V. Голова, полная сверчков

Пресыщение жизнью

Не стоит обманываться на счет мнимого спокойствия его жизни. За регулярностью его временного распорядка и монотонностью его рабочей жизни скрывается ужасная авантюра, временами граничащая с помешательством. Отовсюду подкрадываются призраки. Кантовские причуды — это смирительная рубашка, которую он надевает на себя с героическим самообладанием, чтобы не оказаться в ситуации, которая бы его опорочила.

Я что-то здесь изобретаю?

Кант никогда особенно никому не доверял. Вы, несомненно, будете разочарованы его перепиской: ничего интимного, исключая некоторые изредка встречающиеся конфиденциальные вещи, относящиеся к здоровью (он страдал от запоров). Может показаться, что некая невидимая рука уничтожила все личные письма. Но это сам Кант подвергал себя цензуре. Он не нуждался в том, чтобы сокращать или вычеркивать какие-либо признания: он никогда их и не писал.

Кант оставил после себя лишь немного косвенных улик для тех, кто мог их прочитать.

В “Споре факультетов” он пишет: “Из-за плоской и тесной груди, затрудняющей работу сердца и легких, я был предрасположен к ипохондрии, которая в юности граничила с отвращением к жизни”.30 


30 Кант. Спор факультетов. Раздел третий, Об ипохондрии (Кант, VII, 122).


Он признается в этом в семидесятичетырехлетнем возрасте, не уточняя, когда именно “в юности”. Но главное сказано: он был под угрозой самоубийства, он — ипохондрик.

Что такое ипохондрия?

В “Антропологии” он обозначает ее как Grillenkrankheit30*. Ипохондрик — это Grillenfaenger (меланхолик, “ловец сверчков”). У меня дома в южной Франции этот трудно локализуемый шорох, этот рассеянный и оглушительный шум производят цикады. Но в Пруссии нет цикад... Сверчки не могут там жить под открытым небом, только возле камина, то есть в тепле. Их резкий стрекот истязает тех, кто страдает от бессонницы... Эти немецкие сверчки в камине заставляют меня вспомнить об английской “летучей мыши в ратуше” или о французском “пауке на потолке”31. Так Европа видит тех, кто улавливает легкое щелканье... Во всяком случае, мы имеем дело с мрачными, тревожащими нас нарушителями покоя, которые, в свою очередь, являются причиной беспокойного поведения. Во французском языке эти значения соединены в слове cafard, в котором образ одного насекомого (таракана) является символом мрачных мыслей.32  У него сверчок в голове (eine Grille im Kopf zu haben) означает, что у кого-то появилось устойчивое состояние подавленности (француз сказал бы: у него появился настырный таракан). У Канта был сверчок в камине.


30* Grille — 1. сверчок; 2. причуда. 3. хандра; Krankheit — болезнь; Grillenkrankheit можно прочитать как меланхолия, ипохондрия, а можно как сверчковая болезнь.

31  Англ.: to have a bat in the belfrey, (у него летучая мышь в колокольне). Во французском языке выражению быть чокнутым соответствует avoirunearaignéeauplafond, буквально: у него паук на потолке.

32 Фр.: avoirlecafard — у него таракан, что значит у него подавленное, меланхолическое настроение.


Продолжим наши изыскания: “Ипохондрик — это экстравагантный безумец”, пишет Литтре, который в своем словаре уточняет: “Считают, что основа ипохондрии лежит во внутренностях ипохондрика”, причем это понятие означает “область живота ниже ложного ребра с обеих сторон надчревной области”. Можно удивляться тому, что проблемы с внутренностями могут послужить причиной бредовых мыслей, но, тем не менее, Кант подробно пишет об этом своему другу, врачу Маркусу Герцу: “Насколько я могу судить, причиной затуманенности головы и вздутия живота являются фекалии, остающиеся и накапливающиеся после того, как я [...] каждое утро облегчаюсь столь мучительно и, обыкновенно, совершенно недостаточно”33. Запор омрачает мысли. В 1764 г. в одной работе под заголовком “Опыт о болезнях головы” (во Франции она еще неизвестна) Кант предоставляет клиническое описание ипохондрии: “Но этот недуг стягивает своего рода меланхолический туман вокруг местонахождения души, вследствие чего больному мерещится, будто у него почти все болезни, о которых он только слышит. Поэтому он охотнее всего говорит о своем нездоровье, жадно набрасывается на медицинские книги и повсюду находит симптомы своей болезни; в обществе же на него незаметно находит хорошее настроение, и тогда он много смеется, с аппетитом ест и, как правило, имеет вид вполне здорового человека”34. Это, впрочем, не единственные недуги, от которых страдал Кант. Если ему верить, он постоянно чем-то болел. В своем письме, которое он написал Маркусу Герцу приблизительно в конце 1773 г., как раз тогда, когда он работал над “Критикой чистого разума”, он упоминал о “частых недомоганиях [...], которые всегда служат причиной перерывов.”


33 Письмо от 20-го августа 1777 г.

34  Immanuel Kant, Versuch ueber die Krankheiten des Kopfes, in: Vorkritische Schriften II, AA II, 266 (работа была переведена на французский язык только в 1977 г.).


Здесь Кант рисует свой собственный портрет! Меланхолия и галлюцинации. Он постоянно страдает, хотя, по-видимому, все это время остается здоровым. Кант показывает нам свою неосвещенную сторону: внешне — это радостный и гостеприимный хозяин дома, в хорошем расположении духа; но внутри он измучен.

