Стратагема № 26. Грозить софоре (акации), указывая на тут (шелковицу)

Четыре иероглифа


ris126.png



ris127.png



ris128.png



ris129.png


Современное китайское чтение: Чжи / сан / ма / хуай

Перевод каждого иероглифа: указывать / шелковица / грозить / акация

Связный перевод: Грозить софоре (акации), указывая на тут (шелковицу)

Сущность: Внешне поносить тут, а на самом деле — софору; бранить А, метя при этом в В; критика окольным путем; кошку бьют, а невестке наветки дают; косвенное оскорбление/обвинение/нападение; сделать грубый намек; стратагема косвенной критики. Стрелять по «картонным приятелям» (человеческим манекенам); косвенно нападать; стратагема боя с тенью; стратагема громоотвода

26.1. Иерархия двух деревьев

С воцарения династии Чжоу (11 в. — 256 до н. э.) во дворце Сына Неба, т. е. высшего правителя, [напротив места трех гунов и девяти цинов на аудиенциях351 ] высаживались три софоры и девять кустов терновника [ «сань-хуай цзю-цзи»]. Там усаживались три высших советника и девять сановников. Последующие династии в подражание чжоуской династии рядом с важными учреждениями высаживали софоры. Поэтому с древности софоры окружены ореолом высшей власти государства. И не только, «софора со своими раскидистыми ветвями и чудными цветками служит олицетворением древней китайской цивилизации» (Жэньминъ жибао. Пекин, 19.06.1998, с. 11). На этом фоне хозяйственное значение софоры как бы отступает на задний план. Из цветов софоры изготавливают желтую краску, а семя используют в качестве снадобья.


351 См.: «Чжоу ли», т. е. «Чжоуские ритуалы», раздел «Осенние чиновники» («Цю гуань»), абзац «Придворные чины» («Чао ши»). — Прим. пер.


Большое хозяйственное значение придается туту, различные части которого идут на приготовление снадобий, изготовление различной утвари и бумаги. Но прежде всего ценятся тутовые листья, непревзойденная еда для гусениц шелкопряда. В природе тут может достигать высоты более десяти метров. Но чтобы удобней было обрывать листья, в Китае дерево многократно подрезают, так что он не вырастает выше одного метра. Тут всегда был тесно связан с хозяйственной жизнью простого народа. И получается, что софора с тутом олицетворяют различные общественные слои, высших сановников и простолюдинов.

Однако в Древнем Китае повелось так, что именно тот слой общества, олицетворением которого выступала софора, чаще всего навлекал на себя неудовольствие. Но открыто нападать и прямо указывать на его представителей было нельзя. Поэтому ругали не растущую в императорском дворце софору, а стоящий в поле неродовитый и безвестный тут. Если история возникновения выражения для стратагемы 26 указывает на подобную связь, как заметил мне в письме от 6 мая 1996 г. исследователь стратагем Чжан Шаосюн, то выражение «грозить софоре, указывая на тут» является своего рода проявлением недовольства, когда демонстративно ругают низших, метя при этом в высших. Однако это не значит, что выражение стратагемы 26 непременно употребляется для косвенной критики кого-то более высокопоставленного.

Выражение для стратагемы 26 напоминает немецкий фразеологизм «бить собаку в назидание льву», иначе говоря, наказать более слабого в присутствии более сильного, чтобы тот извлек для себя урок. Сам фразеологизм, похоже, восходит к св. Амвросию Медиоланскому (339–397). Значительно дальше выражения для стратагемы 26 простирается значение нацеленного не только на критику немецкого выражения «говорить о чем-то посредством цветов»: давать понять о чем-то намеками или иносказаниями. Данное выражение возникло из языка цветов, где каждый цветок наделялся неким символическим значением, чтобы можно было передать плохую весть через соответствующий цветок. В китайском языке есть похожее выражение «стучать сбоку и бить со стороны» («пан-цяо цэ-цзи»). Смысл стратагемы 26, сообразующейся с высказыванием «on peut tout dire, mais pas à tout le monde» («можно сказать все, но не всему свету»), передается также и другими выражениями: 1) «указывая на свинью, бранить собаку» («чжи-чжу ма-гоу»); 2) «указывая на петуха, бранить собаку» («чжи-цзи ма-гоу»); 3) «указывая на восток, бранить запад» («чжи-дун ма-си»); 4) «указывая на [бритоголового] буддийского монаха, поносить плешивого» («чжичжэ хэ-шан ма туцзы»); 5) «ссылаясь на [бритоголового] буддийского монаха, бранить облезлого осла/плешивого раба» («дуйчжэ хэ-шан ма ту люй/ну»); 6) «указывая на облезлого осла, бранить [бритоголового] буддийского монаха» («чжичжэ ту люй ма хэ-шан»).

26.2. Искусство злословия

Стратагема 26 является информационной стратагемой, главная задача которой — передача назидания, но косвенным образом. При этом в зависимости от получателя послания различают две разновидности использования стратагемы.

В первом случае проводник стратагемы хочет добраться как раз до того, кто заслуживает критики. При высказывании критики хоть и указывают на «тут», но лишь для того, чтобы ее услышала «софора». Прибегают к порицанию окольными путями по разным причинам, например:

положение либо должность адресата делает прямые выпады небезопасными, и все же есть необходимость высказать критические замечания;

адресату присуще чувство собственного достоинства, и он исправляет допущенные ошибки, услышав о них; но прямая критика уязвила бы самолюбие такого человека и не достигла бы своей цели;

оппонент не выносит критики в свой адрес, воспринимает ее негодующе, так что заставить прислушаться его может лишь облеченная в мягкую форму критика, иначе говоря, выраженная посредством стратагемы 26;

внешние условия и обстоятельства не позволяют критиковать открыто.

Одна гонконгская книга по стратагемам различает «грубую» и «облагороженную» форму порицания. При грубом порицании метают гром и молнии, бьют по столу, а при облагороженном порицании губы становятся стрелами, а язык — лезвием. К особо изысканному виду «облагороженного порицания» относится стратагема 26 — в только что представленной ее первой разновидности, как раз и ведущая в область «искусства злословия».

26.3. Искусство неуязвимого инакомыслия

При второй разновидности проводник стратагемы своим посланием хочет по возможности достучаться не столько до критикуемого оппонента, сколько до более широкой аудитории. Критикуемый как раз и не должен ведать о критике, для чего и привлекается стратагема 26. С ее помощью стараются обезопасить себя от грозящего наказания. Возможно, поэтому Бертольт Брехт в подобной связи пользовался выражением «рабский язык». В данном случае стратагема 26 оказывается средством осуществления права человека на свободное выражение своих убеждений. Если «софора» ощутит себя затронутой критикой, проводник стратагемы, естественно, будет заверять, что это притянуто, поскольку он метил исключительно в «тут». Разгорится спор, кто же здесь прав. Посторонний человек, как правило, не в состоянии будет рассудить, поскольку непрозрачность составляет само существо всякой стратагемы. В случае проницательной «софоры» проводнику стратагемы, пожалуй, не избежать печальной участи: преследования, наказания, клеветы, изгнания и т. д. Значит, стратагема не удалась. Нельзя исключить и случаи, когда на самом деле целят именно в «тут», но «софоре» мнится, что подразумевают именно ее. Тогда мы имеем дело с совершенно несправедливым обвинением в использовании стратагемы 26. Возможно и такое, что «софора» принимает на свой счет явно нацеленную на «тут» критику ради его защиты, чтобы тем самым заставить замолчать критиков (которым и в голову бы не пришло нападать на «софору»).

Что касается литературного использования стратагемы 26, в Китае это повелось издавна. В 221 г. до н. э. Цинь Ши Хуан-ди (259–221 до н. э.) привел Китай к объединению (см. 23.1). Императоры ханьской династии (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.) заимствовали под знаком конфуцианского учения созданный при циньской династии (221–207 до н. э.) центральный аппарат власти, а также институт верховного правителя как неограниченного духовно-политического главы государства при наделенных ничтожными правами подданных. Это представление, просуществовавшее до 1911 г., оставило заметный след и в художественной литературе. Сокрытие, необходимость читать между строк и осуждение, а значит, обозначение того, что написано, как глупое и ограниченное (см. стратагему 27), а также указующий на тесную связь со стратагемой 26 политический намек своими истоками восходят к условиям, порожденным такими установлениями.

Подобно китайской философии, являвшейся во многом политической, и в художественной литературе часто скрывался политический потаенный смысл. Саму эту скрытость породил феодальный строй чжоуской династии (1100—256), на смену которой вместе с циньской династией пришла империя с ее централизованной властью. Поэтому правовые гарантии личности получили крайне слабое развитие. Вместо отсутствующего механизма правовой защиты возникли стратагемные механизмы защиты. С ханьской эпохи (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.) в художественной литературе проявляются или прочитываются сокрытые политические намеки, начиная с якобы отобранной самим Конфуцием Книги песен. Так, песни, говорившие о слишком свободных отношениях между полами, истолковывали как признак испорченности нравов в скверно управляемой стране. Такой взгляд на Западе уже давно пересмотрен, но в Китае он все еще жив. Китайские (как и западные) критики не всегда единогласны в том, присутствует ли в том или ином стихотворении политический намек или нет. Во всяком случае, не представляло труда обвинить неугодного человека на основе совершенно безобидного стихотворения. Подобное происходило во времена так называемой «литературной инквизиции» («вэньцзы юй» [досл. «письменные судилища»]), получившей особое распространение в цинскую эпоху (1644–1911).352 Стихотворные строчки вроде «свежий ветерок не знает письмен, но зачем он тогда без разбора роется в книге» («цинфэн бу ши цзы, хэ гу луань фань шу?»)353 могли в ту пору стоить головы, поскольку из-за знака со звучанием «цин», означающим «свежий», но, помимо того, обозначающим династию Цин, здесь вполне возможно заподозрить скрытый выпад против маньчжурской династии Цин: несведущий в грамоте ветер при таком прочтении олицетворял собой культурное невежество маньчжур. «Основная трудность в толковании китайской художественной литературы заключается в ответе на вопрос, есть ли там политический намек или нет» (Гюнтер Дебон (Debon). Chinesische Dichtung: Geschichte, Struktur, Theorie («Китайская художественная литература: история, устроение, теория»). Лейден, 1989, с. 137). Слова Дебона о художественной литературе верны и для любой формы выражения мнений в старом Китае, так что относительно некоторых текстов можно говорить о своего рода тайном языке. Вычитывание критики или порицания между строк, впрочем, не чуждо и демократическому Западу. Так, в США при переводе сказки Андерсена про русалку из описания ее нежных рук убрали слово «белые» из-за содержащегося намека на цвет кожи, что может быть расценено как расистский выпад (Вольф Шнейдер. «Полиция языка начеку»: [выходящий с 1991 г. ежемесячный журнал] NZZ-Folio. Цюрих, декабрь, 1994, с. 91). А французское военное руководство посчитало себя осрамленным в фильме Стэнли Кубрика «Пути славы», где, собственно, обвинялась только война с ее военной машиной.354 Французское правительство добивалось у многих стран запрета на показ самого фильма, который, с его точки зрения, подрывал престиж французской армии. В Швейцарии эта картина была запрещена с 1958 по 1970 г. (см.: Новая цюрихская газета, 7.04.1995, с. 47). Далее, утверждается: «Процесс над Сталиным — это процесс над всем нынешним левым движением» (Михаэль Шаранг (Scharang). «Запутанный спор: является ли Сталин воплощением Абсолютного Духа? Одно замечание». Цайт. Гамбург, 18.06.1998, с. 40). Следует порой остерегаться, чтобы слишком впечатлительные ближние не приняли нечто совершенно безобидное за скрытые нападки или обличения в свой адрес.


352 Со времен цинского императора Сюанье (1654–1722: правил с 1662). Эти судилища должны были пресекать антиманьчжурские настроения китайской интеллигенции.

353 Принадлежали некоему Сюй Цзюню (пер. пол. XVIII в.), чиновнику знаменитой Ханьлиньской академии, за которые тот поплатился жизнью в правление императора Иньчжэня. — Прим. пер.

354 Антивоенная драма «Пути славы» (1957) из-за остроты и сарказма, с какими воссоздавался суд над солдатами, обвиненными в срыве французского наступления в годы Первой мировой войны, была фактически запрещена в Европе. — Прим. пер.


26.4. Осторожно открыть горькую правду

Стратагема 26 дает возможность осторожно сообщить неприятные известия. Это совершается в виде непосредственного послания, которое, однако, вроде русской матрешки кое-что скрывает в себе, а именно — второе послание. Непосредственное сообщение ведет речь о «туте», а скрытое касается «софоры». Здесь возможны самые различные приемы, но нам придется ограничиться лишь некоторыми из них.

