ЧАСТЬ I. СТРАНСТВИЯ ГЕРОЯ

ГЛАВА III. ВОЗВРАЩЕНИЕ


...

4. Пересечение порога, ведущего в мир повседневности

Два мира, божественный и человеческий, можно изобразить лишь как отличные друг от друга — разнящиеся как жизнь и смерть или же день и ночь. Герой отваживается отправиться из мира, нам известного, во тьму; там он либо успешно завершает свое смелое предприятие, либо, опять же, оказывается просто потерянным для нас, лишаясь свободы, либо ему грозит опасность, и его возвращение описывается как побег из этого другого мира. Тем не менее — и в этом заключается важнейший ключ к пониманию мифа и символа — два мира в действительности есть одно Царство богов является забытым измерением знакомого нам мира. И в открытии этого измерения, вольном или невольном, заключается вся суть свершения героя. Ценности и особенности, которые в обычной жизни кажутся важными, исчезают со вселяющим ужас слиянием самости и того, что представляло собой инаковость как таковую. Как и в рассказах о великанах — людоедах, страх потери этой собственной индивидуальности приобретает всю тяжесть опыта трансцендентных переживаний для неподготовленных душ. Но душа героя смело входит в это измерение — и находит ведьм превратившимися в богинь, а драконов — в сторожевых псов богов.

Однако, с точки зрения нормального бодрствующего сознания, всегда должно оставаться некоторое смущающие разум несоответствие между мудростью, добытой de profundis,4 и благоразумием, действенным в мире света. Отсюда — привычный разрыв между оппортунизмом и благодетелью и результирующая дегенерация человеческого существования Мученичество — для святых, обычные же люди имеют свои установления, и их нельзя оставить на произвол судьбы, подобно полевым лилиям; Петр продолжает обнажать свой меч, как в саду Гефсиманском, чтобы защитить творца и спасителя мира[18] Благо, принесенное из трансцендентной бездны, быстро рационализируется в ничто, и назревает потребность в другом герое, чтобы обновить мир.


4 Из глубин (лат) — Прим перев.




ris27.jpg

Рис. 11 Возвращение героя. Самсон несущий притвор храма. Воскресение Христа. Иона.


Однако как же вновь учить тому, что уже верно преподавалось и неверно было усвоено тысячи раз на протяжении тысячелетий благоразумной глупости человечества? В этом заключается последняя труднейшая задача героя. Как перевести обратно на язык мира света невыразимые речью откровения тьмы? Как представить на двухмерной поверхности трехмерную форму или в трехмерном образе многомерный смысл? Как перевести на язык «да» и «нет» истины, которые рассыпаются в бессмысленность при каждой попытке определения через пары противоположностей? Как передать людям, которые настаивают на исключительности свидетельства своих чувств, послание всепорождающей пустоты?

Множество провалов подтверждают трудность пересечения этого жизнеутверждающего порога. Первая проблема возвращающегося героя состоит в том, чтобы после переживания спасительного для души видения по завершении пути принять как реальность все преходящие радости и печали, все банальности и вопиющие непристойности жизни. Зачем возвращаться в такой мир? Зачем пытаться сделать правдоподобным или даже интересным знакомство с трансцендентным блаженством для мужчин и женщин, поглощенных страстями? Как сновидения, исполненные смысла ночью, при свете дня могут казаться пустыми, так и поэт, и пророк могут оказаться в роли дураков в глазах здравомыслящих судий. Легче всего просто вверить людское общество дьяволу, а самому вернуться в божественную каменную обитель, закрыть дверь и запереть ее на засов. Но если какой — либо духовный акушер тем временем перекрыл путь отступления (сименава), тогда задача представить вечность во времени и осознать во времени вечность оказывается неизбежной.

Примером незавидной участи возвращающегося героя является история о Рип Ван Винкле. Рип отправился в страну приключений неосознанно, как и все мы каждую ночь, когда отправляемся спать. В глубоком сне, утверждают индусы, самость нерушима и блаженна; поэтому глубокий сон называется состоянием познания[19]. Но, хотя эти еженочные погружения во тьму как в источник освежают и укрепляют нас, саму нашу жизнь они не меняют; подобно Рипу, мы возвращаемся, не имея ничего в подтверждение пережитого нами, кроме отросшей бороды.

