продолжать в том же духе. Может быть, со временем я и вовсе разучусь делать глупости.
    Еще я теперь часто себя спрашиваю: «А что бы сказал Заратустра?» И воображаемый Зар, как правило, так отхаживает меня за глупость, что в сознании сразу все проясняется: дурак дураком!
    Проблем не существует, есть лишь наша неадекватность. Мы сердимся, сокрушаемся, боимся, чего-то ждем, требуем, утверждаем, а собственно говоря, чего ради? Совершенно на пустом месте!
    Мы чахнем в топком болоте идеализма. Очень забавно, ведь кругом сплошной идеализм! Все придумано, все! В головах прямо-таки целые фабрики по производству глупости! И моя — не исключение.
    Мы постоянно что-то себе придумываем, мучаемся, стремимся черт знает к чему, опираемся на пустоты, проваливаемся и сетуем, как маразматические старухи. Только вот на кого?
    О собственной роли в этом спектакле мы почему-то не думаем, будучи, однако, сценаристами, режиссерами, примадоннами и зрителями — в одном лице. Какой же смысл сетовать?
    Кто просил придумывать, когда все уже есть? Так можно только потерять, а выдумка, как бы она ни была хороша, никогда не заменит нам жизни. Хочешь — делай, а не хочешь, так зачем сокрушаешься?
    Любовь выдумали. «Нет любви, есть контакт», — говорил Заратустра, а лучше, наверное, и не скажешь. Что такое любовь, если не мои «фантазии на тему»? Один думает, мучится, а другому и дела нет: вот и вся любовь.
    Контакт симметричен. Поверхность контакта — одна на двоих, одинакова для обоих. И домысливать нет нужды, а что есть — то есть, этого не отнимешь! Малый контакт лучше большого идеализма, даже очень большого.
    Близость — это и есть контакт, только полный, без обиняков и двусмысленности. Полнота контакта дает мне ощущение собственной полноты, ощущение собственной целостности, ощущение меня Самого.
    Собою Самим становишься только благодаря Другому. Насколько же мы нужны друг другу! И как же отчаянно не понимаем мы этого, одевая Другого в прокрустово ложе своих притязаний! Ждет нас судьба Прокруста, ждет!
    А контакт достоверен. Нет тут ничего иллюзорного, двусмысленного, вымышленного, здесь ложь невозможна. Достоверность — вот первый и главный обличитель идеализма!
    Только контакт достоверен, только он — непосредственное проявление жизни, он и есть сама жизнь. Разве можно подвергнуть его оценке? Разве можно его понять, разъяснить? Вот где осознаешь, что оценка — лишь вымысел!
    Когда я додумываю отношения, другой перестает быть Другим, он пропадает. Я тешусь своим вымыслом, словно соской-пустышкой, я оказываюсь в абсолютном одиночестве, которому нет ни оправдания, ни исхода.
    Конечно, выдумать можно все что угодно. Можно выдумать красочно, ярко, затейливо. Но такое древо плода не принесет. Вне контакта ничего нет, пустоцвет — и есть пустоцвет.
    А любовь виртуальна. И безумие, и скромность в любви смешны, обманчивы и нелепы. Во всех этих изысках не много здравого смысла. Привнести в жизнь можно все что угодно, только вот будет ли она от этого лучше?
    Страх — это избегание. Страх самой сутью своей препятствует контакту, и даже малейший страх делает близость абсолютно невозможной. Но каждый из нас — порождение культуры страха, контакт для нас в лучшем случае сумма, но это не контакт.
    Все мы странники, мы странники своих параллельных миров, пересекающихся, но не соприкасающихся никогда. Каждый в себе. Полное одиночество, отграниченное страхом и определяемое идеализмом, нам обеспечено. Мы высохли, источник высох.
    Удивительно, что даже там, где наши миры пересекаются, не возникает контакта, точки пересечения наших миров — это не точки контакта, а точки бесконечных защит и бегства! Жизнь пущена по ветру идеализма в пространстве страха. Мы безумны, мы мертвы.
    Где же теперь мой дорогой Странник, мой Заратустра? «Нет между нами границы, а лишь одно расстояние». Нет, мне не одиноко без него, мне даже неплохо без него, мне пусто  во мне дырка.
    Иногда во мне, то подобно внезапному выстрелу, то гигантскому взрыву, просыпается ужас, я думаю, что он не вернется никогда. Потом я беру себя за шиворот и, встряхнув как следует, говорю:
    «Ты же не знаешь, как будет, черт тебя дери! Не знаешь, и не твоего ума дело! Зачем кликушествуешь? Кругом люди, они дороги тебе или нет? Живи и научись, наконец, смеяться, не испытывая страха!»
    Бояться нужно не того, что он не вернется (бог его знает, как будет), а того, что я могу бездною своих переживаний по этому поводу выстроить меж нами стену, границу, будь она неладна. Не думать, не ждать, не требовать, не надеяться надлежит человеку, но жить! Он так говорил.
    Заратустра не придет к мертвому, он от него ушел! И если я хочу увидеть Другого, я сам должен стать Другим, самим Собой, мне самому следует вытянуть себя за волосы из болота моего идеализма, из топей моих «депрессивных эпизодов», из ущелий страха. Для муравья и чашка с молоком — бездна!
    Причем приводить себя в порядок нужно не для того, «чтобы он вернулся» (себя-то не обманешь!), а чтобы чувствовать себя человеком, чтобы быть эгоистом. Я должен понять, что все это мне нужно! И хватит лить слезы — смешно!
    Надо смеяться… Смеяться.

            О призраке и загадке
    
    Я стал замечать за собой странности. Нет-нет, да обознаюсь на улице: увижу высокого, широкоплечего человека, уверенно топающего по лужам, и у меня словно обрывается что-то внутри — «Зар!»
    Но нет, все тщетно. Нет со мной Заратустры, со мной только его вопросы:
    «Жив ли ты еще, друг мой?»;
    «Пытаешься ли ты победить смерть или решил уже все-таки жить?»;
    «Знаешь ли ты теперь, что есть эгоист?»;
    «Будешь ли ты другом Другому, оставаясь Другим и не терзаясь этим?»;
    «Знаешь ли ты, друг мой, как отличить свет от отражения света?»;
    «Что пугает тебя, друг мой, кроме страха твоего?»;
    «Готов ли ты смотреть на Солнце без темных очков иллюзий своих?»;
    «Готов ли ты, друг мой, танцевать с теми, кто не боится смерти?»;
    «Готов ли ты, друг мой, идти навстречу ко мне?»
    Нельзя над этими вопросами думать. Они не для мысли, они для действия — глупость остановят, а нужное, благодаря им, само родится. Главное — не надо глупости, не нужно суетиться.
    Мы не сознаем своих действий. Мы делаем их осознанно, но это осознанность внутри самого действия, а не в отношении этого действия. Изнутри все хорошо, все правильно, а со стороны — глупость.
    Нам кажется, что поступок наш осознан, логичен, правомерен, выверен, но это лишь потому, что у нас и прокуроры с судьями, и адвокаты с присяжными, и даже пострадавшие с обидчиками — все заодно.
    Каждый из нас преследует свои интересы, но до начала преследования следует уяснить: является ли этот интерес подлинно нашим и хотим ли мы в действительности именно того, что заявляем в качестве собственного интереса.
    Может ли месть, например, быть истинно нашим интересом? С усладой от торжества справедливости придет и раскаяние в содеянном, цикл не завершился, он вышел на новый виток. Мстящий не думает о самом Себе, а потому подлинно своих интересов у него нет, но только интересы страхов да глупости.
    Мы словно загипнотизированные неизменно удовлетворяем свой страх, но этот прожора ненасыщаем. Он с ловкостью меняет обличья: страх несправедливости быстро сменяется у нас страхом под личиной угрызений совести. Мы заботимся о своих страхах, но не о самих Себе.
    В наших же интересах, чтобы было нам радостно. Но радость не рождается на руинах, радость — дитя созидания. Отрицая то, что приносит нам горе, мы не строим обитель для радости нашей. Разбушевавшийся пожар губит, невзирая на лица.
    Радость — птица, ее надо прикармливать, мы же отпугиваем радость свою гневом собственным. А прикормишь ее, так она и сама поселится в твоем доме, но нельзя посадить ее в клетку. В клетке не поют, в клетке умирают.
    Достигая желаемого, мы радуемся. Но кто же будет радоваться, если другому плохо? В наших же интересах, чтобы другому хорошо было. Так что подлинный эгоизм — это альтруизм высшей пробы.
    Мужество не в том, чтобы отстаивать собственные интересы (это воинствующие идеалисты так думают), и не в том оно, чтобы отказаться от собственных интересов (это смиренные идеалисты так думают).
    Мужество в том, чтобы увидеть то, что ты действительно хочешь, не открещиваясь, пеняя на судьбу и правовые нормы.
    Зачастую наши интересы не только трудно разглядеть, но и стыдно признать. Мы боимся сами Себя — от этого все наши беды.
    Но ведь признать — это не значит делать. Делать или нет — это каждый решает сам, это его ответственность и его жизнь. Признать — значит закончить войну.
    Мы не доверяем самим Себе, мы ошибочно полагаем, что должны существовать некие высшие ценности, например, честь или что-то еще в этом роде, то, что зовут «принципами». Мы их создаем, их и пестуем, но не самих Себя.
    Не доверяя самим Себе, мы предаем мир, мы ведь и есть этот мир, проявляющийся через нас. Если бы мы действительно доверяли миру, то, верно, не стали бы искать несуществующего, но обрели бы наконец то, чем он полон.
    Однако же мы продолжаем и продолжаем искать какие-то ценности, причем ценность свою они приобретают лишь благодаря нашим усилиям, что растрачены на все эти мытарства и поиски.
    Мы не существуем сами по себе, ибо не отделены мы от мира, отдельно, а потому наши истинные интересы — это его интересы. Чего ж стыдиться эгоисту? Он созидает созидающееся, но не служит подобно рабу, ибо это он Сам.
    Но мы ценим только иллюзию: искусственное кажется нам более искусным, нежели настоящее; трагедии и страдания кажутся нам более существенными, нежели простые радости — улыбающиеся глаза и поющие губы. Это ли не безумие?
    Идеализм вынуждает человека отказаться от самого Себя. А «ничто» не может хотеть, потому человек становится тенью. Как же не бояться тому, кто не имеет желания? Ненаступающий — отступает, отступающий — боится, результат очевиден.
    Человек, хочешь ты любить — так люби, но что ж ты требуешь от Другого, чтобы он любил тебя? Ожидание твое — это требование, а потому насилие — вот каково подлинное проявление твоей любви. Так ты представляешь себе любовь?
    Впрочем, мне кажется, что любить важнее, чем быть любимым, от труда больше пользы, чем от повинности. Однако действительна лишь взаимность, если же одна сторона перевешивает, она и утопит, как бы хороша ни была. Правило контакта никому не дано нарушать.
    Человек требует к себе любви постороннего, так он отказывается любить, причем с блаженной миной «страдающего за веру». И вот я думаю: если хочешь пострадать ты за веру, что ж страдаешь ты, что страдаешь за веру?
    Нужно понимать, чего ты хочешь (любить или страдать), а не пытаться хотеть за Другого (желать любви его или сострадания) — это идеализм, и ничего путного из него не выйдет.
    Призраки загадывают нам загадки. А разгадывать тайны призраков — значит самому уподобиться призраку, ибо верящий в ничто сам становится ничем.  В царстве теней даже свет играет дурную роль.
    Мужество нужно лишь для того, чтобы убить смерть, и страх — это смерть, как я теперь понимаю. А чтобы жить, не нужно мужества, тут довольно и здравого смысла. Впрочем, может быть, его-то и следовало бы назвать мужеством?

* * *
    
    Сегодня я снова гонялся за призраком Заратустры, но, кажется, решил загадку своей тени. А было так…
    Целый день я дежурил по клинике. На группе мы без удержу хохотали, подтрунивая над нелепостью собственных проблем, реакций и взглядов. На индивидуальных сеансах, правда, было не до смеха.
    Из новых больных я принял молодого человека, уверенного в своем абсолютном одиночестве, впрочем, для сироты эти чувства вполне закономерны, хотя и вряд ли оправданны.
    Он уверен в своей скорой смерти и выказывает полное нежелание жить. Он отнекивается от жизни, как ребенок, которому пришлась не по душе утренняя манная каша.
    Он пытался суицидировать, но, к счастью, безрезультатно, после чего и оказался в стенах нашей клиники. Интересно, как можно хотеть того, сладость чего ты никогда не испытывал? (Я имею в виду смерть.)
    Другой мой новый пациент, напротив, сам жить хочет, даже очень, но отчаянно отказывает в этом праве другим. Он их просто не ощущает — такая абсолютная нечуткость, они его раздражают, он ими раздражается.
    Он работает фельдшером в следственном изоляторе, но, кажется, сам пребывает в неком психологическом изоляторе. Люди потеряли для него качество жизненности, впрочем, на поверку — это только проекция.
    Третий молодой человек, которого я взял сегодня на терапию, только что вернулся из армии, где стал свидетелем убийства двух своих сослуживцев «товарищами по оружию».
    Теперь он срывается на крик, встречая малейшее сопротивление, и готов стереть в порошок любого, кто осмелится ему перечить. «Если ты сам не кричишь, то кричат на тебя», — говорит он. Кричат и убивают…
    Его крик, его агрессия — это почти животный ужас. Это крик умирающего, ужаснувшегося собственной смерти. Его страшит не утрата жизни как таковой, но именно смерть. В этом мальчике кричит само человечество.
    В сущности, трое этих юношей весьма похожи на каждого из нас, их страхи — это наши страхи. Если бы я обладал большим хладнокровием, то назвал бы этих мальчиков «гротескной пародией на идеалистов».
    Идеализм, чувственность которого воспевается его патриархами и апологетами, на поверку страдает полной невосприимчивостью. Идеалист безжизнен, и лишь оттого — мертв, даже при отчаянных декларациях желания жить.
    Так вот, дежурство мое подошло к концу, в девять часов вечера я передал документацию сменяющему меня доктору и отправился домой по темным улицам-линиям моего «блаженного острова».
    Это повторенное за сегодняшний день множество раз нежелание жить подействовало на меня странным образом. Я вдруг тоже потерял желание жить, но только желание, а не саму жизнь.
    Напротив, мое ощущение жизненности лишь усилилось:
    Я вдыхал воздух с той жадностью, с которой, должно быть, вдыхает его узник, выпущенный на волю после многолетнего заточения в душной, пахнущей гнилью камере.
    Я вглядывался в сумрак ночи широко открытыми глазами, с тем же восторгом, с каким делал бы это слепец, ставший прозревать, после виртуозно проделанной ему операции.
    Я ощущал под собой землю, да так, словно бы ноги мои были бесчувственны прежде, а теперь ожили вдруг и пружинят, наслаждаясь каждым сделанным шагом, каждым соприкосновением с почвой.
    И тут произошло нечто странное. До сих пор не могу понять, было ли это только видение или, может быть, явь. Вдалеке, в свете одинокого фонаря, я увидел удаляющегося Заратустру.
    «Нет, нет! Не может быть! Обознался! Снова обознался!» — твердил я себе, но все без толку, я уже спешил, какая-то неведомая сила толкала меня вперед — догнать, остановить, обрести.
    Я ускорил шаг, еще и еще, хотел окрикнуть. Однако, несмотря на мои усилия, призрак не становился ближе, напротив, с каждой секундой он от меня только удалялся, все больше и больше.
    Он свернул за угол, и я побежал, побежал, боясь совсем потерять его из виду. Дыхание мое сбивалось, но я, как ни старался, не мог совладать с внезапным приступом удушья.
    Пробежав через двор в арку, а затем и через еще одну улицу в другой двор, я снова заметил фигуру моего призрака.
    «Вперед! Вперед! Скорее, скорее! Упустишь! Чего ты медлишь?! Быстрее!» — вопило теперь все мое существо.
    И я мчался, очертя голову, не замечая ни луж, ни поребриков, ни разбросанного тут и там мусора, спотыкаясь, падая. Я бежал.
    Но вдруг целая свора злых, одичавших собак с неистовым воем высыпала мне навстречу. Они окружили меня, они лаяли пронзительно-дребезжавшими голосами, их зубы лязгали. Псы брызгали голодной слюной, прыгали на меня и толкали лапами.
    Я оторопел, я испытал ужас, я замер. Но собаки лишь сильнее обезумели от моего замешательства. Они ощутили мой страх, они были в фаворе и теперь ни за что не желали униматься!
    У меня совсем перехватило дыхание, что-то сдавило горло, я стал задыхаться. Мои ноги мгновенно ослабли, словно подкосились, а перед глазами мелькнуло черное, лоснящееся змеиное тело.
    Черная змея, шипя, извиваясь и ерзая, как расторопный мародер в разоренном войною городе, с каждым моим вздохом все глубже и глубже проникала мне в глотку! Я схватил это мясистое и верткое существо двумя руками, рванул, пытаясь выдернуть ее изо рта, но тщетно.
    И в этот момент я увидел, что призрак Заратустры остановился где-то вдалеке, под сводом кирпичной стены, едва освещаемый каким-то странным, искусственным неоновым светом.
    Призрак остановился и теперь издали, отстраненно смотрел на меня, испуганного и парализованного, окруженного наглой сворой бесчинствующих псов, с огромной змеей, торчащей изо рта.
    «Заратустра…» — прозвучало во мне, и вдруг неизъяснимая, пульсирующая радость, зародившаяся где-то внутри, в самой груди, сначала ничтожная, едва заметная, но с каждой секундой все возрастающая, с силой разлилась по всему моему телу.
    В какой-то момент стремительно, мощным потоком, словно огромной океанской волной, свет этой радости вытеснил мой страх, вдребезги разбил панцирь моего ужаса, и не стало страха.
    «Выдохнуть, выдохнуть! Чтобы вдохнуть, нужно выдохнуть!» — мелькнуло у меня в голове. Задыхаясь и жадно желая вдохнуть, я все-таки выдохнул, через силу. Хлынули слезы…
    Неистовствовавшие еще секунду назад псы вдруг, как последние трусы, поджав хвосты, бросились врассыпную, издавая жалостливые повизгивания, а змея злобно шикнула и тоже исчезла, скользнув черным, блестящим телом по мокрому асфальту.
    Я вдохнул, словно первый раз в жизни, словно только что родившись. Я вдохнул и закричал:
    — Зар! — кричал я, как может кричать только смех. — Зар!!!
    Призрак шевельнулся и пропал… совсем.

            О блаженстве против воли
    
    Из круговерти суматошного сна меня вырвал звук проснувшегося в назначенный час магнитофона. Момент насильственного пробуждения застал врасплох мое беззаботно спящее сознание.
    Какое-то время, испуганный самим фактом неожиданности, я суетливо отыскивал обрывок безвозвратно канувшего в небытие сна: «Что мне снилось? Кажется, что-то очень важное. Но что?»
    После нескольких секунд безрезультатного поиска появилась мысль, которая прекратила вдруг возникшую душевную смуту: «Мне неинтересны мои сны — в них нет ничего, кроме меня самого, а я уже есть».
    Внутренняя уверенность подняла меня на ноги: «Надо жить дальше, будущее наступает, а если прошедшее не оставить в покое, то можно пропустить грядущее. Грядущее наступает!»
    Уже в давке метро утренний эпизод представился мне по-иному:
    «Нелепо бояться потерять то, чем не обладаешь: ты просто не имеешь того, что боишься потерять. А если действительно боишься потерять, то значит — точно не обладаешь: так стоит ли бояться потерять?
    Страх этот нелеп и абсурден, а потому, ибо он страх, он дважды бессмыслен. Мы не замечаем того, чем подлинно обладаем. Из-за ненасытности нашей смотрим мы вдаль, а потому видим лишь пустоту.
    Мы не можем бояться потерять то, чем обладаем, ибо мы не знаем того, чем обладаем. Попытки  обладания — вот признак слабости нашей, вот отчего говорит Заратустра: "Довольно!"
    Не отступление, но обретение звучит в заветном: "Довольно!"
    Обладаю ли я своим ?
    Обладаю ли я своей одеждой? Разве уличная грязь не обладает ею больше меня? Разве гвоздь, нарочито торчащий из стены и готовый порвать мою куртку, не обладает ею больше меня?
    Куртка как куртка — лишь форма и бренна, как всякая форма. Обладать формой — значит ввериться смерти. Но и содержание — лишь форма бытия. Обладать содержанием то же, что обладать формой, — это признание прав смерти.
    Исходящее от меня перестает быть моим, я теряю в отношении исходящего статус обладателя. Скорее оно будет обладать мной, нежели я — им. Тот, кому адресовано мое, обладает моим много больше, чем я.
    Обладаю ли я Другим ?.
    Только образом Другого — другим  обладаю я, но нет в другом ничего от Другого, а Другим я не могу обладать. Но другой — это мое, я же не обладаю своим, скорее уж мое обладает мною!
    Нет ничего смешнее ревности, нет ничего смешнее попыток обладать желанием Другого. Желание обладать желанием Другого — вот, что снедает душу каждого, кто тешит себя надеждой быть любимым.
    Когда же нам не удается подчинить себе желание Другого (а как это может удастся?), то мы обманываем себя, воображая реальность нереального. Крушение этого мифа — крушение Вавилонской башни!
    Чем же я обладаю?…»
    Тут цепь моих рассуждений судорожно оборвалась и стала нервно пульсировать, словно росток, бьющийся о кожуру семени.
    Напряжение достигает своего предела, проснувшаяся река взламывает весенний лед, секунда взрыва: «Я обладаю лишь крошечной точкой внутри себя, крошечной — самим Собой!»
    «Обладать самим Собой — разве не обладать всем?» Испуг этого откровения, эта вспышка, яркая, как тысячи солнц, на мгновение ослепила меня. Я зажмурился, сжался, глаза, глаза заслезились.
    И во тьме слепоты открылась мне бездна, исполненная человеческими страданиями: на мириадах пылающих алтарей стенали и корчились от невыносимой боли души людей — жертв своего ненасытного желания обладать.
    Комочки слизи, распростертые на огненных помостах, бессильно содрогались от пароксизмов сковавшей их судороги. Их безголосый рев, подобный стону чудовищного камертона, пронзил все мое существо.
    От этого звука запредельной, немыслимой частоты у меня затрещали и, казалось, лопнули барабанные перепонки. Боль вытянула струной жилы, дрожь сотрясла тело. Я чудом удержался, чтобы не закричать.
    Ослепленный, но видящий, оглушенный, но слышащий, я уже не стоял, но, кажется, парил над этой кроваво-огненной бездной. Человеческие страдания — как они ничтожны! Они порождают сами себя, они собственные заложники, пленники, жертвы.
    «В одиночку мне не справиться с этим демоном — моим желанием обладать, ибо через него утверждает себя жизнь моя, утверждает, чтобы погибнуть, сгореть в домне своего обладания!
    Не нужна Жизни жизнь отдельная, Жизнь — охотница до золы жизни погибнувшей, и зола эта — пища для Жизни, а Жизнь есть нечто большее, чем жизнь».
    Двери вагона с шумом открылись, и толпа вынесла меня на платформу, полную неясного, протяжного гула. Я шел бессмысленно, не осознавая ни цели, ни побуждений, со всех сторон меня толкали снующие туда-сюда люди. Мир казался котлом, в котором варится обезличенная масса.
    «Мне нужно ощущать Другого, ибо он — единственное ограничение моего желания обладания, — так говорило мне мое сознание. — Мне нужно ощущать Другого как то, чем нельзя обладать.
    Мне нужно ощущать Другого, но не так, как делает это зверь, ощущая Другого как неизвестное. Мне необходимо ощущать Другого так, как могу я ощущать самого Себя».
    На эскалаторе анфилада уходящих вверх светильников приковала мой бессмысленно подергивающийся взгляд. Зрение теперь возвращалось, хотя и странным образом.
    «Но как ощутить мне самого Себя, если для этого мне нужен Другой? А Другой неощущаем мною до тех пор, пока не ощущаю я самого Себя. Мы должны созидать друг друга, чтобы Жить.
    Вот он, порочный круг, где Жизнь пожинает свою золу — мою жизнь, которой потому нет у меня. В одиночестве моем нет жизни, здесь сгорает она бессмысленно и бесследно.
    Ко мне приходит Другой, чтобы вернуть меня к Жизни через преодоление смерти, что настигла меня в сумраке внутреннего говорения. И затем он уходит, он уходит от меня, чтобы я ощутил самого Себя.
    "И когда вы откажетесь от меня, я приду к вам". Чтобы обрести Другого, должен я отказаться от своего обладания, должен я довериться. С Другим обретаю я Жизнь, которой отдаю я свою жизнь».
    «Заратустра ушел от меня, чтобы вернуть мне меня Самого и вернуться!» — так ошалевший, потерявшийся в своем забытьи, думал я на выходе из метро.