В случае превентивного использования стратагемы 26 целят не в конкретную «софору». И «тут», и «софора» могут быть вымышленными; кто нужно поймет, что говорится в послании. Однако чаще всего проводник стратагемы 26 целит в конкретную «софору», будь то отдельный человек, группа людей или какое-то упущение. Между «тутом» и «софорой» в таком случае возможно наличие непосредственно осязаемой или понятной посвященным связи. Сама связь может искусственно создаваться соответственной подстрижкой «тута», как было в ходе «культурной революции» (1966–1976), когда, например, нападали на немецкого «железного канцлера» князя фон Бисмарка (1815–1898), но подразумевали премьер-министра Чжоу Эньлая (1898–1976) (см. Гуанмин жибао. Пекин, 27.02.1977, с. 2).

«Тутом» может быть историческое событие вроде того, что представлено в пьесе Артура Миллера (род. 1915) «Тяжкое испытание» [ «The Crucible», 1953], где описывается процесс над ведьмами 1692 г. в Салеме (штат Массачусетс), унесший жизни девятнадцати человек, и тем самым бичуется царившая в эпоху маккартизма в Америке 1953 г. удушливая атмосфера [подозрительности]. «Тутом» может быть вымышленная личность наподобие Рамана Филдинга в романе Салмана Рушди «Прощальный вздох мавра» [ «The Moors Last Sigh», 1995; на рус. яз.: Салман Рушди, «Прощальный вздох мавра». Пер. с англ. Л. Мотылева. СПб.: Лимбус-Пресс, 1999], в котором легко можно узнать Баль Кешав Теккерей (Thakeray, род. 1927), главу индийской националистической партии «Шив Сена» [ «Воинство Шивы»]. «Тутом» может служить чужой народ, как явствует из появившегося в 1721 г. романа Монтескье (1689–1755) Персидские письма, где под видом восточной деспотии подвергается критике абсолютная монархия Людовика XIV. Даже инопланетянам довелось выступить воплощением земного зла, как в трижды переносимом на экран355 романе Джека Финни (Finney, 1911–1995) «Похитители тел» (The Body Snatchers, 1955), предостерегавшем от проникновения коммунизма. И в сказочном мире могут появляться «туты», как в Путешествиях Гулливера Джонатана Свифта, где оказались взятыми на прицел британская государственность и извечные слабости и пороки рода человеческого. Разумеется, и зверей следует рассматривать как «тутов», прежде всего в баснях, чьи образы в литературе исстари использовали представители низких сословий вроде Архилоха и Эзопа. В политической борьбе «тутом» может предстать соратник или приверженец взятого на мушку политика или его дело, а то и целый слой населения («Впрочем, само собой разумеется, что хотя и бью по мешку, но имею в виду осла, то есть немецкую буржуазию» [письмо Энгельса Марксу от 19 ноября 1844 г. // К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., 2-е изд., т. 27, с. 10–11], — писал Энгельс о своем социологическом исследовании Положение рабочего класса в Англии, припоминая английским промышленникам их прегрешения), даже целая страна. Вот пример из китайской прессы:


355 1956 г. — «Вторжение похитителей тел» — реж. Дон Сигел (Siegel, 1912–1991); 1978 г. — «Вторжение похитителей тел» — реж. Филипп Кауфман (Kaufman, род. 1936); 1993 г. — «Похитители тел» — реж. Эйбел Феррара (Ferrara, род. 1951). — Прим. пер.


«Для нападок на данное положение вы пользуетесь уловкой «указывая на тут, грозить софоре», — упрекает Синь Цин советское информационное агентство ТАСС (Жэньминь жибао. Пекин, 12.09.1973). В одном из своих сообщений от 29.08.1973 г. ТАСС попрекал Китай тем, что он делит мир на бедные и богатые страны, причем богатые страны эксплуатируют бедные. Очевидно, Советский Союз, бывший в ту пору богатой страной, посчитал себя задетым. Разделение мира на бедные и богатые страны идет вовсе не из Китая, возражает Синь Цин, а содержится в официальных документах движения неприсоединившихся стран, и данное положение признано среди политиков стран третьего мира. Москва не решается из-за такого неприятного ей положения вступать в спор со всем третьим миром, поэтому и выбрала мишенью для своих критических стрел Китай.

Действие стратагемы 26 может ощутить на себе не только «софора», но и «тут». Написанная в 1741 г. пьеса Вольтера «Фанатизм, или Магомет-пророк» [рус. пер. 1798] была запрещена после трех представлений. Католическая церковь быстро распознала там направленную против нее сатиру. Когда спустя 250 лет в ознаменование 300-летия великого просветителя пьеса должна была быть показана в Женеве, уже возмутились влиятельные мусульмане, тогда как протеста со стороны католической церкви уже не последовало.

Как бы ни была задействована стратагема 26, там неизменно выступают три действующие силы: «тут», «софора» и критическая мишень. Вот почему стратагема имеет повсеместное хождение.

Современные китайские книги по стратагемам, кроме старейшего трактата о 36 стратагемах, в главе о стратагеме 26 разбирают представленные мной в первом томе Стратагем в гл. 13 («бить по траве, чтобы вспугнуть змею») под разделами 13-2 [ «Казнить одного, чтобы предостеречь сотню» («чэн-и цзин-бай»)] и 13-3 [ «Убить курицу, чтобы запугать обезьяну» («ша-цзи хай-хоу»)] примеры. Ввиду связанной со стратагемой 13 истории (см. 13.1) предложенное мной разделение представляется верным. К тому же само слово «цзин» («пугать», доел, «устрашать») в выражении для стратагемы 13 отражает цель стратагемы 13 — вызвать определенное чувство у противника, и прежде всего, согласно значению слова, испуг, а затем уже другие чувства. Через эмоции подталкивают к тому, что без эмоций достичь просто невозможно. Рассмотренная под таким углом зрения стратагема 13 относится к стратагемам извлечения выгоды. Вызываются и используются для какой-либо выгоды человеческие эмоции. Возможная цель может состоять в выуживании у противника сведений, которые тот в спокойном состоянии не разгласил бы. Тем самым стратагема 13 может выступать и как информационная стратагема, но, естественно, касаться не передачи, а добывания труднодоступных сведений.

20.5. Бранить служанок

Самый знаменитый эротический роман Китая Цветы сливы в золотой вазе, старейшее из известных изданий которого относится к 1616 г., содержит, как считается, наиболее раннее литературное упоминание выражения для стратагемы 26. Симэнь Цин, герой романа, забрасывает учебу и полностью предается мирским удовольствиям. Богатство приносит ему торговля снадобьями и шелком. После того, как он сделал Цзиньлянь (Золотой Лотос) пятой, а Ли Пинъэр — шестой женой, между шестью ревнующими женами начались всевозможные козни ради расположения состоятельного кутилы. «Держала Цзиньлянь у себя кота. Был он весь белый, только на лбу выделялось черное пятнышко вроде малюсенькой черепашки. За это она прозвала его Угольком В Снегу или Львенком-Снежком… С появлением [у Пинъэр сына] Гуаньгэ хозяин стал во всем потакать Пинъэр. Она попросит одно, он готов ей сделать десять. Видя все это, Цзиньлянь завидовала Пинъэр и злилась. Из ревности зародился у нее коварный план: обучить кота, чтобы тот до смерти напугал ребенка… Зная, как боится кошек Гуаньгэ, она, оставаясь в комнате одна, завертывала в красный шелк кусок мяса и приучала кота бросаться на лакомое. И надо же было такому случиться — занемог Гуаньгэ. Несколько дней подряд поили его снадобьями… а когда ему стало немного полегче, Пинъэр нарядила его в красную атласную рубашечку и положила в передней на кан (отапливаемая лежанка)… Вдруг нежданно-негаданно из комнаты Цзиньлянь выскочил кот Снежок. Завидев на Гуаньгэ колыхавшийся красный шелк, обученный кот с яростью бросился на кан и стал рвать когтями рубашонку. Ребенок залился плачем, но тут же умолк. Только тельце его корчилось в судорогах… Изо рта шла белая пена… Прожил он год и два месяца» [гл. 59: «Цзинь, Пин, Мэй, или Цветы сливы в золотой вазе». Пер. с кит. В. Манухина. Иркутск: Улисс, 1994, т. 3, с. 352–354, 359].

Использованием только стратагемы 3 — с помощью кота погубить сына своей соперницы — Цзинлянь не удовлетворилась. После того как не стало ребенка, она «прямо-таки воспрянула духом. «А, потаскуха проклятая, — со злорадством кричала она ежедневно в присутствии служанок. — Что я говорила? Зайдет и твое солнце! Отойдет и твое время! Сбили горлицу, и самострел теперь ни к чему. Сломалась скамейка — о спинку не обопрешься. Продала старуха Ван мельницу — куда молоть пойдет? Умерла красавица — хозяйке хоть все заведенье закрывай. Что ж! Равны мы теперь — что я, что ты!» Пинъэр отчетливо слышала ее злопыхательскую брань, но и голоса подать не смела. Только проливала втихомолку слезы. Перенесенное горе и затаенная обида сломили Пинъэр. Нервы ее не выдержали, и она лишилась покоя даже во сне, не пила и не ела… От горя и попреков у Пинъэр открылся старый недуг — истечения. Симэнь пригласил лекаря Жэня. Как вода точит камень, так и лекарство, им прописанное, — чем больше пила его Пинъэр, тем ей становилось все хуже. За какие-нибудь полмесяца она побледнела, осунулась и сделалась неузнаваемой… «Но что может расстраивать матушку? — недоумевала монахиня [мать Ван]. — Ведь ее так любит хозяин. О ней заботится хозяюшка. Ее окружают остальные хозяйки. Не представляю, кто ее расстраивает?» — «Вы, мать наставница, ничего не знаете», — заговорила [кормилица] Жуй (Желанная) и велела… поглядеть, закрыта ли дверь, а то, как водится, путники душу изливают, а притаившийся в траве на ус наматывает. Кормилица продолжала: «Госпожа Пятая матушку со свету сживает. Это она напустила своего кота и перепутала Гуаньгэ. А батюшка, как ни допытывался, матушка ни слова не проронила. Потом уж Старшая госпожа все рассказала. Кота батюшка прикончил, а Пятая так и не призналась. Теперь на нас зло срывает. После кончины Гуаньгэ в восьмой луне она сама не своя от радости. Язвит, ехидствует направо-налево (грозит софоре, указывая на тут), а все чтобы наша матушка услыхала. Ну, как же тут не расстраиваться, как не терзаться. Матушка все глаза выплакала. Вот и слегла» [там же, гл. 60, с. 369–370; гл. 62, с. 429]. Через некоторое время Ли Пинъэр умирает с горя.

26.6. Знающая толк в уловках

В описываемых ниже событиях романа «Сон в красном тереме» Ван Сифэн (см. 25.4) на месяц берет все дела дворца Нин-го семейства Цзя в свои руки. В ее распоряжение поступает более ста человек. «Она приказала… вызвать по очереди всех слуг и служанок, значившихся в списке, а затем распорядилась: «Двадцать слуг следует разделить на две смены, по десять человек в каждой; они будут встречать гостей и родственников и подавать чай, прочие дела их не касаются. Еще двадцать слуг тоже надо разделить на две смены, чтобы подавали чай и кушанья только своим господам. Сорок человек опять-таки в две смены пусть ставят перед гробом жертвенный рис и чай, возжигают благовония, подливают масло в светильники, развешивают занавеси и охраняют гроб, если же понадобится — пусть выполняют роль плакальщиков. Четверо должны отвечать за посуду в комнатах для чаепития, еще четверо — за кубки, чарки и обеденную посуду. В случае даже самой незначительной пропажи из их жалованья будет сделан соответствующий вычет. Восемь слуг будут следить за приемом даров и подношений. Восемь — ведать фонарями, свечами, жертвенной утварью и бумажными деньгами — что необходимо, я выдам сразу, а затем распределю всех по местам. Двадцать человек будут поочередно нести ночное дежурство, присматривать за входами во дворец, следить, чтобы не гасли светильники, мести полы. Остальных я разошлю по разным помещениям, за каждым закреплю определенное место, чтобы было с кого спросить, если пропадет какая-нибудь вещь, начиная от столов, стульев и старинных украшений и кончая плевательницами и метелками для пыли. Жена Лай Шэна будет ежедневно всех проверять. Кто будет замечен в пристрастии к азартным играм, пьянстве, дебошах или сквернословии — тех немедленно отправлять ко мне. Если жена Лай Шэна попробует что-нибудь скрыть, а я дознаюсь — пусть пеняет на себя. Я не посмотрю ни на ее доброе имя, ни на заслуги. Теперь каждый знает свои обязанности, за упущения буду строго взыскивать. У служанки, которая находится неотлучно при мне, есть часы, и все дела, начиная от мелких и кончая серьезными, должны исполняться в точно установленное время. У вас в господском доме тоже есть башенные часы. Так вот: в половине шестого — перекличка, в девять — завтрак. Если что понадобится, обращайтесь ко мне, но только в полдень. В семь часов вечера должны гореть фонари, затем я произвожу проверку, и назначенные на ночное дежурство сдают мне ключи. Что и говорить, придется как следует потрудиться. Зато после похорон господин щедро вас наградит». Сказав так, Фэнцзе распорядилась выдать чай, масло для светильников, метелки из куриных перьев для сметания пыли, метелки для подметания полов и еще многое другое; она велела принести скатерти, чехлы для стульев, матрацы для сидения, циновки, плевательницы, подставки для ног и тщательно записала, что кому выдано. Получив указания, каждый шел заниматься своим делом, не выпрашивая работу полегче. А ведь раньше, случись дело потруднее, никого не дозовешься. Теперь знали: пропадет что-нибудь — будешь отвечать, на суматоху не сошлешься, все равно накажут. Приемы гостей проходили спокойно, без всякой путаницы. Никто не отлынивал от работы, кражи прекратились. Фэнцзе держалась достойно, с удовольствием распоряжалась и отдавала приказания» [гл. 13, там же, т. 1, с. 190–191].