«Он осмотрелся, разыскивая свое ружье, но, вместо нового, отлично смазанного дробовика, нашел рядом с собою какой — то ветхий самопал, ствол был изъеден ржавчиною, замок отвалился червями источено ложе… Поднявшись на ноги, он почувствовал ломоту в суставах и заметил, что ему недостает былой легкости и подвижности… Подходя к деревне, Рип повстречал несколько человек, но среди них никого, кто был бы ему знаком; это несколько удивило его, ибо он думал, что у себя в округе знает всякого встречного и поперечного. Одежда их к тому же была совсем другого покроя, чем тот, к которому он привык. Все они, как один, удивленно пялили на Рипа глаза и всякий раз, взглянув на него, неизменно хватались за подбородок. Видя постоянное повторение этого жеста, Рип невольно последовал их примеру и, к своему изумлению, обнаружил, что у него выросла борода длиной в добрый фут!.. Рип начал подумывать, уж не подпали ли власти колдовских чар и он сам, и весь окружающий мир…

Появление Рипа, его длинная белая борода, ржавое — прержавое ружье, чудная одежда и целая армия женщин и ребятишек, следовавших за ним по пятам, немедленно привлекли внимание трактирных политиканов. Они обступили его и с великим любопытством стали разглядывать с головы до пят и с пят до головы. Оратор в мгновение ока очутился возле Рипа и, отведя его в сторону, спросил, за кого он будет голосовать. Рип недоуменно уставился на него. Не успел он опомниться, как какой — то низкорослый и юркий маленький человечек дернул его за рукав, поднялся на носки и зашептал ему на ухо: ‘Кто же вы — федералист, демократ?’ Рип и на этот раз не понял ни слова. Вслед за тем недоверчивый и самонадеянный пожилой джентльмен в треуголке с острыми концами пробился к нему сквозь толпу, расталкивая всех и слева и справа локтями, и остановился перед Рипом Ван Винклем, уперев одну руку в бок, опираясь другою на трость и проникая как бы в самую душу его своим пристальным взглядом и острием своей треуголки, он строго спросил, на каком основании тот явился на выборы вооруженным и чего ради привел с собою толпу: уж не намерен ли он поднять в деревне мятеж?

Помилуйте, джентльмены! — воскликнул Рип, окончательно сбитый с толку. — Я человек бедный и мирный, уроженец здешних мест и верный подданный своего короля, да благословит его бог!’

Тут поднялся отчаянный шум — ‘Тори! Тори! Шпион! Эмигрант! Держи его! Долой!’ Самонадеянный человек в треуголке с превеликим трудом восстановил наконец порядок». [20]

Еще более удручающим, чем судьба Рипа, является рассказ о том, что произошло с Ирландским героем Ойсином, по его возвращении после долгого пребывания у дочери Короля Страны Юности. Ойсин, не в пример несчастному Рипу, держал глаза открытыми в полной приключений стране Он сознательно (бодрствующим) спустился в царство бессознательного (глубокий сон) и включил ценности подсознательных переживаний в свою бодрствующую личность. Осуществилось преображение. Но именно вследствие этого весьма благотворного само по себе обстоятельства, опасности, связанные с его возвращением были куда серьезнее. Так как вся его личность теперь отвечала силам и формам вечности, то ему целиком пришлось подвер — гуться ниспровергающему, разрушительному удару сил и форм времени.

Однажды, когда Ойсин, сын Финна МакКула, охотился вместе со своими людьми в лесах Ирландии, к нему подошла дочь Короля Страны Юности. Люди Ойсина ушли далеко вперед с добычей, а их хозяина сопровождали лишь три собаки. Перед ним появилось загадочное существо с телом прекрасной женщины, но головой свиньи. Она сказала ему, что голова ее такова из — за колдовства Друидов, и пообещала, что все изменится в ту же минуту, как он женится на ней. «Хорошо, если это действительно так, — сказал он, — и если брак со мной освободит тебя от колдовства, то я не позволю, чтобы голова свиньи и дальше оставалась у тебя».

Без промедления с головой свиньи было покончено, и вместе они отправились в Тир на н — Ог, Страну Юности. Ойсин прожил там как король много счастливых лет. Но в один день он подумал и сказал своей необыкновенной супруге: «Хотелось бы мне сегодня побывать в Ирландии и повидаться с отцом и его людьми».