            Перед восходом солнца
    
    Холодный утренний ветер приласкал мое онемевшее лицо. Перламутровое небо с тяжелыми облаками открывалось над коробками зданий. Я вдыхал слегка морозный воздух, я вдыхал небо.
    Во мне говорила радость, она говорила теперь: «Он вернется!» Я чувствовал сердце, я согревался его биением. А ноги несли меня дворами, где прошлым вечером я видел призрак моего друга.
    Наконец кончилась суматоха, охватившая меня в вагоне метро, я овладел собой и стал самим Собой для самой Жизни, я ощущал себя открытым. Козни одиночества пали, ибо мы одиноки только сами в себе.
    На секунду я замер в том месте у кирпичной стены, где вчера казался мне призрак Заратустры. Неоновый фонарь был уже выключен, а утренний свет величественно вступал в свои дарующие права.
    Старый двор был полон утренних звуков, еще хорошо различимых в нарастающем общегородском шуме. Люди спешат на работу, а вечно голодные собаки рыщут вокруг мусорных баков.
    На лавочках, словно на разбитом для привала биваке, сидят их завсегдатаи — бездомные, мечтающие об опохмелке алкаши и дворники, обслуживающие близлежащие подъезды.
    Эти колоритные личности, как всегда, курят папиросы, сочно матерятся и смеются своими беззубыми ртами. Я люблю наблюдать украдкой эту странную жизнь, что так подкупает своей незатейливостью.
    Всё как всегда.
    Но что-то нарушает привычную картину, что-то не так. Может быть, это следствие вчерашних треволнений? Я встряхиваю голову, потянувшись, оправляю пальто, зажмуриваю глаза, снова открываю.
    Странный человек, стоящий чуть поодаль, рослый, с длинными черными волосами, затянутыми в толстый пучок на затылке, в длинном ярко-рыжем фартуке и больших резиновых перчатках, поворачивается от мусорного бака, снимает с него ведро и, отвечая на реплику с «бивака», располагающе смеется. «Отдыхающие» отвечают ему тем же.
    Я прижимаясь спиною к стене, сползаю вниз. На устах у меня то, что называется дурацкой улыбкой, абсолютно дурацкой. Нежно-голубое небо весело подмигивает мне из петербургского колодца. Я плачу? Схожу с ума?
    Он замечает меня, ставит ведро, отряхивает фартук, снимает перчатки, секунду стоит в нерешительности, бросает какую-то фразу своим собеседникам и направляется ко мне.
    Заратустра. 
    - Привет! — говорит Зар, усаживаясь передо мной на корточки.
    Я смотрю в его большие карие глаза, они полны плохо скрываемой радости. А я смотрю ему в глаза и молчу.
    — Не молчи, — просит он.
    Я улыбаюсь мокрыми глазами.
    — Не молчи, пожалуйста, не молчи. Я скучал…
    — И я…
    — Молчи, — говорит Заратустра, спасая меня от досужей необходимости искать невесть куда запропастившиеся слова.
    — Ну, и как это называется? — тоном шутливого назидания спрашиваю я после небольшой паузы.
    — Работаю, — якобы недоумевая, отвечает Зар.
    — Дворником?
    — Дворником.
    — И как?
    — Хорошо.
    — А письма?
    — Не хотел, чтобы ты забывал, — потупившись, отвечает он.
    — А Лондон?
    — В Лондоне я не был, — честно признается Заратустра и смотрит на меня исподлобья наигранно-виноватым взором.
    — Я тоже.
    — Ну вот!
    — Что «ну вот»? — я рассмеялся. — И все время тут?
    — Тут.
    — А почему я не видел?
    — Ты две недели был на больничном.
    — А еще две?
    — Ты был слишком грустен…
    — Логично.
    — Пойдем к заливу, а то мы пропустим восход.
    — Пойдем!
    Зар помог мне подняться, снял фартук, отнес его в подсобку и надел куртку. Мы вышли на Большой проспект, правда, на этот раз очень большой, и направились к заливу.
    Светало, мы шли медленно, молча. Я ощущал его рядом, я слушал его шаги, его дыхание. Он улыбался и смотрел себе под ноги. Он молчал. О чем он молчал? Обо мне, о себе?
    О чем молчит до бесцветности голубое небо, раскинувшись ободом вдоль всего этого проспекта, словно бы уходящего в горизонт? О себе, о нас, обо мне? Как можно сказать, о чем молчишь?
    Я думал:
    «Мне кажется, что Зар изменился, только кажется. Если кто из нас двоих и переменился — так это я, но от этого изменился и Зар. Какой же он на самом деле? Может быть, его нет?
    Иногда он шаркает ногами, он делает это специально, с игривой неловкостью, он пританцовывает, но так, чтобы никого не смущать. Сейчас он и сам смущен, он смущен мною. Как я могу знать об этом?
    Его образ во мне абсолютно разрушен. Чем? Он мне лгал о своих путешествиях, но ведь он не хотел обмануть. Что такое ложь? Ложь — это когда я хочу обмануть или когда я обманываю?
    Секундочку, когда же я не обманывал, если ни одно мое слово, ни одна моя мысль никогда не достигла другого, не будучи измененной (преломленной, интерпретированной, расшифрованной) им в нем самом?
    Не значит ли это, что я никогда не говорил того, что говорил? Формально мне лжет даже это небо, ибо оно не имеет ни цвета, ни пространственности — все это создано мною, моим мозгом, моими анализаторами.
    Что же со мной происходило прошлым вечером? Собаки — ладно, но змея, змея-то явно мне привиделась? Я болен? Кто вчера смотрел на меня, стоя у кирпичной стены, Зар или его призрак?
    Его образ во мне абсолютно разрушен. Заратустра кажется мне чужим, отдалившимся, неизвестным. Впрочем, нет. Сейчас он ближе ко мне, чем когда бы то ни было. Я ощущаю его живым, он Другой.
    Странно, но я действительно не думаю о том, как мне себя с ним вести. Но все-таки я сдерживаюсь, да, я сдерживаюсь. Мне хочется его беречь. Но разве могу я беречь Другого, не будучи самим Собой?
    Его образ абсолютно разрушен… Аллилуйя, а ведь это то, что доктор прописал!»
    В этот момент я остановился, повернулся и пристально посмотрел на Заратустру.
    Высокий лоб, миндалевидные глаза под густыми черными ресницами, явственно проступающие скулы, почти квадратный подбородок, словно резные воскообразные губы нежно-розового цвета, убранные назад волосы, широкие плечи, одетые в темную куртку…
    — Андрей, это я, — сказал он тихо, глядя мне прямо в глаза мгновенно намокшими глазами. Но мне казалось, что он не шептал, а кричал мне.
    — Не кричи, я знаю, — тихо и уверенно произнес я в ответ.
    Я открыл руки, и он обнял меня. Меня обнял этот большой человек, обнял, как маленький ребенок, истосковавшийся, напуганный, любящий. Он плакал, уткнувшись в мое плечо, Заратустра плакал.
    Я чувствовал тепло его рук, я смотрел на залив. Небо, раззолоченное просыпающимся солнцем, впускало в себя гордое светило, чтобы поблекнуть в его великолепии.
    Нет, небо не отказалось от себя для солнца, оно предоставило Себя — Ему, Оно ожило в этом предоставлении.

            Об умаляющей добродетели
    
    На работу мы (то есть — я), конечно, припозднились. Мои пациенты уже озабоченно гудели в предбаннике кабинета групповой терапии. И радостные — «Будет! Будет!» — приветствовали наше появление.
    — Будет, будет! — шутливо повторил я, открыл кабинет, и все быстро расселись по своим местам.
    Впрочем, мест на всех, как это часто бывает, не хватило, но те, кому не досталось кресел, расположились кто на коленях у «товарищей по несчастью», кто на столе для заполнения бланков психологического тестирования.
    Зар устроился в углу на разваливающемся диванчике, так, что мне были едва видны миндали его глаз, что наполнились каким-то трепетным смущением.
    — Ну, что, дорогие мои, я обещал рассказать о депрессии?
    — О ней самой! — весело отвечали собравшиеся.
    — Вот и хорошо: о депрессии, так о депрессии. У всех депрессия?
    — У всех! — они смеялись.
    — Я тоже так думаю.

* * *
    
    Много видел я слез. Но скажите мне, о чем плакали эти люди, если не о себе? Я зову их плакальщиками на собственных похоронах, но не потому, что не люблю их, а потому, что не любят они себя Самих!
    Одиночества боится человек, одиночества боится он более всего на свете. Но разве возможно одиночество среди людей? Нет, не одиночеством зову я пустоту сердец человеческих, но пустотой!
    Пустота разъедает вас, и потому ищете вы опоры, но нет вам опоры, ибо все временно, кроме вас Самих, и все проходит, кроме вас Самих, ибо всему свое время, кроме вас Самих.
    Только вы и будете с собою Самими всегда — от рождения и до смерти — каждый миг, пока длится время. На кого же полагаться вам, как не на самих Себя? Но именно на самих Себя и не хотите вы полагаться!
    Были вы от рождения детьми и остались ими, ибо, как и прежде, боитесь вы темноты. Но тьма в вас! Так не себя ли Самих боитесь вы более всего на свете? Не от того ли вы одиноки, что боитесь сами Себя?
    Смотрите вы на других людей, словно бы созданы те для удовлетворения желаний ваших, но была таковой вам мать ваша, и никто другой не будет вам матерью, кроме нее самой. Что ж ждете вы от Других?
    Не ищете вы Другого, но в другом ищете вы свою мать и живете потому в мире призраков. Плачете вы слезами детскими, а взрослых слез не знаете вы, ибо нет слез взрослых, но только детские.
    Так и я жил, так и я страдал, так и я ждал, что придет ко мне мама моя и даст мне то, чего недостает мне, пока не понял я, что вырос уже из пеленок и не матери своей должен я ждать, а жить в мире Других.
    Да, одиноки вы, ибо нет в мире вашем Других. Измучены вы, ибо устали кричать во тьме спален холодных ваших, призывая мать. Нет, не желание свое должны вы пестовать, а самих Себя!
    Тщетны усилия ваши себя обрести в другом, ибо как пустоту найти в пустоте? Но склоню я колена свои и боготворить буду всякого, кто поможет другому Другим быть через самого Себя!
    Нет, не к жертве призываю я вас, но к Жизни! Жертву прославили добродетели наши, но ничтожны они, ибо ничтожна жертва. Жертвовать желание — значит ничем не жертвовать!
    Кажется вам, что велика жертва ваша. Кабы жертвовали вы сами Собой, то была бы Жертва! Но никто не примет от вас жертвы этой, ибо она непомерна, и потому нечего вам бояться!
    За жизнь свою пережил я тысячи жизней — то были жизни моих желаний. И рождались они, чтобы погибнуть, и гибли они, чтобы в гибели своей созидать Жизнь, ибо то Жизнь, что созидается!
    Гибли желания мои, и расточал я благовония на похоронах их, ибо гибель желаний дает больше, чем желание могло бы взять: жертвуя иллюзией, ничего не теряю я, но лишь обретаю, и обретаю я самого Себя!
    Не знаю я, кого именуют «маленьким человеком», ибо известно мне, что человек или есть, или нет его. А вы есть! — это знаю я точно, ибо не ощущаю себя одиноким, и потому говорю вам: "Вы Есть!"
    Но не хотите вы самих Себя, а хотите другого,  "бегством от одиночества" называете вы это безумие. Но разве есть у одиночества противоположность, к которой стремитесь вы?
    Каким именем могли бы назвать вы противоположность одиночества вашего: любовью, взаимностью, дружбой? Нет, все не то! Ибо нет у одиночества противоположности, кроме иллюзии, которой нет.
    Кто же даст вам большее, когда и того, что есть у вас, не цените вы? Кого жалеете вы слезами вашими: казнокрадов и лихоимцев? Кого позволяете вы жалеть, когда жалеют вас? Казнокрадов и лихоимцев!
    И поскольку разграбили вы сами себя, не успев еще и стать-то самими Собою, то нет среди вас ни мужчин, ни женщин, а только тени да игры теней. В мире теней пребываете вы!
    Самим Собою должны вы стать, а не представителем пола. Пол дан был вам от рождения, но вы и его растеряли, ибо не ценили вам данного! Чего ж желаете вы теперь?
    Воистину, вас Самих умалили добродетели ваши! Не мужчину ищу я и не женщину, но ищу Человека! А с женщиной не могу не ощущать я себя мужчиной и с мужчиной тоже!
    Не знаю я, что есть «счастье маленькое». Спросите у слепого, что смог прозреть, спросите у глухого, что снова способность обрел слышать, спросите у безногого, что снова ходить стал, — каково счастье его?
    И скажет он вам, что счастье его огромно! Так неужели же должны вы ослепнуть, оглохнуть и ног лишиться, чтобы узнать наконец, сколь многое дано вам и сколь неблагодарны вы в спесивой жадности вашей!
    Не знает эгоист печали, не знает уныния он и слабости, ибо знает эгоист Жизнь! Но трусите вы, добродетельные, ибо даже эгоизм измеряете вы через отношение ваше к другому, а не к самому Себе!
    По отношению к самим Себе должны вы быть эгоистами, ибо супы готовятся не для тарелок, а для желудка, и одежду шьют не для вешалки, а для тела!
    Вот почему одиночество ваше — не трагедия, а посредственность ума и слабость сердца!»

* * *
    
    Загадкой, наверное, звучали мои слова для слушающих, однако они не прерывали меня и не сетовали, а плакали, ибо есть в мире вещи, которые понятны без слов, — это горе и радость.
    «С горя и радости начинается наша жизнь, — думал я, глядя на слезы их и улыбки, — но лишь от нас одних и зависит то, чем она завершится.
    Кто не созидал, но брал и тратил, тот будет плакать, ибо накопил мусор. Кто привык слушать горе, только о горе и будет слышать, ибо горе нуждается в проговаривании!
    Что скажут они о жизни своей, если бы теперь в ней ставилась точка? Как я жил? Многое сделал я, но разве же травинка, что родилась и погибла, отдав все, что имела, и все, что взяла, сделала не больше меня?
    Во времени сгорят мои тексты, ибо даже если были бы они нетленны, разве же нетленно время? Дела мои и работа моя — лишь то, что не мог я не сделать, могу ли я похваляться делами своими?
    Нет, эти весы играют против меня. Не в оценке деяний своих следует искать человеку ценность жизни своей, а в радости. Если радовался я, то не мог не радовать, а разве есть больше этого?
    Вот скажите мне: "Завтра ты умрешь". О чем буду думать я? Судорожно подводить итоги? Составлять смету моего добра? Припоминать свои добродетели? Как смешны были бы эти попытки!
    Нет, я, верно, оглянусь назад, ибо пришло мое время к своему концу, и придут ко мне радости мои, сколько их есть у меня. Глупец назовет их воспоминаниями, я же зову их Жизнью, ибо такова Жизнь.
    "Нежна ли радость моя?" — вот о чем я спрошу себя в последний свой миг. И если увижу я на своих веках закрытых улыбки и смех, если увижу танец, что танцевал я с Другими, тогда и скажу я себе: "Нежна!"
    Нет смирения во мне, нет, не смирился я и не проповедник смирения! Ибо утверждаю я радость в мире, что средь людей зовется страданием и великой скорбью. Нет, нету в мире этом бунтаря большего, чем радующийся!
    Смирение есть в страдании, смирение кровоточит в разрушении, но если утверждаю я радость — я Танцую! Кто ж осмелится назвать мой Танец смирением? Лишь тот, кто путает его с пляской!
    Пусть скажут мне, что я безбожник, пусть скажут мне, что язычник я, пусть скажут даже, что я нигилист, пусть отступником меня назовут — сильнее рассмешить меня будет трудно, а я рад смеху!
    Пусть скажут мне, что я все потерял и ничего не имел, пусть скажут мне, будто бы то я творил, что нельзя создать! И теперь я буду смеяться, ибо назвали обличители мои то, что для меня пусто!
    Пусть скажут мне, что нет правил; пусть скажут, что есть истина; пусть скажут, что всё тлен — я буду плакать от смеха! Пусть говорят! Ветер скажет мне больше, чем все эти иллюзии скопом!»
    Смотрел я теперь на слезы слушателей моих, обводил я их взглядом и видел, что лишь Заратустра не плачет, но смеется. И захотелось мне, чтобы все смеялись, ибо нет ничего, кроме радости!
    «У каждого из вас своя жизнь, и она одна, — так говорил я к собравшимся. — Зачем же слушать вам мои речи? Не слушайте никого, не торопитесь, а сядьте в тишине, закройте глаза и к самим Себе прислушайтесь.
    В пустоту я предлагаю вам прыгнуть, ибо знаю, что в пустоте вашей найдется Свет, которого нет дороже. Много Света в сердцах ваших, да слишком много зеркал, оттого и захирел Он, тысячи раз отраженный.
    Там, в пустоте вашей, увидите вы зеркала свои и будете глядеться в них, завороженные, ко глядите лучше! — чужие лица смотрят на вас. Когда же поймете это, то идите дальше. И снова зеркала, и снова лица чужие. Идите дальше!
    Разобидится на вас пустота за небрежение ваше к зеркалам ее и будет говорить вам о смерти, желая запугать своих обличителей.
    И когда она скажет, что умрете вы, если не будете смотреть в зеркала ее, пожмите плечами и ответьте: "Я уже умер!" Ответьте и следуйте дальше.
    И тогда возопит пустота ваша в гневе бессилия своего: "Смирись! Смирись, не то пожалеешь!" Но не бойтесь вы злобы ее, а говорите ей: "Мертвый смирится!"
    Тогда станет она ластиться к вам, усмиряя гнев свой, лебезя: "Так ищи же опору, ищи опору себе!" А вы отвечайте ей: "Хочу я пасть!"
    И тогда предстанет она в облике страшного паука с огромными клешнями и крестом на спине. Испугаетесь вы образа ее, ибо знает она, чем пугать, — она пугает вас будущим.
    Но и тогда вида не подавайте, будто боитесь, а пощекочите пауку брюхо его, ибо он боится щекотки. И тогда смеяться будет паук страшный, проясняя свое бессилие! Смейтесь же и вы с ним, ибо не страшится смеющийся!
    Тут-то и смотрите, пока корчится в судорогах паук страха вашего: сейчас вы увидите Свет. Будет Он маленьким и бессильным, затерянным в пустоте паутины. Вы же возьмите Его в руки свои и накройте всем телом.
    Далее произойдет страшное: все вокруг начнет грохотать и сотрясаться, зеркала образов разобьются и посыплются на вас ранящими осколками, корни мнимых опор ваших начнут жаться к вам, словно злобные псы, в миг подобревшие, паутина пустоты вашей душить будет вас, страхи ваши копошиться в телах ваших будут, как навозные мухи и черви трупные…
    Но не бойтесь! Испугаетесь — предадите Свет! Бойтесь предательства своего, ибо не другого, но самого Себя предаете вы, предавая! Сжимайтесь, терпите и кричите во всю свою мощь заветное: "Нет!!!"
    И когда достигнет нечисть ваша пика безумия своего, то услышите вы заветное: "Да!" То говорит Свет ваш, спасенный вами от страха вашего! А теперь должны вы сказать: "Довольно!"
    И отступят тогда страхи ваши, и рассеются, как дым, иллюзии ваши, и станете вы нагими, ибо заново рождены вы, и рождены к Жизни, а не к смерти. Вставайте же, избранные, и идите!
    Теперь увидите вы людей, что живут рядом с вами, но которых не знали вы. Здоровайтесь с ними и, что бы ни говорили они, отвечайте им: "Да!"
    Чужими казаться будут вам люди эти, потому что они Другие, и страхи ваши поднимут отрубленные свои головы, поднимут и зашипят, вы же говорите им: "Нет!"
    Тогда обратятся к вам люди эти, завидев силу вашу, и скажут вам: "Возлюби нас, как самого себя!"
    "Так я и люблю вас, да только сами вы Себя так не любите! Оттого-то и не видите вы любви моей, оттого-то и просите о любви", — так скажете вы.
    И зашевелят отрубленными хвостами своими иллюзии ваши, и захотят они создать свое новое царство в сердцах ваших.
    Скажут они вам: "Ты теперь сильный, отчего же не потакаешь ты страхам людским нами, если любишь ты их? Ведь главное — радость, так порадуй же детей сих, скажи им, что ничего они не боятся и всё правильно делают!"
    Теперь же должны вы молчать, ибо всякая иллюзия сама в себе ошибочна, так позвольте же ей сломаться самой в себе.
    Помните о самих Себе в молчании своем, помните! Не предавайте самих Себя, не предавайте! Пусть идет от вас Свет, пусть будет улыбка на устах ваших!
    И если сделаете вы, как говорю вам, то придут на Свет ваш Другие, ибо Свет — Един! Когда же придут Они, то будет Танец, Танец, имя которому — Жизнь!
    Знайте же, что все уже умерло и нечего терять вам, но все еще может родиться, а родившись от Света, не будет оно плакать.
    Так не плачьте же, ибо не со слезами надлежит вам ждать родов, но с улыбкой!
    От слезы родится страдание, от улыбки — радость. Довольно же слез, ибо радости вдоволь!
    Все заключено в слове "Довольно!" — и "Да!", и "Нет!" заключено в нем. Как вы поступите с ним? Вы поступите.
    А теперь идите, я говорю вам: "Да!"»
    Просохли слезы на десятках глаз, что смотрели все это время за моими губами. Губы улыбались глазам, глаза улыбались губам. Все встали со своих мест и стали выходить из зала в полном молчании.
    — А завтра будет? — спросил меня кто-то, остановившись в дверях и указывая на пустые кресла.
    — А завтра будет после рассвета, а теперь еще только полдень! — рассмеялся я в ответ.
    Зар сидел напротив меня, а я смотрел на него, и чувства боролись во мне. Речь моя — игра, как и всякая речь. А как же моя жизнь ?.

            На горе Елеонской
    
    Мы вышли из клиники.
    — Зар, что-то не так, — задумчиво сказал я.
    — Снег, — помедлив, ответил мне Заратустра.
    — Зачем въезжать в город на белой ослице, чтобы выйти из него под крестом? — мой вопрос не был адресован.
    — Первый снег. Скоро зима, — прошептал Заратустра.
    — От слов веет холодом эпитафий, — ответил я.
    — Зима поселилась в доме человека.
    — Что напишут на могиле моей?
    — «Никогда не рождался, никогда не умирал».
    — «Пришел ниоткуда, ушел в никуда».
    — Слова…
    — Знаки…
    — Вешки и метки…
    — Карта?
    — Ходули.
    «Да, да! "Ходули!"», — так сказал Зар о словах.
    Слова — ходули: велики шаги, да неуверенны. Кто ж идет в снежные горы, прихватив с собою ходули?
    Слова означивают: подобно зимнему небу со снежной бородой, раскидывают они белый покров над миром и скрывают жизнь под своим покрывалом.
    Неправда, не создают слова новой реальности, они только скрывают, подобные витиеватому узору на замерзшем от стужи стекле. Узор этот красив, но окно превращает он в стену.
    Слова убивают живое, подобно леденящему холоду. Среди ледников живет человек, страдая от холода, но даже окоченевший, не перестает он перебирать ледяные игрушки. Что он ищет? Что он может найти?
    Слова — первый и последний миф человечества, бессильный открывать, он призван объяснить. Имя заменяет сущность. Имя делает сущность разменной монетой. Такова цена кумира этого.
    Слова прозрачны, как холод прозрачен, но создают они туман. Ибо всегда говорят они больше, чем есть, и меньше, чем должны сказать.
    Слово — нечто, чего всегда много и всегда недостает. Слово — великий мистификатор, а потому не прозрачно оно, но призрачно.
    Слово — лжезагадка. Кажется нам, что скрыт в слове смысл, ибо привыкли мы искать в глубине, а лед имеет объем, но не имеет он содержания другого, кроме самого себя. Что ж искать в глубине его, если снаружи таков он, как и внутри?
    Реченное не есть ложь, как говорят, оно то только, что говорится, не более того и не менее. Кто будет требовать ото льда большего, чем просто быть льдом? А то, что лед — не жидкость и не пар, понятно без слов.
    Не лжет нам слово, но мы лжем верой своей в него. Оно же, верткое, подобное поземке, как быстро меняет оно свое положение! И коли нет для нас Жизни, и коли слово для нас и есть жизнь, то как же не обмануться нам, доверившись флюгеру этому!
    Не там ищем мы правды, где следовало бы искать, да и не в правде соль, а в Жизни, но Ее-то, единственную, и обменяли мы на множество слов красочных, да пустых, как матрешки!
    Думают многие, что слово — это весы, но не весы слово, а грузы! Вот почему думаю я, что продажны слова, ибо всегда можно положить больше их на чашу желанную.
    О, не следует нам играться со словами нашими, ибо проиграем мы, не зная Жизни, а следуя лишь за тем, что зовется у нас волей!
    Слово — императив. Обозначив, посадили мы живое на цепь и не стали ни кормить, ни поить его, а требовать только исполнения предписаний наших.
    Оттого-то и гибнет живое, будучи обозначенным, став собственным надзирателем, благодаря имени своему. А что не обозначили мы словами нашими?…
    Слово — вот он, холод сердец, вот он, великий тиран, играющий человеком. Ни шага вправо, ни шага влево — вот девиз епархии слова!
    Когда же поймем мы, что нетождественно слово обозначаемому? Когда же мы жизнь свою отпустим на волю? Когда ж дадим мы ей право быть Жизнью?
    Подобны слова ледяным резцам, что анатомируют тело живое. И ни одна жилка не дрогнет на холодном лице слова-анатома, незнакомого с болью.
    Когда строим мы фразу свою, Жизнь не способные в ней уместить и полноту Жизни теряющие, осуществляем мы вивисекцию холода.
    Чем же являются для нас слова наши и череда слов бесконечная, если не иглами острыми, как ледяные сосульки! На них-то и распята жизнь наша, словно агнец, живьем освежеванный, растянута она и иссушена и Жизнью быть неспособна!
    Не по лесам и лугам, не по горам и долинам, не по озерам и рекам изучаем природу мы, но по пейзажам и картам слов наших! А потому не живем мы, но ходим по галерее картинной или по мастерской чертежной! Одна дана жизнь нам, но ее мы тратим на созерцание, а не на Жизнь!
    Многое могут слова, многое! Переозначивание — вот заветный конек их, что неведом мудрецам нашим! Ибо если бы знали они о возможности переозначения, то не стали бы и обозначать, и многое стало бы ясно им. Но не знают они, не знают, что картину реальности нашей с ног на голову перевернуть можно, означаемое переозначив!
    Дурную игру затеяло слово, да нет в нас к словам своим критики, ибо сами стали мы теперь словом! Перестали мы Жить, но стали играть в жизнь, бросая кости слов на белое сукно морозного нашего савана. И не заметили мы, что это свои кости мы бросили!
    Не верю я слову, но знаю я, что лучше уж переозначить, чем льститься ошибочным означением. Ибо обманулся человек, когда крест означил белой ослицей, а было бы сказано на горе Елеонской: «Принесите Мне крест, а ослицу хозяину ее оставьте», — то, верно, избавлено было бы человечество от двухтысячелетнего бреда, что прославляет любовь, делая близость Двух невозможной.
    Когда же любовь назовут одиночеством, тогда только и станут люди не образ искать, но человека. Когда же найдут они человека, тогда только и прекратят пляску свою паяцы одиночества нашего — чувства.
    Когда откажутся люди от слов, тогда только и будет их ощущение правдой, пока же бред слов порождает чувств безумных галлюцинации. Безумие — синоним речи».
    Я замерз, сидя в подсобке. Да, правду говорят: «Холоден лед познания!» И руки мои окоченели писать слова о словах.
    Но вошел Зар, разгоряченный веселой борьбою своей со снегом, накинул мне куртку на плечи, и стало тепло. Вот оно, дело, что должно быть в Начале: забота о Другом.
    Не работает Зар, но Смеется он и Танцует! И слышу я Смех его, и вкушаю я его Танец, и ощущаю близость, счастье которой лишь Двум известно.
    Я счастлив.

            О прохождении мимо
    
    Когда Заратустра покончил со своими делами, мы пошли домой. Мы шли длинными улицами города моего, где я родился и вырос. Красивы в городе этом фасады зданий, красивы, да холодны.
    В холоде города этого лучше ощущаю я свое тепло и тепло Другого. Замерзают чувства мои, что не дают мне покоя и, подобно шутам обезьянничающим, вьют из меня веревки.
    Не любят мой город за его мрачность, а я же люблю мрачность эту, ибо делает она явственнее мой свет и свет Другого. А я нуждаюсь в этом, ибо пожираем я чувствами.
    Не бывает хороших чувств, ибо все чувства слепы, сами в себе рождены они и самих себя поглощают. Не дорогой к Другому, но бегством служат мне мои чувства. Ощущать хочется мне Другого, а не повить галлюцинации чувств моих.
    Вот мы и дома. Мы поели, и я уложил Заратустру спать. Пусть спит, пусть снятся ему хорошие сны. Мне же не спится, я полон чувств, их пытаюсь я обойти, но никак не могу пройти мимо.
    «Чувство — это отношение мое к ощущаемому. Поэтому чувствую в чувстве своем я только себя. Когда же рассказывает кто-то о чувствах своих, то говорит он о себе только, но не о том, о чем, как кажется ему, повествует рассказчик.
    Представим: я чувствую себя обиженным. Можно сказать: "Я обижен", но нельзя сказать: "Ты меня обидел". Нельзя сказать и так: "Я себя обидел", — здесь также явственно звучит преувеличение.
    Если бы кто-то хотел меня обидеть, то я ощутил бы не его действие, меня обижающее, но его желание меня обидеть. Тогда бы я мог испытать негодование, разочарование, но не обиду саму по себе.
    Поэтому если я обиделся, то значит тот, кто обидел меня, не хотел меня обижать, а я зря обижаюсь. Вся ценность чувства потому в том, чтобы ощутить собственную неадекватность.
    Мои чувства — барометр мой, только вот врут "сырые данные" этого затейливого прибора, нужно уметь пересчитывать их в "абсолютные единицы". Ощущения не лгут, ибо свидетельствуют о контакте.
    Если я чувствую обиду, значит, меня не хотели обижать, зачем тогда обижаться? Если я чувствую негодование или разочарование под маской обиды, го обидчик не достиг своей цели, ибо я не обиделся.
    Я перевожу "сырые данные" в "абсолютные единицы", и слетает с меня налет обиды моей, освобождая. Так или иначе, но обида всегда оказывается на ноль помноженной — ее не существует. Меня нельзя обидеть.
    Но если мои чувства лгут, как же могу я достоверно знать о Другом? Я нахожусь с Другим в неком отношении, мы с ним, как правый и левый борт одного судна: меняется его положение — меняется и мое.
    Он — Другой, мне известны лишь мои изменения. Но мы составляем с ним одно отношение, по своим изменениям я могу знать, что произошло с Другим. Не чувствам, но ощущениям должен я доверять, освобождая их от заблуждений, что растятся иллюзиями моими.
    Так могу я о Другом знать достоверно, не покушаясь при этом на святая святых, — не претендуя на знание его Самого. Мне нужно быть чутким, я должен слышать всю гамму своих ощущений.
    То, что мы считаем своими «ответными реакциями» на Другого, — это не ответные  реакции, а наши реакции на собственные чувства о другом.  Мы разыгрываем собственную пьесу, оттого и неадекватны.
    Если же хотим мы реагировать адекватно, то прежде должны мы знать, что происходит с Другим, и реагировать не на то, что с нами теперь происходит, а на то, что происходит с Ним. Так, мы не сценаристы, но участники.
    Хочешь умереть, одинокий? Так слушай немоту собственных чувств! Хочешь жить, человек? Ощущай Другого, ибо в контакте этом ты станешь собою Самим! Все, что мы делаем, мы делаем для себя.
    Хочешь Жить — не клевещи на чувства свои, но пройди мимо, дорогой ощущений к счастью близости Двух! Трудно отказаться от того, что кажется дорогим, но легко, если есть у тебя то, что дороже тебе дорогого!»