Вернувшись и «расспросив обо всем, что произошло после его отъезда, [ее муж] Цзя Лянь еще раз поблагодарил Фэнцзе за хлопоты. «Уж и не знаю, как справляться со всеми делами! — принялась жаловаться Фэнцзе. — Опыта никакого, хитрости тоже. Как говорится, ударят палкой, а мне кажется, укололи иголкой! Слово ласковое скажут — я и растаяла, нрав слишком мягкий. Прежде мне не поручали таких важных дел, вот и боюсь ошибиться, робею. Ночами не сплю, если старая госпожа чем-нибудь недовольна. А начну отказываться от дел — она и слушать не хочет, говорит, будто я ленюсь, не желаю учиться. Ей и в голову не приходит, что я совсем с ног сбилась! Шага не ступлю, не подумав, слова не вымолвлю. Вам-то известно, каких трудов стоит держать в руках наших управительниц! Чуть ошибешься, злословят, насмехаются; что-нибудь не понравится, как говорится, тычут пальцем в шелковицу, а ругают акацию. Никогда не помогут в беде! Наоборот. Столкнут людей лбами и смотрят, как те дерутся, им бы только чужими руками жар загребать да подливать масла в огонь, а самим сухими из воды выйти, как говорится, сделать вид, будто не замечают, что сейчас упадет бутыль с маслом! Со мной они не считаются, но обижаться не приходится — я слишком молода и невзыскательна» [гл. 16, там же, т.1, с. 215].

Естественно, старые служанки не осмеливаются высказать недовольство в лицо Ван Сифэн, отчего они нарочно прибегают к стратагеме боя с тенью.

Позже уже Ван Сифэн извлекает выгоду из стратагемы 26 во вред своей сопернице, прекрасной Ю Эрцзе, которую муж взял в наложницы. Посредством стратагемы 3 она избавляется от нее (см. 3-12). Чтобы этого добиться, она запускает целую цепь стратагем (см. стратагему 35). «Всячески показывая доброту к Эрцзе, Фэнцзе, когда поблизости никого не было, старалась ее уколоть, [что та] будто бы совсем еще маленькой потеряла невинность, завела шашни с мужем своей старшей сестры… При Пинъэр и других служанках всячески поносила сплетников, хотя сама же их и подстрекала (доел, «грозя софоре, указывала на тут»)» [там же, гл. 69, т. 2, с. 436–438].

26.7. Пятидесятилетняя госпожа, не имеющая собольей накидки

Женщины в роли проводников стратагемы 26 встречаются и в стихотворном романе Капли небесного дождя,356 который читался в сопровождении музыкальных инструментов и чье самое старое сохранившееся печатное издание помечено 1804 г.


356 Кит. «Тяньюй хуа» (1651), роман в форме южных сказов под струнный аккомпанемент — таньцы, автор — женщина Тао Чжэньхуай.


Время возникновения — примерно середина XVII века. В романе последовательно излагаются события, связанные с борьбой Цзо Вэймина из академии Дунлинь357 с главным придворным евнухом Вэй Чжунсянем (1568–1627), с 1621 по 1627 г. фактически единовластно заправлявшим всем Китаем. Но в интересующем нас месте романа речь идет не о политике, а о семейных передрягах.


357 Частная академия Дунлинь («Дунлинь шуюань» — Книжная палата Восточного леса), создана в 1б04 г. в восточном лесном предместье г. Уси (провинция Цзянсу) на месте школы, основанной в начале XII в. Ян Ши (1053–1135) и закрытой в XIII в. Дунлинь шуюань имела тысячи последователей, образовывавших дочерние академии. Объединение наиболее активных ее сторонников именовалось Дунлиньской «партией» (Дунлинь дан). Ее ядро составляли государственные деятели, репрессированные в начале 1590-х гг. В основе их оппозиционных настроений лежало стремление к восстановлению исконных норм и ценностей конфуцианской этики в качестве главных регуляторов жизни общества в условиях политического кризиса династии Мин (1368–1644). В 1620 г. в результате восшествия на престол нового императора дунлиньцы пришли к власти, но уже в середине 20-х гг. потерпели поражение и подверглись репрессиям. В 1625 г. академия была запрещена и разрушена, а в 1628–1629 гг. восстановлена… В 1680-е гг. она стала государственным учреждением, а в XX в. — обычной школой («Китайская философия. Энциклопедический справочник». М.: Мысль, 1994, с. 115). См. также Бокщанин А., Непомнин О. Лики Срединного царства. М.: Восточная литература РАН, 2002, с. 131–152. — Прим. пер.


Выросшая в семье Цзо Вэймина добрая и милая Сяочжэнь в городе Сянъян (ныне Сянфань на северо-западе провинции Ху-бэй) вышла замуж за работящего, добродетельного человека. Зато его брат был ленив, низок душой и охоч до азартных игр. Отец умер от хвори. Мать, госпожа Юань, любящая развлечения, после смерти супруга за три года не без помощи младшего сына пустила на ветер все состояние семьи. Сяочжэнь снабжала ее своей одеждой, покуда у самой не осталось половины гардероба. Даже деньги, что посылала ей семья Цзо, зная о бедственном положении Сяочжэнь, приходилось «одалживать» свекрови, которые та, естественно, не возвращала. Супруга же Сяочжэнь свалил недуг. В последующие два года у них родились сын с дочкой. Вся работа по хозяйству была взвалена на плечи Сяочжэнь. Свекровь постоянно принимала у себя трех приятельниц, пятидесятилетних дам, с которыми судачила и играла на деньги. Естественно, свекрови с ее гостьями требовалось сытное и обильное угощение, ибо расходились те лишь к полуночи.

Как раз был праздник Нового года. На второй день нового года отправилась Сяочжэнь поздравить своих приемных родителей. Мать, увидев ее бедное платье, одолжила Сяочжэнь соболью накидку. Хотела было ссудить ее деньгами, но та отказалась. Ведь свекровь все приберет к своим рукам, и поэтому без денег живется гораздо спокойней. Все равно их не утаить от свекрови. Прощаясь, ее все же уговорили взять в дорогу четыре свертка с новогодними лакомствами.

Перед обедом третьего, еще праздничного дня нового года к госпоже Юань пожаловали ее три подруги, госпожа Чан, госпожа Бянь и госпожа Фан. Естественно, Сяочжэнь нужно было что-то подать к столу. Но что? И тогда она разложила по четырем тарелкам принесенное из дома угощение и отнесла в комнату, где развлекались дамы. Те, взглянув на блюда, увидели перед собой тарелку с рисовым печеньем, тарелку с паровыми пирожками, тарелку со сладостями и тарелку с финиками. Все блюда являли взору четыре скупые краски. Три гостьи были не в восторге от увиденного зрелища, язвительно заметив, что столь роскошной трапезы не сыскать во всем Сянъяне. Разумеется, госпожа Юань попеняла на сноху, что та, дескать, запустила хозяйство.

Но голод не тетка, и дамам пришлось довольствоваться скудным угощением, что не доставило им особой радости. Неожиданно госпожа Бянь осведомилась у госпожи Чан: «Как обстояли дела в эту пору у тебя в прошлом году? Скольких цветов угощениями ты нас потчевала? А то я позабыла». Госпожа Чан сказала, что на ее столе было целых шестнадцать цветов. Госпожа Бянь засмеялась. Теперь уже госпожа Фан стала говорить госпоже Бянь, что вот у нее в прошлый Новый год было на столе такое многоцветие, аж в глазах рябило. Улыбаясь, та заметила, что это преувеличение, она выставила на стол лишь двадцать четыре блюда, принявшись хвалить свою сноху, которая не даст ударить лицом в грязь.

Слушая, как судачат и смеются три дамы, госпожа Юань сидела молча, готовая сквозь землю провалиться от стыда. Не исправил положения и обед, состоявший всего лишь из шести блюд, представлявших собой повседневную пищу, вовсе не подходящую для праздника. Три дамы заметили, что сноха ясно дает понять хозяйке, сколь пренебрежительно ее отношение к гостьям, вовсю нахваливая своих снох, которым известны приличия. И все же они съели скудный обед, выпили вино и с рас-красневшими лицами продолжили игру. Госпожа Фан проиграла последние деньги. Зная, что Сяочжэнь родом из богатой семьи, она встала из-за стола и пошла к ней занять денег. Однако у Сяочжэнь денег не было. А не могла бы она в таком случае на время одолжить ей соболью накидку, чтобы оставить в качестве залога, спросила госпожа Фан. Но Сяочжэнь отказала, поскольку накидку дали ей на время и завтра ее следовало возвратить.

Возмущенная, госпожа Фан вернулась назад и стала говорить собравшимся о недостойном поведении снохи госпожи Юань. Мол, та осмеливается непочтительно отзываться об их пристрастии к игре, заявила госпожа Фан, без зазрения совести прибегнув к стратагеме 7. Взбешенная вскочила госпожа Юань, говоря, что отчитает сейчас эту негодницу. Но приятельницы удержали ее. Негоже при гостях устраивать семейные сцены. Но ей следует строже обращаться со своей снохой, и тогда уж у той пропадет охота вести себя столь вызывающе. Госпожа Юань возразила, сказав, что дядья у Сяочжэнь влиятельные чиновники и ей не хотелось бы дурным обращением со снохой наживать среди них врагов. Госпожа Фан, смеясь, заметила: «Она ведет себя неподобающе. Но кто говорит об издевательствах над снохой? Кто требует, чтобы ты по утрам и вечерам колотила ее? Достаточно будет весь год хранить угрюмость, с утра до вечера проявлять холодность, грозить софоре, указывая на тут, бить курицу в назидание собаке… Ну, а стоит ей пожаловаться, так скажи, что ты имела в виду совсем других, а вовсе не ее…»

Когда поздно ночью дамы, наконец, разошлись, госпожа Юань, сидя в гостиной, распалилась еще больше. Вошла Сяочжэнь и приветливо обратилась к ней. Но свекровь даже бровью не повела и лишь презрительно усмехнулась. Сяочжэнь быстро сообразила, что та гневается на поданное ею скудное угощение. Затем госпожа Юань повернулась к младшему сыну и молвила: «Что это за дом, где так мало участия! Видать, зря я родила и вырастила двух сыновей. Никто не зарабатывает. Вот и разозлили вашу мать сегодня, как никогда!» Она перечислила пережитые за день обиды, добавив: «Тут еще холодно. А мне уже пятьдесят. Оба шерстяных платья совсем тонкие. Даже не могу себе позволить собольей накидки. Видать, зря я вырастила двух сыновей. Могли бы заработать денег и купить мне соболью накидку!»

Младший сын понял, куда метит мать, и затянул ту же песню. Дескать, старший брат нынче болен, но когда он пойдет на службу, то вызволит мать из нужды. Тогда она и соболью накидку получит.

Сяочжэнь пришлось все это слушать, вполне осознавая, против кого обращена вся эта злоба. Она вышла и отправилась к себе в спальню. Разбирая постель, она тихо всхлипывала…

Данный пример показывает, что китаянки при обсуждении семейных неурядиц смело привлекали уловки и советовали прибегать к ним. Предлагается стратагема 26, поскольку Сяочжэнь находится под защитой влиятельных родственников и открытого издевательства над ней не потерпят. Стоило свекрови получить стратагемный совет, она тотчас воспользовалась им, воротя нос от снохи и понося своих сыновей.

26.8. Манера письма [в духе] «Весен и Осеней»

Во времена династии Чжоу (ок. XI в. — 256 г. до н. э.) князья уделов У и Чу именовали себя царями, хотя зваться «царями» имели право лишь правители чжоуской династии, несмотря на все большую утрату ими реальной власти. В 632 до н. э. цзинь-ский государь [Вэнь-гун] созвал князей всех уделов и царя чжоуской династии на сейм в Цзяньту (на юго-западе нынешнего уезда Юаньян провинции Хэнань), где был провозглашен гегемоном.