«Если ты уйдешь, — сказал ему жена, — и ступишь ногой на землю Ирландии, то больше никогда не вернешься сюда, ко мне, и станешь слепым стариком. Как ты думаешь, сколько времени прошло с тех пор, как ты здесь?».

«Примерно три года», — ответил Ойсин. «Прошло триста лет, — сказала она, — с тех пор, как ты пришел со мной в это царство. Если тебе необходимо вернуться в Ирландию, я дам тебе белого коня, который понесет тебя; но если ты сойдешь с него или коснешься своей ногой земли Ирландии, в ту же минуту конь вернется, а ты останешься там, где он бросит тебя, несчастным стариком».

«Не тревожься, я вернусь, — сказал Ойсин. — Разве нет у меня хорошей причины вернуться? Но я должен еще раз увидеть отца, своего сына и своих друзей в Ирландии; я должен хоть один лишь раз взглянуть на них».

Она приготовила Ойсину коня и сказала: «Этот конь понесет тебя, куда бы ты ни пожелал».

Ойсин нигде не останавливался, пока конь не ступил на землю Ирландии, и продолжал скакать дальше, пока не добрался до Нок Патрик в Манстере, где он увидел мужчину, пасшего коров. В поле, где паслись коровы, лежал широкий плоский камень.

«Не мог бы ты подойти сюда, — сказал Ойсин пастуху, — и перевернуть этот камень?».

«Конечно же, нет, — ответил пастух, — ибо я не смогу поднять его, как не смогут и двадцать человек, таких как я».

Ойсин подъехал к камню и, протянув руку вниз, ухватился за него и перевернул. Под камнем лежал великий рог фениан borabu, который закручивался, наподобие морской раковины. Существовал такой закон, что когда кто — нибудь из фениан Ирландии подует в рог borabu, тут же соберутся другие, в какой бы части страны они в это время ни находились[21].

«Не подашь ли ты мне этот рог?» — спросил Ойсин пастуха. «Нет, — ответил пастух, — ибо ни я, ни много больше таких, как я, не смогут поднять его с земли». Услышав это, Ойсин приблизился к рогу и, протянув руку вниз, взялся за него; но он был так нетерпелив в своем желании подуть в него, что все забыл и, соскользнул с коня, так что одной ногой коснулся земли. В ту же секунду конь исчез, а Ойсин остался лежать на земле слепым стариком»[22].

Приравнивание одного года пребывания в Раю к сотне лет земного существования является темой, хорошо известной в мифологии. Полный круг в одно столетие означает целостность Подобным же образом триста шестьдесят градусов круга означают целостность; соответственно индусские Пураны представляют один год богов равным трехстам шестидесяти годам человека. С точки зрения обитателей Олимпа, земная история катится эра за эрой, постоянно обнаруживая гармоничную форму целостного круга. Так что там, где люди видят только перемены и смерть, благословенные наблюдают неизменную форму, мир, не ведающий конца Но сейчас проблема заключается в том, чтобы сохранить эту космическую точку зрения перед лицом непосредственных земных страданий и радостей Вкус плодов временного знания уводит дух от сосредоточенности в центре вечности к периферийному кризису момента. Равновесие совершенства оказывается утерянным, душа колеблется, и герой терпит поражение.

Идея «изолирующей» лошади героя, которая оберегает его от непосредственного соприкосновения с землей и в то же самое время дает ему возможность передвигаться в мире людей, является ярким примером той спасительной предосторожности, к которой обычно прибегают носители сверхнормальной силы Монтесума, император Мексики, никогда не ступал ногой на землю, его всегда носили на своих плечах вельможи, и если он где — либо опускался на землю, то предварительно перед ним расстилали богатую ткань, чтобы он мог ступать по ней. Внутри своего дворца царь Персии ходил по коврам, на которые больше никто не имел права ступить, за пределами дворца его никто не видел на ногах, а только в колеснице или верхом на лошади. Раньше ни цари Уганды, ни их матери, ни их жены царицы не могли ходить пешком за пределами просторного огороженного со всех сторон места, где они жили. Всякий раз, когда им нужно было выйти наружу, их несли на своих плечах мужчины из рода Буйвола, несколько из них всегда сопровождали каждую из этих царственных особ в дороге и по очереди несли эту ношу. Царь сидел верхом на шее носильщика, закинув ноги ему на плечи и засунув ступни ему подмышки. Когда один из этих царских носильщиков уставал, то передавал царя на плечи другого мужчины, не допуская, чтобы ноги царя коснулись земли[23].