            Об отступниках
    
    Выходной. Выходной — это значит можно никуда не идти или идти, если хочешь. Вот мы и пошли, пошли просто так, пошли, никуда не идя. Куда же идти тем, кто Рядом?
    Мир созидается Двумя, точка контакта — центр Мира. Пестрыми огнями вращается Мир вокруг Двух. В момент настоящего жизни их стали Одной и победили пустоту одного!
    Так Двумя побеждается демон, имя которому — Время!
    Отступник — такое имя дано одному, ибо он только и может отступать, он и есть отступающее, а Двоим некуда отступать, ибо они — центр. Мир стал цельным, благодаря Двум, Мир обрел самого Себя!
    Так Двумя побежден демон, имя которому — Пространство!
    Тщетность — суть одного, ибо глух он к праздничным трубам Жизни и герольдам Ее. Двое и есть сама Жизнь, а потому дыхание Двух — это дыхание Жизни, и нет разделенности, нет противопоставления! Единое же не может от себя самого отличаться.
    Так Двумя побежден демон, имя которому — Качество!
    Малодушие — вот терзание одного, ибо барахтается он в пустоте. Кто говорит о силе, если не слабый? Так, может быть, и нет ее вовсе, если знает о ней только тот, кто ее не имеет? Двое не ведают силы, ибо незнакома им слабость!
    Так Двумя побежден демон, имя которому — Оценка!
    Не потому ли так весел Заратустра сегодня, не потому ли так радостен он, не потому ли так легок, так светел, не потому ли так непринужден он, что мы стали Двумя? Не потому ли, что Мир созидается?

* * *
    
    Как же скучны лица одиноких, особенно тех, кто ходят парами! Как напряжены их лица, как пусты взгляды! Они устали от жизни, они умерли. Отступающим от самих Себя заказано счастье Двух!
    Находятся отступающие от самих Себя в плену четырех злобных демонов — Времени, Пространства, Качества и Оценки. В этом плену и родятся их требования к Жизни, что ускользает от притязающих!
    Плачут и капризничают взрослые, не знающие того, что они уже выросли. Детьми быть не способные, играются они в детство, но счастье его заказано им, ибо счастье бывает лишь настоящее, а счастье сыгранное — только горе!
    Взрослый, взрослым быть не желающий, не может быть вовсе. Нет другого пути человеку, кроме как быть эгоистом — тем, кто ощущает себя Самого.
    Так что нечего плакать, одинокие с пустым взором, нечего капризничать, нечего надевать на лица свои маски скуки: ты или ощущаешь самого Себя, или нет тебя! Жизнь одна, но будешь ли ты жить? — Вот, что важно.
    Есть нечто, что нужно понять человеку: всё, что мы делаем, мы делаем для себя — и плохое, и хорошее, всё. Зачем же обманывать себя, что что-то мы делаем для других, если получаем всегда только сами?
    И злословие, и славу — получаем мы сами, и боль от ушибов, и наслаждение от дел наших — получаем мы для самих Себя. Проворачивает жизнь одинокий, подобно рабу, вокруг Двух Мир вращается сам!
    Действовать по указке — действовать по принуждению. Но какая же разница, по чьему принуждению действуем мы — по своему или по чужому, если это насилие и боль эта закреплена нашей кровью?
    Не по принуждению, но по внутреннему влечению должны действовать мы, ибо всё мы делаем для себя. А себе-то плохого не сделаем мы, а значит, предупредим и страдание, что всегда обоюдно!
    Все, что мы делаем, мы делаем сами и делаем для себя. И если что-то хорошее делаем мы для Другого — значит, нам это важно, нам это нужно, чтобы было ему хорошо. Что ж требовать от него благодарности, если сделали мы то, о чем сами мечтали?
    В самом слове «желание» звучит корысть, каким бы ни было слово, сопровождающее его, пусть даже и «бескорыстие». Не бывает бескорыстных желаний ! Не нужно питать иллюзий, не нужно играть в слова!
    Если я хотел для Другого — значит, я и должен платить целиком, ибо это я хотел и мне было нужно. И стыдно должно быть требовать от Другого, чтобы он оплачивал, ибо делалось это якобы для него.
    Пусть будет лучше Другому от дел моих, ибо я и хотел этого, а потому и плачу, ожидая ссуд и пожертвований. А то, что ему хочется, то сам он и сделает, и сам рассчитается за дело свое, когда будут условия.
    Подарок ожиданием своим благодарности превращаем мы в куплю-продажу и ждем еще благодарности! Но что это за подарок, если ждем мы вознаграждения? Сами Себя мы обманываем, отступники!
    Все, что мы делаем, мы делаем сами и для самих себя. Но знаем ли мы точно, чего хотим? Не обманываемся ли мы иллюзией? Не затемняют ли чувства наши безмерные взор наш?
    Да, можем мы чувствовать обиду, да, можем мы питаться местью, да, можем мы взывать к справедливости, которая на деле — лишь желание наше бессмысленное признания другим правоты нашей. Да, мы можем!
    Но что по итогу и выход каков? Боль, страдание и отчуждение — таким будет результат, нам предназначенный нами самими. Так неужели же этого мы хотим на самом деле, неужели же к этому влечет нас сердце наше?!
    И говорит мать: «Хочу я, чтобы любили меня дети мои!» Говорит так, и бьет их палкою, приговаривая: «Люби! Люби!»
    И говорит отец: «Хочу я, чтобы уважали меня дети мои за то, что делаю я для них!» Говорит и делает то, что сам хочет, не спросив у детей своих их желания.
    Кто ж уважать будет за насилие, кто ж любить будет за побои? Странное дело делаете вы, отступники! Знайте же, с чем пришли вы — то и получите. Как же требовать  можно любви и уважения?
    Да и разве возможны они — любовь и уважение — по принуждению? Разве будут они нам приятны? И разве будут они любовью и уважением, если не сами произросли, но вытребованы под угрозами и нажимом? Дурной же вкус у вас на «высшие ценности», коли так!
    Прежде чем желать, нужно видеть желаемое, но ведь не так поступаем мы! Слепы мы к целям, а видим лишь то, чего недостает нам, но ведь это не цель, а дырка в отчете финансовом!
    Прошлое путаем мы с будущим, ибо нет у нас настоящего, ибо не чувствуем мы самих Себя. Потому не о желании следует думать нам, но о влечении, о влечении, которое всегда имеет перед собой цель.
    Каждый сам решает, нужны ли цели ему влечений его. И принимая такое решение, думать следует о трех вещах:
    — Другой — Другой, и, к счастью, нет у нас власти сделать его исполнительным роботом, удовлетворяющим желания наши; — за всякие ошибки свои, за бесконечные притязания наши, собственной слабостью обоснованные, мы заплатим сами, из своего кармана, своей жизнью, которая, и это есть третье напоминание, у нас одна.
    Я не люблю назиданий, равно как споры, и бессильные протесты я не люблю. Не люблю я оправданий и те бесконечные счета, что выставляют люди друг другу. Не к этому влеком я сердцем своим!
    Не этой трухой следует мостить нам дорогу жизни! «Вверься законам Жизни!» — так говорит мне влеченье сердца моего. Ибо законы эти мудры, и мудры оттого, что преступить их нельзя!
    Мудрость Жизни не в ее мудрости, а в ее абсолютности, в том, что нельзя Ее обмануть. Здесь не изловчишься, не передернешь, а если и ухитришься, то сам себя и накажешь, себя только и перевернешь ты, хитрец, с ног на голову!
    Нет у нас другой жизни, кроме той, что есть в миг этот. Так стоит ли поливать ее грязью, обвинять в несправедливости и желать другой, но несуществующей? Стоит ли ожидать того, чего нет совсем, если даже то, что есть, не принято нами, а лишь отдано на поругание?!
    Не отступать от самого Себя и Другого, не отступать от Жизни и Мира — вот что говорит Заратустра мне своей радостью, своей легкостью и непринужденностью. И отвечаю я ему тем же.
    Я счастлив сейчас, чего же желать мне еще? Во что верить, что пытаться узнать? Кто сказал, что Бог одинок, — тот не знал Бога, а потому о себе, но не о Боге говорил он.
    Множество божеств танцует ветрами шумящими: Другой и я, ощущающий себя Самого, мы Двое, Танец и Свет, Мир и Жизнь!
    Я задумался, Зар подошел и дунул мне в нос, мы рассмеялись…

            Возвращение
    
    Вернулся Свет в обитель мою не отражением, но источником. Некогда Он ушел от меня и затерялся. Он скитался и мыкался, кричал во тьме, одиноко было моему Свету и пусто.
    Но пришел Заратустра, и некуда мне больше спешить и нечего ждать, не о чем мечтать мне и нечего бояться. Нет времени, нет пространства, нет качеств и оценки их. Мир Двух созидается Сам!
    Тишина кругом, тишина. Всякая речь напрасна, всякая речь пуста, и только касание говорит, только ему неведома ложь. Я прикасаюсь к Жизни, в соприкосновении с Ней я чувствую Мир.
    Касайся меня, Жизнь, касайся! В соприкосновении нашем — созидаешься Ты, в соприкосновении с Тобою я оживаю. Я позволил другому Другим быть, так освободился я для Тебя, о Жизнь!
    Забираешь — бери, даешь — давай! Тебе отдаю я все, о Жизнь, на вольные пастбища отпускаю я волю свою, нет мне нужды в ней! Большего не возьму, малого не отдам, когда же придет срок — с ним и уйду.
    Нет в нас ничего самоценного, кроме точки отсчета, что ценна, ибо она открыта контакту. Только точка отсчета, остальное же — пустота и игра пустот. Что ж может смерть забрать у меня?
    Вижу я Других. В мире Других я живу, я живу в Мире. И остановился я, ибо движения нет. В остановившихся я узнаю эгоистов, с ними переглядываюсь я глазами. Они улыбаются мне, я улыбаюсь в ответ.
    Конец суеты, я остановился!
    Мифы прошлого, мифы будущего не пугают больше меня, ибо доволен я настоящим. Нет ни прошлого, нет ни будущего, есть лишь взгляд настоящего. Что ж думать мне о несуществующем?
    Нет, взгляд мой вернулся в себя и освободил сердце мое от тревог.
    Заратустра достал с полки книгу, обтер пыль, звонко чихнул и рассмеялся:
    — Чихал я на мудрость, которая говорит!

            О трояком зле
    
    Я сидел за столом и как раз делая очередную запись в дневник. Но в какой-то момент я вдруг почувствовал странное колебание во всем теле, веки мои задрожали, и я услышал странный, призывный шум.
    Картинка перед моими глазами стала мерцать и трескаться. Все происходило так, словно бы шар или купол, в котором я находился, стал разрываться снаружи, с невидимой для меня стороны.
    Я попытался встать, но ноги меня не слушались, потом мгновенно натянулись, как два металлических троса, и задрожали. Нестерпимая боль пронзила меня насквозь. Я стал задыхаться.
    Остальное помню смутно. Говорят, я кричал, но даже если и так, то я не слышал своего голоса. Постепенно память возвращается ко мне… Что это было?
    Я шел по мягкому небесному своду, меня поддерживал услужливый ветер, пурпурные облака, подобно хламиде, облегали тело. В руках я держал чашу весов, но только одну, казалось, что я сам был второй, недостающей чашей.
    Какие-то темные существа толпились вдали. Но я не испытывал ни страха, ни смущения и уверенно шел им навстречу. Странные и загадочные виды открывались мне в эти мгновения.
    Огромная, достигающая облаков винтовая башня, которую продолжают строить миллионы натруженных рук, вопреки естественному ее разрушению, казалась мне сверху спиралью, что уходит не вверх, а вниз — глубоко под землю.
    Мрачные круги этой гигантской спирали были полны людьми, которые кишели в них, как слепые термиты, встревоженные чьим-то внезапным вторжением.
    Но в то же время эти круги казались мне чудовищными завихрениями гигантской воронки, образованной потоками еще большей по размеру реки.
    Огромный челн, или лодка, или, может быть, корабль неспешно бороздил эту реку, смыкавшуюся с небом, и темный возничий, подобный римскому колоссу, посапывая, опускал тяжелое весло в ее ершистую гладь.
    Сейчас кажется странным, что все это виделось мне одновременно — и башня, и круги, и воронка, и люди, и река, но тогда, в тот момент, я не ощущал никакой неестественности, созерцая это захватывающее дух видение.
    Мое дыхание было спокойным и глубоким, я размеренно приближался к ожидавшим меня существам. По внешним признакам они вполне напоминали людей, с той лишь разницей, что все: и глаза, и уши, и даже кожа — были не более чем искусно выполненной бутафорией.
    Они моргали своими веками над несуществующими глазами, их ушные раковины топорщились над несуществующими слуховыми проходами, их кожа напоминала костюм водолаза и была совершенно бесчувственной.
    Только разинутые рты, приковавшие мое внимание, только рты этих существ казались настоящими и были подобны ненасытным жерлам. Существа эти вопили неистовым криком, не слыша друг друга.

* * *
    
    Первая группа уродцев по-хозяйски быстро забралась в мою чашу и стала раскачиваться в ней, подобно маленьким безобразникам на гигантских качелях. Остальные же толпились внизу и тянули наверх свои костлявые руки.
    И что-то говорило во мне: «Ты взвешиваешь Желание свое, Человек!»
    Отвратительны были представители этой великой силы, что так чтил я прежде.
    То, что называют голодом, увидел я в пустых глазах и столь же пустых желудках, что пульсировали, как пожинающие сталь домны.
    То, что называют страстью, предстало мне пожирающими ртами, с чьих губ зловонных и склизких текли струи густой желто-зеленой желчи.
    Похотливы, сладострастны и ненасытны были эти уродцы. Тела их, надутые, как распираемый газами труп, извивались неистово, члены топорщились, вылезая из самих себя, а рты открылись настолько, что не видно было голов!
    Покрытые странным налетом языки, выпадая из мрака зияющих глоток, оплетали, облизывая, собственные тела этих отвратительных созданий, и, казалось, еще одно мгновение — и они проглотят сами себя!
    Ноздри разбухали и выворачивались наружу. Уши были подобны сосцам и наливались сами собою, а сосцы уподоблялись ушам и жадно прижимались к телам этих уродов, подобно гигантским присоскам.
    Тела трепетали в судорогах и конвульсиях, мышцы исходили на спазмы и подергивания. Сердца казались развороченными язвами, мозговые извилины шевелились, словно трупные черви, поедая собственные белесые прожилки.
    Кости гнулись, как волосы, пуская вокруг себя волны, а жесткая щетина волос оцарапывала тела в кровь, которую немедля слизывали зеленые языки и растирали выгнутые ладони.
    Я вздрогнул, и тотчас от моего движения чаша перевернулась. Секунда, и среди окружавших меня существ возникла паника, они дрались друг с другом.
    Наступая на головы собратьев и опираясь на тела упавших, новая партия уродов ревниво и властно лезла в мою загрязненную уже чашу.
    И что-то говорило во мне: «Ты взвешиваешь свои Требования, Человек!»
    Еще более ужасными показались мне эти новые существа, ибо они сочленились друг с другом в моей чаше, чтобы самой ужасной из казней уничтожить всё, едва подающее признаки жизни.
    Их острые, распирающие рты зубы впивались в покатые плечи соседа, разбрызгивая по сторонам его красно-коричневую кровь. Их руки рвали близлежащие тела и бросали оторванные куски вниз. Их ноги топтали внутренности тел, превращая потроха в единую зловонную жижу.
    Желчь, слюни, гадкие испражнения и едкие соки в невообразимом количестве изливались этими существами, что так были похожи на людей, окрашивая дикими фосфоресцирующими красками все это ужасное месиво, разъедая и портя.
    Так, власть предстала мне дырявым, оскалившимся ртом с гниющими зубами, тщедушным телом с кривыми ногами наездника и пальцами, завязанными в узел.
    Так, справедливость предстала мне в образе пронырливых языков и указующих пальцев, что протыкают тела.
    Мышцы уродов, напоминающие булыжную мостовую, тряслись и сотрясали. Сосцы пульсировали и давили, уши, подобно рогам, упирались, чтобы конечности лучше могли раздавить. А раздувшиеся ноздри не поглощали, а напротив, источали ужасную вонь.
    Срамные места этих ужасных и отвратительных существ были столь непомерны, что одни, желая разрушить, сами трескались, а другие, намереваясь поглотить, путались в собственных складках, прикусывая сами себя.
    Мозговые извилины требующих существ были подобны неумолимой плети, что обрушивалась на окружающих, издавая звенящий свист, а сердца — насосам, что изливали едкую кровь черного цвета со сгустками багряных тромбов.
    Бордовые языки вращались, как электрические сверла, и буравили тела, пробивая насквозь. Жилы тянулись, как путы и, исходя на неистовые звуки, связывая и удушая, резали живую плоть, подобно металлическим струнам.
    Таковыми предстали мне требования людей, их стремление к власти, их попытки повелевать желаниями других.
    В ужасе, перемешанном с отвращением, я так дернул чашу весов, что вся эта бурлящая, зловонная каша разлилась на головы безумствующих внизу.
    И когда посудина моя опустела, я как-то автоматически опустил свою в миг ослабевшую руку, но тот час возникшее оживление заставило меня вновь отдернуть ее. Тщетно, в чаше весов уже красовались уроды третьего ряда!
    И что-то говорило во мне: «Ты взвешиваешь свои Страхи, Человек!»
    Я ужаснулся! Ничего более ужасного не видел я прежде, ничего более ужасного не мог бы себе и представить. Это была настоящая, пульсирующая, само порождающаяся смерть!
    Острые, как молнии, языки, словно бы притаившиеся в засаде, стремительно проскальзывали меж губ, когда веки на сотую долю секунды решались открыться, и как жало пронзали пустые глаза этих отвратительных существ.
    Водянистые тела глаз, подобные отекшим мешкам, с неимоверным грохотом лопались, как от внутреннего взрыва, словно распираемые изнутри какой-то безумной силой.
    Острые языки выжидали, когда трясущиеся уши, завернутые в рулеты, хотя бы на мгновение расправятся, чтобы внедриться через них в мозг. В эту секунду языки выскальзывали изо рта и с чудовищной силой ударяли в то место, где должно находиться отверстие слухового прохода, чтобы, внедрившись здесь, в клочья разорвать мозг и, пробуравив его насквозь, победно лязгнуть.
    Сейчас я понял, что значит в одно ухо влетело, в другое — вылетело! Также поступали языки и с приоткрытыми ноздрями.
    Когда же веки, ноздри и ушные раковины были закрыты — языки не простаивали, они проникали в глотку и, подобно хлысту, разрывали сердце, что колотилось в судорожном припадке, ожидая расправы, и легкие, что страшились расправиться, сжавшись в комок серой глины. Кровь пенилась и, фыркая, вырывалась из глотки.
    Когда же происходило какое-то шевеление в желудке, то язык мгновенно разворачивался и, подобно змее, проникая внутрь, нанизывал на себя пищевод, желудок, кишки и, вырывавшись звенящим копьем наружу, неся на своем острие зловоние испражнений, дрожал победоносно над телом, что извивалось в предсмертных судорогах.
    При этом каждое движение тела возбуждало безумную волю языка, который неистово ломал кости и расшвыривал по сторонам куски гниющего мяса, становясь жестким, как титановый прут, палашом.
    Едва какое-то шевеление происходило в области гениталий, язык мгновенно жадно обвивал их удавкой и вырывал с корнем, издавая при этом победный свист. В других случаях он проникал внутрь и вертелся там, подобно циркулярному ножу, превращая все тело в огромную саморазрушаюшуюся мясорубку.
    Поскольку же каждое из этих существ не могло не шевелиться, испытывая невыразимую боль: их веки дрожали, их головы колыхались, конечности корчились в судорогах, внутренности трепетали, — язык работал, как помело, беспрестанно шинкуя все тело на биллионы молекул!
    Я перечислил все эти зверства по отдельности, но происходили-то они одновременно! Кто бы мог представить себе весь этот ужас!
    Я был почти зачарован этим диким фейерверком самоуничтожения, но через какое-то мгновение сам задрожал, и слезы ужаса брызнули из моих глаз.
    «Так-то любит себя человек, так-то! — звенело во мне набатом. — Твои весы — виселица для человека!!! Озрись!»
    И я озрился. Я был окутан небесным пурпуром, я ощущал на себе мягкое дыхание солнца, мои ноги утопали в нежности небесного свода. И я бросил чашу, я бросил! И этот миг памятен мне более всех. Я бросил чашу, ибо я не хочу быть мерой, тем более мерою человеческому.
    Подо мной началась беспорядочная возня: Желание, Требование и Страх поглотили друг друга в лице своих представителей, они сами сводили себя на нет.
    Едины были они в своей бойне, ибо в требовании всегда говорит желание, в желании — требование, вместе они полны страха, который и есть желание, возведенное в степень требования.
    Мне не было нужды бороться с ними, мне просто не следовало им мешать: желание и страх убьют сами себя, а требования закончат это дело.
    Незачем пачкать руки в пустоте, руки человека принадлежат Жизни, а потому человек испытывает Влечение, ощущает Контакт и самого Себя. А желаний, требований и страха нет для него!
    Я открыл глаза, образы реальности были еще плохо различимы, все кружилось. Через несколько секунд я понял, что лежу на полу в своем кабинете, и сковывающее прежде меня напряжение отпустило. Я стал дышать.
    Заратустра сидел на полу, здесь, рядом. Он склонился надо мной, обнял руками мою голову и сквозь слезы, сокрушаясь, что-то отчаянно кричал мне, но я, к сожалению, как ни старался, никак не мог разобрать его слов.
    И лишь спустя пару минут, а может быть и больше, по губам его я догадался: он беспрестанно все повторял и повторял мое имя. Я ответил ему тем же.
    В тот миг я не помнил еще ничего из происходившего со мною во время приступа, казалось, я упал откуда-то с высоты, откуда-то с неба и был совершеннейшим образом не от мира сего.

            О духе тяжести
    
    Через пару часов мы уже были в дороге. Потрепанная жизнью легковая машина, спотыкаясь на ухабах и шелестя колесами по битому асфальту, летела в поселок Песочный, в онкоцентр.
    Тело все еще плохо меня слушалось, недвусмысленно напоминая моему сознанию о том, «что первично». Руки и ноги изображали из себя лентяев-аристократов, губы заодно с языком не спешили артикулировать речь, но в целом я чувствовал себя хорошо: боль отошла, а голова хоть и была затуманена, но, в конце концов, не более чем у всех.
    Зар выглядел обеспокоенным и возился со мной как с писаной торбой, очень нежно. Мне было неудобно так его утруждать, я пытался сопротивляться и делать все сам, впрочем, не очень успешно.
    Кроме того, мне было совершенно непонятно, как, впрочем, неясно и теперь, зачем нам было ехать в Песочный, причем так срочно. Но мои слабые протесты эффекта не возымели, и мы ехали.
    По приезду в онкоцентр нас уже встречали.

* * *
    
    Стареющее здание ветшало. Облицовочный камень стен безжалостно сыпался, а окна без занавесок выглядели совсем неприветливо. Заратустра достал меня из машины, подхватил на руки и пронес через стеклянные двери внутрь мрачного холла.
    Дух тяжести царил здесь беспрекословно.
    — Давай вернемся, — прошептал я на ухо Заратустре.
    — Ничего, ничего. Вернемся, обязательно вернемся. Сейчас обследуемся, и вернемся.
    Тут я понял, что вся эта катавасия затеяна ради меня. Я возмутился, но удивление от странного состояния Заратустры, который казался растерянным (!), заставило меня самолично унять свой спонтанный ропот.
    Меня запихнули в жерло аппарата для исследования ядерно-магнитным резонансом, кратко проинструктировали и удалились в смежную комнату. Через пару минут я заснул под глухой треск вертящихся вокруг меня турбин.
    Я снился себе маленьким, лет трех, может быть, пяти. Я очень хотел быть любимым, я не чувствовал себя любимым. Средь детворы я чувствовал себя одиноким.
    Детские игры воспринимались мною как ритуализированная драка, наставления взрослых — как несправедливое наказание. Жизнь казалась мне тяжелой, даже невыносимой в мои пять лет, она была мне в тягость. Я хотел быть любимым, я, верно, очень этого хотел.
    Что бы счел я любовью к себе — тогда, в своем детстве? Если бы кто-то признал меня и мою правоту, если бы кто-то сказал мне, что я хороший и что все у меня получится, тогда, верно, я почувствовал бы себя любимым.
    С детства учат нас жить для других и думать о других. Но не учат нас жить самим и слышать Других. Наша «жизнь для других» оборачивается ложной жизнью для себя. Ложь всегда тяжела — ее следует именовать духом тяжести.
    Я толок в ступе воздух, я изучал жизнь, приноравливаясь к ней. Тяжела была эта наука, и я плакал. Я плакал каждый день, плакал тихо и совестливо. Тяжело лгать — слезами проявляет себя дух тяжести.
    Как показать ребенку жемчужину его, что скрывается за безликой раковиной с морскими наростами? Как может он подарить ее, когда никто не просит о ней, требуя лишь почистить скорлупу ее от налета?
    Всегда я был недоволен жизнью, она казалась мне трудной задачей, которую нескоро предстоит решить. Но не хотел я принимать заготовленного ответа: «Все уже сделано и сделано хорошо!» Лживым казался мне этот ответ, ибо было мне плохо, а может ли мир быть хорошим, если он делает мне плохо?
    Долго учился я одной вещи и научился ей только теперь: не совершать ошибок, но не по знанию, а по ощущению самого Себя.
    «Как не совершать ошибок?» — спросил я у своего сна.
    «Всегда говори только "Да!" или "Нет!", но никогда не говори "Может быть…"
    Когда говоришь "Нет!" — говори "Нет!", и не смей говорить: "Может, как-нибудь в другой раз?" Ты должен знать, что отказываясь, ты отказываешься, и ты должен знать, от чего ты отказываешься, а потому тебе следует говорить: "Нет!"
    Когда же говоришь ты "Да!"- говори "Да!", и не смей говорить: "Согласен, но при условии…" Ты должен ощущать свою ответственность за свое "Да!", иначе оно никогда и не станет "Да!". Нужно уметь идти до конца, а в противном случае — стоило ли вообще ходить?
    И помни еще, что "Да!" всегда больше, чем "Нет!", ибо не защищает оно, но дарует и не разделено потому на стража и узника, что всегда кажется защищаемым. "Да!"- целостно и едино, как свет, потому свободно оно, ибо не знает "Да!" твое страха.
    Говорящий Другому — "Да!", обретает свободу подлинную — свободу от страха! Потому не теряет тот, кто дарует, но обретает, ибо он обретает свободу. Истинно, истинно говорю я: идет несчастный дорогами потерь, счастливый же — дорогами обретений!
    Незачем тебе быть на страже, незачем — настороже, ибо нечего тебе охранять, кроме своего страха, который, в сущности, пуст и нелеп. Быть на страже — значит, быть в страхе и охранять страх — нет судьбы хуже этой».
    Как-то внезапно произошло осознание бессмысленности страха. Давно я шел к этому осознанию, давно понимал, но не осознавал еще до конца. Сейчас же, особенно после произошедшего со мной накануне, наступила наконец полная ясность.
    Все мы знаем, что бояться бессмысленно, но мало кто осознает глубину истины этой. Никто из нас не станет делать дела, будучи абсолютно уверенным в его бессмысленности, например, никто не будет копать просто так яму, чтобы вслед за этим также бесцельно ее закапывать. Никому и в голову не придет тратить на это силы!
    Но раз мы продолжаем бояться, понимая при этом бессмысленность страха, значит, где-то глубоко внутри мы видим еще слепыми глазами некий смысл этой бессмыслицы.
    Когда же бессмысленность страха осознана полностью, когда ты явственно ощущаешь, что бояться незачем, страх уходит сам. Впрочем, куда может уйти пустота? Ее ведь и не было вовсе, только видение, иллюзия.
    Страха нет.
    С этими словами я и проснулся. Исследование уже давно завершилось, более того, я и не заметил, как снова оказался в машине. Мы ехали обратно…
    — Зар, всё?
    — Всё, всё.
    — А что это за конверт? — я автоматически потянулся за желтым конвертом, лежащим на сиденье.
    — Это результаты исследования, — тихо ответил мне Заратустра и убрал конверт в сумку.
    — Ну всё? Больше тебе нечего бояться? А то перепугался зачем-то! — я смеялся, во мне говорила радость.
    Мне было хорошо, особенно здесь, на заднем сиденье теплой машины, что, не торопясь, катила обратно в город. Облокотившись на плечо друга, счастливый, я смотрел в окно, где мелькали вековые сосны и юный снег постепенно покрывал землю, Я был счастлив.
    Заратустра молчал. Я посмотрел ему в глаза, и что-то взволновало меня.
    — Зар, что с тобой?
    И тут я увидел тонкую струйку седых волос, седую прядь, спадавшую на его лицо. Никогда прежде в этих черных, как нефтяные струи, вьющихся, подобно металлической стружке, волосах не было и намека на седину! Теперь же появился этот невесть откуда взявшийся серебряный ручеек…
    — Зар?! - пораженный, я автоматически потянулся за этой прядью седых волос, но Заратустра, заметив мое движение, резким взмахом широкой ладони оправил волосы, отведя их назад, и седина затерялась в гуще черных волос.
    — Все нормально, все нормально, — сказал он тихо, еле слышно, но как всегда ровно, как всегда уверенно.
    Что с ним?… Что случилось? Из-за чего он так переживает?