В произведении Весны и Осени, касающемся и остального Китая и охватывающем время с 722 по 481 г. до н. э. по годовой хронике родного удела Лу, Конфуций именует самозваных [чуских и уских] «царей» не «царями» [ «ван»], а лишь «князьями» [ «цзы»], пользуясь надлежащим их положению званием. И он не сообщает, следуя канве реальных событий, что чжоуский царь в 632 г. до н. э. явился на созванный его удельными князьями съезд в Цзяньту, а пишет: «Император охотился в Хэян [местность, принадлежавшая уделу Цзинь и находившаяся в округе Мэн провинции Хэнань]» [ «Чуньцю», 28-й год правления Си-гуна (632 г. до н. э.), зима: «Конфуциева летопись Чуньцю». Пер. с кит. H. Монастырева. M.: Восточная литература РАН, 1999, с. 38].358 Некоторые события Конфуций рисует таким же вот образом, другие же просто опускает.359 Своим выбором «прямых речей, великих намерений» («вэй янь да и»)360 и утаиванием неугодных обстоятельств он выражает собственную, равняющуюся на традиционные ценности оценку. Он хотел не только порицать отдельные события и личности прошлого, но и, поступая в соответствии с духом стратагемы 26, призывать к порядку не выполняющих своего долга современников. Такое критическое отношение Весен и Осеней видно из следующих строк второго по значимости конфуцианца Мэн Кэ (ок. 372–289 до н. э.):


358 Конфуций «составил, следуя историческим записям, летопись Чунь-цю, начиная от луского Инь-гуна (722–712 до н. э.) и вплоть до четырнадцатого года [правления] луского Ай-гуна (481 до н. э.), охватив правление двенадцати гунов. Он опирался на сведения о княжестве Лу, был близок к делам Чжоу, охватил свершения дома Инь и смену трех династий (Ся, Инь, Чжоу). Он был сдержан в своих выражениях, глубок и широк в своих пояснениях. Поэтому, хотя правители царств У и Чу сами себя называли ванами, в Чунь-цю они были понижены в ранге и именовались только цзы. «Чунь-цю» умалчивает о том, что цзиньский князь призвал Сына Неба на съезд князей в Цзяньту, отметив лишь, что «Небесный ван объезжал земли в Хэяне». Выдвигая различного рода примеры, [Чунь-цю] связывала их воедино, представляла как основу упущений и утрат своего времени, чтобы будущие правители-ваны [учли] это в своих действиях» («Ши цзи», гл. 47: Сыма Цянь. Исторические записки. Пер. с кит. Р. Вяткина. М.: Наука, 1992, т. 6, с. 148).

359 «Составляя Чунь-цю, [он все решал сам]: если решал писать, то писал; если намеревался сократить, то сам сокращал» (там же, с. 148).

360 Зенгер переводит как «меткие слова, наделенные великим смыслом». — Прим. пер.


«Однако по мере того как поколения стали хиреть и путь к истине начал сходить на нет, вновь поднялись превратные учения и начали совершаться жестокие злодеяния. Среди слуг правителей появлялись такие, которые умерщвляли своих господ, а среди сыновей оказывались такие, которые убивали своих отцов. Испуганный этим Кун-цзы написал летопись «Весны и Осени» [ «Мэн-цзы». Пер. В. Колоколова. СПб.: Петербургское востоковедение, 1999, с. 98 (гл. 6.9)]. Вот так, своими оценками примеров прошлого он хотел воздействовать на будущее и, обращаясь к Историческим запискам Сыма Цяня (145 или 135 — ок. 86 до н. э.), сделать так, чтобы будущие «мятежные сановники и разбойники стали испытывать страх» [ «Ши цзи», гл. 47: Сыма Цянь. Исторические записки. Пер. с кит. Р. Вяткина. М.: Наука, 1992, т. 6, с. 148]. Избранное Конфуцием и служащее воспитательным целям изображение прошедших событий именуют «манерой письма [в духе летописи] «Весен и Осеней» («Чунь цю бифа», [иначе «чунь цю би сюэ», в значении «записывать или отвергать [в духе летописи] «Весен и Осеней»]). Поэтому и расхваливает пекинская газета Жэньминь жибао Чэнь Тэаня за присущую его книге «Духовное путешествие по европейской культуре» «манеру письма в духе Весен и Осеней»: описывая свой разговор с одной датчанкой, он разоблачает непрекращаемую сверхдержавами гонку ядерного вооружения.

20.9. Описывая древность, осуждать современность

При первом, созданном на китайской земле централизованном государстве циньской династии (221–207 до н. э.) жизнь всей империи строилась на началах школы законников («Фа цзя»), иначе легистов. Прежде всего это означало воспитание подданных в послушании и дисциплине, чтобы те стали послушным орудием в руках императора и сановников. Для этого более всего подходил состоящий по возможности из одних крестьян народ, невежественный и исправно платящий подати. Нежелательно было иметь людей образованных и философов, если те не трудились напрямую по изволению государства. Но особо непримиримая борьба велась с конфуцианскими сочинениями, ибо они хранили память о древних, феодальных порядках и провозглашали нравственные начала старого феодального сословия, которые и следовало в первую очередь искоренить без остатка, чтобы избежать развала государства и ослабления верховной власти. Согласно императорскому указу 213 г. до н. э. все ученые, которые «восхваляли древность с целью опорочить современность» («дао гу и хай цзинь»),361 подлежали уничтожению вместе с семьями. И действительно, в 212 г. до н. э. император повелел закопать живьем свыше 460 ученых в столице Сянъян (в 20 милях к северо-востоку от нынешнего города Сянъян, провинция Шэньси), а затем в 213 г. до н. э. были сожжены все конфуцианские труды, за исключением книг по медицине, земледелию и разведению деревьев, а также по гаданиям на черепашьем панцире и тысячелистнике.


361 Более подробно см.: Сыма Цянь. Исторические записки, гл. 6 и 87 (на рус. яз. соответственно т. 2 (с. 76–78) и т. 8 (с. 52)). — Прим. пер.


Само выражение «восхвалять древность с целью опорочить современность» восходит к сообщению об императорском указе в «Исторических записках» Сыма Цяня (145 или 135 — ок. 86 до н. э.). Поступавшие подобным образом ученые действовали без всякой утайки, не прибегая к стратагемам. В 213 г. до н. э. Шуньюй Юэ во время пира, устроенного императором, совершенно открыто призывал чтить феодальные установления прошлого и прислушиваться к историческим примерам.

Что касается Китайской Народной Республики, то в официальной литературе нередко встречаются такие выражения, как:

«Посредством древности осуждать современность» («и гу фэй цзинь»);

«Посредством древности порицать современность» («и гу фэн цзинь»);

«Используя (заимствуя) древность, поучать (толковать) современность» («и (цзе) гу юй (лунь) цзинь».

Эти выражения могут обозначать тот случай употребления стратагемы 26, когда «тут» представляет историческую личность или былое событие. Выражение «используя древнее, поучать современность» шире формулировки стратагемы 26 в той мере, в какой она охватывает и косвенное восхваление современного прославлением былого. Здесь приходит на ум возвеличивание Хай Жуя в пекинской опере У Ханя (см. 26.12). Разумеется, критика может преподноситься и под видом восхваления: восхваление А (Хай Жуй) умаляло значимость В (императора).

Сам прием описания якобы прошлого, а в действительности выражения своего отношения к настоящему восходит к Конфуцию (551–479 до н. э.), а возможно, к еще к более древним временам (Фрэнсис Вуд (Wood). «Thirteen Hundred Years of Quiet Rebellion». Index of Censorship («Показатель цензуры»). Лондон, № 8, 1989, с. 10). Конфуций оглядывался на золотой век благородных правителей древности, чтобы показать, сколь низко пали его современники. Для него критика современности высвечиванием прошлого носила, однако, значительно более широкий характер по сравнению с примерами из недавнего прошлого Китайской Народной Республики.

26.10. От мифической рогатой жабы Юй к китайской литературе, занятой «стрельбой по тени» [иначе говоря, намеками][362]

До сих пор образ мифического существа Юй, именуемого также «шэин»,363 то и дело появляется в литературе и истории КНР. По старым поверьям оно, затаившись в реке, выжидает прохожих и бросает песок в появившуюся над водой их тень, после чего те неминуемо заболевают или даже умирают. «Видом черепаха с напоминающей самострел пастью», такой портрет рисует Чэнь Шуюй в статье «Дьявольские козни» в пекинской Жэньминь жибао за 5.12.1977. Описание сказочного существа приводит [13-томный] Большой китайско-японский словарь [ «Дай канва дзитэн»] Морохаси [Тэцудзи (1883–1982)] (Токио, 1955): голова без зрачков с щупальцами, острый слух, трехногая, на спине панцырь с крыльями.


363 Фантастическое существо (рогатую трехногую черепаху (рогатую жабу) Юй полностью зовут «ханьша шэин» (дословно: «мечущая [ядовитый] песок на тень [человека, насылая тем самым на него хворобу]) или же используют для ее обозначения первую или вторую половину вышеупомянутого словосочетания. Передается обычно как «оборотень, призрак». — Прим. пер.


Уже древнейший стихотворный изборник Китая, якобы составленная самим Конфуцием Книга песен [ «Шицзин»], упоминает о сказочном существе Юй [раздел «Малые оды»]. «Коль мертвый дух иль оборотень (юй) ты — твое лицо для нас непостижимо» («вэй гуй вэй юй, цзэ бу кэ дэ»), — говорится в первом стихе «Что ты за человек» («Хэнь жэнь сы») «Оды о вероломном друге» [ «Шицзин: Книга песен и гимнов». Пер. с кит. А. Штукина. М.: Худ. лит., 1987, с. 176], автор которой согласно принятому китайскому истолкованию стихотворения обвиняет старого друга в клевете. Почти тысячью годами позже возникли рисующие Юй строчки: «Меча в человеческую тень набранным в рот песком, вызывает у того хворь, причина которой неведома». Так начинается третье из «Пяти стихотворений на чтение истории» [ «Ду ши у шоу»]. Написано оно Бай Цзюйи (772–846), со своими 2800 стихотворениями плодовитейшим из более чем 2200 поэтов танской поры (618–907). В этом стихотворении он размышляет о судьбах четырех известных из китайской истории жертв коварной мести, среди которых и наложница чуского государя Хуай-вана [правил 328–299 до н. э. ] (см. 35.7).

Если прежде литературные творения обвиняли порой скрытых злодеев стрельбы по тени, то с середины 60-х гг. XX в. в Китайской Народной Республике некоторые литературные произведения сами внезапно клеймятся как орудия стрельбы по теням. «Преступление стрельбы по теням» («иншэцзуй») даже отнесли к самым отягчающим пунктам обвинения в ходе обычных для времен «культурной революции» (1966–1976) «письменных судилищ» («вэньцзы юй»). «Попавших под перекрестный огонь критики писателей произвольно упрекали в стрельбе по теням то одних, то других», — пишет Хао Бин в статье «Некоторые размышления относительно «стрельбы по теням» в выходящем каждые два месяца журнале Литературное обозрение [ «Вэньсюэ пинлунь»] (Пекин, № 1, 1979). По мнению Хао Бина, литературе непременно приходится обобщать, что каждый раз предоставляет наловчившейся критике удобный случай даже в безобидных сравнениях подозревать предполагаемую стрельбу по теням.

Юй стреляет по тени прохожего незаметно. Так и литературная стрельба по тени старается не бросаться в глаза. Должен ли намек быть направлен исподтишка или же, напротив, литературное высказывание должно быть разоблачено как стрельба по тени — в обоих случаях к цели ведет лишь извилистая логика: напрямую и открыто берется под обстрел некая «ясная цель» («мин бацзы»), но в виде некоего отрицательного образа. Он отождествляется с самой тенью, которую оплевывает сказочное существо Юй. Человеку у реки в литературе стрельбы по тени соответствует «потаенная цель» («ань бацзы»). Метанием песка губится не тень, т. е. «ясная цель», а человек у реки, т. е. «потаенная цель», да так, чтобы он не узнал о скрытом нападении и не смог остеречься. Выходит, что литература стрельбы по теням стремится в итоге скрытно угодить не в «ясную», а в «потаенную цель».

«Ясная» и «потаенная» цели должны походить друг на друга, но не совпадать полностью. Ведь автор должен иметь возможность к отступлению ввиду тех общественных условий, которые и составляют питательную среду для литературы стрельбы по теням: «отсутствие демократии, свободы слова, гарантии личной безопасности». Так во всяком случае характеризует Хао Бин тот мир, в котором и возникла прежде китайская литература стрельбы по теням. Сочинитель снедаем надеждой и страхом: ему хочется, чтобы читатель понял его намек, но, с другой стороны, он опасается быть пойманным. Поэтому в его распоряжении есть еще более изощренная разновидность стрельбы по тени: нападение на «потаенную цель» не в виде критики некоего литературного отрицательного образа, а, напротив, под личиной похвалы, одобрения. «Ясной целью» положительного в этом случае поэтического высказывания выступает зачастую безобидный образ противоположности тому, что подвергается нападкам, т. е. «потаенной цели».