Сэр Джеймс Джордж Фрэзер следующим образом, весьма выразительно, объясняет тот факт, почему повсюду на земле божественная особа не могла касаться земли своей ногой «По — видимому, святость, магические силы, табу или как бы мы ни называли это таинственное качество, присущее, как предполагается, священным или неприкосновенным особам, представляется примитивному мыслителю как физическая субстанция или флюид, которыми заряжен священный человек так же, как лейденова банка заряжена электричеством, и точно так же, как электричество в банке может разрядиться при контакте с хорошим проводником, так и святость или магическая сила человека может разрядиться и истощиться при контакте с землей, которая согласно этой теории служит прекрасным проводником для магического флюида. Поэтому для того чтобы не дать заряду уйти попусту, необходимо тщательно оберегать священную или неприкасаемую особу от контакта с землей, в терминах электричества, она должна быть изолирована, чтобы не лишиться своей драгоценной субстанции или флюида, которыми она, подобно кубку, наполнена до краев. Во многих случаях, очевидно, изоляция неприкасаемого человека рекомендуется не только ради него самого, но также и ради других, ибо так как сила святости представляет собой нечто вроде мощной взрывчатки, которая может сдетонировать при малейшем прикосновении, то в интересах общей безопасности необходимо держать ее в жестких рамках, чтобы, вырвавшись наружу, она не взорвала, не разрушила и не причинила вреда чему — либо, с чем она придет в соприкосновение»[24].

Существует, несомненно, психологическое оправдание такой предосторожности. Англичанин, который переодевается к обеду в джунглях Нигерии, чувствует, что в его действиях есть смысл. Молодой художник, носящий бакенбарды, войдя в холл Ритца, охотно объяснит отличительную особенность своего стиля. Римский воротник выделяет проповедника. Монахиня XX столетия носит одеяние. Средневековья Замужняя женщина более или менее ограждена своим кольцом.

Рассказы Сомерсета Моэма описывают метаморфозы, происходящие с носителями бремени белого человека, которые пренебрегают табу смокинга. Многие народные песни свидетельствуют об опасностях, сопутствующих разбившемуся кольцу. И мифы — например, мифы, собранные Овидием в его великом компендиуме. Метаморфозы — снова и снова рассказывают о потрясающих изменениях, которые происходят, когда изоляция между центром высоко концентрированной силы и слабым силовым полем окружающего мира внезапно убирается без надлежащих предосторожностей. Согласно сказочному фольклору кельтов и германцев, гном или эльф, застигнутый рассветом вне дома, тут же превращается в палку или камень.

Возвращающийся герой, в завершение своего приключения, должен выдержать столкновение с миром Рип Ван Винкль так и не узнал, что с ним случилось, его возвращение свелось к шутке. Ойсин знал, но потерял свою сосредоточенность на переживаемом моменте и поэтому потерпел неудачу. Более всего посчастливилось Камар аль — Заману. Он наяву пережил блаженство глубокого сна и вернулся к свету дня с таким убедительным талисманом своего невероятного приключения, что смог сохранить веру в себя перед лицом всех отрезвляющих разочарований.

Пока он спал в своей башне, два джинна, Дахнаш и Маймуна, перенесли к нему из далекого Китая дочь Владыки Островов и Морей и Семи Дворцов. Ее имя было принцесса Будур. Положив спящую девушку рядом с персидским принцем в ту же кровать, джинны открыли их лица и увидели, что они похожи, как близнецы. «О, моя госпожа, — воскликнул Дахнаш, — клянусь Аллахом, моя возлюбленная прекраснее». Но Маймуна, любившая Камар аль — Замана, возразила: «Неправда, мой прекраснее». После чего они начали спорить, приводя доводы и контрдоводы до тех пор, пока Дахнаш наконец не предложил поискать непредвзятого судью.

Маймуна ударила ногой по земле, и тут же из — под земли появился слепой на один глаз ифрит, горбатый, с покрытой паршой кожей и перекошенными глазницами; на его голове было семь рогов; четыре пряди его волос ниспадали до пят; руки его были как вилы, а ноги — как мачты; ногти его были подобны когтям льва, а ступни — копытам дикого осла. Чудовище почтительно поцеловало землю перед Маймуной и спросило, что ей угодно. Услышав, что должен оценить молодых людей, лежащих на кровати, так что рука одного обнимала шею другого, ифрит долгое время смотрел на них, восхищаясь их очарованием, затем повернулся к Маймуне и Дахнашу и объявил свое решение.