            О старых и новых скрижалях
    
    Я все более прихожу к выводу, что если не испытывать страха перед случайностью, то, кроме радости, она ничего с собой принести не может, по крайней мере, отсутствие разочарования гарантировано. Или я несколько утрирую?
    По загадочному стечению обстоятельств теперь не проходит и дня, чтобы не объявился кто-то из моих на время запропастившихся друзей, а то и сразу нескольких! Они заходят к нам в гости, мы ходим к ним.
    Заратустра все-таки удивительный человек: все мои друзья, которые видят его первый раз в жизни, здороваются с ним так, словно знали его целую вечность!
    Вообще говоря, я совершенно счастлив: вокруг меня те, кто мне дорог. Все недомолвки и обиды, если какие у кого и были, словно по мановению волшебной палочки канули в небытие.
    Мы смеемся и говорим ни о чем, это самые хорошие разговоры. О чем щебечут птицы? Странно только мое ощущение: я кажусь себе смеющимся львом в стае щебечущих голубей. Что-то не так…
    Приятно видеть шумные белые крылья за спинами тех, кто тебе дорог, но разве рявкающий лев может внезапно обратиться в птицу? Я привык слышать их рявканье — они Другие, Другой не может время от времени не огрызаться.
    Что же произошло? Если бы они стали смеющимися львами, это было бы вполне естественно, даже очень. Но почему — птицы?

* * *
    
    На работе мне внезапно предоставили отпуск. Сказали, что я что-то там не догулял и надо догулять в конце года. Странная, надо признать, забота о человеке со стороны господ чиновников. Может быть, на них какую-то профсоюзную комиссию наслали?
    По правде сказать, в отпуск мне не хочется, чувствую я себя достаточно хорошо. Я было попытался отказаться, но тщетно. Да и Заратустра настоял. В общем, я в отпуске, скоропостижно…
    Дурно не то, что мы верим в существование «добра» и «зла», дурно то, что все регламентировано. Мы всё делаем по расписанию — спим, едим, любим (по весне почему-то), отдыхаем и пр., и пр.
    Расписание — это четвертование Жизни, а как расчлененному созидаться?
    Нам бы следовало научиться ощущать самих Себя, ощущать контакт с собственным существом, тогда бы и отпала нужда совершать над собой насилие, что кажется наигнуснейшим.
    С чего они так обеспокоились моим отпуском?

* * *
    
    Сегодня мне пришло в голову расспросить Зара о том загадочном старике, который приютил нас в первый день знакомства. Мне хотелось побольше узнать о скрижалях, которые хранил этот загадочный лесной пустынник.
    Что за мысли могли покоиться на этих скрижалях? Почему старик жаждал своего избавления? И разве радостно умирать, зная, что твои мысли обратились в прах? Зачем было их тогда хранить?
    Но Зар вопреки своей обычной открытости поначалу отвечал весьма двусмысленно, а потом и вовсе перевел разговор на другую тему.
    Видимо, я его озадачил. Но чем?

* * *
    
    Я попросил Заратустру прочесть мой дневник. Он согласился, но после прочтения был грустен.
    — Что-то не так? Тебе не понравилось? — спросил я у Зара.
    Он медлил с ответом, а потом сказал странную фразу:
    — Ты знаешь больше, чем я, но ты — не я. Разумеется, все мои попытки добиться разъяснений потерпели полное фиаско.
    Что так его мучит? Почему он не скажет? Не хочу его торопить, скажет со временем, а не скажет, значит, верно, и не надо было говорить.

* * *
    
    А Заратустра все так и таскает меня по врачам. Право, это даже смешно! Я ведь и сам врач. И все у меня в полном порядке!
    Доктора долго расспрашивают меня на предмет черепно-мозговых травм, из которых я могу вспомнить только то мое счастливое падение на берегу реки, когда повстречал Заратустру.
    Потом спрашивают, бывали ли у меня приступы удушья, судороги, спазмы, видения, голоса. Я смеюсь и с пол-оборота ставлю себе шизофрению пополам с истерической конверсией. Эта глупая шутка всегда удается.
    Я заметил, что у врачей добродушные лица и глаза, привыкшие к смерти. Может быть, так и надо? Может быть, и у меня такое выражение глаз? — Я ведь тоже врач.
    Потом меня отправляют на исследования — одни, другие, третьи. Долго смотрят на результаты, не показывая их мне под всяческими нелепыми предлогами, и удаляются беседовать с Заратустрой.
    Хотя меня и не ставят в известность о результатах этих консультаций, ответ, судя по всему, всегда примерно такой, как и тот, что я наблюдал сегодня.
    Стоит профессор-нейрохирург, перед ним Заратустра. Зар что-то спрашивает, настаивает, профессор мнется, потом отрицательно качает головой и разводит руками.
    Хорошо, когда врач говорит: «Нет, это не мое».

* * *
    
    Говорят, что для достижения любой «высокой цели» нужно жертвовать самым дорогим. Это странно, даже парадокс.
    Как раз для достижения высокой цели нужно жертвовать самым никчемным, если, конечно, можно считать жертвой утилизацию мусора.

* * *
    
    Врачи не всегда могут сказать правду, этому учит не только знание заповеди «Не навреди», но и знание жизни: никогда не знаешь будущего наверняка, а прошлое не более чем повод для интеллектуальных упражнений.

* * *
    
    Мы гуляли по парку. Снег еще толком и не выпал, но лед уже схватил поверхность озера в свои страстно-холодные объятия. Забавно гулять по такому льду, дно, по крайней мере у берега, подобно какой-то фантасмагорической витрине.
    Жизнью нужно уметь любоваться, тогда поймешь, что нет нужды ее переиначивать. В одном из своих писем Заратустра хорошо сказал: «Не играя, но играючи». Так нужно жить. Если в жизни нет легкости, то нет и жизни.
    Мы слишком серьезны и подобны малышам, которые с видом заправских ученых рассуждают о мировых проблемах, ссылаясь на подслушанный и неверно понятый ими разговор взрослых за ужином.

* * *
    
    Зар слушает этих врачей?! Что они могут сказать ему обо мне? Разве сам он не знает большего?

* * *
    
    Единственная истина такова: есть то, что есть. Но ведь это тавтология чистой воды! Поиски истины — это попытка придать тавтологии причудливую форму.
    Благородный гнев и все, что к нему прилагается, нужно выбросить в мусорную корзину! Он проистекает от путаницы, возникающей при смешении понятий истины, которая не может уместиться в понятии, и закона, который самим существом своим является делом, а не словом.
    От этого дикого смешения этих диких аллюзий истина становится уродливой, и к ней возникает естественное отвращение, чего, по всей видимости, она не заслуживает; а закон от этого противоестественного скрещивания перестает быть формой существования, его распирает, он трескается, и в таком виде он даже по сравнению с преступлением кажется куда более преступным.

* * *
    
    Это надо же: Боги ходят по врачам и называют врачей Богами! Но ведь божественность не в том, чтобы продлить жизнь, а в том, чтобы стать живым и быть им!
    Впрочем, врачи ко всему прочему еще и продляют жизнь. Да, я, наверное, погорячился.

* * *
    
    Самое удивительное в жизни то, что каждый ее миг есть переход от настоящего к будущему. В точке этого перехода и ощущается жизнь, вот почему Жизнь — это то, что созидается.
    Настоящее — такая же иллюзия, как и прошлое с будущим. Когда говорят: «Не хочу я жить настоящим, ибо оно скучно!» — утверждают собственную безжизненность.
    Наблюдать за постоянным порождением жизни, быть этим порождением — вот высшее счастье! Но об этом, похоже, знают только дети.
    Впрочем, их особенность как раз в том и состоит, что они не знают о своем знании, оттого-то они и могут быть счастливы!

* * *
    
    Бесчувственные способны радоваться лишь разрушению. Чуткость, то есть готовность к ощущению, — вот семя, родящее радость!
    «Все суета» — эту фразу можно сказать по-разному. Она может стать поводом к великой печали, а может открыть нам жизнь, ибо нет ничего более ужасного, чем жить с трагическим предчувствием грядущей потери.
    Все, что было нажито, — будет потеряно. Разве же это странно? Кто трясется из-за мелочей — тот глуп, кто трясется из-за больших мелочей — тот еще и болван, кто же трясется из-за очень больших мелочей — ко всему прочему еще и сумасшедший.

* * *
    
    «Та сторона» есть только у лжи, но это не правда, а лгущий. Во всех остальных случаях искать «ту сторону» — дело абсолютно бесперспективное.

* * *
    
    Слово «смирение» мне не нравится. Но вот если бы я, например, заболел какой-то тяжелой и неизлечимой болезнью, какое бы слово мне пришлось использовать для описания своего состояния? Принятие?
    Вот глупость! Как можно не принять то, что есть?!
    Мы сделали из мухи слона и удивляемся теперь, отчего это наш «слон» повадился летать на навозную кучу!

* * *
    
    Ко мне пришла делегация студентов факультета психологии. Они хотят у меня учиться. Они думали, что я хочу от них отвязаться, а я же на самом деле битых два часа объяснял им, что учиться психологии можно лишь на самом Себе.
    В каждом из нас есть ростки всего человеческого, ибо каждый из нас человек; просто нужно уметь видеть в себе человеческое, что-то нужно усилить для полноты картины, попрактиковать, «анатомировать» — другого пути нет.
    А чем я могу помочь? Тем более что настоящей учебой является не получение знаний, а работа — то есть опыт, ощущение. Я бессилен ощущать за других.
    Все кончилось тем, что пришедший Зар, не разобравшись, в чем суть да дело, выгнал этих горе-студентов взашей. Удивительная, надо сказать, реакция.

* * *
    
    Когда-то мне говорили, что нужно уметь вовремя остановиться, и что это самое сложное. Как ни странно, но самое сложное — это начать, поскольку для того, чтобы начать, нужно вернуться к точке отсчета, к самому началу, к нулю: то есть прежде нужно отказаться, и только затем начинать, а отказаться — это больше, чем просто остановиться. Дурное дело — не хитрое!

* * *
    
    Я стал быстро уставать. Странно, ничего ведь толком и не делаю, а устаю. Видно, слишком много я пережил за эти полгода. Человеческое не сдается без боя, плохой, наверное, из меня ратник.
    Иногда мне кажется, что человеческое — это каркас, некий скелет, который позволяет человеку двигаться. Но он же и «троянский конь», в этом нет никаких сомнений!
    Как передать, насколько дорог мне Заратустра? Человеку следует двигаться не на скелете человеческого, а любованием Другим. Для Другого ничего не трудно сделать, трудно делать только для себя.
    В нем моя Жизнь, в Заратустре. Говорит ли это о моей природной слабости? Нет, это говорит о законе Мира — он таков!

* * *
    
    Сегодня состоялся такой разговор:
    — Зар, я больше не хочу ходить по врачам. Я чем-то болен?
    Заратустра достал из своего ранца результаты десятка пройденных мною обследований: снимки, бланки и тому подобную ерунду. Достал и разложил передо мной на кухонном столе. Задачка для третьего курса медицинского института.
    — Опухоль?
    Зар, не поднимая на меня глаз, утвердительно качнул головой.
    — Это что, рак? Я не понимаю. Зар медлил.
    — Скоро?
    — У нас есть шанс, — тихо ответил Зар.
    Я уставился в телевизор. Показывали подготовку Парижа к встрече нового, 2000, года. Будет много света, а мосты над Сеной уже освещены так, что кажутся воздушными.
    — У нас есть шанс, — тихо повторил Заратустра.
    Я расстроился: теперь понятно, откуда голуби, отпуск, почему профессора отрицательно качают своими умудренными головами, почему выгнали студентов и почему, наконец, я стал так быстро уставать. Все очень логично, в жизни вообще все очень логично.
    — Когда?
    — В России не получится, придется ехать… — Заратустра украдкой посмотрел на экран телевизора.
    — Увидеть Париж и умереть, — глупо пошутил я.
    И после этой дурацкой шутки я словно проснулся, словно очнулся от забытья. Я испугался, я посмотрел на Заратустру. Господи, вся его голова, словно открытый рудник, покрылась тонкими ручейками серебристой седины!
    Уже столько времени он мучается моей болезнью! Господи, где были мои глаза?! Он устраивал мне эти замечательные встречи с друзьями, он сделал мне отпуск, он добивался этих чертовых консультаций, он уже все продумал и передумал тысячу раз. И тут я — дурак, шутник!
    Я разревелся, словно ребенок, внезапно устыдившийся своей жестокости:
    — Зар! — я нежно обнял его седеющую голову, прижал к своей груди и повторял: — Зар, ты не волнуйся, пожалуйста, не волнуйся!
    Сквозь слезы я шептал еще какие-то глупости, но потом стих. Мы не можем никуда ехать — у меня нет и сотой части необходимой суммы.
    — Мы никуда не поедем, ладно? — тихо сказал я.
    — Почему? — Зар поднял на меня свои замечательные встревоженные глаза, полные слез.
    — Ну как же? Деньги…
    — Я достану.
    — Как?!
    — Достану, — он сказал это так, что все внутри у меня перевернулось.
    Эта забота, эта нежность, это беспокойство за мою судьбу — разве можно это выдержать! Я обладаю самым дорогим и совершенно бессилен ответить тем же.

* * *
    
    Мысли о добровольном уходе из жизни одолевают меня с безумной силой. Я не хочу быть ему в тягость. Как достать эти деньги? Зачем? Опухоль чуть не с кулак!
    Мысль шальная, я сделаю ему больно. Нельзя.

* * *
    
    Я уже прожил достаточно, мне довольно. Я счастлив, о чем еще можно мечтать?

* * *
    
    Как он собирается достать эти деньги? Он молчит. Я не хочу, чтобы он мучился этим.

* * *
    
    У меня никогда не будет детей. Книги — это мертвые дети.

* * *
    
    У меня нет и теперь уже никогда не будет опыта брака, хотя я и знаю о браках больше, чем любой лауреат золотой свадьбы, если, конечно, он к тому же не психотерапевт.
    Почему мне всегда казалось, что брак построен на лжи? Люди притираются друг к другу, на это уходит жизнь.
    Ложь своекорыстна, она нарциссична сама по себе, это бег по кругу.
    Жена лжет мужу в тысячах ничего не значащих мелочах: «Чтобы он не бросил меня». Муж лжет кратно, но по-крупному: «Чтобы она не выставила меня».
    Они еще не построили здание своей семьи, а уже думают только о том, как бы оно не развалилось. Они напоминают предупредительных пожарных, что вырыли котлован и наполнили его водой в месте, где строители собирались возводить здание. Но чем пожар лучше потопа?
    Там, где страх, там и ложь, где ложь, там и страх. Ложь — зыбкая почва, как и любой нарциссизм.

* * *
    
    У меня был судорожный припадок. Из-за удушья, продолжавшегося слишком долго, меня упекли на больничную койку, чтобы при необходимости перевести на искусственную вентиляцию легких.
    В моей палате лежат милые люди, которые хотят излечиться, но не думают о том, что радость не имеет никакого отношения к здоровью. Здоровье ради здоровья — это обед ради обеда.

* * *
    
    Санитарочка, которая убирается у нас в палате и выносит утки лежачих больных, смешлива до невозможности и шутит не переставая! А ей ведь 83…
    Сегодня днем она пела нам скабрезные песенки, и все хохотали. А вечером она рассказала мне о своих сыновьях: один погиб в 33 года, он был убит в пьяной драке своим собственным братом, который теперь ждет суда в «Крестах». Так в этой простой женщине показались мне Ева и Дева Мария.

* * *
    
    Этой ночью умер мой сосед справа. По всей видимости, повторный инсульт.
    Во второй половине дня дочь собирала его вещи и спросила у санитарки: «Это его тапочки или местные?»

* * *
    
    Хорошо, что не нужно никуда спешить, — вся жизнь на ладони.

* * *
    
    — А ты упрямый! — сказал мне лечащий доктор с видимым удовольствием.
    — Я просто устал.

* * *
    
    Я, по-моему, единственный из всех заточенных сюда болезнью, кто не занят вопросом грядущей смерти. Не потому ли мне кажется, что только я и живу по-настоящему?
    За Жизнь не нужно бороться, Ею нужно быть. 

            Выздоравливающий
    
    Меня выписали из больницы.
    — Ну что, поправился, голубчик? — спросила меня санитарочка, когда Заратустра собирал вещи.
    Я улыбнулся в ответ:
    — Берегите себя, у вас сын.
    — А еще у меня есть вода, тряпка и швабра, — сказала она, — а потому будем мыть пол!
    — Дело хорошее!
    Мы выходили с Заром из палаты, когда нам вслед прозвучали ее слова:
    — Берегите сыночка, он у вас хороший! Я опешил: «сыночка»?!
    Зар, пропуская меня вперед и придерживая рукою дверь, улыбнулся в ответ старой женщине:
    — Обязательно. Спасибо вам.
    Его изрядно поседевшие локоны спадали на опущенные плечи, лицо утратило былой цвет молодецкого румянца, носогубные складки отчетливо проявились, а под глазами витиевато легли десятки мелких морщин. Зар поймал мой ошалевший взгляд.
    — Пойдем?
    Я вышел молча.
    Бездна моя открылась, чтобы молчать.

* * *
    
    Давеча снова был припадок.
    Я лежал в россыпях спелого винограда, среди розовых яблок, желтых и красных ягод, благовонных трав и кедровых шишек. С рук я кормил пахнущих парным молоком ягнят.
    Пугливыми, но не боящимися, смущенными, но не стыдящимися, благодарными, но не учтивыми, играющими, но не актерствующими, нежными, но не льстивыми, желающими, но не требующими — такими были эти ягнята с глазами настоящего Человека.
    И предстояла им смерть, ибо предопределено ягненку заклание, но не знали они о ней, а потому были они живыми и потому хотелось мне касаться руками своими их нежных шкурок, потому хотелось мне прижать их к груди своей, потому хотелось мне играть с ними в догонялки на залитом солнцем лугу.
    О, люди мои, будьте ж и вы ягнятами! Воистину, больше в них силы, чем во всяком волке! Больше в них мудрости, чем в любом ученом! Больше правды в блеянии их, нежели во всех речах праведников наших! И менее они одиноки, чем любой из вас, ибо нет для них мира внутреннего, а есть лишь Мир!
    Не простота их так греет душу мою, но их открытость! Когда центр становится целостностью, когда целостность становится центром — тогда и Мир становится Жизнью, тогда и Жизнь — Миром. Что ж оставили вы обитель свою, люди! Где же бродите вы, скитальцы души?
    Что ж порождаете вы пустоту? Что ж сеете в пустоте этой смуту? Это зовете вы вечностью и вечным возвращением? Это называете вы кольцом бытия?
    Зачем ищете вы смысл, когда не видите смысла? Зачем ищете вы суть, когда не ощущаете собственного существа? Человеческим хвалитесь вы, пустынники, а оно мертво!
    Человеческое поставили выше вы Человека, и не стало Его. К высшей цели стремитесь вы, пренебрегая малым. Но кто же шагает лежа? Прежде, чем идти, — встаньте! А встав, осмотритесь: надо ли идти вам и куда идти?
    Обличители жизни — слезливые. О чем плачете вы? Об утраченном или о несуществующем? Что именуете вы состраданием, хищники: крест распятого или нож жертвенный?
    Все злое в человеке — не Человек, но человеческое. Не от зла отваживаю я вас, но от человеческого. Не предлагаю я бедствующим подати, но забираю их траты. Все есть у вас, только не пускайте Себя на ветер человеческого!
    Ничтожность не в слабости вашей, не в силе вашей ничтожность, но в сумерках, ибо они — пустота! Как же питать отвращение к пустоте? Нет и возможности обратиться к ней, слишком она изворотлива!
    На мгновение я очнулся, Зар держал на моем лице пластиковую маску переносного кислородного аппарата.
    — Все хорошо, все хорошо, не волнуйся! — шептал он.
    Я улыбнулся.

* * *
    
    «Где твоя лира? — спрашивали меня ягнята. — Где твоя лира?»
    «Вы — моя песня, — так я отвечал ягнятам. — Радость ваша — вот он, мой Танец!»
    «Чего же ты ждешь от нас?»
    «Бас Самих!»
    «Что же мы будем делать?»
    «Петь в Танце! Делать то, что называют пустым, чтобы не было пустоты!»
    «Но не вернется ли пустота к нам?»
    «Нет возвращения, ягнята мои, ибо Жизнь не спотыкается! Будем же Танцевать на вершинах, где настоящее становится будущим! Не будем спешить, но и не будем опаздывать! Одна у нас жизнь, одна!»
    «Мы боимся смерти твоей. Мы боимся пустоты. Мы будем тосковать о тебе!»
    «Не оттого ли радовались вы рождению моему и хотите плакать на могиле моей, что много ожидали, но ничего не приняли? Примите сейчас, когда даю вам!
    Когда же уйду я, то будете иметь вы то, что я дал вам, и не будет более пустоты, ибо вам я дам вас Самих, ибо ничего другого нет у меня!»
    «Но разве не следует нам стремиться к большему, как учили нас?»
    «Всякая звезда умрет, но не всякая грела! Возьмите тепло мое, а свое отдайте Другим. Большего не может быть! Живущий благословляет Жизнь!»
    И ели ягнята с рук моих, лаская ладони мои шершавыми языками своими. И пели они мне свои веселые песни. И потом игрались мы на залитой солнцем поляне.
    У Жизни брали мы Ее тепло и отдавали друг другу: так колесо вечности перестало быть орудием казни, а потому не стало жертвы, но стала Жизнь.
    Зар говорит, что я долго был в забытьи:
    — Ты лежал тихо, с закрытыми глазами, как спящий, хотя и не спал, ибо слышал я голос твоего сердца, и пело оно обо мне.

            О великом томлении
    
    Сколько прочел я книг о душе! Сколько замечательных слов о ней сказано! Сколько песен страстных исполнено в ее честь! Но не оттого ли пишут, не оттого ли говорят, не оттого ли поют, что ищут? А коли ищут, то не оттого ли, что не имеют?
    Душа — слово о времени и пространстве, слово о несуществующем. Страшащийся, метущийся в бесконечности иллюзорных координат своих ищет себе опоры, но нет в пустоте опоры, ибо она пуста. Нет опоры этой, но только имя ее, только отраженный звук, только эхо печали; это имя — душа.
    Неспособный с Другим быть, боящийся и Другого не знающий мучится одиночеством. Что же делать ему, как не создать себе собеседника — фантазийный образ души собственной? Он подобен ребенку маленькому, что мечтает о питомце домашнем, в котором жаждет найти себе друга. Сколь же иллюзорен путь этот!
    Одинокие говорят о душе, и говорят они страстно, чтобы страстностью своей отринуть сомнения, ибо они гложут их, ибо одиноки в себе говорящие о душе! Мир заставляют они кружиться вокруг этого мифа, вокруг идола своего, вокруг души!
    Убежденность слепа, а убежденный — безумен. Убежденность — только способ заставить сомнение замолчать. Но стоит ли вообще давать повод сомнению? Не лучше ли просто лишить его места? Надо ли придумывать миф, чтобы жизнь свою положить на его защиту? Как же не любят Жизнь те, что говорят о душе!
    Почему же так стремятся глашатаи души приписать ей самое лучшее — нежность и силу, жизнь и мудрость? Не от того ли, что чувствуют себя обделенными лучшим? Идолу своему отдали они все, что имели и могли иметь, а потому всё потеряли! Воистину, нет на земле бездушных более, чем те, что говорят о душе, ибо они говорят вместо того, чтобы делать!
    Радуйтесь же, безумные, ваш идол опух и оплыл от подношений и несметных даров ваших! Всё вы отдали ему на откуп, всё перепоручили вы его мертвому телу. Думали вы, что распорядится он вложениями вашими, а он жуликом оказался и шарлатаном!
    Сами не хотели вы делать, ибо страшно было вам быть, возложили вы труд этот на душу вашу, а ее нет, и потому вложения ваши сгорели, как сухой хворост! Вот что значит геенна огненная, нищие духом! Странно ли, что вы не согрелись?
    Страх за свое, за добродетельность вашу и целомудрие лишил вас открытости, лишил счастья вас быть с Другим. Выбрали вы с душой быть вашей, ей присягнули, солдаты безумия!
    Но разве же не стала эта присяга предательством? Разве не отступились вы от самих Себя? Страх за свое лишил вас самих Себя, но дал вам душу — пустоту выменяли вы на Свет, ибо в пустоте только обитель страха вашего!
    О, как же смешны мне теперь разговоры о бессмертии души вашей, как же смешны они мне! Да, бессмертна пустота, бессмертна, ибо никогда не жила она вовсе!
    Ныне отрекаюсь я от бессмертия, и секундой его не дорожу я, ибо если не было мне Жизни, то даром далось мне и такое бессмертие!
    И если спросят меня: «Хочешь ли ты хоть единственный миг Встречи твоей с Другим обменять на бесконечность бессмертия?», то, какие бы страхи ни одолевали меня, я скажу: «Нет!»
    И не потому скажу я так, что дорога мне синица, а потому, что не люблю я журавлей дохлых, пусть даже и гвоздями прибитых к небу!
    Не нужны мне представители для переговоров с Другим, ибо с Ним не веду я переговоров. Сам я с Ним буду, а душу разглагольствующую свою отправлю я в царствие небесное — пусть там прохлаждается, пусть там остынет, пусть там и замерзнет!
    Сам, не через кого-то и не с помощью, хочу я брать и давать, сам хочу быть. Ибо знаю я лишь одно, но знаю точно: дана мне одна жизнь, и не будет Жизнью она, если отрекусь я в страхе своем от Другого или убоюсь инаковости его!
    Не могу я даже думать о смерти, но не потому, что боюсь о ней думать, а потому, что не знаю ее. Но жизнь, Жизнь — я знаю и хочу знать! И Ею я хочу быть, Ее ощущать!
    Не по мне томление душ, не по мне их страдания. Я живу, и живу я сейчас! Я перехожу в будущее, я Танцую, касаясь стопами своими теплого тела Ее! Я Танцую под Пение Другого. Он Поет песнь моей жизни, он моя Жизнь!
    Пусть скажут мне, что я разрушитель, пусть скажут мне, что давлю я виноградные гроздья! Пусть! Я не страшусь, ибо я знаю это, и нет для меня в словах этих ни укора, ни откровения.
    Пусть будет вино! Да, я винодел! Жизнь благодатная дала мне сочные виноградные грозди, и я не стану дожидаться, как тощий святоша, пока сгниют спелые темно-золотистые ягоды, и сушить их я тоже не буду!
    Да, я Танцую на плодах своей жизни, вино свое я давлю для Другого, с Ним буду я пить бархатистый напиток, но не на поминках жизни своей, но за Ее здравие! Мы будем пить вино Ее жадно, Мы будем пить Ее весело, ибо Мы — Она!
    Пусть же Поет Другой песнь свою для меня, а я буду Танцевать в благоухании Песни его, увитый лозой, на виноградных гроздьях; ибо нет меж Двух ни того, кто дает, ни того, кто берет, а есть лишь Они друг для друга! Мы будем пить вино Жизни, так будем благодарить Мы Ее, так будет Она созидаться!