«В бесконечной вселенной нет ничего однозначного, — признает Юй Тинъин на литературной страничке Жэньминъ жибао от 11.07.1979- Поэтому нельзя исключать возможности, когда для преднамеренного извращения достаточной окажется самая малая зацепка».

В период «культурной революции» «про описание природы говорили, что это стрельба по тени злободневных общественных явлений; стоило завести разговор вообще о жизни в обществе, то обвиняли в стрельбе по тени КПК и социализма». Подобные жалобы исходят из уст Ян Шу (Гуанмин жибао. Пекин, 22.12.1978), который испытал все это на себе. В 1962 г. он опубликовал в газете Вечерний Пекин [Бэйцзин ваньбао] заметку под названием «Весенняя беседа». Его же первой статьей оказался очерк под названием «Тоскуя по весне». Уже в самом этом заглавии сводящая счеты с заметкой Ян Шу статья в Гуанмин жибао от 7.06.1966 г. усмотрела целящую в социалистическую революцию стрельбу по тени. Ибо в социалистическом Китае уже не нужно ждать весны. Поэтому «тоска по весне» могла означать лишь упование на реставрацию капитализма.

В том же 1962 г. Тао Чжу (1908–1969; реабилитирован в 1978 г.) публикует сборник очерков, за короткий срок выдержавший 26 изданий общим тиражом 1 500 000. Обрушившуюся на эту книгу в 1967 г. критику бичует Ma Ци в пространной статье (Гуанмин жибао, 15.12.1978). Например, один из очерков был посвящен «елке», где говорилось, что ее ветки «уберегают летом от раскаленного солнца, тем самым даруя отдых людям под своей зеленой сенью». За этим высказыванием приверженный идеям «культурной революции» критик усмотрел стрельбу по тени Мао: ведь «исходящему от мыслей Мао Цзэдуна солнечному свету ничто не в силах противостоять».

Критика представленной в 1974 г. на северно-китайском театральном фестивале оперы из Шаньси [жанра цзиньцзюй] «Трижды взбираться на персиковую гору» [ «Сань шан тао фэн»] появилась 18.02.1974 г. на страницах Жэньминъ жибао. Сюжет оперы состоит в том, что члены бригады с абрикосовой горы продают бригаде с персиковой горы хворую лошадь, выдав ее за здоровую. Позже глава партячейки бригады с абрикосовой горы обнаруживает обман. Он самолично трижды подымается на персиковую гору, чтобы вернуть деньги и извиниться. Критик из Жэньминъ жибао обвинил создателей пьесы в том, что они «прибегли к низкому средству — метанию песка в тень». Ведь больная лошадь из-за быстрой езды «вся покрылась потом, стала дергаться, упала на землю и околела». Действие оперы разыгрывается весной 1959 г. Критик возмущается: «Это была как раз пора, когда наш народ, следуя начертанным председателем Мао революционным курсом, высоко держа три революционных стяга общего курса на социалистическое строительство, великий скачок и народные комунны, победоносно продвигался вперед. И в эти временные рамки авторы вводят «притчу» о «хворой лошади»! Разве не ясно, против кого направлено ее острие?»

Такого рода выискивание стрельбы по тени в упомянутой опере высмеивает Цзян Юаньмин (Гуанмин жибао, 29–10.1978). Равно клеймили после «культурной революции» и то обстоятельство, что те самые круги, в период «культурной революции» упрекавшие других в стрельбе по тени, со своей стороны изрядно поднаторели в стрельбе по тени, а именно с помощью ими же собственноручно созданного приема «историография стрельбы по тени» («иншэ шисюэ»). В середине 70-х годов XX в. это вылилось в кампанию по критике Конфуция. Однако сам Конфуций согласно нынешнему китайскому толкованию в многочисленных фельетонах служил лишь ширмой, выступая в качестве «ясной цели» для сокрытия нападения на «потаенную цель» в виде Чжоу Эньлая и других тогда неугодных политиков.

«История китайской литературы действительно свидетельствует о существовании такого явления, как стрельба по тени», — полагает уже упоминавшийся нами Хао Бин и в качестве примера приводит танского поэта Ли Шанъиня (813–858). Литература стрельбы по тени и впредь будет жить в Китайской Народной Республике. Ведь, как заключает Хао Бин свои «Размышления относительно «стрельбы по тени»: «В случае возможной стрельбы по тени в литературном произведении следует прежде всего задаться вопросом: а против кого она направлена?» Если она бьет по истинным упущениям или злодеям, «разве тогда она не крайне желательна»?

20.11. Постоялый двор для недужных слив

«В Лунпане из Цзяннина [у подножия взгорья Цинлян в нынешнем городе Наньцзин, провинция Цзянсу], в отрогах Дэн-вэй [на юго-западе нынешней провинции Сучжоу] и в Сиси [близ нынешнего города Ханчжоу, провинция Чжэцзян], повсюду растут сливы. Кто-то сказал, что сливы красивы искривленностью своей, будь они прямы, пропала бы прелесть их; красивы, потому что прихотливо склоняются их ветви, будь они симметричны, пропала бы живописность их; красивы скудостью своей, будь они густы, пропала бы выразительность их. Так и повелось. Писатели и художники усвоили это, однако не смогли ясно заявить, что с подобной меркой следует подходить ко всем сливам Поднебесной. И не смогли побудить народ Поднебесной валить прямые [стволы], прореживать густую [крону], обрезать симметричные [ветки] и таким образом сделать своим ремеслом и средством заработка преждевременную гибель [не подобающих] и уродование [оставленных жить] слив. Нужно добавить, что даже безрассудный и падкий до денег народ с ограниченным умом не был бы в состоянии сделать искривленной, скудной и склоненной сливу. Но кто-то открыл тайно вынашиваемую писателями и художниками страсть продавцу сливовых деревьев. И тот стал обрезать прямые ветви, пестуя изогнутые, удалять густо разросшиеся ветви, умертвлять побеги и выбрасывать прямые, как свечки, деревья. Так он подавил жизненную силу сливы. Изуродованные же растения стал продавать по высокой цене. Вскоре в Цзянсу и Чжэцзяне все сливы были искривлены подобным образом. Вот какую большую беду сотворили писатели и художники!

Я купил 300 плошек [с карликовыми сливами], и все изуродованы, ни одной здоровой. Я проплакал три дня и поклялся вылечить их. Пусть растут, сообразуясь с собственной природой. Разбив плошки, я высадил деревья в землю и освободил их от [пут] пальмового лыка. Дал [им] сроку пять лет, за который они должны будут оправиться и вернуть свой прежний облик. Я отнюдь не принадлежу к писателям и художникам и снесу попреки, когда устрою постоялый двор для недужных слив. Ах! Было бы у меня больше досуга и земли для приюта как можно большего числа больных слив из Цзяннина, Ханчжоу и Сучжоу! Но вот хватит ли моей жизни для выхаживания всех искалеченных деревьев?»

Это «Повествование о постоялом дворе для недужных слив» [ «Бин мэй гуань цзи»] в 1839 г. написал выходец из Ханчжоу мыслитель, литератор и чиновник Гун Цзычжэнь (1792–1841) после своей отставки. В Китайской Народной Республике его считают предтечей и зачинателем позднейшего, возникшего в Китае на исходе империи движения за буржуазные реформы и даже представляют провозвестником прав человека (Сяо Цзябао; Лю Инци. Столетие истории прав человека в Китае. Шэньян, 1994, с. 20 и след.). Гун Цзычжэнь теперь славен тем, что говорил об упадке власти цинской династии(1б44—1911), например, в приведенном сочинении о покалеченных сливах, одном из наиболее известных произведений Гун Цзычжэня. «Покалеченные сливы служат для него образом разоренного правящей кликой общества и загубленных талантов», — пишут Гао Циво и Цзан Вэйси в своем Собрании притч сменяющихся династий (Хэфэй, 1983, с. 590). «Под писателями и художниками автор подразумевает весь вкупе правящий цинский двор», — считают комментаторы Избранных сочинений сменяющихся династий (2-й т. Пекин, 1-е изд. 1963, 2-е изд. 1978, с. 327). «Они оказывали разрушительное воздействие на мысли и поступки людей, но не прямыми приказаниями, а потаканием определенным склонностям». Без обиняков высказываются оба составителя Большого словаря китайских нравов и обычаев (Пекин, 1991, с. 579) в разделе «Жажда свободы» о «стрельбе по тени цинской династии, калечившей таланты и лишавшей свободы человеческую личность». Однако полагать, что Гун Цзычжэнь стремится критиковать цинскую династию, представляется безосновательным истолкованием: ведь он испытывал верноподданнические чувства к империи.

«Слива у южной горы [водораздел Центрального и Южного Китая] расцветает зимой, не дожидаясь прихода весны. Поэтому и говорят о сливовом цвете, что это зимний цветок, противостоящий инею и снегу… Мужественно переносит он иней и снег». Из этих слов писателя и государственного мужа Ли Гуан-ди (1642–1718) видно, что то, что переведено словом «слива», отличается от своего европейского сородича, являясь кислой сливой, или японским абрикосом (Armeniaca mume Sieb.).

Данная разновидность сливы — единственное дерево, помимо сосны и бамбука, цветущее зимой. Оно радует людей своими яркими цветами. Благодаря своей устойчивости к холоду слива считается воплощением стойкости и выдержки. Может быть, поэтому сливовый цветок одно время был символом Китая. Теперь же, когда сливу изогнули и сделали склоненной, она утратила свою природную жизнестойкость, представ изнеженной. Но ведь не такова исконная натура сливы. Теперь же в представленном Гун Цзычжэнем изменении естества дерева угадывается вызванное определенными обстоятельствами искажение характера китайцев, делающее их подобострастными и покладистыми (Чжан Цземо. Неистовство и праздность: две личностные черты интеллектуала в китайской древности («Куан юй и…»). Пекин, 1995, с. 138 и след.). Такое несколько выспренное объяснение, возможно, более созвучно истинному смыслу сочинения Гун Цзычжэня. Во всяком случае, сам этот пример показывает трудность стратагемного истолкования литературного произведения.

Впрочем, Фан Цзинъи, судя по его статье «Новое повествование о постоялом дворе для недужных слив», сама переделка растений видится не только в черном цвете (Жэньминъ жибао. Пекин, 17.11.1995, с. 7). Ведь и садоводство не обходится без подрезания сучьев и подравнивания стволов. Лишь благодаря такому сердобольному обращению растут и плодоносят даже большие деревья. Так же посредством воспитания необходимо переделать лентяя в труженика, повесу в благоразумного мужа. «И подобно тому, как выращивают карликовые деревья, нужно исправлять и пресекать нездоровые явления в обществе», — пишет он.

26.12. Историческая пекинская опера против современного «Большого скачка»

Среди первых видных жертв «культурной революции» (1966–1976) числился У Хань (1909–1969). В 1931–1934 гг. он был студентом, а в 1934–1937 гг. — преподавателем исторического факультета пекинского университета Цинхуа. Уже в ту пору он стал известен своими исследованиями эпохи Мин (1368–1644). После начала войны с Японией он уезжает на юг Китая, где с 1937 по 1946 г. преподает историю в Юньнаньском университете Куньмина (ныне столица провинции Юньнань).

В конце 1946 г. он возвращается в университет Цинхуа как профессор истории. Когда участились аресты со стороны го-миньдановского правительства, он бежал из Пекина в занятые коммунистами районы, где после сдержанного поначалу отношения к коммунизму воспринял его идеи, хотя политически оставался верным либеральному курсу Демократической лиги.

В Китайской Народной Республике У Хань занимал ряд важных постов. Так, с 1952 по 1966 г. он являлся заместителем мэра Пекина. Несмотря на все занимаемые им в дальнейшем посты, он не оставлял своих исторических изысканий. С конца 1950-х гг. он занимается вопросом значимости китайского прошлого для современности, причем его особенно интересовала оценка исторических личностей. Он поставил себе задачу популяризации видных деятелей китайской истории. В этой связи он пишет пьесу в жанре пекинской оперы Разжалование Хай Жуя [ «Хай Жуй ба гуань», 1961], премьера которой состоялась в 1961 г.

Хай Жуй (1514–1587) был сановником минской эпохи, прославившийся своим бесстрашием в высказывании правды императору, отстаиванием справедливости и заступничеством за простой народ. До «культурной революции» китайские историки причисляли его к когорте так называемых «честных служащих» («цингуань»), относительно которой в связи с переоценкой исторических личностей с 50-х годов велись жаркие споры. Большинство историков разделяли взгляд У Ханя относительно того, что неподкупные чиновники вроде Хай Жуя, несмотря на их принадлежность к классу феодалов, играли положительную роль в истории, поскольку выступали за справедливость, ослабляя тем самым гнет и эксплуатацию народа. У Хань стремился своей пьесой напомнить о честном чиновнике Хай Жуе, чье поведение следовало принять за образец.