«Клянусь Аллахом, если вы хотите услышать правду, — сказал он, — эти двое равной красоты. Я не могу сделать выбор между ними еще и потому, что это мужчина и женщина. Но у меня возникла другая идея. Давайте по очереди разбудим их, так чтобы другой об этом не знал, и того из них, кто будет больше очарован, можно признать менее прекрасным».

На том и порешили. Дахнаш превратился в блоху и укусил Камар аль — Замана в шею. Очнувшись ото сна, юноша потер укушенное место, сильно почесал его из — за жгучего зуда и между тем немного повернулся набок. Он увидел, что рядом с ним лежит кто — то, чье дыхание слаже мускуса, а кожа — нежнее крема. Он удивился, присмотрелся к тому, кто был рядом с ним, и увидел, что это девушка, подобная жемчужине или сияющему солнцу, подобная куполу, осеняющему прекрасно возведенную стену.

Камар аль — Заман попытался разбудить ее, но Дахнаш сделал сон девушки глубже. Юноша потряс ее. «О моя любимая, проснись и взгляни на меня», — сказал он. Но та даже не пошевельнулась. Камар аль — Заман принял Будур за ту, на ком хотел женить его отец, и воспылал желанием. Но он опасался, что его родитель мог наблюдать за ним, притаившись где — то в комнате, поэтому сдержался и ограничился тем, что снял с мизинца девушки перстень с печатью и надел его на свой палец. После чего ифриты вернули его ко сну.

Будур же повела себя иначе, чем Камар аль — Заман. Она не предполагала и не боялась, что кто — нибудь наблюдает за ней. Кроме того, Маймуна, которая разбудила ее, со своим женским коварством высоко взобралась по ее ноге и сильно укусила в то место, что пылает жаром. Прекрасная, благородная, восхитительная Будур, увидев рядом с собой мужчину и обнаружив, что он уже взял ее кольцо, будучи не в силах ни разбудить его, ни представить, что он сделал с ней, охваченная любовью, возбужденная откровенной близостью его плоти, потеряла всякий контроль и дошла до высшей точки откровенной страсти. «Вожделение жгло ее, ибо желание женщин намного сильнее желания мужчин, и она устыдилась своего собственного бесстыдства. Затем она сняла с пальца юноши его перстень с печатью и надела на свой палец, вместо того кольца, что взял он, поцеловала его в губы, поцеловала его руки и не оставила ни одного места на нем, не поцеловав его; после чего прижала его к своей груди, обняла, положив одну руку ему на шею, а другую — подмышку, и так прильнув к нему, она заснула».

Таким образом, Дахнаш проиграл спор. Будур вернули в Китай. На следующее утро, когда молодые люди проснулись, разделенные целым азиатским континентом, они стали глядеть по сторонам, но никого не находили рядом с собой. Они призывали своих придворных, колотили их и крушили все вокруг себя, совершенно обезумев. Камар аль — Заман слег в изнеможении, его отец, царь, сел у него в изголовьи, плача и рыдая над ним, не оставляя его ни днем ни ночью, а принцессу Будур пришлось приковать железной цепью за шею к одному из окон ее дворца[25].

Встреча и разлука со всей их неистовостью вполне типичны для мук любви. Ибо когда сердце упорствует в своей участи, сопротивляясь общим предостережениям, тогда мучения велики, равно как и опасности. Однако приходят в действие силы, неподвластные разуму. Плоды событий, начавших свой ход в самых отдаленных уголках мира, постепенно сблизятся, и чудо совпадения даст неизбежному свершиться. Кольцо — талисман, оставшееся от встречи души с другой ее частью в незабываемом месте, означает, что сердцу дано было осознать там то, что упустил Рип Ван Винкль, оно означает также убеждение бодрствующего ума в том, что реальность глубин не опровергается реальностью повседневности. Это знак того, что теперь герой должен соединить два мира воедино.

Оставшаяся часть долгого рассказа о Камар аль — Замане представляет собой историю медленного и вместе с тем чудесного осуществления судьбы, которую пробудили к жизни. Не каждому дана судьба только герою, который нырнул в бездну, чтобы соприкоснуться с ней, и вынырнул снова — обрученный с нею кольцом.