            Другая танцевальная песнь
    
    Столько времени я убегал от Тебя, о Жизнь! Так стремился я к высшему, так ковал узы свои, так стремился я к лучшему и так прокалывал глаза свои золотою иглою!
    Сколько пестовал я свое, сколько строил, как гордился я трудами своими! И в возвышении этом падал! Я отрицал Тебя, о Жизнь, я отводил объятия Твои, я не был Тобою доволен.
    Но не Ты, а я сам уничтожен был своим отрицанием! Не Ты, но я был в себе одинок, на деле не Тобой, но собою был я недоволен. Так платим мы за наши ошибки, ибо каждый платит, и платит он сам за себя!
    Сколько же было во мне тщеславия, сколько безумия! Но ныне, когда смотрю я стыдливо в глаза Твои нежные, о Жизнь, то вижу я, что нет в них обиды, нет назидания, ибо Ты щедра!
    И сколько б ни старался я, обезумевший, самого Себя уничтожить, Ты всегда была рядом,  и терпеливо ожидала Ты моего пробуждения! Ныне же очнулся гонитель Твой от своего забытья!
    И лишь теперь вижу я, что был я слепцом, ибо стал теперь видеть. И с ужасом думаю я теперь, что мог не успеть! Вот он, единственный страх, что остался теперь у меня, и этого страха не хочу я лишаться — пусть он будет напоминанием мне, пусть будет он мне порукой!
    Многие дороги исходили ноги мои, многие ботинки мои истоптались на дорогах тех, пусть же и мозоли на стопах моих будут напоминанием мне! Не хочу их скрывать и залечивать!
    Так смотрю я теперь на осколки иллюзий моих, словно старые это вещи, словно одежды, из которых я вырос уже и не могу носить более.
    И вижу теперь, что самая большая из иллюзий моих — это иллюзия возможности избавления от иллюзий! А потому осколки иллюзий своих я не выбрасываю, но храню бережливо, пусть будут они мне порукой!
    Самою Себя обрела моя жизнь, но нет в том заслуги моей, ибо я встретил Другого! Так пресеклось хождение наше по кругу иллюзий, и открылась Нам Жизнь, что не знает предела!
    Ныне испытываю я Жажду, равновеликую Жизни, а потому, Жажду испытывая, я исполнен и нет во мне недостатка. «Довольно» перестало быть узами, а стало отныне ощущением моим полноты.
    Вот Он, Твой Танец, о Жизнь!

* * *
    
    О Жизнь, как же легко Ты Танцуешь, как свободно кружишься Ты в Танце своем! О Ты, не знающая границ и противоположностей, не ведающая страха, я предался Тебе безраздельно!
    Отчего думал я прежде, что великое должно быть тяжеловесным? Как же тяжелое может порхать, как может оно в Танце кружиться? Истинно великое легковесно! И как всякое ощущение легко, так и всякое истинно великое — невесомо.
    Ты, о Жизнь, смотрела на меня лучезарными глазами своими, полными тепла, и все от себя Самого я отринул, чтобы кружиться в Танце Твоем с Тобою!
    И отринув от самого Себя все, стал я открыт для Другого. Открытость — вот сущность Контакта, через которое созидаешься Ты, о Жизнь!
    Говорят, что скоро жизнь покинет меня, но ведь и жизнь свою от себя Самого я отринул, отринув все,  отринув все ради Жизни, а потому не страшна мне потеря грядущая, ибо нельзя потерять то, чего не имеешь ты, чем не можешь ты обладать!
    И теперь Ты, о Жизнь, шепчешь мне на ухо мелодии Твоих Песен, касаясь губами своими ушей моих и лаская щеки, как только Ты и умеешь. И смеюсь я отныне легко, и смеюсь звонко, словно маленький колокольчик, мне ведь щекотно, танцующая шалунья!
    Какая же разница, Жизнь, сколь еще мне осталось, сколько кругов еще обойдет моя стрелка, если все уже я обрел и ничем более не обладаю, свободный от составления завещаний!
    Ныне наг я, и я полон, и боготворю я Других, в которых вижу я Жизнь, которая созидается!

            Семь печатей

(или Песнь о Начале и Конце)
    
               I
     
     Если я счастлив, то счастлив я благодаря Другому.
     Много думаем мы о других, но все пустое, ибо не о Других думаем мы, а о своем, и потому одиноки, потому несчастны!
     Нельзя о Другом думать, но не оттого, что запрещено, а оттого, что невозможно! И когда смотрю я на молнии, что источает Другой, когда заворожено гляжу я на его «Да!» и «Нет!», то ощущаю я дыхание Жизни!
     Как же не позволить другому быть Другим? Разве не есть это высшее преступление, ибо лезвие его обоюдоостро!
     Видел я, как небо разбилось о скалы, видел я, как испарилось море — то было недовольство одного Другим! Мрак и пустыня — недовольство это! В нем и зрячий слеп, и живой умирает от жажды.
     Что ж пытаемся менять мы Другого, не оттого ли, что недовольны сами Собой? Всякий, кто ищет пустоту, — найдет ее, но ничего не обретет он, но лишь тот, кто ищет Другого, и найдет все!
     Другой разрывает безумие вечного кольца возвращения, ибо свидетельствует он, что всякий — Другой, и ничто не повторяется!
     И пока есть Другой — все ново, а значит, Жизнь созидается!
     Вот отчего счастлив я благодаря Другому!

               II
     
     Если живу я, то живу я благодаря Контакту.
     Все, что мы делаем, так это создаем границы да пограничные столбы вкапываем. Кто сказал, что границы — зона контакта? Тот, кто не знает ничего, кроме собственной пустоты.
     Границы можно лишь охранять, можно их двигать, но и отступающий, и нападающий вечно остается в своих границах, лишь несколько измененных.
     Миры, обнесенные границами, подобны удушливым и зловонным склепам. Границы подобны нитям липким паутины мертвой, что на коротком поводке держат своего обладателя.
     Пусть бы даже весь мир оплел паук этот сетями своими- он останется одиноким, этот носитель смерти для всех летающих!
     Страшно терять нам границы свои, но иначе скрыты мы от Другого. Смертью кажется нам утрата границы, но она-то и есть единственный путь наш к Жизни!
     Ибо Жизнь созидается в божественной мистерии Контакта! Контакт — и есть то божество, которое отдали мы на поругание своему страху, страху смерти, умершие прежде рождения.
     Нет, не люблю я другого, ибо любовь стала у нас страданием. Я открыт, я изливаюсь, я ощущаю Другого, и Жизнь созидается в Нас!
     Вот почему живу я благодаря Контакту!

               III
     
     Если проявляюсь я, то проявляюсь я благодаря Свету.
     Темны сумерки одиночества, и куется в них тьма. Пусто творчество одинокого, ибо грезит он о том, чего нет. Идеализм — порождение одиноких, обитель несчастных. Холодны звездные хороводы идеалистов!
     Почему же свет мы ищем во тьме, почему лишь во тьме кажется нам он ценным? Молнией зовем мы то, что ценим, то, что разрушает. В борьбе рождаются искры, но чем пламя пожара лучше леденящей бездны?
     Отчего же не ищем мы источника Света, а ищем лишь только лучи его? Оттого, что отрицаем Другого!
     Свет освещающий порождает тени, и только сам по себе не отбрасывает Он теней! Живут зеркала отблесками света, но не Светом самим, а потому красота луны не делает ее менее мертвой!
     Лишь одно творчество ведомо мне — это Жизнь, ибо Она — то, что созидается! Все призрачно, кроме самой Жизни, ибо Она вне определяемого. А потому дела мои — только отблески, они радуют глаз, но и только.
     Источник Света моего, а не творения мои — вот мое творчество, ибо я не творец, но созидающийся!
     Свет мой разрывает колесо вечного возвращения, ибо не для вечности творю я, но источником Света хочу я быть для Другого!
     Вот отчего проявляюсь я благодаря Свету!

               IV
     
     Если есть я, то есть я благодаря ощущению самого Себя.
     Сколько занят я был собою, да так, что и не было меня вовсе! Пестуя свое, не был я собою Самим, но только своим, своим, и только.
     Так я и пил из этого кубка свое, но не насыщался. Все достижения мои были лишь ядом, ибо фанфары побед моих сковывали меня страхом!
     Кто сказал, что море — это соленая вода? Неужели же я морем сегодня полоскал себе горло больное? Нет, море — это Море! И я — это не мое, но я Сам.
     И Жизни неведомо мое, все мое обратит она в пепел, и за это я Ей благодарен! Лишь ощущая самого Себя, соучаствую я в созидании Жизни, ибо только самим Собою могу ощутить я Другого, но не своим!
     И когда ощущаю я самого Себя, то останавливается колесо вечного возвращения, и созидаю я Жизнь, которая и есть то, что созидается!
     Не знает Другой моего, ибо мое делает его другим. Но алкает Другой меня Самого, ибо Он алкает мой Свет! Ему несу я самое дорогое, что есть у меня, — самого Себя, ибо не боюсь я Другого, ибо ощущаю я близость, ощущаю Контакт, в котором и созидается Жизнь!
     Вот отчего я есть благодаря самому Себе!

               V
     
     Если ощущаю я полноту самого Себя, то ощущаю ее благодаря Миру.
     Что ж так любим жить мы среди развалин? Что ж тлен для нас Жизни дороже? Что ж ищем мы в кромешной тьме одиночества? Не от того ли, что мы недостаточны?
     И вот я сказал: «Довольно!» Я сказал, переступая страх свой, и открылся мне Мир, ибо остановил я свои поиски, и стал я собою Самим, стал я источником Света, открыт ныне я для Другого!
     Для Двоих создан Мир, ибо Двое есть Жизнь, ибо то она, что созидается! Божественная пара — Мир и Жизнь — вот обитель Двух, что являют собой Света единство, который Един! Вот какова моя полнота, что ощущаю я благодаря Миру!
     Не знает Мир кольца вечного возвращения, ибо не знает Он нуля и бесконечности также не знает Он, ибо неисчислим Мир, ибо как можно счесть Свет в обители Света? В полноте своей перестал я вращаться, и ушла суета, а Жизнь исполнила Мир, созидаясь!
     Вот отчего ощущаю я полноту самого Себя благодаря Миру!

               VI
     
     Если я светел, то светел я благодаря Танцу.
     Сколько мы сокрушаемся, сколько сетуем! Во что превратили мы мир! Воистину, если бы неумерли мы еще, то следовало бы нам умереть, не умеющим Танцевать!
     Почему так ценим мы пустоту и радости нашей не знаем? Не от того ли, что не ощущали мы золотисто-изумрудного восторга своего Танца? Но как же можно не Танцевать, если Свет Един, Мир создан для Двух, а Жизнь — это то, что созидается?
     Долго я был плясуном, долго плясал я на потребу зевак, подобно рыночному скомороху, ибо самим Собою я не был и не знал я счастье Контакта, ощущая Другого! Но, открыв Другого, разве мог я удержаться от Танца!
     Сколько помню себя, всегда было у меня тело, но никогда не был я своим телом, ибо не был я самим Собой. Теперь же я ощущаю свой Танец, каждой толикой своего существа я Танцую и Пою музыкой Света!
     И ныне Мир играет Двум на божественной лире своей, и ныне Жизнь созидается Нами, растворяя вечность!
     Стал для меня Другой альфой и омегой, и поманила меня мистерия Танца, и в обители Света обрел я радость свою!
     Вот почему светел я благодаря Танцу!

               VII
     
     Если радостен я, то радостен я благодаря Жизни.
     Созидается Жизнь, созидается! Слышу я Ее сладкое Пение, и кровь веселая вскипает в жилах моих! Я любуюсь Танцем божественным Жизни, что подобен изгибу крыла, что, как птица свободен, и рвется мой страх, мой истлевший саван!
     В обители Света созидающееся лучится! Вот я и стал легковесным, ибо пали тяжкие путы! Ибо Другой приходит и берет меня за руку, озаряя глаза мои своим Светом! Танец возвращает меня к Жизни!
     О, Жизнь, ныне узнаю я Тебя! Неужели же знал я Тебя и прежде? Неужели же мог я покинуть твой божественный край? О, как же был я безумен! Как тяжелы были путы мои, как безгранична была моя слепота!
     Но нет больше слов, все теряется в Свете, Свете, что не отбрасывает тени, хотя Нас Двое! Но я знаю ответ — Ты Един! Так вот же я, Свет! Мы Танцуем, и созидается Жизнь, ибо она то, что созидается!
     Разрушены ныне границы вечности, рассыпалась она и освободила радость мою, что обрел я в Жизни благодаря Другому!
     О Жизнь, я неразумное Твое дитя! Прими же радость мою, ибо я счастлив! — Такова моя благодарность!

   
  
         ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ (ноябрь — декабрь)
   
            «Бабочка! Как танцует она шелковыми крыльями, легковесная, любящая сладость!
     Она трудится, не принуждая себя, а потому не ропщет, не кряхтит и не охает.
     Танцуя, переносит она пыльцу с цветка на цветок, весельем своим созидает она близость!
     То, что кажется легковесным, наиболее весомо!»
     Так говорил Заратустра, но не о бабочке, а о человеке, но об этом умолчал Заратустра.

   
            Жертва медовая
    
    Неделя прошла в сборах и приготовлениях. Заратустра переполошил полгорода, я же потрясен и обескуражен: я и представить себе не мог, что столько моих друзей, бывших пациентов, да и просто знакомых немедленно и абсолютно конкретно откликнутся на произошедшее, причем без всякого моего внутреннего на то согласия. Мне неловко, да я бы никогда и не принял этой помощи, само их участие — вот что бесконечно дорого.
    Эта забота, столь непосредственная и столь искренняя, заставила мое сердце биться с таким волнением, что я едва был способен вымолвить надлежащие слова благодарности, узнавая о каждой новой «медовой жертве».
    (Зар почему-то называет эту сердечную помощь «медовой жертвой», может быть, потому, что друзья мои нежно жужжат, как трудолюбивые и, мне кажется, все же несколько сердобольные пчелы?)
    Я смущен, мне неловко. А когда уже через каких-то пару дней Зар отрапортовал, что необходимая сумма собрана, я расплакался, сам не знаю почему.
    Впрочем, я как и прежде считаю, что друзья познаются не в беде, а в радости. Раньше я говорил (это есть даже в какой-то из моих книг), что попавшему в беду поможет любой уважающий себя человек, но только радость разделит со мной настоящий друг.
    Теперь я знаю и еще кое-что: в беде друг поможет мне с радостью, а я буду рад этой помощи не как доказательству дружбы, но как свидетельству нашей неразделенности, нашей близости.
    Мне много говорили о глубине: этот, мол, «глубок», а этот — «поверхностен», кто-то «высоко поднялся», а этот «пал». Странные разговоры. Искать нужно не вертикали, это только лифт ездит вверх-вниз, а широту — это честнее и лучше.
    Благодаря моим близким, моим друзьям я чувствую себя широким. Высота анахронична, и потом, ведь никогда не знаешь — вскарабкиваешься ли ты наверх или же на самом деле устремлен вниз. По крайней мере, достоверных критериев здесь нет.
    «Медовая жертва»… Заратустра что-то говорил мне о цветочной пыльце, о нектаре плодов, о фруктовом воске. Он говорил мне о бабочках и пчелах, «они вкушают и создают, порхают и трудятся, они самодостаточны, но не замкнуты в самих себе, они ласкают глаз и дают пищу». Не очень хорошо помню, но Зар говорил об этом, как о чем-то очень важном.
    Зар совсем поседел, его голова стала белой, почти сахарной. Он подстригся очень-очень коротко. Множество больших и малых морщинок, как трещинки на старинной картине, покрыли его живое лицо. В глазах, к счастью, не появилось грусти, но они стали еще более пронзительными, еще более зоркими.
    Я ужасно мучаюсь его волнением, право, происходящее со мной совсем того не стоит! Зачем же так из-за меня переживать? Все так естественно — как-то же нужно умирать. Не хочется думать, что все они готовятся к моей смерти, я ведь жив еще пока…, а этого «пока» вполне довольно.
    Перелет прошел нормально. Мы в Париже, пока поселились в отеле, но уже завтра меня положат в больницу. Сегодня были на приеме у нейрохирурга, меня посмотрели, дообследовали. Операция, по всей видимости, через два дня, паллиативная: частично удалят опухоль и освободят от чрезмерного сдавления зону дыхательного центра.
    В сочетании с химиотерапией можно будет еще какое-то время прожить, хотя и не долго, а потом отправлюсь на «Елисейские поля», но не на те, что здесь, а на те, куда отправляются с чувством выполненного долга. Хочется шутить, так, смехом, уничтожается идеализм, а потому — страх. Его смерть — самая забавная из всех.
    Мы гуляем по Парижу, я уговорил Зара сходить в Лувр (впрочем, он и не сопротивлялся), мне хотелось увидеть три заветные картины Леонардо. Почему-то никогда не думал, что это возможно, а ведь, в сущности, такой пустяк!
    Не столько меня поразил Париж, сколько его люди — все готовятся к торжеству, очень забавно. Люди все-таки — малые дети, причем во всех смыслах и во всех ипостасях. Они ждут чуда и как дошкольники, и как доисторический австралопитек. Они не спешат в этом признаться, но разве это не написано у них на лицах?
    «Чудо!» Сказка — вот она, предполагаемая человечеством правда жизни, с прилагаемыми в комплекте принцами и принцессами. Всё мы ищем по ту сторону, но ведь по ту сторону сказки — только сказочник. Кто же по ту сторону чуда? «Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать», — это мог сказать не только француз, но сказал именно француз.
    Наверное, на парижских улицах наша пара выглядит самой забавной: высокий и статный, седой, но коротко стриженный старик, с юным, как вечная весна, взором, держит под руку весьма, надо признать, молодого человека среднего роста, взгляд у которого, конечно, не очень, и вдобавок ковыляет он враскоряку.
    Когда у меня начались проблемы с координацией и походкой, Заратустра подарил мне шикарную черную трость с серебряной рукоятью, я еще в детстве о такой мечтал. Странно, да… И все же очень красивая, правда, я уже вполне с ней управляюсь. Зар называет ее моей удочкой — я ловлю на нее взгляды прохожих. Люди странно устроены…

            Крик о помощи
    
    Где я очутился? То ли лес, то ли горы, покрытые лесом? Я не так много путешествовал, чтобы с ходу разбираться в подобных тонкостях. Но растительность действительно странная. Деревья высоченные, с толстыми, благородными стволами и сочной зеленью, наглухо закрывающей небо. У хвойных иглы длиною с кисть взрослого человека. Земля покрыта жестким темно-зеленым мхом, а трава мясистая, влажная, опутывает стопы, словно карликовые лианы. Это или лес радиационного происхождения, или Эдем до генеральной уборки!
    Я оглядываюсь, мои глаза буквально спотыкаются о старика, стоящего неподалеку. На нем простой наряд из грубой мешковины, длинные волосы, борода до самого пояса, в руках огромная палка с загадочным, массивным утолщением сверху. Лицо морщинистое, как высушенная репа, глаза почти стеклянные, ели заметные из-под густых нависающих бровей.
    — Прорицатель? — почему-то спрашиваю я, без тени удивления в голосе.
    — А ты друг Заратустры? — с той же уверенностью, словно лишь для соблюдения некой формальности, уточняет он.
    Мне ничего не остается, как только качнуть головой в знак согласия.
    — Зачем вы пришли смущать царство мертвых? — его брови сошлись на переносице, и холодный упрек блеснул под неморгающими веками.
    — Царя или мертвых?
    — А ты хитрец! — улыбаясь, дивится старик и символически грозит мне своей дивной клюкой.
    — Это царство мертвых?
    — Это мир одиноких.
    — Мир одиноких… Понятно, — я выдерживаю паузу. — Зачем врешь мне, старик? Разве спрашивает прорицатель о будущем у несведущего? Разве может существовать мир одиноких, а не множество одиноких миров? Разве можно навещать мертвых?
    Старик пристально смотрит в мои глаза, но я без труда выдерживаю его стеклянный взгляд.
    — Тебя зовут, — наконец говорит прорицатель. — Я ничего не слышу.
    — А ты не слушай, — отвечает он.
    Я перестаю прислушиваться, и меня словно пронзает звуком — это голос, это крик о помощи, крик едва различимый, но по значению своему абсолютно конкретный: крик о помощи.
    — Кто это?
    — Тебе лучше знать, — упирается старец и трясет своей всклокоченной бородой.
    — Это не Заратустра, он там, где молчание. Я не хочу идти на этот крик, он не вызывает во мне сострадания.
    — Ты свободен. В царстве мертвых нет ни у кого над тобой, живым, власти, кроме тебя самого. Хочешь — стой, хочешь — пляши, хочешь — пади навзничь, хочешь — иди к Заратустре, он дожидается тебя в пещере одиночества, а хочешь — ступай на зов. Твое дело!
    — Прежде чем отказать, следует знать, кому отказываешь. Я пойду на зов. Ты же, старик, — обратился я к прорицателю, — иди в пещеру, я не хочу, чтобы Заратустра чувствовал себя одиноким.
    — Со мной ему будет вдвойне одиноко, — сказал старики прищурился, как заправский плут.
    — Ты слишком высоко себя ценишь! — рассмеялся я в ответ забияке.
    — Не люблю я довольных, — насупился прорицатель.
    — Их не можешь ты напугать, кудесник будущего?
    — Они тревожат сонм одиноких! — воскликнул старик в приступе благородного гнева.
    — Ты же знаешь лучше меня, что нельзя потревожить одинокого — границы одиночества неприступны. Кого же хочешь ты обмануть?
    — Да, верно, тебя мне не слопать. Что ж, пойду к твоему Заратустре!
    — Не обломай зубы, прорицатель конца, они тебе еще пригодятся для доброй трапезы! — так ответил я старику и поспешил на зов, к сожалению, прочь от того места, где, чувствовал я, ждет меня Заратустра.

            Беседа с королями
    
    Я действительно поспешил на зов, но, несмотря на все прилагаемые мною усилия, я практически не двигался с места. Что ж, я подивился и встал. Мгновение спустя земля лениво качнулась, словно ей было нужно поудобней усесться, а потом сама легко и расторопно побежала под моими ногами, которыми я только и успевал перебирать.
    Фантастические виды открывались по дороге моему взору: лесные чащи, горные реки, диковинные животные, не боящиеся человека… Но странная пара, точнее даже тройка или четверка, едва различимая мною сквозь заросли кустов со стороны небольшого оврага, превзошла все мои возможные ожидания. Слишком уж казались они несуразными на фоне представившегося мне великолепия.
    Двое мужчин преклонного возраста, одетые в шутовские, но королевские наряды, наверное, шекспировской эпохи, пригодные разве что для сценических постановок, сидели на огромном двухголовом осле. Примечательная особенность этого, с позволения сказать, осла состояла в том, что у несчастного животного совсем не было заднего места, вместо которого красовалась еще одна ушастая морда. Его головы смотрели в разные стороны, а сам осел мог передвигаться вперед только в том случае, если соглашалась пятиться вторая его половина. Однако, в любом случае, какая бы из его голов не победила в этом споре за первенство, на каждый шаг, сделанный животным вперед, оно делало и шаг назад.
    Короли, сидевшие на осле спиной друг к другу, каждый держась за свою ослиную голову, громко спорили, впадая временами в крайнюю ажиотацию:
    — Ты выбрал не ту дорогу! — вопил король, сидящий против движения. Он зло ударил свою половину осла пятками, на что удерживаемая им ослиная голова издала пронзительный крик: «И-а!»
    — Мы же в любом случае доберемся, особенно если ты перестанешь мне мешать! Чуть дольше, чуть быстрее — какая разница?! По большому счету, мы же оба хотим попасть на пир к Заратустре! Доверься мне, я ведь спереди! — сердито отвечал второй король, раздраженно пришпоривая свою половину осла, отчего и вторая ослиная голова издала все тот же пронзительный крик: «И-а!»
    — Довериться?! Тебе?! - вопил первый король. — Ни за что! Кто тебе сказал, что это ты спереди?! Это я спереди!
    — Я из благородного рода! — ответил второй венценосец, и ехидно добавил: — А твоя бабка…
    — Моя бабка была святая женщина! — взвыл король номер «раз» в приступе благородного гнева.
    Тем временем встревоженные ослиные головы орали, как на Страшном суде: «И-а! И-а!» — и пятились то туда, то сюда.
    Я расхохотался, и тут два монарха меня заметили.
    — Это еще кто? — испугался один из королей, одновременно пытаясь придать себе величественную осанку, что в целом выглядело весьма комично.
    — Бунтовщик! — ответил ему другой и чуть было не упал при этом с осла, выпустив на миг находящуюся в его распоряжении голову из-за необходимости проделать какое-то дурацкое движение, приличествующее, как, видимо, ему казалось, разгневанному самодержцу.
    Я расхохотался еще сильнее.
    — Нет, он хам, хам! Он позволяет себе смеяться над королями! — не унимались царственные особы.
    — Появился еще один повод для обсуждения? — поинтересовался я, превозмогая приступы смеха.
    Тем временем осел посеменил ко мне боком и, призывно тыкаясь в меня обеими мордами, намекал на желанное поглаживание. Я почесал его за длинными углами.
    — Он умеет говорить с ослом? — удивился король справа и ткнул соседа в бок острым локтем, тот взвизгнул от неожиданности.
    — Я с ним молчу, — тихо ответил я, прислушиваясь к нежному ослиному пофыркиванию.
    — Но это наш осел! — рассвирепел король слева.
    — Тихо, тихо! — встревожился король справа, снова толкнул своего соседа локотком и заискивающе обратился ко мне. — А вы, любезнейший, случаем не друг Заратустры?
    — Друзьями становятся не по случаю, а по готовности, — ответил я, улыбаясь.
    — Обращайся к нам: «Ваше Величество!», — снова всполошился король слева.
    — Разве подлинно великому нужны чьи-то уверения в его величии?
    — Он ехидничает, ехидничает! — заорал король слева, сбившись на фальцет; его половина осла от неожиданности вздрогнула и даже умудрилась лягнуть своего наездника, отчего тот, в свою очередь, заорал еще громче.
    — Но разве же мы не выглядим великими? — поспешил уточнить король справа, явно скрывая свою осведомленность по данному вопросу.
    — А Заратустре вы бы такой вопрос задали? Мои собеседники смутились и растерялись.
    — Отчего отправились вы искать Заратустру, если не для того, чтобы найти себе хозяина? Сами себе перестали вы быть хозяевами, оттого и стали вы теперь бесхозными. Ваш осел, хоть и несчастен он от рождения, более счастлив, чем вы! Ибо думает он, что есть у него хозяин, а он привык стоять в стойле. Не знает он, что хозяин его сам чувствует себя слугою. И все бы не так плохо, если бы слуга этот мог быть слугою, но нет. Нет у него привычки в стойле стоять и прислуживать. Сами себя вы загнали в угол!
    И теперь ищете вы Заратустру, но не будет он хозяином вашим, ибо знает он, что верх и низ тождественны и едины. Как может он быть хозяином? Хотели вы быть отцами, а стали детьми в отцовской надежде, и теперь ищете вы себе отца. Но разве же Заратустра — отец ваш?
    Следует вам разоблачиться и следует видеть в себе ребенка, тогда только и сможете вы вырасти. Не на стороне следует искать вам отца вашего, блудные сыновья, а в себе Самих, ибо каждому надлежит быть Отцом, а ваш отец свое дело сделал уже, и следует вам признать это, иначе вы даже меньше ребенка!
    Идите же своей дорогой, ибо все дороги ведут к Заратустре, ибо это путь не к хозяину, а к самому Себе. Долог или короток путь этот, но другого нет, а жизнь — одна. Может быть, поймете вы на пиру Заратустры, что дорого не то, что сверху, и дорого не то, что снизу, а дорого то, что Рядом! И слезайте же с осла вашего, ибо и у него своя дорога, а его ногами свою не пройдете вы, венценосные!
    Помедлив секунду, я обратился к ослу и с удивлением для себя отметил, что умею разговаривать на его языке. Короли же языка этого не знали и не могли понять, о чем шла речь, а поэтому сидели, недоумевая и кривляясь, что, впрочем, у них в привычке.
    — Ну и уродился же ты, бедолага, с двумя головами! С одной-то головой люди не знают как справиться, а у тебя — две! Счастлив ты, что не ведаешь одиночества, но разве так, двоясь, покидают царствие это? Верно, нравится тебе внутренний диалог этот, верно, думаешь ты, что можно так решить дело. Но надо ли тебе решать его? — вот о чем, двуглавый, хочу я тебя спросить. Многое можешь ты обсудить сам с собою, многое можешь обдумать, говорят даже, что две головы лучше одной. Но сможешь ли ты делать, будучи раздвоенным? — вот что следовало бы тебе спросить у себя.
    — И-а? — растерянно пропели обе ослиные головы.
    — Иди к Заратустре, — указал я ослу, — и убери же этих бездарей со своей шеи! Они тебе не хозяева, ибо не умеют они быть слугами!
    Сказав это, я повернулся и последовал дальше, ибо все еще слышал я звук крика призывного, крика о помощи.