«Вместе с тем У Хань совершенно явно преследовал еще одну цель: в соответствии с традиционной установкой китайской историографии на критику современного политического положения посредством исторических уподоблений он историческим сопоставлением с Хай Жуем хотел косвенно подвергнуть критике отставку министра обороны Пэн Дэхуая [1901–1974]» (Брунхильда Штайгер (Staiger): [издаваемый с 1972 г. Гамбургским Азиатским институтом (Institut für Asienkunde) ежемесячный журнал] China aktuell. Гамбург, январь, 1979, с. 44). Основанием для увольнения маршала послужила его неприкрытая критика связанного с «большим скачком» политического курса Мао Цзэдуна.

Если пекинская опера о Хай Жуе пользовалась у зрителей большой любовью, то в споре историков по поводу оценки исторической личности Хай Жуя высказывались самые различные точки зрения. Однако с появлением 10.11.1965 г. в шанхайской газете Вэньхуэй бао «Критики новой исторической пьесы Разжалование Хай Жуя» Яо Вэньюаня (статью 30.11.1965 перепечатала Жэнъминъ жибао) привычному обмену мнениями был положен конец. Литературного критика и чиновника от культуры Яо Вэньюаня, позже арестованного как члена «банды четырех» (см. 22.11), в его нападках на пьесу и ее автора занимала вовсе не историческая правда; он просто решил перевести спор из научной плоскости в политическую. Он обвинил У Ха-ня в неверном отображении классовых отношений в минскую эпоху и упущении того, что главное тогдашнее противоречие состояло между феодальным классом земельных собственников, куда относился сам Хай Жуй, и крестьянством, а не между представителями правящего класса. Представленную в пьесе политику Хай Жуя противодействия укрупнению земельных угодий и «возвращения наделов» («туй тянь») крестьянам Яо Вэньюань истолковывал так, будто У Хань ратовал за упразднение народных коммун и возвращение земель помещикам и зажиточным крестьянам. В итоге У Хань объявлялся врагом партии и социализма. В отношении же используемых им приемов У Ханю ставилось в вину, что он «привлекает древность для порицания современности» и, «указывая на тут, на самом деле грозит софоре» (см.: Джеймс Рив Паси (Pusey). «Wu Han: Attacking the Present Through the Past» («У Хань: посредством древности нападать на современность»). Кембридж, Массачусетс, 1969, с. X).

У Ханю представилась возможность напечатать опровержение в Пекинской газете (Бэйцзин жибао), так как пекинская пресса была в ведении его друзей, а пекинский горком партии возглавлял Пэн Чжэнь [1902–1997]. Он признавал, что не уделил должного внимания анализу классовой борьбы, но отрицал наличие каких-либо контрреволюционных идей. Однако его голос вряд ли был услышан, поскольку нападки на пьесу и ее автора вскоре переросли в настоящую травлю по всей стране и длились до мая, став непосредственно одним из звеньев разворачивавшейся «культурной революции». Был смещен пекинский мэр Пэн Чжэнь и затем арестован радикалами вместе со своим ближайшим окружением. Среди первых задержанных оказались У Хань и оба его друга Дэн То и Ляо Моша [1907–1990]. Они втроем еще в 1961 — 1962 гг. привлекли внимание (в том числе и рьяных приверженцев Мао) своими сатирическими очерками, публиковавшимися под заглавием «Заметки из деревни в три двора» («Саньцзяцунь чжацзи»)364 в издававшемся Дэн То журнале Пекинского горкома «На передовой» («Цяньсянь»). В этих статьях они посредством исторических намеков, облаченных в басни и занятные рассказы, критиковали политику Мао Цзэдуна (см. 36.1).


364 Намек на одного из чиновников династии Сун, который, будучи несогласным с самодурством правителя и уйдя в отставку, поселился в деревне с таким названием. — Прим. пер.


После «культурной революции» У Ханя реабилитировали, а его пекинская опера получила положительную оценку. 29.12.1978 г. пекинская газета Гуанмин жибао поместила заметку, где говорилось, что публикация критики Яо Вэньюаня пьесы У Ханя о Хай Жуе взбудоражила всю страну, ознаменовав собой начало «культурной революции». Автор пьесы У Хань подвергся «жестокой травле». Уничтожались целые семьи, исчезали люди, и даже игравшие в пьесе актеры не избежали печальной участи. Был приведен целый список подвергшихся гонениям в этой связи интеллектуалов, в том числе и режиссер Чжоу Синьфан [1895–1975], в ознаменование десятилетия КНР поставивший в 1959 г. на сцене другую пьесу о Хай Жуе (Доклад Хай Жуя на высочайшее имя («Хай Жуй шан шу»), из-за чего в дальнейшем и погиб.

Другие публикации касались подоплеки развернувшейся против У Ханя критики. Согласно этим сообщениям все началось в 1959 г. Тогда У Хань опубликовал две статьи о Хай Жуе, тем самым выполняя наказ Мао подражать поведению честного и чуждого лести Хай Жуя, который осмеливался говорить все начистоту и делать замечания самому императору. Вскоре труппа Пекинского театра музыкальной драмы попросила его написать для театра пьесу о Хай Жуе. К концу I960 г. после многочисленных переделок пьеса была готова. Первоначально она именовалась Хай Жуй, но поскольку пьесы с таким названием уже были, У Хань дал иное заглавие своему творению: Разжалование Хай Жуя.

Художественными средствами в пьесе были показаны исторические события, а именно классовые противоречия в конце минской эпохи, на примере жизни Хай Жуя, который в 1569–1570 гг. боролся с несправедливостью и угнетением в Цзянна-ни, пытался вернуть крестьянам их земли, питал сочувствие к народу и ограждал его от притеснений, покуда сам неподкупный чиновник не был смещен. Пьеса в ту пору нашла горячий отклик в сердцах зрителей. К осуждению самой пьесы приложил руку не Мао, а его супруга Цзян Цин, усмотревшая в ней «стрельбу по тени» Мао (Е Юнле. Биография Цзян Цин. Чанчунь, 1993, с. 283). Хай Жуем на самом деле был Пэн Дэхуай.

Что до самого содержания критики Яо Вэньюаня, то его после «культурной революции» обвинили в искажении представленного У Ханем образа Хай Жуя (см. стратагему 25), утверждая, что У Хань хотел представить Хай Жуя героем, озабоченным судьбой крестьян. В действительности же У Хань ставил своей задачей описание борьбы внутри правящего класса феодалов. В предисловии к пьесе и в самой пьесе он ясно показывает, что Хай Жуй — это представитель своего класса, однако не лишенный дальновидности и потому не чуждый жизни народа. Но ни в коем случае Хай Жуй не является выразителем интересов крестьянства. Обвинение Яо Вэньюанем У Ханя в искажении истории несостоятельно, поскольку исторические свидетельства о борьбе Хай Жуя с притеснениями, за возвращение наделов, с наводнениями на реке Усун [ныне Сучжоу, протекает через Шанхай] приводятся во всех источниках минской поры.

Совершенно нелепо выдвинутое Яо Вэньюанем обвинение в том, что У Хань, повествуя о «возвращении наделов», якобы ратовал за роспуск народных коммун и возвращение земных угодий «реакционным элементам» и поэтому выступал как враг партии и социализма.

В ходе реабилитации У Ханя как бы то ни было связь между пьесой Разжалование У Ханя и делом Пэн Дэхуая отрицалась. Теперь все было перевернуто наоборот: критиков оперы упрекали в том, что они произвольно перенесли с помощью «историографии стрельбы по тени» [ «иншэ шисюэ»] критику современности на пьесу (Гуанмин жибао. Пекин, 15.11.1978). В августе 1997 г. я спросил в у одного пекинского таксиста, почему в Китае вдруг возобладало мнение, что пекинская опера Разжалование Хай Жуя не имеет ничего общего со стратагемой 26. «На мой взгляд, автор пьесы говорил о древности, но подразумевал современность («шо гу юй цзинь»), — объяснил мне таксист свое понимание. — Однако после «культурной революции» это оспаривается, поскольку хотят реабилитировать У Ханя. Стоит признать, что У Хань посредством стратагемы 26 косвенно порицал Мао Цзэдуна, и пришлось бы признать правоту критиков У Ханя, а тогда и сама реабилитация У Ханя оказалась бы невозможной. Поэтому и приходится представлять его пьесу как совершенно безобидную. В Китае, — заключает таксист, — история пишется не в соответствии с историческими событиями, а в соответствии с потребой дня». Замечание, верное, пожалуй, не только для Китая.

За рубежом в этой пьесе видят исключительно отклик на отставку Пэн Дэхуая. После «культурной революции» с У Ханя было снято подозрение в том, что, затрагивая тему «возвращения наделов», он ратовал за роспуск народных коммун. Вот мнение известной китаистки Брунхильды Штайгер: «Но именно это и входило в намерения У Ханя, и когда Яо Вэньюань обвинил в этом автора пьесы, он открыто высказал то, что было понятно всем. И когда сегодня обвинение Яо представляют как грязную подтасовку радикалов, это несправедливо в отношении У Ханя. Отрицание отражения злободневных политических событий в исторической пьесе вряд ли способствует должной оценке личности У Ханя. Соответствие пьесы исторической правде оказывается единственным, что приписывают теперь реабилитированному автору. Однако тем самым упускается из виду как многоплановость пьесы, так и мужество, сознание политической ответственности и причастность крупного историка к происходящему и к судьбе своего народа, историка, владевшего искусством скрытого исторического намека, к которому в Китае неизменно прибегали многие выдающиеся деятели» (указ. соч., с. 48).

Действительно, уже в 1940 г. профессор У Хань покинул академическую «башню из слоновой кости и стал интересоваться политикой» (Сюй Цзилинь: [ежемесячный журнал] Книжное чтение [Душу]. Пекин, № 1, 1997, с. 122). Его оружием было перо. С отходом его научных изысканий на второй план возрастало число публикаций на злобу дня. Он руководствовался правилом «привлечения истории для стрельбы по тени настоящего» (Сюй Цзилинь, указ. соч., с. 123). Впрочем, в некоторых произведениях У Хань признавался в использовании стратагемы 26, приводя ее дословно (см.: Джеймс Рив Паси, указ. соч., с. 1, 71). Так, У Хань говорил, что биографию Чжу Юаньчжана (1328–1398),365 основателя минской династии (1368–1644), взялся писать в 1948 г. с целью критики фигуры китайского императора Чан Кайши (Цзян Цзеши, 1887–1975), боровшегося тогда в гражданской войне против коммунистов.


365 На рус. яз.: У Хань. Жизнеописание Чжу Юаньчжана. Пер. с кит. А. Желоховцева, Л. Боровковой, Н. Мункуева. М: Прогресс, 1980. — Прим. пер.


У Хань вмешивался в происходящее не прямыми высказываниями, а своей стрельбой по тени через описание исторических событий бил по недостаткам современности. Если ради этой цели У Хань порой даже «искажал исторические свидетельства, а стрелок по тени в нем заслонял историка, когда этого требует политическая борьба, то нет ничего зазорного в использовании тактики стрельбы по тени при толковании текущих событий, привлекающей древность на службу современности» (Сюй Цзилинь, указ. соч., с. 123; противоположного мнения придерживается Вэй Шу: Жэнъминь жибао. Пекин, 19.03.1999, с. 11).

26.13. Препирательства по поводу непокорной каши-размазни

Четыре поколения жили под одной крышей. Семейная жизнь катилась по накатанной колее. Все подчинялись 88-летнему дедушке. Никто ему не перечил. Каждое утро подавался один и тот же завтрак, состоявший из обжаренных пампушек, соленой редьки и рисовой каши-размазни. Каждый день в пять часов пополудни дедушка и 84-летняя бабушка обсуждали с 59-летней тетей Сюй, уже сорок лет ведущей домашнее хозяйство, предстоящий ужин. И каждый вечер она появлялась из кухни, чтобы справиться у стариков, что добавлять в овощи — тонко нарезанное или рубленое мясо, — выбор, считавшийся крайне важным. И старики выносили решение. Вся семья под началом дедушки с бабушкой умела ценить скромность, являющуюся залогом благополучия, и сохранять верность установившимся порядкам. Однако за последние годы в доме произошли перемены. Семья приобрела цветной телевизор, холодильник и стиральную машину. Дедушка отличался общительным характером. Ежедневно после полуденного сна он читал газету, а поужинав, усаживался у телевизора. Ему приходилось усваивать все больше новых слов и понятий, и он постоянно спрашивал семейство: «А можно ли что-то преобразовать или усовершенствовать у нас с вами?» И всякий раз все хором отвечали: «Нет». Старшая сестра Сюй даже пошла дальше, пожелав, чтобы все оставалось так и впредь. И лишь младший сын однажды обратился с просьбой. Ему захотелось иметь магнитофон. Семья пошла навстречу. Однако радость от нового приобретения вскоре улетучилась, и магнитофон был заброшен. Все это свидетельствовало об ограниченной пользе новой техники! Старый уклад, оказывается, обладает значительно большей притягательной силой. И все ж под натиском новых веяний однажды дедушка предложил изменить сложившееся главенство в семье. После совместного обсуждения этого предложения решили избирать главу семьи. Первому эту должность доверили отцу, постановив, что он займется преобразованием семейного питания.