            Пиявка
    
    Теперь я уже хорошо знал, как следует двигаться, и земля снова не подвела: качнувшись, она побежала у меня под ногами. Так следовал я какое-то время, пока не упал внезапно, споткнувшись.
    — Ааа! — заорал человек, скрытый ворохом опавших листьев, о которого запнулись мои быстрые ноги.
    — Кто тут?!
    — Тот, кто слит с природой, изучая ее, черт бы тебя побрал, нарушитель спокойствия! — негодовал потревоженный мною человек.
    Через секунду он поднялся с земли, попутно отряхиваясь, и посмотрел на меня ожесточенными глазами, полными слез, — так был он взволнован. Я же увидел, что по рукам его течет алая кровь.
    — Что с тобой?! Ты весь в крови!
    — Это вы в крови, вы все! Вы пустили кровь природе, вы изуродовали мир! — возмутился окровавленный, и снова слезы проступили на его глазах.
    — Покорно принимаю твой пафос, но неужели же думаешь ты, что кровью своею сможешь восполнить возникший теперь недостаток?
    — Я не восполняю, я соединяюсь с природой! Пиявки пьют мою кровь — так узнаю я пиявок! Я един с этим миром, ибо мне известны законы его, мне ведомы его желания, мне понятны его устремления! Я служу миру, я отдался ему, я сочетаюсь с миром священным браком познания, за это он вознаграждает меня своим величием! — изучающий пиявок исполнился благородства и важно повел плечами.
    — Но отчего ты решил, что твой мир — это мир пиявок? Почему ты не идешь, например, к людям?
    — Ненасытны и злы твои люди!
    — Пиявки добрее? — удивился я, глядя, как кровь стекает по дрожащим пальцам моего собеседника.
    — Пиявки естественны! — негодовал человек.
    — Но разве естествен ты, человек, ушедший от людей?
    — Мир, мир!… - иступлено повторял человек, изучающий пиявок, и все его бескрайнее одиночество открылось мне в этом крике.
    — На что он тебе, если так ты несчастен? — тихо спросил я своего собеседника, когда сорвался он, наконец, на плач, что может вызвать лишь жалость.
    — Я делаю большое дело, это важно, важно! — повторял он сквозь слезы.
    — Важно не то, что ты делаешь, а важно то, что ты есть. В противном случае ничего ты не сделаешь, что бы ни делали как бы ты ни старался. Мир не знает слез, лишь на боль свою реагирует он слезами. И вижу я, что слезы твои не от физической боли, но от внутренней муки — ею приветствуешь ты мир, такова твоя благодарность!
    Теперь ты гордишься, что кровью своею накормил ты пиявок? Что ж, ты прав, но смотри — видишь, как они лопаются от переедания? Не жизни ты служишь, а жаждешь уничтожить ее в ней же самой, проповедник уничтожения! Да, ты прав, ибо нет лучшего способа развалить нечто, как сделать это изнутри. Поверь, ты добьешься поставленной цели, но разве есть в этом смысл?
    Познать Мир без слез, познать его радость — вот к чему подлинно стремится твое нежное сердце. Я знаю об этом, ибо это и мое устремление. И вот что скажу я тебе: пока не осознаешь ты одиночества своего, будешь топтаться на месте, а мука твоя сменится безысходностью или благородным безумием, так кончает всякий, изучающий пиявок. Осознай же свое одиночество и иди к Заратустре — он не проповедует, но дарит!
    Так говорил я с человеком, приумножающим уничтожение собственной кровью. Потом я оправился, превозмогая усталость, и поспешил дальше, ибо не переставал я слышать еще крик о помощи.

            Чародей
    
    Но не прошло и десяти минут, как я снова повстречал человека, на сей раз беснующегося. Он лежал подле скалы, корчась от судороги, и причитал, словно был в забытьи:
    «О, как же я несчастен! Как несчастен! Только я один знаю, как тяжелы муки человеческие, ибо я бросил мирозданию вызов! Восстал я против великого Ничто и понял, сколь бессмысленно жить!
    Я одинок! Я совсем одинок! Мир холоден и глух. Все безысходно, все пусто. О, как нелепо существование! Кто скажет, что бьется в сердце моем, если не механизм бездушный?! Всё тлен!
    И Бога нет, и Он есть! Он мое горе, мое страдание, моя сокрушающаяся душа! Уж лучше бы Он умер! Распни же меня, распни, но дай знать, что Ты есть! Пусть дурной, пусть ужасный, несправедливый, но есть!
    Но Ты молчишь, Ты молчишь, Ты безответен! Я одинок!!!»
    Долго слушал я эти причитания, сначала с озабоченностью, затем с вниманием, потом с улыбкой, и, наконец, расхохотался. Теперь и я бился в судорогах, лежа в пыли, но то были судороги громогласного смеха!
    Причитающий человек, расслышав мой смех, встрепенулся, словно разбуженный после долгого сна, сел на земле и удивленно уставился на меня. Через минуту прозвучал вопрос:
    — Ты друг Заратустры? — спросил незнакомец, вскочили с обличительным видом заткнул кулаки за пояс.
    — Я… — я смеялся, не в силах выговорить и пары слов.
    — Только друг Заратустры смеет смеяться над несчастнейшим! — завопил он вдруг.
    Но все это выглядело настолько комично, что я стал смеяться еще сильнее, хотя казалось, что с большей силой смеяться уже невозможно! Я, как маленький игривый змееныш, крутился в пыли, сотрясаемый все новыми и новыми приступами смеха. Через секунду сквозь звуки собственного смеха я различил смущенные подхихикивания.
    — Ну ладно, я погорячился, — сказал мой новый собеседник после того, как я смог наконец усмирить смех и уселся.
    — Да уж, есть малость! — проговорил я и снова расхохотался. Чародей, а это был не иначе, как чародей, продолжал глупо улыбаться.
    — А правда, что Заратустра знает истину? Я хочу, чтобы он поделился ею со мной, попроси его за меня, он тебе не откажет, — заискивающе прошептал чародей.
    — И что будешь ты делать с ней! — хохотал я. — Фальшивые монеты штамповать, старый комедиант!
    — Я буду каяться духом и искупать свою слабость, — мигом выпалил чародей, словно заправский базарный торговец.
    — Тебе же не истина нужна, а ее отсутствие! Иначе как ты будешь юродствовать?
    — Ты прав, но другому меня не учили, — ответил чародей, явно смущенный своей откровенностью.
    — Когда же перестанешь ты быть школяром и взглянешь на жизнь свою непринужденно? Зачем тебе эта мука?
    — Но ведь это… — он помедлил, — это своего рода времяпрепровождение.
    — Тебе нравится?
    — Я не знаю другого.
    — Ты создаешь препятствия, чтобы преодолевать их. Ты высасываешь из пальца трагедию, чтобы было над чем плакать. Ты что, разве не видишь, что Мир не знает слез?
    — Может быть, ты и прав, но что тогда знает твой Мир?! - возмутился старик.
    — Мой Мир? Мой Мир знает радость! — весело отвечал я.
    — Но чем она лучше слез, горя и мук? Ведь это просто еще один способ времяпрепровождения!
    В этот миг мой смех внезапно улетучился, словно кто-то провел перед лицом моим широкой ладонью.
    — Так говорит лишь подлинно одинокий! Да, следует тебе идти к Заратустре. Но не ищи у него того, что желаешь найти, ибо не может он дать того, что ты ждешь, будь ты тысячу раз чародеем, но только то, что может! Иди же, ты найдешь дорогу, комедиант, а я слышу зов. Мне не время еще возвращаться!
    Я вскочил на ноги и побежал дальше.

            Вне служения
    
    Вот я и снова наедине с самим Собой. Мне радостно и покойно: хоть я и один, но я не ощущаю себя одиноким. Встречи и расставания — эпизоды жизни, и в каждом из них своя радость. Одиночество же — это печаль и скорбящие думы, одиночество — это чувство, где сокрушаются мечты и тлеют обиды.
    Отчего же даже среди людей люди чувствуют себя одинокими? Не оттого ли, что ищут они себе помощи и поддержки, защищенности и воодушевления? Но кто же будет помогать и поддерживать, защищать и воодушевлять, если всякий думает не о том, как сделать это, но о том, как получить? Как тут не чувствовать себя одиноким?
    Синоним одиночества — слабость. Но как же слабы те, кто даже слабости своей признать не в силах! А слабый испытывает страх, слабый побиваем. И чем же занят слабый, как не попытками защититься от всего и вся? Носится он со своею болью и ссадинами своими, как сиделка у тяжелобольного, от всего ограждает себя одинокий. Одиночество — неприступные стены слабости.
    Синоним одиночества — страх. Переступить границы себя, избавить себя от границ — вот чего человек боится по-настоящему, вот от чего чувствует себя одиноким. Он подобен мертвецу, он исключен. Чего же бояться ему теперь? Страх ради страха — вот безумие одиночества. И чтобы оправдать бессмысленность своего страха, придумывает человек монстров, их он поселяет в себе, сам себя ими пугает, пугается и боится.
    Так я думал, и тем временем прошел мимо странного человека, сидящего на обочине дороги. Лишь его чернота, а он был весь в черном, зацепила мой глаз. Я остановился.
    «Он подобен камню — так он черен! Он скрыт в самом себе, он заключен в казематах слабости и страха. Каких-то демонов видит сейчас одинокий человек этот в своем забытьи?» — подумалось мне, когда я смотрел на это странное существо с одним глазом.
    — Милейший! — позвал я незнакомца, заглядывая ему в единственный глаз.
    Ответа не последовало, глаз недвижимо смотрел внутрь и видел, как мне показалось, что-то ужасное или, может быть, великое, что-то, вводящее в полное оцепенение.
    — Привет! А-у, я тут… — протянул я.
    В ответ единственный глаз незнакомца медленно пошевелился, но и только.
    — Все хорошо, опасность миновала, можно очнуться, — говорил я, как анестезиолог, приводя в сознание пациента, выходящего из наркоза после тяжелой операции.
    — А? Что? — растерянно, еле слышно прошептал одноглазый.
    — Я говорю: привет! Все хорошо…
    — Ааа! — заорал он вдруг, словно бы увидал что-то чудовищное, и отшатнулся, закрываясь от меня трясущимися руками.
    — Ну брат, довольно, — с утрированной серьезностью произнес я. — Давай, бери себя в руки, и хватит дурака валять. Ты кто?
    — Кто ты?! - продолжал вопить незнакомец.
    — Да, плохо дело…
    — Я — дающий благословение! — взбеленился вдруг мой очумелый собеседник.
    — Ничего себе! — я был потрясен, это точно. — Благословишь? — прагматично поинтересовался я.
    — Я больше не благословляю! — его голос зазвенел в удивительном раздражении, сбиваясь на высокую ноту.
    — Тогда ты уже «не дающий благословения», — спокойно резюмировал я.
    — Бог умер, я отпеваю Его.
    — Чего ради?
    Одноглазый рассерженно передернул плечами и, исполненный благородного негодования, сел ко мне боком, демонстративно обхватив руками колени, как трехлетний ребенок, которому не дали обещанной конфеты.
    — Умер Бог, которого не было, — сказал я, усевшись точно таким же образом. — Ты оплакиваешь себя, благословивший собственное горе.
    — Откуда ты знаешь? Ты друг этого безбожника Заратустры?!
    — Твой взгляд обращен внутрь тебя, но у тебя внутри нет ничего, кроме тебя самого. Что умерло в тебе, что бы мог ты оплакивать?
    — Умерла моя жизнь, — прошептал дающий благословение и расплакался.
    — Умирает в тебе человеческое, а жизнь твоя пока только поблескивает. Так не отчаивайся, человек: ты обретешь самого Себя! Пусть же умрет твой Бог, имя которому — одиночество.
    Одноглазый продолжал плакать, растирая грязь по стареющему лицу.
    — Эта дорога ведет к Заратустре? — спросил он тихо через несколько минут, в течение которых я сидел молча, рассматривая небо.
    — Все они… — сказал я в ответ, поднялся и отправился дальше.

            Самый безобразный человек
    
    Лес постепенно редел и вот внезапно совсем кончился, словно оборвался. Моему взору открылся другой, ужасающий, ландшафт: пустыня темно-красного песка дымилась зловонными испарениями. Множество змей, огромных ящериц и чудовищных насекомых кишело у меня под ногами. Но, как это ни странно, я не был сильно испуган. Каждый занят своим делом, а я не собираюсь никому мешать, так что на сердце у меня было легко и спокойно.
    Огромная насыпь одиноко возвышалась над этим морем пресмыкающихся, оттуда слышался мне крик о помощи, туда я и направился.
    — Туда ли пришел ты, куда хотел прийти? — спросил меня чей-то голос с вершины холма.
    — Я бы не мог быть там, где не хотел бы я быть, — крикнул я в ответ.
    — Смело! — расхохотался обладатель загадочного гортанного голоса. — Ты любишь загадки?
    — Нет.
    — Но, кажется, ты обладаешь пытливым умом? — удивился незнакомец.
    — Любые ответы ложны, а чужая правда — чужая правда. Зачем же хранить никчемное и покушаться на чужое? Яне вор и не скряга!
    — Ты друг Заратустры? — голос незнакомца дрогнул.
    — Ты знаешь? Покажись! — Я отвратителен.
    — Что ж поделать? Безобразное лучше несуществующего, а я не люблю лишь несуществующее.
    — Отчего же? — удивление незнакомца казалось неподдельным.
    Я рассмеялся:
    — Как же можно любить то, чего нет? — Я люблю то, чего нет!
    — Да? — настал и мой черед удивляться.
    — Я убил Бога, Его больше нет, но теперь я люблю Его больше, чем когда Он был жив. Мне были отвратительны его речи! Мне были не по нраву Его бессмысленные деяния! Он сострадал, не страдая! — за негодованием слов безобразнейшего мне слышались невыплаканные слезы.
    — Так, может быть, Он и не сострадал вовсе?
    — Неправда! — его голос дрогнул.
    — Ты сам себя водишь за нос! Думаешь ты, что убил Бога, но убил ты лишь то, что было о Нем сказано.
    — Откуда тебе знать?! - рассвирепел мой собеседник. — Мое страдание неизбывно, так может страдать лишь тот, кто посмел убить Бога!
    — Ты разрушил сказанное и оказался теперь в пустоте молчания. Ты чувствуешь себя одиноким, оттого и твое страдание. Но не потому страдаешь ты, что убил Бога, а просто молчание, обрушившееся на тебя, не по твоим плечам. Но знай, что и твоя пустота, и окружающая тебя пустота столь же иллюзорны, сколь и уничтоженные тобою о Нем песнопения.
    — Ты хочешь сказать: Его не было?! Ты думаешь, я его выдумал?! Ты что же, считаешь меня за обманщика и глупца?! - он появился из-за холма, его губы дрожали, он действительно был отвратителен, но не из-за внешности, а скорее, из-за вычурности своего негодования.
    — Погубить иллюзию — не значит обрести истинное.
    — Комедиант! Жалкий комедиант! — он тряс передо мной своими огромными кунаками, от чего свисающая с них, словно бы лишняя, кожа омерзительно дрожала.
    Я поборол неприязнь.
    — Перестань! Ты лучше меня знаешь, что никого не убивал!
    Безобразный человек разразился чудовищными рыданиями. Сотрясаясь от приступов плача, он схватил меня за полы одежды и, ударясь в мою грудь своей косматой головой, бессмысленно повторял странную фразу:
    — Неправда, неправда! Я убил! Убил! — казалось, он оправдывается.
    — Зачем тебе подвиг? Нельзя приобрести величие за счет чего-то, великим можно только быть. Твое одиночество — склеп, а великий мертвец — жалкое зрелище. Ничтожество останется ничтожеством, несмотря на его достижения. Хочешь быть великим — будь им, величие не придется доказывать, оно всегда очевидно.
    Этот странный, безобразный, по его словам, человек уже перестал плакать. Он лишь напряженно слушал, а когда я закончил говорить, то спросил:
    — Мне нужно искать Заратустру?
    — Ты хочешь его убить? — рассмеялся я.
    — Я хочу найти выход, ужасно быть в пустыне! Я устал! Неужели же ты не видишь! — он буквально молил меня.
    — Перестань искать, и ты найдешь, — тихо ответил я и добавил: — Иди же, уже этим вечером я встречу тебя в пещере моего друга.
    — Аминь! Да будет так! — сказал он.
    — Тьфу! — я рассердился. — Ты не в театре! У тебя же одна жизнь, одна! Слышишь?! Если ты будешь играть, как и играл ты прежде, то все потеряешь, все! Перестань юродствовать. Разве тебе нужна подать? У тебя же все есть, но ничего в самом Себе не замечаешь ты, страдательный сладострастник! Слишком ты любишь свое горе, слишком им восторгаешься! Он расплакался как дитя, закрыв руками лицо. Я погладил его по голове, песок проскользнул у меня под руками.
    — Все. Перестань себя жалеть, это глупо. Было бы что! Да и о чем вообще можно печалиться? Вот что скажу я тебе: если сможешь преодолеть ты свое одиночество — вот будет подвиг, которым ты сможешь гордиться!
    Так говорил я с человеком, который называл себя безобразным, но не видел слабости своей, которая делала его некрасивым: он слишком лукавил, когда называл себя отвратительным.
    Я последовал дальше.

            Добровольный нищий
    
    Он был одет в старое тряпье, он ходил между жующими коровами и призывно мычал. Коровы, видимо, пугались его крика и, отшатываясь, пыхтели.
    Я поздоровался с оборванцем:
    — Добрый день!
    — Не мешай! Ты что, не видишь: я разговариваю с коровами! — он рассердился моему появлению.
    — По-моему, ты их пугаешь.
    — Как может пугать их тот, кто не ест их мяса?! Я усомнился:
    — Их вряд ли заботит то, что будет с ними после смерти, но в жизни ты мешаешь их непритязательной трапезе. Так что вряд ли они питают к тебе благодарность.
    — Что ты понимаешь! Я думаю о их будущем! Я добровольный нищий! Я забочусь о них! — негодование моего нового собеседника достигло предела, он тыкал пальцем в спины беззаботно жующих коров.
    — Мне слышится в твоем голосе, что ты заботишься о себе, — честно признался я, хотя и не был уверен, что он меня услышит.
    — Ты хочешь меня обидеть?! - в его голосе звучало искреннее возмущение.
    — Нет, я лишь хотел с тобой поздороваться. Мое желание исполнено, так что я, пожалуй, пойду.
    Сказав это, я повернулся и уже было собирался идти дальше, но этот человек окрикнул меня:
    — Постой!
    Я остановился и ждал, ждал долго, поскольку окрикнувший меня погрузился в тягостные раздумья.
    — Ты что же, считаешь, что я заблуждаюсь? — сказал он наконец, перебарывая раздражение.
    — Я этого не сказал.
    — Ну, так подумал…
    — Я думаю, что тебе одиноко. Зачем ты пытаешься это скрыть? Разве в этом только и заключается твоя сила?
    Он снова медлил.
    — У меня есть выбор? — спросил он с подвохом.
    — У тебя нет выбора, — сказал я совершенно серьезно. На его глазах появились слезы. Были ли это слезы страха, или, может быть, слезы жалости к самому себе? Не знаю.
    — Легко так говорить тому, у кого за спиной Заратустра, — сказал он, сдерживая рыдания.
    — У меня за спиной только я сам, но ты прав, за это я благодарен ему, Заратустре, — в моем голосе скользнула металлическая нотка, я сам готов был расплакаться. — Теперь я предложил тебе руку, но не для того, чтобы стоять у тебя за спиной, но чтобы идти с Тобой Вместе дорогами Жизни. Я знаю, что ты Другой, и я не хочу тебе ничего навязывать. Вот моя рука, — я протянул ему руку. — И я повторяю: у тебя нет выбора.
    Секунду человек, считавший себя добровольным нищим, стоял в сильнейшем напряжении, и я видел, как трудно ему признать эту безальтернативность его выбора. Он отшатнулся, а потом, расталкивая коров, побежал ко мне. Мы обнялись.
    Он плакал, плакал, как ребенок, но теперь, кажется, он готов был стать взрослым. Я шепнул ему на ухо:
    — Иди к Заратустре, иди. Мы встретимся позже, мне осталось одно испытание. Пожелай мне удачи.
    Он отнял руки, посмотрел на меня заплаканными глазами и утвердительно качнул веками. Я улыбнулся в ответ и отправился дальше.

            Тень
    
    3емля подо мной качнулась, пейзаж переменился, но я не двигался с места.
    — Ты здесь? — тихо спросил я. — Ты здесь, моя тень? Здесь ли ты, отброшенный мною страх?
    Моя тень показалась и обошла меня кругом. Я оцепенел.
    — Что? Что еще? — снова спросил я. — Что ты хочешь сказать мне? Ты тоже просишь меня о помощи? Ты хочешь, чтобы я не гнал тебя прочь?
    В ответ тень только дрогнула.
    — Я не хочу отбрасывать тени.
    — Для этого ты должен стать светом, — загадочно пропела моя тень.
    — Зачем ты обманываешь меня? Ты не хуже меня знаешь, что светом нельзя стать.  К чему искушать, к чему эти игры? Я устал от тебя бегать, этого больше не будет! У меня не осталось больше времени. Скоро, очень скоро ты оставишь меня, ибо скоро меня не будет.
    — Ты хочешь освободиться от меня раньше времени? — ехидничая, пропела моя тень.
    - Ты снова играешь в игры! Бремя — это только слово, — сурово ответил я своей тени.
    — Всё в этом мире — слова. Ибо имя суть кожа.
    — Формы переменчивы, это самая большая игра. Я устал играть в игры. Это ни к чему.
    — Тогда наступи на меня, наступи! Может быть, можно меня раздавить? — она читала мои мысли, она искушала меня.
    — Это снова формы, только формы, — я разгадывал ее козни.
    — Я твой вечный спутник, — зло прошипела тень. — Я твое одиночество! Ты можешь оторваться от меня, если попытаешься взлететь, но ты не можешь уничтожить меня, негласно я буду преследовать тебя всюду! Цепи одиночества едины для всех!
    — Знаешь, а я ведь не боюсь тебя, — это было странное ощущение. — Нет.
    Тень задрожала.
    — Ты дрожишь? Тебе холодно? — мне становилось смешно. — А мне тепло, я чувствую тепло!
    — Ты не сможешь, не сможешь! — приступы ее негодования были вызваны нарастающей с каждой секундой слабостью. — Ты не сможешь преодолеть свое одиночество! Не сможешь!!!
    — Это ведь тоже слова, слова! — я начинал смеяться. — Это тоже игра! — я хохотал. — Я больше не играю! Не играю! — смех распирал меня изнутри, мощным потоком света он шел из меня, вырывался наружу, и, сотрясаемый смехом, я становился невесомым. — Танец! — крикнул я наконец, став самим звуком, и сотую долю секунды я наблюдал взрыв, вспышка яркого света раздвинула и мгновенно поглотила пространство.

* * *
    
    Распластавшись, я лежал на полу, мышцы вытянули мой позвоночник, словно огромный лук. Спазм, стягивающий каждую частицу моего существа, мгновенно разжался…
    Я открыл глаза и увидел над собой Заратустру.
    — Плясун стал Танцором? — утвердительно прошептал Заратустра.
    — Да, — еле слышно ответил я.
    Мои веки отяжелели, я сжал в своей руке его руку, и спокойный сон поглотил меня без остатка.

            В полдень
    
    Операция назначена была на полдень. В одиннадцать мне сделали премедикацию, одели, как полагается, — во все чистое. Дурман повязал сознание, происходящее казалось мне рисунками замедленной киноленты.
    Действия персонала размеренны, все спокойны и неторопливы — обычное дело. На каталке меня перевезли в операционную. Яркий свет гелиевых ламп нежил глаза. Хотелось спать.
    Анестезиологи говорят со мной на плохом английском, который я понимаю еще хуже. Впрочем, им незачем себя утруждать, я и так помню необходимое из академического курса. Все эти манипуляции, которые кажутся несведущему человеку мистическим действом, мне не в новинку, даже заурядны в каком-то смысле.
    Хирургическая бригада моется, на столе поблескивают инструменты. Всполохи разворачиваемых простыней нежно-голубого цвета подобны ритуальному «танцу с покрывалами». Моей голове предстоит исполнить роль спелого кокоса из рекламного ролика. Мерное жужжание электрического сверла…
    Говорят, я пережил клиническую смерть. К смерти, конечно, это не имеет никакого отношения. Просто остановилось сердце — великое дело! Но мозг, мой поврежденный мозг был еще жив. Больной, изуродованный, он непреклонно и отчаянно цеплялся за жизнь.
    Да, вся наша жизнь, вся без остатка сосредоточена в этой странной, по сути, совершенно бездушной машине рефлексов. А ведь любая травинка, любой стебелек с легкостью обходится без этого сложнейшего приспособления, без этого никчемного посредника. Их жизнь непринужденна в самом своем основании, она безусловна. Свобода не в выборе, а как раз в этой абсолютной безусловности.
    Воля — не есть ли она проявление высшей слабости? Не является ли она тем наростом, той шероховатостью, той опухолью, что препятствует естественному движению, движению шара по приготовленному для него желобу? За свои страдания мы виним ухабистую, дурную дорогу, не замечая, что это наши собственные наросты создают возмущающее нас сопротивление.
    Пассивность — это отказ, потому воля, как бы ни превозносили ее теоретики человеческого, отнюдь не активность, а только еще одна форма пассивности — агрессивная пассивность.
    В нас все перепуталось: пустое обрело форму и вес, фактическое — потерялось. Мы заложники досадной ошибки, мы заложники своего.  У богатого плохой сон, мы сторожим пустоту, мы стражники пустоты.
    Мысль — это фетиш, заслоняющий реальное от реального. Мир словно пронизан мыслью, но ее нет в Нем, она же упраздняет Его. Посредством мысли воля обретает форму. Мысль отрицает, ее созидание — лишь обман восприятия.
    Мы сбились с пути, нам кажется, что мы ходим по кругу, но этому не стоит удивляться. Звучный лейбл «вечности» оправдывает нашу ошибку. Непризнание ошибки делает ошибку ошибкой.
    На операционном столе я ощущал свое сознание, как нечто самостоятельное, отделенное, что-то очень малое, что-то, трепещущее в своей никчемной замкнутости. Между мной и моим сознанием возникла и четко определилась некая дистанция, но этот разрыв не был утратой, он стал обретением, обретением утраченного.
    Я ощутил себя телом — мясистым, тяжелым, даже грузным, разваливающимся, как спелая гроздь в руках виноградаря. Мгновение пробуждения было телесным.
    Души не существует. Есть лишь тело, одухотворенное жизнью; одухотворенное от слова «дышать».
    Очень хотелось пить, но мне лишь смачивали влажной салфеткой губы. Капля росы, капля-линза, преломляющая свет на качающейся травинке.
    Я не стал ощущать себя малым, отнюдь. Напротив, теперь я больше, чем когда бы то ни было, больше, чем я мог бы себе представить.
    Граница утрачена с обретением тела, а не благодаря вычурному пафосу души. Все встало на свои места.

            Приветствие
    
    Я проснулся поздним вечером. В палате совершенно темно. Заратустра стоит у окна, прижавшись лицом к тонкой оконной раме, глядя в ночное небо. Окно огромно, он стоит в окружении звезд. Тихо.
    Млечный Путь виден нам на плоскости и только поэтому кажется нам дорогой. Мы знаем, что это обман, но мы настойчиво повторяем: «Путь. Путь. Путь». Нас, потерявших собственное основание, гонит тревога, а мы ищем пути и дороги, чтобы облагородить и оправдать собственную слепоту.
    Звезды хороши сами по себе. Они тоже движутся, но не спешат. Им тоже отведен свой срок, но они не стенают. Они тоже светят и светятся, но делают это непринужденно. Их не теснит иллюзия. Как вообще иллюзия может теснить? Спросите у человека… Тихо.
    — Зар, — тихо позвал я.
    Он встрепенулся, взглянул в мою сторону и через секунду был уже рядом.
    — Я здесь, здесь, — в его голосе звучали робкая нежность и обнимающая меня забота.
    — Привет! — я улыбнулся губами.
    — Тихо, тихо. Ничего не говори. Спи.
    Я провалился в сон и снова увидел Заратустру. Он стоял на вершине холма, как всегда величественный и простой, в окружении звезд, мерцающих короткими вспышками. Он ждал моего возвращения.
    — Все собрались, — сказал он.
    — И что они?
    — Ждут, — печально протянул Заратустра.
    — Чего? — спросил я с легкомысленным удивлением.
    — Это знают только они, — сказал он устало.
    — Еще я знаю, — провозгласил я с напускной гордостью.
    — Чего? — Заратустра удивился по-настоящему.
    — Пустоту!
    Заратустра весело рассмеялся.
    — Всегда можно найти способ посмеяться над жизнью, но нет способа заставить смеяться жизнь, ибо она непринуждаема. Пойдем же! — сказал Заратустра и повел меня в пещеру, где ждали нас прорицатель, два короля, совестливый духом, чародей, дающий благословение, добровольный нищий, безобразнейший, тень и двуглавый осел.
    В высокой, как готический собор, пещере, освещенной ярким пламенем костра, полукругом сидели собеседники моего забытья. Всю эту братию возглавлял безобразнейший, что мрачно восседал на камне посреди шепчущихся. И только осел бесцельно блуждал по пещере и забавлялся сам с собою иногда шутливыми, иногда почти серьезными перебранками, благо, его анатомия делала его вполне самодостаточным для подобного рода развлечений.
    — Привет! — сказал я собравшимся и осекся.
    Присутствующие, исполненные невыразимого внутреннего благородства, медленно поднялись со своих мест и приветствовали нас стоя.
    — Мы ждем от тебя слова, о Заратустра — всеведущий и откровенный! — с внутренним напряжением титана провозгласил безобразнейший.
    Я заметил улыбку, скользнувшую по лицу Заратустры, но отвечал он с серьезностью, на которую был только способен:
    — Одиночество!
    Возникла глупейшая пауза. Присутствующие выждали какое-то мгновение, полагая, что Заратустра пояснит свою мысль, но Заратустра принял вид человека, которому нечего больше сказать. Они стали перешептываться, а у безобразнейшего даже отвисла нижняя челюсть, он выглядел обескураженным.
    — Ты хочешь унизить нас своим странным ответом? — промолвил он наконец дрожащим голосом.
    — Одиночество! — повторил Заратустра. Присутствующие зашумели:
    «Что он себе позволяет?!» «Он нас унижает!» «За кого он нас принимает!» «Что он себе думает?!»
    «Это возмутительно!»
    — Одиночество! — крикнул Заратустра, и эхо этого слова тысячекратно огласило пещеру.
    Все стихли, испуганные.
    — Я произнес вам слово, многое ли вы поняли? — сказал Заратустра серьезно и, дав мне знак следовать за ним, вышел из пещеры.
    Окруженный сиянием звезд, он обратился ко мне:
    — В странную пещеру превратили они мой дом! Одна пещера стала многими, одно эхо стало множественным, — он выглядел бесстрастным.
    Сказав это, Заратустра лег на землю, и взор его утонул в ночном небе. Я поступил так же. Земля была теплой, казалось, она дышала, а купол неба спадал на меня шелковым покрывалом.
    — Унижение и возвышение — вот чем занят человек — игрой глупости и чванства. Самые страдающие собрались в этом кругу и ждут от меня сострадания. Но сострадать можно только страданию, и нельзя сострадать страху, глупости или боли. Но где же вы видели страдание, свободное от страха, глупости или боли?

            Тайная вечеря
    
    А в это время в пещере спорили собравшиеся:
    — Будущее темно, мы должны готовиться к смерти! — говорил прорицатель и нервно стучал сухими пальцами по круглому колену.
    — Мир погибает, нам следует погибнуть, чтобы спасти его! — срываясь, кричал совестливый духом.
    — Глупости! Мы просто должны научиться его языку, мы должны уметь разговаривать с миром. Мы сможем договориться! — перебивая совестливого духом, раздраженно вопил добровольный нищий.
    — Прежде мы должны определиться с тем, кому мы поручим выводить нас из тупика! — настаивал король справа.
    — Он должен взять на себя всю полноту ответственности! — визжал король слева. — Нам нужны гарантии!
    — Безумцы, куда вы собрались идти?! Прежде нам следует найти основание! Но где же его искать? — сокрушался чародей.
    — Покаяние, покаяние! Вот чего недостает нам, собратья! Начать нужно с покаяния, нужно признать все наши прегрешения! Искупления, вот чего недостает нам — искупления! — вопил, никого не слыша, дающий благословение.
    Безликая тень колыхалась по стенам пещеры:
    — Все пусто, все тлен, все бессмысленно! — доносилось, словно со дна колодца. — Все ваши усилия тщетны! Вам следует переступить через самих себя, вы должны умереть — вот ваш единственный путь!
    — Неправда! — громогласно ответствовал ей безобразнейший. — Ты лжешь! Мы обмануты, но мы не бессильны! Мы способны на все! Мы должны только захотеть! Да, человек должен умереть, но для того, чтобы жил сверхчеловек!
    Перепуганные ослиные головы наперебой кричали: «И-а!», «И-а!» Постепенно этот отчаянный крик стал напоминать металлический скрежет пилы. Это ужасное, чудовищное лязганье, резкое и однообразное, пронзительно грубое, вырвавшись из пещеры, заставило меня вскочить на ноги. Меня словно обожгло, обдало жаром, я стал задыхаться.
    «Черт, опять приступ! Опять это удушье!» — все мое существо, измученное, усталое, застигнутое врасплох, металось, рвалось от отчаяния, от безысходности. Проступили слезы, тоска накатила, ударила.
    Превозмогая эту предательскую тяжесть, что так бессовестно, так гадко, так подло сдавила мне грудь, я зарыдал, зарыдал из последних сил. «Господи, даже на это  теперь требуются силы!»
    Слезы градом катились по моему лицу, и, наконец, боль, тупая до остроты, пронзила меня, как вертел, как кол в руках заправского палача, пронзила и безжалостно выдавила из меня мучительный стон, крик, шепот, шипение…
    Начиналась судорога — эта отвратительная, ни с чем не сравнимая физическая немота.
    Я умирал. Но вдруг, вдруг перед моим искореженным судорогой лицом, перед моими глазами, что непроизвольно, как полоумные, как загнанные в клетку хорьки, бились о стенки костных орбит, проскользнула тень, нет, даже не тень, ладонь, да, широкая ладонь, рука Заратустры!
    Я закашлялся, словно нечаянно поперхнувшийся, осел на траву и задышал. Приступ прервался.
    — Все хорошо. Ничего не бойся. Ты же умеешь ничего не бояться, — шепнул мне на ухо Заратустра, подхватил мое непослушное тело на руки, отнес его в пещеру и положил поближе к огню — мне было холодно.

            О высшем человеке
    
    Спорившие замолчали и с удивлением смотрели на Заратустру, он же выглядел совершенно спокойным и размеренно начал свою речь:
    «Вы хотели быть великими людьми, но кто же сумел из вас прежде быть просто человеком? Не перепрыгнули вы через голову, нет, вы сломали себе шею! Опершись на пустоту, упали вы в пропасть».

* * *
    
    «Имя одиночеству — жадность!
    Худо не то, что вы неравны, высшие люди, худо то, что говорите вы: «Мы равны», — и не верите этому.
    У лгущих длинные уши, но одни лгут по природе своей — от незнания, а другие — из страха. Потому осел милее мне любого мудреца с длинными ушами, ибо не смакует он свое одиночество.
    Равенство, высшие люди, нашли вы в одиночестве вашем. То, что полагаете вы залогом избранности вашей, — оплот безликости, а то, к чему стремитесь вы, уже утрачено вами».

* * *
    
    «В утверждениях ваших, высшие люди, я слышу лишь отрицание, в стремлениях ваших — бегство, в победах — поражение.
    Кто ж лучше из вас: тот, кто хотел быть господином над миром, или тот, кто над собой хотел властвовать? Есть ли разница, на какую сторону надеть протертое платье?
    Это зовете вы совершенствованием, высшие люди!»

* * *
    
    «Данное вам вы решили презреть, высшие люди, ради большего, ради высшего. Но тот, кто был последовательным среди вас, нашел, наконец, что стремились вы к пустоте.
    И теперь заверяете вы, что всё тлен, всё пустое и ничего не нужно. Так вы оправдываете немощь свою, бессильные ее хотя бы признать. Так что и теперь вы лжете, как и тогда лгали! Одиночество — вот единственное убежище ваше, глашатаи пустоты!
    Не хотели вы подчиняться, а хотели свободы и великих свершений. Но знаете ли вы, неразумные, что для самого себя сделал Прокруст свое ложе? Так вот вам ваше свершение — пустота, ибо подчинились вы, слабосильные!
    Плох путешественник, на ногах стоять не умеющий! И тот, кто не умел обладать дарованным, тот не сможет обладать и искомым.
    Не проповедует Заратустра добродетелей малых, а больших он не знает. Ибо я живу, а не пытаюсь жить. И нет в мире пустоты, кроме одиночества вашего. Его и жуйте!»

* * *
    
    «Мужество, великие люди, — это опыт нероптания. Вы же ищете себе бездну, глядите в нее и приказываете себе заткнуться — это вы называете мужеством! Я же зову это позерством и плутовством».

* * *
    
    «Грехом, великие люди, можно назвать лишь нечто свершенное, ибо грех — это оценка. Кто ж из вас знает будущее, чтобы сказать, что будет хорошо, а что — плохо?
    О чем же говорите вы, когда предостерегаете от греха или призываете ко греху? Право, вы больше грешите, разглагольствуя!
    Уймите же фантазии ваши, великие люди, а то жизнь ваша остынет!»

* * *
    
    «Отпустите прошлое свое с Богом. И все хорошее, и все дурное уже пройдено вами, а потому кончено! Чем же мучаетесь вы, чем гордитесь?
    Грядущее наступает, сонные мухи! Примите его, как дорогого гостя, иначе оно вас прихлопнет!
    Глядите, великие люди, будущее созидается! Как можно не алкать этот Танец?! Как можно не видеть Его величия?! Все в вас пусто, даже глаза!
    Страдание — преступление перед жизнью, ибо перед будущим закрывает оно дверь вашу. Ну что ж, закрылись вы теперь, так скажите: "Никто не был так одинок, как я!", и не будет Заратустра спорить».

* * *
    
    «О, вижу я, великие люди, надвигается на меня вязкая туча мудрости вашей! Сейчас начнет она отрыгивать молнии! Не иначе, дурным обедом вы не побрезговали!
    О чем же, великие, мудрость ваша? О воле, о страдании, о делах и свершениях? Впрочем, нет, не отвечайте, поберегите силы и не расточайте на меня мудрость вашу! Смешон нищий, раздающий подати!
    Видно, вы слепы! Но не льстите себе, ибо то не мудрость ваша выжгла глаза вам пламенем откровения, но сами они вытекли слезами страдания вашего!
    Даже геенна огненная, и та намокла от слез ваших! Радуйтесь! Радуйтесь хотя бы этому! Радуйтесь, если можете!»

* * *
    
    «Ну что же дрожите вы, великие люди? Нельзя вам дрожать, ибо не выдержат того прогнившие стены одиночества вашего, и, разрушившись, погребут они вас под обломками!
    Не пугайтесь, великие люди, что лжет толпа, ибо в этом ее правда. Не пугайтесь, великие люди, когда лжет вам один, ибо в этом его одиночество.
    Не бойтесь ничего, даже одиночества своего не бойтесь, ибо только тогда и не будете лгать!»

* * *
    
    «О, великие люди, не мне говорить вам, что лжете вы, когда истину проповедуете, ибо вы знаете это лучше меня! Сладко выдавать вам ложь вашу за правду. Сладко, да голодно!
    Оттого и сомнения, ваши. Но может ли: голод этот стать основанием вашим? А кто похваляется своим сомнением, тот, видно, не только голоден, но и гол еще!
    Когда б сомневались вы в знании вашем, то было бы забавно! Когда же вы сомневаетесь в чужом знании — это глупо. Оставьте кесарю кесарево, или же сами им станьте!
    Лгущий верит в существование истины, и в этом главная его ложь. Это ложь вечно лгущего одиночества, так говорит Заратустра!»

* * *
    
    «Я говорю вам, высшие люди: "У каждого своя дорога, ибо каждый идет своими ногами!" Но важно не то, куда вы идете, но важно как!
    Думаете вы, что достойно уважения одиночество ваше, ибо оно уникально. Но уникальность его лишь привиделась вам, ибо ничего другого вы и не видели!
    Не одиночество, но его отсутствие — вот, что было бы уникальным!»

* * *
    
    «Ничего не делаете вы для Других, высшие люди, не обманывайтесь! Хватит себя жалеть, ибо жалость — заунывная песнь одиночества вашего и хочется от нее плакать!
    Как страдание да одиночество ваше может для Другого хоть что-нибудь сделать? Сколько же еще будете общаться вы с зеркалами, безумные!
    О, как же скучны вы — творцы, берегущие мертвый плод! О, как же смешны вы, похваляющиеся ложной беременностью!
    Среди вас столько детей, а вы хотите родить еще одного, причем от самих себя! Так знайте же, что под сердцем своим носите вы плод насилия вашего над самими Собой!»

* * *
    
    «О, высшие люди, до какой же поры ожидать вы будете возвращения матери вашей? Даже если придет она на зов ваш, для вас мало уже ее чрево, о великие!
    Если же хотите вы сами родить, величайшие, то примите в самих Себя жениха, но не ждите отца вашего!
    О, высшие люди, до каких же пор будете вы нуждаться в отце вашем? Он умер, когда сказали вы: "Я!"
    Вы же не станете отцом, покуда не ощутите самих Себя, о величайшие!
    "Нечистые, нечистые, нечистые!" — что вы повторяете мне?! Кто боится запачкаться, тот не может быть чист!»

* * *
    
    «Слышал я, что называли вы одиночество свое благом. О чем же мне говорить с мертвецами? Мертвым место в могиле, зачем же ходите вы по земле и уродуете ее отпечатками страшащихся ваших ног?!
    Знаете ли вы, от чего черны монастыри ваши? От свечной копоти! Отпеваете вы себя в одиночестве вашем. Отпевайте, но в силах ли вы отпеть?! Голос одинокого — немой крик!»

* * *
    
    «Одиночество ваше, великие люди, заставляет играть и вас, и скулы ваши. Страдайте же, если хотите! Может быть, сгодится блеяние это для слезливой книжонки!
    Как тяжела пустота! Как тяжела! Не играть, но играться — вот чего не умеете вы, высшие люди. Как же быть вам счастливыми?!
    Превратно понимаете вы человека, ибо назвали его вы несчастнейшим. Так знайте же, что не знали вы еще человека, ибо имя ему — счастливейший!»

* * *
    
    «Сколько же добрых слов сказали вы о надежде, сколько! Но на что одиночество может надеяться? Страдания избежать? Но как избежать, по кругу бегая?
    Над чем же смеетесь вы, люди великие? Ах, от ужаса вашего вам щекотно! О чем плачете вы? О страхе своем и от глупости! Слезы свои ставите выше вы смеха вашего, оттого и робеете, оттого и надеетесь!
    Где же видели вы, чтобы смех надеялся? Не было такого и быть не могло! Так чего же вы плачете?
    Пустота ваша села на хвост себе и теперь тявкает жалобно! Так она потешается, не умеющая смеяться!»

* * *
    
    «В одиночестве вашем пестуете вы любовь, великие люди, ибо миражам место в пустыне!
    Слышится мне смех безумных из пустыни вашей. Я же не знаю смеха иного, кроме радостного!
    Вы скажете: «Он смело танцует!» Боже, как мне смешно! Я не знаю смелости, ибо не ведаю я страха!»

* * *
    
    «Безгранична пустыня одиночества вашего, великие люди, так выполнили вы завет моей радости! Что ж, теперь ставьте пред собой новые цели! Я хочу посмотреть, как перешагнете вы линию горизонта!
    Когда ж будете вы Танцевать, великие? Ноги ваши сковал песок страха вашего, руки ваши обвисли под грузом страданий ваших! Тина печали вашей — вот влага пустыни одиночества вашего!
    Я Сам Танцую, Сам! А ноги и руки мои — разве же это не я Сам? Улыбка Танцует на моих устах, ибо бабочка она, но не Цербер!
    И легок мой Танец, как мотылек с прозрачными крыльями, ибо нет у Него цели!»

* * *
    
    «Кто ж видел из вас, люди великие, как танцуют лепестки шелковые роз, распускающихся в сиянии сфер росы утренней?
    Кто ж видел из вас лепестки, что танцуют под лучами восходящего солнца? Кто ж видел из вас лепестки, колеблемые ветром весенним?
    Кто из вас видел?!
    Одиночество слепо! Что знаете о Танце вы, одинокие?! Даже дыхание ваше зловонно! Так ли пахнут розы танцующие? О, как свежо пахнут сердца роз распускающихся!
    Вы для меня — бутоны цветов прекрасных, великие люди. И не спешу я сорвать вас со стеблей изумрудных, ибо хочу я видеть ваш Танец!
    Но прежде должны вы прозреть! Так освободитесь же от тлетворных иллюзий страданий ваших!»

* * *
    
    «Берегите, великие люди, самих Себя! Не расточайте самих Себя понапрасну! Сколько пены и тины в жизни вашей, и как мало Жизни! Оглянитесь же: кругом вас Другие, и Они Танцуют!
    Прислушайтесь же к своему сердцу, неужели не слышите вы нежной его мелодии? Доколь еще будете вкушать вы лязганье страха вашего, брюзжанье страдания и грохот одинокой воли?
    Л скорбь — глупость, неужели же вы не знаете этого? Неужели же одиночество ваше дороже Другого вам? Так что ж не Танцуете вы, растерявшиеся?
    Нечего вам бояться!»

* * *
    
    «Жизнь Танцует своими ветрами, Жизнь Танцует горными вершинами, Жизнь Танцует величием облаков пурпурных и финифтевой глубиной морей!
    Что ж медлите вы, чего ждете? Танцевать можно только сейчас! 
    Видели ли вы толпу черную, покрытую язвами, великие люди? То было видение одиночества вашего! То было страдание ваше — лицом к лицу!
    А Заратустра смеется, смеется и Танцует, ибо не толпу видит он, незнающий одиночества, а Других!
    Раз, раз, раз! Слышите вы меня?! Я Танцую!
    Это Танцует Смех Заратустры! Раз, раз, раз!»

            Песнь тоски
    
    И все танцевали в пещере Заратустры под звуки бархатного его голоса. Все кружились, воздушные, и пели звонкими голосами своего смеха. То были великие люди!
    Я же сидел тихо, прижавшись к стене, и смотрел на огонь, что так весело играл языками по мрачным сводам, превратив их в дивные ажурные вирши. Мне было легко и радостно.
    Как же хорош был Заратустра в Танце своем! Как сгибались его крепкие руки, открытые, словно ветви цветущих каштанов! Как двигались его стопы, подобные волнам на горной реке! Как ровен был его стан, натянутый звучной струной трепещущей арфы!
    Томное расслабление прокатилось по всему моему телу потоком свежего воздуха, веки отяжелели и покрыли мои глаза, как индийские опахала. Наверное, я задремал. Не знаю, сколько длилось мое забытье, но когда я проснулся, то охватило меня странное чувство. Что-то изменилось в стане танцующих…
    Танец их стал бесноватым, судорога пляски сотрясала этих паяцев, огонь злобно мерцал, стены пещеры сгрудились, словно налитые свинцом, а резкие тени мрачно гарцевали по трещинам сводов.
    «Великие люди! Великие люди! — пел лукавый Чародей, отплясывая на углях. — Открыл Заратустра нам тайну! Тайное стало явным, явное манит нас обманом правды своей! Скорее!»
    Своды сотрясались чудовищным хохотом, лица паяцев каменели, движения разрезали тени, тени покрывали собой судорожные жесты.
    «Великие люди, знаете вы, знаете вы теперь, что есть человек! Думали вы, он избыточен, он же — огромен! Думали вы, он граница, а он — бездна!
    Слышали вы Заратустру?!
    Скрытое должно пробудиться! Просыпайтесь, духи ночи! Демоны жажды, внемлите голосам! Мы идем!
    Сердца полны страсти! Сознание — пусто, воля — свободна! Мир созидается разрушением! Мы разрушаем!
    Долог век заключения нашего! Тягостно заключение! Но мы раскусим оковы его зубами своими! Плоть безумствует, Великая — жаждет!
    Что человек, если не тело?!»
    Тела беснующихся слились в единую массу, колеблемую металлическим ритмом. Сиплый голос Чародея, осыпавшего мрак пещеры огненными углями, вызвал во мне животный ужас:
    «Великие люди, к вам обращается моя холодная жажда! Ваши тела она жаждет, ибо жаждет она человека!
    Плоть от плоти, кровь от крови, страсть от страсти — какова Жизнь! Отдайтесь, отдайтесь, желающие быть желанными! Я желаю! Отдайтесь!
    Слабые и бессильные, ваша обитель в страсти, ваша жизнь в жажде! Ее я хочу поглотить, ею хочу напитаться! Трепещите!
    Агнцы, вы станете мясом! Агнцы, вы станете кровью! Стенающие, на себя я возьму грехи ваши! За вас умру! Но прежде отдайтесь!
    Ничто повелевает, великое Ничто! Все обращается в тлен, и хватит ждать, пора действовать!
    Слышали вы Заратустру?!»
    Толпа неистовствовала, толпа трепетала. Крики обратились в неистовый стон:
    «Страх отступает перед величием жажды! Блаженство грядет, страсть поглотит страсть! Не бойтесь! Отдайтесь!
    Воля ваша ничтожна, воля ваша бессильна! Вы же не способны грешить, страждущие, чего вы боитесь?!
    Грех! Грех! Грех! Что есть грех, если не слезы страдания?! Не блаженствовать — вот высший из грехов наших, собратья!
    Наслаждение! О наслаждении просит нас жизнь, ибо она одна! Так говорил Заратустра!
    Слышали вы слово его, друзья?! Зло — призрачно, зло — иллюзорно! Нет иллюзии большей, чем зло!
    Довольно, довольно! Не к чему больше стремиться, всё уже есть, всё уже есть! Пользуйтесь, великие люди, ибо знаете вы слово: "Довольно!"
    Слышали вы слова Заратустры?!»
    Грохот скандирующего эха, топот и хохот, стоны и вскрики — вот что заставляло дрожать стены этой мрачной пещеры. Лишь только тени людей не дрожали, они пульсировали, подобно набату.
    «Великие люди! Только поэты и скоморохи плодят одиночество! Мы же не будем более потакать слабости! Мы свершаем!
    Слышали вы Заратустру, друзья?!
    Он открыл мне глаза: вы Другие! И я Другой! Что ж мешает нам соединиться? Мы отдадимся друг другу, ибо мы — страсть, мы — жажда! Будем Едины!
    Сольемся, упав с высоты, мои водопады! Униженные, мы будем возвышены! Нас не обманет стыдливая совесть! Чего нам бояться, вершители?!
    Прочь, одиночество, прочь из нашей пещеры! Здесь — в доме нашем — царствует свою силу Единство! Тьма также едина, как Свет! Пусть же Тьма будет Светом!
    Так завещал Заратустра!!!»
    «Так завещал Заратустра!» — кричали безумные паяцы с мертвыми лицами, раскрашенные языками красного пламени.

            О науке
    
    В этот миг я ощутил себя живым участником страшного сна, я вжался в стену, скукожился и задрожал.
    «О НЕТ!!! - чей-то голос, сдавленный, но пронзительный, словно птица, вырвавшаяся из сетей, разрезал дурман сладострастия. — Стойте!»
    Все замерли, замерли в уродливых позах, и только тени всё еще бесцельно гуляли по ядовито-красным стенам пещеры. Внезапно, как гром, грянула тишина, и только случайный треск пылающих головешек в мерцающем костре нарушал немой звук тишины.
    То кричал совестливый духом. Глаза его обезумели, губы дрожали, весь он выгнулся, как вздернутый на дыбу.
    «Что случилось с вами, мудрейшие?! - воскликнул совестливый духом. — Что сделало вас безумными?! Что помрачило ваше сознание?! Нет, то не лживые речи Чародея, то желания ваши! Не об этом ли предостерегал Заратустра?!»
    Словно побитые псы, оцепеневшие в одно мгновение люди разошлись по своим местам, расселись и испуганно смотрели друг на друга воровскими взглядами, не в силах поднять глаза на совестливого духом. Он же, сгорбившись, ходил среди них, вытянув руки и говоря пронзительно:
    «Что ж столько слушали вы Заратустру, но ничего не услышали! О жизни говорил он вам, вы же слышали то лишь, что хотели вы слышать, — о желании!
    Неужели же так и не поняли вы, что именно желание ваше и уничтожает жизнь?! Именно оно, злое, мучит и терзает, именно оно, лживое, искажает жизнь вашу, великие! Наступите же на змей и скорпионов страстей ваших!
    Откажитесь от желаний, откажитесь! Откажитесь, и будете вы свободными! Живите для других, жертвуйте себя, и воздастся вам! Делайте, будьте старателями! Так преодолеете вы одиночество!
    Любите врагов ваших! Пусть будете вы побиты камнями, но вы знаете, для чего и зачем! Во всем есть высший смысл, во всем есть промысел высший! Так не будьте же мелочны, а будьте вы благородны!
    Благородство — вот средство от страха' Все беды ваши от страха, ищите же спасение свое в благородстве! Не для себя, но для других должны вы жить, великие люди! Стыдитесь поступать не по совести!
    Совесть — вот цензор ваш, вот ваша правда! Все должно делать по совести, по внутреннему чутью! Слушайте сердце, чуткими будьте! Не требуйте ничего, но давайте! Не ждите, но верьте!
    Будьте вершителями добра и великих дел! Помогайте, участвуйте, способствуйте и не ждите себе вознаграждения/ Чувство долга — вот ваш барометр, стыд — вот путеводная звезда ваша, само деяние — вот ваша награда!
    Берегите честь свою смолоду и никогда не лгите! На смертном одре не должно испытывать стыда, так не поддавайтесь же на искушения, не совершайте ошибок, не переступайте черту!
    У вас одна жизнь, так проживите ее с честью! Не смотрите по сторонам, но смотрите прямо! Великие цели скрыты в дымке нового утра, великий полдень ждет вас — то будет время великих свершений! Готовьтесь!
    Ищите же знание истинное, обратитесь к жизни, питайтесь ею! Только в знании Свет, остальное же Тьма и заблуждение! Сквозь слезы и боль, через тернии к звездам!
    Так заповедовал вам Заратустра, он — Альфа и Омега, он — надежда наша и наше спасение!»
    Так говорил совестливый духом и весь дрожал: дрожали губы его, дрожали веки, дрожал голос и отверстый палец, что указывая вверх.
    Все слушали его, потрясенные и завороженные, некоторые плакали, глаза других светились болезненным блеском безумного почти восторга.
    Мне стало еще больше не по себе. Очень хотелось верить этому странному человеку, что так совестлив духом. Казалось, высшая правда говорила в нем!
    Но сопротивление во мне с каждым словом его, с каждым его жестом лишь возрастало, и было оно даже больше, чем когда юродствовал Чародей, ибо он говорил о жизни, пусть изуродованной, пусть больной до мозга костей, но о жизни! Тогда как каждое слово, каждый жест, каждое подергивание скулы совестливого духом был лишь очередной, лишь новой эманацией пустоты, одной пустоты!
    Этот совестливый духом не верит ни себе, ни другим, хочет, но не верит. Он сам заставляет себя верить в то, что говорит, заставляет и не верит. Жизнь иная! Не похожа она на ту покатистую дорогу, за которую он ее выдает I Она вообще не дорога!
    Заговорить, заболтать, одеть пустоту в яркие, роскошные наряды слов, похожих не то на фанфары, не то на погребальную песнь, — вот что пытается сделать этот совестливый духом!
    О каких высших смыслах ведет он речь? От каких желаний он отговаривает, будучи одним лишь желанием? Свое отчаяние выдает он за волю бог знает к чему. Свое одиночество пытается скрасить он иллюзией самопожертвования, о котором никто не просит его!
    И почему столько боли, откуда столько бессмысленной страсти? Какое-то пугливое бегство, представленное победным маршем! Он словно пытается застраховаться перед Страшным судом, и страх в нем зияет, как пропасть, как вой хладнокровных эриний и стон бездушных сирен!
    Цели его выдуманы лишь для оправдания ощущения бессмысленности, что так сковало и сгорбило тело его. Слова его — свидетельство высшего страха перед пустотой. Он — сама пустота!
    Где же Заратустра?!