Прежде он был исключительно завхозом. А тут вдруг стал отвечать за покупку еды, так что теперь всякий раз советовался с дедушкой. По любому поводу он неизменно ссылался на дедушку: «Дедушка сказал, что нынче на ужин супа не будет», «Дедушка говорит…», «Дедушка считает…». И так без конца.

Тем самым усложнилась наша жизнь. Когда у сестры Сюй возникали затруднения, она обращалась за советом к папе, а тот не хотел определяться с решением, пока не посоветуется с дедушкой, чтобы потом по заведенному порядку произнести: «Дедушка сказал…» Естественно, было бы проще напрямую обращаться к дедушке. Ему тоже не нравился новый порядок, и он не раз призывал папу решать такие вещи самому и не обращаться к нему. После этого папа всякий раз говорил сестре Сюй, что вот дедушка ему сказал, чтобы он сам решал, а еще дедушка сказал, чтобы он больше его не спрашивал. Дядя и тетя, похоже, тоже были недовольны. Во-первых, им не нравилась явная неосведомленность папы, во-вторых, их злило, что дедушка сохранил свое ведущее положение.

Но тут папа выказал умение делиться предоставленными полномочиями. Решение, быть супу или нет, тонко резать или рубить мясо, впредь должно приниматься сестрой Сюй. Та поначалу решительно отказывалась, даже плакала, но не устояла под натиском, соблазнившись оказанным ей доверием. В итоге она с благодарностью и радостно взяла на себя эту ношу. И трапезы стали протекать как прежде.

Но так как каждый знал, что теперь за все отвечала одна сестра Сюй без чьей-либо влиятельной поддержки, постепенно, поначалу неосознанно, стало накапливаться недовольство, которое в итоге не замедлило вырваться наружу. 40 лет одна и та же еда! Это достойно скорее кунсткамеры! Всегда по старинке, по заведенным когда-то правилам! Косность! Пережиток! Никаких новшеств! Наша семья — образцовый пример отсталости.

В ответ на эти жалобы сестра Сюй стала вносить в еду некоторые перемены. Из двух блюд соленой редьки осталось одно. Соленые овощи она перестала сдабривать кунжутным маслом. Подливку для лапши она стала готовить не с мясными кубиками, а на одной воде и т. д.

Эти преобразования еще больше раздосадовали семью. Тут выступил новатором сын, заявив следующее: «Вот уже 41 год мы едим одно и то же. К тому же с нашей пищей не все в порядке: слишком много углеводов и совсем мало белка! Разве это еда для современного человека в большом китайском городе конца двадцатого века? Стыд и срам! Кабы наши политики после 1949 г. вовремя отменили рисовую кашу и все перешли бы на масло, хлеб, сало, колбасу, яйца, йогурт, сыр, мармелад, мед и шоколад, то мы, китайцы, давно бы вышли во всем на мировой уровень. Иначе говоря, рисовая каша-размазня — причина всех наших бед. Покуда не упразднят эту кашу, Китаю не на что надеяться!»

Итак, привычный китайский завтрак был вытеснен западным. Через три дня все семейство оказалось выведенным из строя по причине разыгравшегося гастрита. Кроме того, за три дня на еду ушло столько денег, сколько обычно расходовали за месяц.

Отцу и дяде пришлось идти к дедушке, а тот захотел посоветоваться с сестрой Сюй. Но та лежала в больнице и заявила, что после выздоровления больше не станет стряпать. Отец созвал семейный совет и провозгласил полную свободу: каждый теперь волен питаться сам.

Вскоре образовались маленькие ячейки, готовящие сами себе еду, так что приходилось ждать своей очереди. Затею о покупке четырех плит пришлось отбросить из-за малости кухни.

Очередной переполох вызвал просто чудовищный рост потребляемого газа. Все старались выказать свое недовольство. Одни полагали, что преобразования только плодят неразбериху. Прежде, под началом дедушки, жилось значительно лучше. Было предложено ввести семейную демократию, когда глава семьи определяется семейными выборами. Изготовили и раздали 11 бюллетеней, пятеро из которых оказались пустыми, два было подано за сестру Сюй, три — за папу, а один — за сына. Итак, выбрали папу. Но тот считал, что стряпня — это дело человека знающего. Поэтому следует заниматься не выбором главы, а поиском для семьи лучшего повара.

Для выяснения, кто же лучше всех готовит, в течение тридцати дней проводили изыскания. В итоге появился список лучших.

Но тут умирает сестра Сюй. Сын поступает на работу в одно совместное предприятие, где, похоже, питается по западному образцу. Но, приезжая на праздники домой, он говорит, что при всем многообразии отведанной им пищи нынче он мечтает лишь о рисовой каше-размазне с соленой редькой да похлебке и лапше с подливкой. Дядя с тетей получили новое жилье. Они порой едят свиную ножку и яичницу-болтунью, но чаще, как и прежде, это рисовая каша-размазня, поджаренные ломтики пампушек, соленая редька, похлебка и лапша с подливкой.

Очутившийся за границей, где он учился и одновременно работал, муж двоюродной сестры отца, после того, как она переехала к нему, писал в одном из писем: «Здесь на чужбине мы чаще всего едим рисовую кашу-размазню и соленые овощи и всякий раз будто бы возвращаемся в свой родимый, отличающийся простотой дом».

Отец, дедушка и поредевшее семейство живут счастливо; курица, утка, рыба, яйца, молоко, сахар, растительное масло, — все это подается к столу. Блюда становятся все более изысканными. Но рисовая каша-размазня и соленые овощи неизменно присутствуют. И когда один англичанин, отцовский приятель с сороковых годов, посетил Китай, то попросил: «Позвольте мне отведать вашей старой и богатой традициями пищи». Ему предложили рисовую кашу-размазню, попробовав которую он воскликнул: «Какая простая, какая приятная, какая изысканная… Только старинной дальневосточной кухне ведомо столь загадочное блюдо!»

Из-за этого, опубликованного в феврале 1989 г. и отмеченного наградой рассказа всемирно известного китайского писателя Ван Мэна (см. 19.32, 20.12) обвинили в стрельбе по тени. С нападками на рассказ обрушился читатель в своем письме в еженедельник Союза китайских писателей Литература и искусство [ «Вэньи бао»], где оно было напечатано 14.09.1991. Читатель усмотрел, что рассказ в скрытой форме высмеивает сложившуюся при Дэн Сяопине структуру КПК. Ван Мэн, бывший министр культуры Китая, тогда еще являлся членом ЦК Коммунистической партии Китая.

Выступая в свою защиту 15.09.1991, Ван Мэн был довольно резок, упрекнув читателя в использовании стратагемы 7 «извлечь нечто из ничего». Впервые в истории Китайской Народной Республики из-за нападок на литературное сочинение дело дошло до судебного разбирательства. Ван Мэн подал в Пекинский народный суд средней инстанции жалобу на главного редактора еженедельника за клевету.

В жалобе было отказано на том основании, что обвинения читателя не выходят за рамки обычной литературной критики. Тогда Ван Мэн обратился в Пекинский народный суд высшей инстанции. Но тут вмешались высокопоставленные чины, распорядившись, чтобы суд не рассматривал дело. Стороны пошли на мировую, где ответчик обязался более не критиковать рассказ писателя. 7 июля 1997 г. в Вене я поинтересовался у Ван Мэна относительно данного дела. Он подчеркнул, что хотел взять под прицел в образной форме некоторые недостатки, а также скоропалительность действий в ходе проведимых с 1978 г. реформ. Но об использовании стратагемы 26, как и приема стрельбы по тени в отношении определенных лиц, не может быть и речи.

Итак, данный рассказ написан в духе других произведений Ван Мэна вроде сатиры «Упразднение отдела придирок», посвященной никчемности китайского бюрократического аппарата, или вышедшего в 1992 г. исследования романа Сон в красном тереме («Хунлоу цинга лу», 1982; «Хушюумэн циши лу», 1990] (см. 25.4, 26.6). Приведенные в этих работах высказывания, по мнению немецкого синолога Мартина Вёзлера (Wösler), можно «рассматривать просто как злободневную критику: 1) общественная система имеет чрезмерно командно-административный характер; 2) непомерно раздуты штаты; 3) люди руководствуются не конституцией, а волей отдельного человека… 4) инте-

ресы лишь внешне подчинены коллективу… а на деле каждый преследует собственные цели!» («От министра культуры к увещевателю: встреча с писателем Ван Мэном». Новая цюрихская газета, 4–5.11.1995, с. 68; см. также: М. Везлер. Politische Literatur in China 1991–1992: Wang Mengs Frühstücksreform. Eine Übersetzung der Erzählung «Zäher Brei» und die Dokumentation einer absurden Debatte («Политическая литература в Китае 1991–1192: реформа завтрака у Ван Мина. Перевод рассказа «Неподатливая каша-размазня» и свидетельства нелепого спора»). Бохум, 1992). Вокруг «Неподатливой каши-размазни» разворачивается другая стратагемная история, относительно которой известно по некоторым изысканиям из Тайваня и Гонконга. Здесь определенную роль играют некоторые даты. Рассказ Ван Мэна был напечатан в феврале 1989 г. Вскоре в Пекине и других городах Китая начались известные студенческие выступления и волнения, вылившиеся в итоге в кровавые события 4 июня 1989 года. Считавшийся либералом премьер-министр Чжао Цзыян [род. 1919] бесследно исчезает с политической арены. При нем Ван Мэн стал министром культуры. После трехлетней работы на этом посту, «где он придерживался осторожного либерального курса на открытость и новаторство в литературе и искусстве» (Новая цюрихская газета, 5.09.1989, с. 3), в сентябре 1989 г Ван Мэн подает в отставку. Официальная причина ухода — «переутомление». Преемником Ван Мэна становится Хэ Цзинчжи [род. 1924], «поборник верного установкам партии искусства» (там же). В июне 1991 г. рассказ «Неподатливая каша-размазня» получает присуждаемую в четвертый раз «Премию ста цветов» ежемесячного [тяньцзиньского] журнала прозы [ «Сяошо юэбао»], притом как раз после того, как тайваньский ежемесячный журнал Материковый Китай [ «Чжунго далу (юэкань)»] напечатал полностью рассказ в конце апреля 1991 г., представив его как критику руководимой Дэн Сяопином Коммунистической партии Китая. 14 сентября 1991 г. появляется критический читательский отзыв, подписанный псевдонимом «Шэнь Пин», под которым угадывался «сторонник жесткого политического курса из Министерства культуры» (см.: China aktuell. Гамбург, октябрь 1991, с. 632). В «читательском отклике» согласно даваемому в духе стратагемы 26 объяснению нападение велось не только против Ван Мэна, а бралась под прицел вся группа либералов, представителем которой он являлся.

26.14. Рассказ о подаче жалобы

Один рабочий отправился к вышестоящему начальству с жалобой на своего директора.

И вот он приходит в нужное учреждение.

Однако в тот день вышестоящее начальство было слишком занято и не смогло его принять.

Оно выпроваживает посетителя, говоря, что тому надо обратиться к секретарю парткома!

Но секретарь парткома выказывает недовольство:

— Вашего директора я хорошо знаю. Это толковый товарищ.

Так в чем же ваша жалоба?

— Многое хотелось бы спросить у того, кто, не стесняясь, занимается растратами,

берет взятки, содержит некую сладкую пчелку.

Пользуется услугами массажного салона, пьет изысканные вина,

Да еще путешествует, летает на самолете и все за счет государства. Как же так?

Чем больше слушает секретарь, тем сильнее беспокоится.

— Указывая на лысого монаха, здесь, как я вижу, поносят облезлого осла.

Он встает, хлопает дверью и уходит, злобно теребя обшлага пиджака.

И вот он сидит в машине, везущей его к общественному пруду, где он сможет половить рыбу в свое удовольствие.

На карикатуре к стихотворению, напечатанному в ежемесячном журнале Китайская карикатура [ «Чжунго маньхуа»] (Тянь-цзинь, сентябрь, 1998), изображен мужчина, который левой рукой держит за гриву маленького льва, а правой указывает на него, обращаясь к недовольно взирающему на все это большому льву со словами: «Соизволю сообщить следующее: вот он тайком таскает моих кур».