            Среди дочерей пустыни
    
    «Замолчи, исчадие лжи! Умолкни! — послышалось вдруг. — К чему ты зовешь нас, бессовестный совестливый лжец? Что там, наверху, куда тычешь ты пальцем?!» — раздраженно шептал едва узнаваемый голос, то была Тень.
    Все присутствующие испуганно оглядывались по сторонам: «Кто это говорит?», «Кого это мы слышим?»
    Возвышенный флер, опустившийся было на головы слушающих, пропал столь же внезапно, как и возник.
    «Тень!» — холодным, как смерть, эхом раздалось из каждого уголка пещеры.
    «Я видела весь мир, я обошла его от края до края, я лизала стопы бродягам и венцы властителей мира! Я видела все, и все было мной — тенью!
    И в одном лишь месте, в жаркой пустыне, где небо ложится на желтые барханы, нашла я правду этого мира, о ней и говорит Заратустра, о ней пели мне дочери пустыни — восточные девушки с янтарными глазами!
    "Законы мира непознаваемы, — так пели они, солнцеликие, — они неясны и скрыты навечно от пытливых умов!"
    Признайте же, величайшие, свою ничтожность, ощутите немощь свою и отдайтесь жизни! Пусть она решает сама, как быть ей с вами!
    Ничто не измените вы, великие люди, как ни пытайтесь! Сколько бы ни пытались вы переменить судьбу вашу к лучшему- только глубже выроете вы себе могилу!
    Как жалок вызов ваш, как тщедушны попытки ваши прорваться сквозь пелену смерти!
    Отдаться следует вам, отдаться всецело и подчиниться безропотно! Так завещают великие дочери пустыни, об этом говорил вам Заратустра, великий отшельник!
    Ни грамма сопротивления, ни йоты сомнения, ни толики воли — вот о чем учили вас, вот чего не услышали вы!
    «Довольно!» — вот великое слово. Его единственное следует вам повторять, им одним только и следует вам грезить!
    Всё вы требуете от жизни, свободы хотите! Но сказал же вам Заратустра, что нет свободы, и был он прав!
    Не требовать должны вы, великие, а подчиняться! В этом величие ваше!
    Бессильны вы остановить время, бессильны! Ночь сменит день, день сменится ночью — ничего не можете вы поделать!
    Все идет своим чередом, а вы, великие, лишь свидетели, и даже меньше того! Кто ж противится Великой Реке?! Рок — вот божество, которому следует вам молиться!
    Вселенная бесконечна, величественна она и недвижима. Что вы в сравнении с нею, букашки, возомнившие себя божествами?!
    Все погибнет, ибо смерть царствует властно над жизнью, ибо создана была жизнь смертью для самой себя! Смерть — вот единственный закон жизни! Так умрите!
    Все иллюзорно, все призрачно, вы малые, слабосильные дети, играющиеся морской галькой! Вас смоет волной, смоет!
    Так не противьтесь же и смиритесь, уймите свой чахоточный пафос! Дурно пахнет от вашей воли! Потом разит от ваших желаний! От вашей страсти несет духом гниения!
    В смирении — единственное величие ваше, люди великие! Так склоните же головы, поклонитесь, падите на колени, и лишь тогда узнаете вы жизни вашей подлинную сладость!
    Лишь тогда откроются вам скрижали заветные! И будет на них начертано кровью вашей: "Отдавшемуся даровано наслаждение!"
    И узнаете вы тогда свободу высшую, и высшую благодать свою узнаете вы тогда, ибо ничего не потребует от вас мир, не будет он призывать вас к свершениям.
    Мир величественный возьмет вас в сильные свои руки, и будет решать он за вас, и будет делать за вас все, и будет делать он вами! Вот тогда вы и узнаете, что есть жизнь!
    О великом удовольствии учил Заратустра — об удовольствии покоя. Души ваши перестанут метаться и мучиться, ибо умрут. И заботы ваши канут в широкую бездну, и канут они безвозвратно!
    И тогда испытаете вы великий восторг, ибо ничего не нужно будет вам делать, ибо все за вас сделано будет!
    К чему же стремиться вам, если ничего не сможете вы достичь? Что хотите вы сделать, если все за вас уже сделано? Как можете перехитрить вы то, что вас и породило? Как выйти вам за пределы того, что не имеет предела? Перестаньте же мучить себя и других! Пусть все идет своим чередом!
    Вот о чем говорил Заратустра — из ничтожнейших величайший!»
    Грохотание Тени произвело на присутствующих почти гипнотическое воздействие. Они пали ниц и плакали, они катались по темно-коричневому полу пещеры, скулили, как побитые псы, и выгибались, словно ужаленные гремучими змеями. Они стонали и выли, они простирали вверх искореженные судорогами руки и жаждали соития, в котором хотели погибнуть. О забытьи, лишь об одном забытьи только и грезили эти безумцы!
    Мне стало дурно. Мне самому хотелось теперь валяться так на полу и навсегда забыться! Жизнь в этот миг казалась мне невыносимой, смерть казалась мне избавлением.
    «Довольно!» Довольно страданий, довольно мук, довольно суеты и свершений! Хотелось покоя. И вот уже тень опустилась на меня, обняла, потянуло холодом…
    Но вдруг на своем плече я почувствовал руку, кто-то теребил меня с нежностью и заботой.
    «Тихо, тихо», — услышал я родной голос и открыл глаза.
    Заратустра стоял надо мной и шептал, глядя прямо в глаза:
    «Тебе приснился дурной сон. Это только сон. Просыпайся! Просыпайся, утро зовет!»

            Пробуждение
    
    «Человечество всегда искало себе путь, — рассказывал мне Заратустра. — Желание найти верную дорогу заманчиво, но нелепо, ибо критериев нет. Впрочем, я знаю один — радость, а все остальное ничего не стоит!
    О многих путях можно было бы рассказать. Многие дороги были опробованы человечеством, но все пустое!
    Все пути эти сводимы к трем: можно овладеть, уподобив себя чародею, можно отдаться, слившись с желтой пустыней, или стыдливо задавить в зародыше все — и мужское, и женское, и бесполое.
    Впрочем, все эти дороги называли вы мужеством, ибо нет для трусливого способа лучшего, чем оправдать себя благородством!
    Не зная себя, не видит человек и своего места, а место его особо. Велик человек, нет нужды ему ни овладевать, ни отдаваться, и уничтожать ему нет нужды, может он без насилия над самим Собой и без суеты трусливой иметь, быть и использовать, ибо он имеет, является, и все дано ему!
    Зачем же путь ему, зачем искать несуществующую дорогу? Разве сам он, человек, не есть созидающееся, ибо он — сама Жизнь!
    Печальны бесконечные поиски человеческие. Разве же человек потерял что-то, чтобы искать? Напротив, теперь переполнен он и погребен под ворохом человеческого.
    Не потерял он и самого Себя, да вот только не видит за пустотой собственных дел. Разглядеть самого Себя — вот о чем говорит Заратустра!
    Хватит искусственного, хватит привнесенного, ведь беда подлинная не в недостатке форм, беда в не использовании дарованного!
    Идеи отвлекли человека от жизни, пустота нарождается, а существующее не созидается, но прозябает и чахнет.
    Хозяйству нужен хозяин рачительный, а не хранитель, И хозяин подлинный — не паразит, аскариде подобный, но пекущийся о хозяйстве своем.
    Идеи отвлекают человека от жизни, ибо они выбрасывают его из самого Себя, словно дурного пьяницу из грязного кабака, и так теряет он не только опору, но и саму Жизнь, окутанный царством иллюзии!
    Гордится человек несовпадением своим с самим же Собой, в этом видится ему его подвиг, ибо так находит он себе предмет для дел и дорогу, по которой идти можно вечно!
    Но вынесите центр тяжести за пределы предмета любого, и он упадет! Куда же идти лежащему? Великое дело — создавать проблемы себе, чтобы решать их: переливать из пустого в порожнее! Отчего так никчемно проводит человек свою жизнь? Оттого, что он одинок!
    От одиночества своего подменяет человек иллюзией жизнь реальную, от одиночества! И оттого становится безвозвратно он одиноким!
    Не самого Себя следует искать человеку, но Другого, ибо лишь через него и обретет он себя Самого!
    Почему же Другой страшит человека? Лишь оттого, что сам Себя он боится!
    Принимая самого Себя, следует идти человеку к Другому, а не через тернии иллюзий своих — вот единственный путь, что не в движении, а в остановке!
    Одиночество — вот апокалипсис мира этого, таким видит его Заратустра глазами, полными слез!
    Нет, не исходит из уст моих меч, острый с обеих сторон, но шепот дыхания моего, что разделить хочу я с Другим, ибо Мир создан для Двух!
    Зачем же мне драгоценные звезды и небеса беспредельные, зачем мне богатства несметные, знания власть и бессмертие истины, зачем мне наслажденья телесные и благость вселенной, зачем мне все это, если нету со мною Тебя?
    Просыпайся!»

            Праздник осла
    
    Странное существо этот двуглавый осел, странное. С самим собой вечно ведет он речь, сам с собой разговаривает. Так множит он свое одиночество, ибо даже в одиночестве своем не может он быть одним — самим Собою.
    Сколько жарких баталий разгорается в этом странном существе! Сколько щекочущих душу побед, неожиданных поражений и восторженных до жгучих слез примирений знает его ослиная жизнь! Упрямый, что бы ни происходило, он все продолжает и продолжает это внутреннее говорение, перемалывая в пустоте кости.
    Должен он чувствовать себя при деле, а иначе — с чем он останется? Что делать ему, замкнутому в самом себе, если не слышит он Других, а потому и не знает, что Они — эти Другие  - есть? Вот и найден смысл бессмысленности: да, он будет говорить сам с собою!
    Есть дело, если есть занятие. Дело ради дела, руки должны быть заняты! Не скуки боится двуглавый осел в глубине существа своего, но узнать, что дела его пусты и бессмысленны. Не страшно голому королю замерзнуть, страшно признаться!
    Страшные истории может рассказать себе этот осел, и сам испугается, причем по-настоящему! О великих свершениях может он поведать себе и тогда исполнится благородным духом! О блаженных островах он придумает себе дивные истории, чтобы не было ему страшно, чтобы было ему, во что верить и к чему стремиться!
    Но не знает этот осел ощущений, не проживает он своей жизни, ибо слова мертвы! Не проживает он, но пережевывает: говорит он и боится молчания!
    Чувства — вот что заменило ослу ощущения, ибо чувства его говорят! Капустные поля чувств наполняют жизнь его смыслом, однако листья на кочанах пожухнут, а кочерыжка слишком груба и для его желудка.
    И даже зная, что следует ему молчать о том, о чем не может быть сказано, будет он говорить все равно, не прерываясь ни на секунду, ибо в говорении своем ищет он защиты от самого Себя! Чего же стоит вся эта жизнь, жизнь того, кто не живет вовсе?
    Страх осла неоправдан, но и не иллюзорен, ибо в пространстве страха чувство и слово становятся ощущением. Потому страх свой должен лишить он слов, пережить до конца и узнать, наконец, что нет у страха этого основания. Но не может осел, ибо он говорит!
    Осел говорит, но Другой не может сказать ослу двуглавому ничего, ибо третий — лишний, и всякий разговор идет с глазу на глаз! А потому, пока сам он не замолчит, будет осел этот — невменяем и глух, как токующий тетерев. Но не на свадьбе токует эта странная птица с длинными глухими ушами, а на панихиде, ибо вокруг него покойники да души их спиритические!
    Таково безумие осла двуглавого, такова природа бреда его, называемого «внутренней жизнью»! Но Жизнь не бывает внутри, а потому следует ему знать, что заложник он внутренней смерти, и разговаривает он с мертвым!
    Празднует осел двуглавый праздник свой вечного одиночества! Заратустра зовет праздник этот поминками, но большего не может сказать он ослу, ибо осел этот, говорящий внутри себя самого сам с собою, его не услышит!
    Я завяжу уши свои узлом, крест-накрест!

            Песнь опьянения
    
    Мы возвращаемся. Под нами акварельные облака, а наверху, наверху только небо — спокойное, покатое, сюрреалистическая голограмма света…
    Божественный, нежный и пряный мир люди зовут иллюзорным, ибо не таков он, каким кажется им. Но разве иллюзорны ощущение контакта, ощущение близости и нежность тепла?
    Контакт — отнюдь не то, ради чего нужно жить, иначе просто нельзя, это ведь сама Жизнь!
    Иллюзии царствуют в бескрайнем пространстве одиночества, пространстве фиктивного контакта, и нет в Жизни им места!
    Нам же не к чему стремиться, довольно! Контакт сам определяет все, а другого нет. Он дает ровно столько, сколько можем мы взять. Мы отдаем ровно столько, сколько можем отдать.
    Странное дело: я перестал ощущать Заратустру как Другого. Его движение — это мое движение, его радость — это моя радость, его слово — это мое слово, его сила — это моя сила, а слабость… слабости нет.
    Слабость — это настойчивость в невозможном, контакт же — избыточность возможного. Ощущающий контакт не знает слабости, он созидается.
    — Зар, хорошо жить!
    Он улыбнулся мне, довольный. Морщинки побежали по его лицу, словно весенние ручейки:
    — Хорошо!

* * *
    
    В аэропорту нас встречали шумной компанией.
    — Все хорошо! Без комментариев, — отшутился Зар, предупреждая дальнейшие расспросы.
    Озабоченность, сковавшая было лица встречающих, сменилась радостью и улыбками. Мы обнимались, смеялись и говорили глупости.
    Опьяненные встречей, мы отправились праздновать.

* * *
    
    Как хороши танцующие! В самозабвенности Танца становятся они сами Собой, веселые, улыбчивые, смеющиеся!
    И полночь танцует над нами мириадами звезд, и даже высокомерная луна, подглядывая за танцующими украдкой, медленно раскачивается в мантии белесых облаков, бессильная удержаться от танца!
    «Не проспите жизни!» — так говорит глубокая полночь.

* * *
    
    «Связаны вы нитями моими невидимыми!» — так говорит огромный паук, думая, что пугает. Кто ж испугается слов его? Спасибо! — и только.
    Страх ведом лишь отступающему, так трепещи же, паук, мы идем! Босыми ногами Танцуем мы по нитям, что связывают нас воедино!
    Не тяните, друзья, но Танцуйте легко, ступая, как утренний снег! Будем же нежны, будем нежны! Слушайте нежность!

* * *
    
    Что пьянит нас, если не радость? Что жизнь, если не пьянящая близость? Что нужно еще счастливым?
    Зачем вам крылья, друзья, когда Танцуете вы ногами босыми? Здесь ваше царство! Ступайте же смело по могилам своим, не воскрешайте разбитых скрижалей!
    Колокола счастливых сердец бьют в унисон, и трупный червь не гложет живущих. Но одинокий — мертв, зачем спрашивает он меня, что ему делать?

* * *
    
    Близкие, уста ваши — сладкозвучная лира. Я хочу слушать вас, поющие! Не знаю я слов ваших, но голос музыки вашей скажет мне больше любых слов! Не будем же мертвить живое, друзья мои!
    Вам даровано знать, что  конечно и что конечно  оно. Одинокие печалятся этим, радостные так боготворят жизнь, ибо всегда смотрят они дальше, будучи сами Собой, а потому видят они большее!
    Пьян я вами, друзья мои, будьте же сами Собой, не пугайте меня похмельем! Смерть рядом, смешливая, и хочу я смеяться, Танцуя! Довольно боли и слез!

* * *
    
    В вас, друзья, нашел я источник золотой своей радости, будьте же господами земли! Объятия ее распростерты, кто ж противится нежности, златоглавые!
    Не счастье следует ловить вам ловкими руками, но смех друзей ваших, ибо он легок! Легкое не знает тяжести! Божественность — невесома, ибо она Танцует!
    Танцуйте же и вы, мои божества, сердечный смех манит сердечных! Так побеждаем мы одиночество — Танцем!

* * *
    
    Нет глухих к бою сердечного колокола, так не бойтесь же, друзья мои, быть одинокими, ибо страх сделает вас таковыми!
    Ходите прямо, прямоходящие, ибо не знает одиночество прямых дорог! Оно играет, вы же играйтесь — таков завет вечной юности поющих сердец!
    То не ветер обдувает вас, но дыхание! Так не бойтесь замерзнуть! Лишь одиночество холодно, ибо оно — обитель подлинной смерти! Бойтесь бояться, будьте ветрены на дорогах прямых!

* * *
    
    Слышали вы о виноградных дозах, друзья мои? Не алмазного ножа жаждут они, но хотят, чтобы их опыляли, нежьте же их своим Танцем!
    Богатый урожай зреет, вам завещали лозы кормить друг друга! Свой урожай готовите вы для Других, ибо знаете вы, что Жизнь больше, чем жизнь!
    Радость не хочет детей, ибо она сама — ребенок с золотыми кудрями. Будьте же взрослыми, чтобы беречь свою радость! И дети ваши не будут сиротами!

* * *
    
    Жизнь ваша хочет, что б вы любили ее, ибо она одна.
    «Так не будет же она одинока!» — говорит ощущение и раздает жизнь вашу щедрой рукою.
    Нет скорби, кроме глупости, друзья! Нет! Не клевещите на Жизнь, не примеряйте к ней чужие одежды, не слагайте несовместимое! Противоположности иллюзорны, будьте же сами Собой, и вы узнаете это!
    Скорбит по своему утверждающий, радуется утверждающий самого Себя! Так утверждайте же сами Себя — это ваш Танец!

* * *
    
    Золотистый мед радости вашей, нежный нектар сердец ваших, цветочная пыльца смеха вашего — вот мое счастье, вот моя Жизнь! Знаете ли вы теперь, как оставить одиночество свое позади?
    Падет царство тьмы, когда оставите вы одиночество ваше, презрев страх тщедушный! И узнаете вы, что не бояться, а желать Другого заповедует Жизнь!
    В Другом увидите вы благодать, которой столько боялись! Ибо Он искал вас, чтобы Мир, созданный для Двоих, Жил, созидаясь!

* * *
    
    Лучшую свою песнь пою я для вас, Другие, ибо вы дороги мне!
    То песнь Жизни!
    Слышите, Танцующие? — Вы уже поете со мной…

            Знамение
    
    Блаженный день зимнего солнцестояния: день начинает прибывать!
    Клиника уже преобразилась в преддверии праздника. Снежинки, хранящие тепло человеческих рук, покрыли высокие окна. Веселые гирлянды флажков расцвечивают коридоры сочной гуашью. Праздничные, покрытые серебряным дождем елки заботливо посажены в кадки и расставлены по углам. Разноцветные шары украшают двери палат.
    Когда еще клиника неврозов слышала столько смеха, как теперь? Слезы просыхают, сердца бьются звучнее, улыбки слетают с губ и слышатся поздравления, озвученные звонкими голосами. Человек может быть счастлив, только не нужно тянуться к счастью руками, оно источается изнутри и через руки тоже.
    Заснеженное дерево стучится замерзшими ветвями в окно моего кабинета. Желтые, как самаркандские лимоны, синички весело щебечут в лучах короткого зимнего солнца, а розовые яблоки снегирей ершатся и молчаливо вскидывают серебристо-серые крылья, греясь на декабрьском морозе. Жизнь не спит, жизнь созидается и зимой, и ночью, Жизнь Живет.
    В перерыве между психотерапевтическими сеансами два «канатных плясуна» пьют традиционный кофе и весело смеются.
    У нас забавная профессия: мы не сострадаем, мы умеем преодолевать страдание. Чтобы Жизнь созидалась, мнимые ценности нужно отпеть и похоронить со всеми подобающими им почестями — мертвым не место в царстве живых. Мы патологоанатомы мнимых ценностей и акушеры радости — что у нас за профессия?
    Шумной толпой в кабинет вваливаются смеющиеся обитатели клиники, с десяток, может, больше. Смущаются, теснятся, переминаются с ноги на ногу. Блестящие глаза, улыбающиеся лица, поздравления, шутки, смех и прочие подарки благодарной радости.
    На Новый год клиника должна опустеть, а я надеюсь, что когда-нибудь «канатные плясуны» и вовсе останутся без работы. Безработные, они переквалифицируются в Танцоров.

* * *
    
    Внезапно с улицы донесся странный, сначала едва различимый, но с каждой минутой все возрастающий шум, он стремительно приближался. То играл марш. Веселый марш из какой-то старой, знакомой по детству телевизионной комедии.
    Мое окно глядится во двор, так что я вышел из кабинета и прошелся по коридору. Все, кто был здесь, буквально прилипли к окнам и звонко кричали: «Смотрите! Смотрите! Ничего себе! Смотрите!»
    Я подошел ко окну. Улица пестрела смеющимися людьми в разноцветных карнавальных костюмах. И тысячи инструментов огромного, слаженного оркестра рождали мелодию этого веселого, призывного марша: «Пам-па-ра-пам-пара! Пам-пам! Пара-ра-пам-пара!»
    Золотистые трубы гремели дыханием трубачей, барабаны задорно подпрыгивали в руках виртуозных барабанщиков, звенели литавры, заразительно трещали кастаньеты, бряцали погремушки, струнные исходили на свист. Танцующие, протянувшиеся вдоль всей улицы, ликовали!
    Впереди этой бравой процессии, пританцовывая, шагал загадочный церемониймейстер в длинном белом хитоне, опоясанный золотой бечевкой, лихо вращая длинным лучащимся жезлом. Я узнал его.
    «Заратустра!» — пронеслось в моей голове.
    Я сорвался с места и побежал. Управляясь с тростью, как гребец с веслом перед ревущим водопадом, подскальзываясь на ступеньках и спотыкаясь, я бежал, почему-то испуганный, бежал, влекомый этими чарующими, незатейливыми звуками, доносившимся, казалось, из самого моего детства: «Пам-па-ра-пам-пара! Пам-пам! Пара-ра-пам-пара!»
    Наша улица, обычно такая пустынная, тихая, запорошенная теперь ослепительно-белым, только что выпавшим снегом, открылась мне пестрой радугой сочных цветов.
    Арлекины, шуты, клоуны и комедианты, акробаты на катящихся батутах, жонглеры, пожиратели пламени, ловкачи на длинных ходулях, люди-птицы с огромными клювами, диковинные животные, драконы, извивающиеся над толпой на длинных подпорках, окружали меня со всех сторон.
    Музыка, пение, хохот, крики, взрывы петард и хлопушек оглушали. Блестящие трубы, факелы бенгальских огней, яркие страусиные и павлиньи перья, струи серпантиновых лент, целые облака конфетти, блестящие раскидайки, прочая мишура, красочные барабаны, тысячи вздымающихся рук, маски, наряды, флаги пестрили в глазах.
    Растерянный и отчего-то встревоженный, я пытался разглядеть среди них Заратустру. Толпа мощной волной двигалась к набережной, он был впереди. Я увидел его, он оглянулся, мы встретились глазами. Он улыбнулся и помахал мне своим церемониймейстерским жезлом, на мгновение у меня отлегло от сердца, и я поднял в ответ подаренную им трость.
    Он улыбнулся мне тихой улыбкой и вдруг исчез, словно испарился. Мне показалось, он упал, и снова невероятный испуг пронял меня с головы до пят. Расталкивая толпу, я кинулся к тому месту, где только что стоял Заратустра. Я путался в серпантине, торопливо раскланивался с участниками шествия, которые радушно предлагали мне присоединиться к их празднеству.
    Я испытал вдруг какое-то невыразимое отчаяние, и непрошеные слезы проступили на глазах поверх учтиво улыбающейся маски. Я бежал, расталкивал, раскланивался и бежал дальше, расталкивал, раскланивался и бежал, бежал… А музыка все гремела и гремела: «Пам-па-ра-пам-пара! Пам-пам! Пара-ра-пам-пара!»
    Он лежал на снегу в белом хитоне, расшитом звездами, подпоясанный золотой бечевкой. Шествующие аккуратно обходили его, словно не замечая, и двигались дальше, на набережную — и вправо, и влево, поднимались на парапет, спускались прямо на замерзшую реку, двигались по мостам, заворачивали во дворы, на соседние улицы… Они шли и шли, а он лежал, лежал так, словно просто прилег отдохнуть, на время, так, по сиюминутной прихоти.
    Его голова стала совсем белой, как овечья шерсть, как снег, а босые ноги горели, словно раскаленная добела медь. Я упал подле него на колени, обнял за плечи, поднял дрожащими руками его в миг отяжелевшую голову… Заратустра открыл глаза, ясные, мерцающие нежным огнем, тихо улыбнулся и прошептал голосом тысячи убегающих вод:
    — Радостно…
    Его дыхание остановилось, глаза поблекли, губы сомкнулись. Я прижал его серебряную голову к своей груди, где все еще билось сердце, теперь сильнее. По моим разгоряченным на морозе щекам покатились холодные, соленые слезы. Я сидел так долго, раскачиваясь и улыбаясь в пустоту.
    Шествие казалось нескончаемым, улица — магическим рогом изобилия, чем-то бездонным, бесконечным, дарящим — бездной. И эти счастливые, легкие в своем веселье люди в карнавальных костюмах всё шли и шли, шли и шли! Они были подобны реке, вышедшей из берегов, они заполняли собой весь город, раскрашивая его яркими красками. Не останавливаясь, они шли и шли дальше, через границы, через время, под хрустальными небесами, в окружении фаянсовых облаков и бисерной россыпи звезд.
    Темнело. С неба в тусклом свете уличных фонарей посыпались пушистые хлопья снега. А мы так и сидели посреди улицы вдвоем — он и я. Мои глаза были закрыты, я слушал тишину, обреченный, и слышал только размеренные удары моего сердца. Но вдруг прямо под моими руками началось какое-то шевеление… Взволнованный, я поднял отяжелевшие веки.
    И третий раз я испытал ужас: тело Заратустры, тело, сомкнутое в моих объятиях, на глазах обращалось в белесый пепел. Оно горело, горело изнутри, стремительно, жадно! Я вскрикнул и, что было сил, прижал к себе Заратустру! Его тело нежно спульсировало в ответ, и частички белого пепла зашевелились, словно маленькие крылья ночных светящихся мотыльков. Отрываясь от снедаемого бирюзовым огнем тела, они обращались в бабочек — разноцветных, воздушных, сияющих.
    Через мгновение уже тысячи крыл заботливо трепетали вокруг меня. Они танцевали — веселые, неугомонные, нежные. Они касались моего лица, призывно тыкались в него хоботками и поднимались к перламутровому вечернему зимнему небу.
    Мне кажется, что и сейчас я ощущаю на своих щеках нежное касание этих шелковых крыл и бархатных хоботков.
    Я выздоравливаю…