26.15. Уж очень трясок конь

«…Как-то не очень давно… жила в нашем городе именитая дама, добрых нравов и находчивой речи, достоинства которой заслуживают, чтобы ее имя не было умолчено: звали ее мадонна Оретта, она была женою мессера Джери Спина. Раз случилось ей быть, как и нам, в деревне, и она гуляла, переходя с одного места на другое, с дамами и мужчинами, обедавшими у нее в тот день; путь от места, откуда они вышли, к тому, куда намеревались идти пешком, был, может быть, несколько долог; один из мужчин, бывший в обществе, и говорит: «Мадонна Оретта, если вам угодно, я повезу вас большую часть предстоящего нам пути на коне, рассказав вам прелестнейшую в свете новеллу». На это дама ответила: «Мессере, я попрошу вас о том, и даже очень, мне будет чрезвычайно приятно». Господин рыцарь, которому меч сбоку, быть может, так же мало пристал, как речь устам, лишь только услышал это, стал сказывать новеллу, которая сама по себе была в самом деле прекраснейшая, но он страшно портил ее, три, четыре раза или и шесть раз повторяя те же слова, то возвращаясь к рассказанному, то говоря: это я сказал не ладно; часто ошибаясь в именах, ставя одно вместо другого; не говоря уже о том, что он выражался отвратительно, если взять в расчет качество действующих лиц и события, какие приключались. Пока мадонна Оретта его слушала, у нее часто являлся такой пот и так падало сердце, как будто она больна или кончается. Не будучи в состоянии выдержать более и понимая, что рыцарь забрел в чащу и оттуда не выберется, она сказала шутливо: «Мессере, ваш конь очень уж трясок; поэтому, будьте добры, спустите меня!» Рыцарь, кстати, более чуткий к намекам, чем хороший рассказчик, понял остроту, обратил ее в смех и шутку и, перейдя к другим рассказам, оставил без конца начатую и дурно рассказанную новеллу» (Боккаччо. Декамерон. День шестой, новелла первая. Пер. с ит. Н. Любимова).

26.16. «Софора» спешит на помощь «туту»

«Малышка Цзюань только что приехала в город в поисках работы. Временно она поселилась у старшего брата своей матери. Однако тетку не радовало присутствие деревенской гостьи.

Однажды малышка Цзюань вышла из своей комнаты набрать питьевой воды в стакан. Тетка ткнула пальцем в своего шестилетнего племянника и воскликнула: «Вот паршивец, пришел в мой дом и ешь, пьешь из моей посуды». Малышку Цзянь поразили эти слова. Ведь тетка не чаяла души в своем племяннике! Постоянно баловала его, и вдруг такие слова! Она мельком взглянула на тетку, которая холодно смотрела на нее. Цзю-ань словно резануло по сердцу. У нее так задрожали руки, что вода стала выплескиваться. Взгляд тетки был столь злым, что Цзюань стало не по себе. Она поставила стакан.

«Крошка Лянлян, иди сюда, я отвезу тебя домой к маме», — сказала Цзюань и направилась к племяннику тетки. «Я хочу к маме», — произнес малыш, испуганный злобными словами тетки. Он вцепился в руку Цзюань и пошел с ней к двери.

«Ты… вы все… возвращайтесь!» — выпалила, вся покраснев, тетка. После этого она долго молчала.

Тетка использовала против малышки Цзюань стратагему 26. Однако поведение Цзюань в Вестнике услуг [Фуу даобао] (Нань-цзин, 24.08.1996), напечатавшем эту историю в своей серии «36 стратагем сегодня», представлено в стратагемном ключе, т. е. она «ответила хитростью на хитрость» («цзян-цзи цзю-цзи»), иначе говоря, «использовала замысел противника к своей выгоде».

26.17. Цикада, богомол, воробей и самострел

«Уский ван [Фу Ча] решил идти походом на владение Чу и объявил своим приближенным: «Кто осмелится возражать, того ждет смерть». Среди придворных был некий Шао Жуцзы, который и хотел бы выступить с возражениями, но не решался. Тогда он запасся пулями, взял самострел и стал бродить по дворцовому саду. Роса промочила его платье, поскольку он всю ночь провел в саду. Так продолжалось три дня, пока уский ван не спросил: «Где ты так сильно промочил свое платье?» Шао Жуцзы ответил: «В саду было дерево. На нем сидела цикада. Цикада сидела высоко, жалобно пела, пила росу и не знала, что сзади притаился богомол. Тот уже изогнулся всем телом, собираясь схватить цикаду, не ведая, что рядом с ним притаился воробей. Воробей вытянул шею, намереваясь заглотнуть богомола, не подозревая, что его поджидала пуля моего самострела. Все трое желали выгоды для себя, не обращая внимания на угрожавшую им опасность». Уский ван сказал: «Хорошо», после чего отменил свой поход».

В этом рассказе из Весен и Осеней [владений] У и Юэ [ «У Юэ чуньцю»] Сюй Тянью (XIII в.)366 неразумно ведущие себя животные выступают в роли «тута». Об этой истории напоминает порожденное ею выражение «богомол хватает (подстерегает) цикаду, не замечая позади себя воробья («танлан бу (куй) чань, хуань-цяо цзай-хоу»).


366 На самом деле здесь приводится извлечение из труда Лю Сяна (77— 6 до н. э.) «Хранилище учений» («Шо юань»), гл. 9 «Открыто увещевать» («Чжэн цзянь»). В «Веснах и Осенях [владений] У и Юэ» (гл. 5 «Жизнеописание Фу Ча» («Фу Ча нэй чжуань»), 14-й год правления (482 до н. э.) противится плану уского вана Фу Ча (правил 495–473 до н. э.) наследник престола Ю, однако ван все же идет походом на Ци. См. также: «Планы Сражающихся царств», раздел «Планы Чу», IV, 4.4: «Чжуан Синь сказал чускому [Цин]сян-вану» (на рус. яз.: «Планы Сражающихся царств» (исслед. и переводы Васильева К.). М.: Наука, 1968, с. 219–220). — Прим. пер.


20.18. С чего начать расчленение?

«Во владении Ци один человек оскорбил правителя Цзин-гуна (ум. 490 до н. э.). Тот страшно разгневался и повелел прямо в зале связать его. Вызвал своих приближенных, которые должны были его расчленить. Всякого, кто откажется, ждала смерть. Янь-цзы [см. 3.4, 16.11] схватил левой рукой голову приговоренного, а правой стал править лезвие своего меча. Тут он поднял голову и спросил: «Вот только мне не ясно, с какой части тела просвещенные государи и мудрые правители древности начинали расчленять человека». Тогда поднялся со своего места гун и сказал: «Развяжите его. Моя вина, [погорячился]».

Этот случай из [девятой главы] «Внешнего комментария Хань [Ина] к [Книге] Песен» («Хань ши вай чжуань»), составленного исследователем канонических конфуцианских сочинений в русле «школы текстов новых имен» Хань Ином (II в. до н. э.), я взял из Истории китайской литературы («Geschichte der chinesischen Literatur») Хельвига Шмидт-Глинцера (Schmidt-Glintzer) (2-е изд. Мюнхен, 1999, с. 82). Своим обращением к образцовым правителям древности Янь-цзы показал Цзин-гуну сомнительность его действий и тем самым образумил гуна.

20.19. Наивная самокритика

Особенно искусно использование стратагемы 26, когда «акация» бранит «шелковицу», а сама того не замечая, бранит себя. Пример подобного рода я взял из второго по значимости конфуцианского классика — Мэн-цзы:

«Имея в виду Сюань-вана, правителя владения Ци, Мэн-цзы обратился к нему с такими словами: «Допустим, что кто-либо из ваших слуг поручит свою жену и детей на попечение другу, а сам отправится путешествовать во владение Чу. Ко времени возвращения обратно окажется, что его жена и дети изнурены от голода и холода. Как ему следует поступить с другом?» Ван ответил: «Отвергнуть его». Мэн-цзы спросил: «А как следует поступить с наставником служилых людей, главным судьей, если он не сможет справиться с ними?» Ван ответил: «Отстранить его». Мэн-цзы спросил: «Ну, а как быть, если в пределах всех четырех границ страны нет порядка в управлении?» Ван посмотрел по сторонам, направо и налево, и стал говорить о другом» [ «Мэн-цзы», 2.6. Пер. В. Колоколова, с. 36].

Схожим образом повел себя пророк Нафан с Давидом, царем израильским. Последний посредством стратагемы 3 устранил Урию, мужа Вирсавии, после чего взял его супругу Вирса-вию себе в жены (см. 3.2). Вот что сообщает Библия (Ветхий Завет, 2-я Царств, гл. 12):

«11:27… И было это дело, которое сделал Давид, зло в очах господа. 12:1… И послал господь Нафана к Давиду, и тот пришел к нему и сказал ему: в одном городе были два человека, один богатый, а другой бедный; 12:2… у богатого было очень много мелкого и крупного скота, 12:3… а у бедного ничего, кроме одной овечки, которую он купил маленькую и выкормил, и она выросла у него вместе с детьми его; от хлеба его она ела, и из его чаши пила, и на груди у него спала, и была для него, как Дочь; 12:4… и пришел к богатому человеку странник, и тот пожалел взять из своих овец или волов, чтобы приготовить [обед] Для странника, который пришел к нему, а взял овечку бедняка и приготовил ее для человека, который пришел к нему. 12:5… Сильно разгневался Давид на этого человека и сказал Нафану: Жив Господь! достоин смерти человек, сделавший это; 12:6… и за овечку он должен заплатить вчетверо, за то, что он сделал это, и за то, что не имел сострадания. 12:7… И сказал Нафан Давиду: ты — тот человек, [который сделал это]».

26.20. Синклит политических червей

С 1959 по 1966 г. в репертуаре пражского Национального театра неизменно шла одна пьеса, а именно трагедия Шекспира Гамлет. Каждый вечер театр заполнялся до отказа, узнаем мы из книги Власть слова («Die Macht des Wortes») (составители Тило Шаберт (Schabert) и Реми Браге (Brague). Мюнхен, 1996, с. 14, 43). И когда игралось третье явление из четвертого действия и один из актеров выражал словами то, что обозначено как «синклит червей со всей земли» [слова Гамлета. Пер. Б. Пастернака], казалось, под аплодисменты и смех должен обрушиться весь мир социалистической деспотии. Кстати, в исходном тексте немецкого перевода Гамлета стоит «собрание рыцарей в образе падких до лакомств червей» (перевод Августа Вильгельма фон Шлегеля. Штутгарт, Reclam, 1964, с. 85; [у Шекспира «a certain convocation of politic worms»]). Это расхождение ясно тем, кто читал замечания о стратагеме 25.

26.21. Глаз, превращенный в зад

«Одной из наиболее знаменитых классических опечаток считается опечатка в изданном в 1648 г. трактате профессора Флавиньи, выступившего против одного теологического сочинения. В запале полемики профессор прибегнул к известному речению из Евангелия от Матфея: «И что ты смотришь на сучок в глазе брата твоего, а бревна в твоем глазе не чувствуешь?» (Мф., 7: 3). Цитата приводилась, естественно, на латыни: Quid autem vides festucam in oculo fratris tui et trabem in oculo tuo non vides? Дьявол опечатки похитил начальное «о» в обоих oculo. Роль глаза оказалась в результате отведенной той части тела, которая предназначена отнюдь не для зрения и не для обозрения; последнее, правда, возможно с целью нанесения непристойной обиды (Culus — груб, лат.: зад). Разразился страшный скандал, несчастному профессору пришлось публично, перед всем факультетом, поклясться, что такой перефразировки у него и в мыслях не было. И тридцать лет спустя, на смертном одре своем, он проклинал печатника, который столь непоправимо его подвел» [Иштван Рат-Вег. Комедия Книги. М.: Книга, 1987, раздел «Украшение книги», глава «Дьявол опечатки»].367


367 Зенгер приводит следующий источник: Петер Хайш (Heisch). «Опечатки в истории и литературе». Sprachspiegel. Базель, тетрадь, февраль, 1997, с. 51. — Прим. пер.


Случись подобное в Китае цинской поры (1644–1911) во времена «письменных судилищ» (вэньцзы юй), профессор наверняка не отделался бы так просто. Однако кому сейчас известна вся подоплека случившегося? Возможно, печатник без ведома профессора захотел вызвать в связи с Библией образ задницы, чтобы посмеяться над церковью и христианством.

26.22. Притча о худых виноградарях

«1… некоторый человек насадил виноградник и обнес оградою, и выкопал точило, и построил башню, и, отдав его виноградарям, отлучился. 2. И послал в свое время к виноградарям слугу — принять от виноградарей плодов из виноградника. 3. Они же, схватив его, били, и отослали ни с чем. 4. Опять послал к ним другого слугу; и тому камнями разбили голову и отпустили его с бесчестьем. 5. И опять иного послал: и того убили; и многих других то били, то убивали. 6. Имея же еще одного сына, любезного ему, напоследок послал и его к ним, говоря: постыдятся сына моего. 7. Но виноградари сказали друг другу: это наследник; пойдем, убьем его, и наследство будет наше. 8. И, схватив его, убили и выбросили вон из виноградника. 9- Что же сделает хозяин виноградника? — Придет и предаст смерти виноградарей, и отдаст виноградник другим… 12. И старались [недруги Иисуса] схватить Его, но побоялись народа, ибо поняли, что о них сказал притчу; и, оставив Его, отошли» (Мк., 12 1:12).