Теперь мы можем лучше узнать об обсессивных и патологических сторонах образа жизни Канта. Проявлять такую изобретательность, чтобы оставаться здоровым — это уже знак болезни. Кто-то, впрочем, может, напротив, сказать, что Кант именно потому оставался здоровым, что он постоянно считал себя больным. Это вера приводила его в равновесие. Он сам сказал об этом в одной своей восхитительной формулировке: “У каждого человека существует свой собственный способ быть здоровым, который он не может изменять, не подвергая себя риску”.35  Оставьте меня с моими химерами, они дают мне возможность выжить.


35 Письмо Моисею Мендельсону от 16-го августа 1783 г. (Кант, VIII, 513).


* * *

Но я еще не закончил с кантовской патологией. Она касается не только желудка, живота, области тела, называемой ипохондрической, и физических органов. У Канта тяжело больно “воображение”, он постоянно продуцирует какие-то сценарии. Он автор своей болезни: он любит, он балует свою химерическую фантазию. Как будто мучающий его стрекот сверчка в то же самое время доставляет ему удовольствие. Да, мы любим сверчков, которые посещают нас, мы прикармливаем их! Жестокость ипохондрика к себе самому!

Но теперь эта склонность воображения совершенно неожиданно действует в самом благородном регионе нашей психики. Она заражает “разум”, эту высшую способность, которой человек так гордится. Как только разум становится “чистым” от всякого чувственного опыта, он начинает вести себя как помешанный. Он претендует на то, чтобы доказать существование Бога и бессмертие души. Это сумасшествие называется метафизикой. Метафизик — это сошедший с ума ученый. Он хочет все доказать, а обнаруживает только свое безумие. Но теперь Кант — неисправимый метафизик, он ощущает эту склонность как любовное желание. “К ней [к метафизике], во всяком случае, еще вернутся, как к возлюбленной, с которой поссорились”, признается Кант в конце “Критики чистого разума”.36 Эта любовь приводит к “метафизическим оргиям”, к трем разновидностям не знающего границ разврата. Этим разновидностям Кант дал следующие названия: “диалектика”, “паралогизмы” и “антиномии” — три сценария прорвавшегося метафизического либидо. Из этого следует, что он должен подчинить себя аскезе.


36 Кант. Критика чистого разума, Архитектоника чистого разума (В 878) [Цит. по изданию Кант Иммануил. Критика чистого разума. М.: Мысль, 1994. — Прим. перев.]


Шведские оргии

Такая аскеза требует времени. Молодому человеку нужно лечиться. Если Кант так поздно пишет свои великие книги, если он достигает полной зрелости только к шестидесяти годам, если он, прожив три четверти своей жизни, создал только половину своих работ, то дело здесь в том, что он, прежде всего, должен был очистить себя от своих незаконных увлечений, от своей запретной любви. Он много отдал ей в своей юности. В возрасте двадцати лет написал он свою “Всеобщую естественную историю и теорию неба”, которую он не подписал своим именем, и в которой он изобразил Солнце так, как если бы он в самом деле к нему приближался: “Мы увидим обширные огненные моря, возносящие свое пламя к небу; неистовые бури, своей яростью удваивающие силу пламени [...].” Я избавлю Вас от пространных выдержек из этой “Теории неба”, Глава третья которой посвящена “Основанному на закономерностях природы опыту сравнения обитателей различных планет”. Кант задается вопросом, почему наши бессмертные души “во всей бесконечности своей будущей жизни” должны оставаться всегда прикованными “к этой точке мирового пространства, к нашей Земле? [...] Быть может, для того и образуются еще некоторые тела планетной системы, чтобы по истечении времени, предписанного для нашего пребывания здесь, уготовить нам новые обители под другими небесами?”37 


37 Кант. Всеобщая естественная история и теория неба (Кант, I, 259).


Эти пассажи молодого Канта похожи на то, что сегодня мы назвали бы science-fiction.

Конечно, речь здесь идет о юношеской работе. Однако, через одиннадцать лет, в 1766 г., Кант вновь возьмется за старое, и напишет странную книгу под заглавием “Грезы духовидца”, которую он также не подписывает своим именем.

Эта книга — настоящая атака против одного экзальтированного шведа по имени Сведенборг, который рассказывает о своих встречах с духами умерших.

Кант против этого Сведенборга. Абсолютно против.

Это означает, что он к нему слишком близок.

Чтобы опровергнуть его, он без колебаний покупает себе дорогую Золотую книгу Сведенборга — Arcana caelestia. Этот интерес к туманному и в то время в Германии неизвестному автору кажется современникам Канта более чем странным. Кант замечает это: “Проявив большое любопытство к видениям Сведенборга [sic] [...] [я] имел основание неоднократно высказываться по этому поводу”.38 Довольно нелегко выяснить, когда это увлечение имело место. Нам известно только то, что Кант намеревался встретиться со Сведенборгом в Стокгольме, но что он, вместо того, чтобы отправиться по Балтийскому морю, передавал ему с помощью посредников вопросы, и что этого мечтателя в возрасте девятнадцати лет он называл не иначе как “благоразумным, любезным и откровенным человеком”. Кант с восхищением и без каких-либо оговорок рассказывает, как Сведенборг, находясь в отъезде в Гётеборге, “видел” пожар, который происходил в тот момент в Стокгольме — в городе, от которого он был удален на шестьсот километров, и описал то, что этому пожару сопутствовало. “Как бы я желал лично расспросить этого странного человека!” признается Кант одной даме, с которой он состоял в переписке.39 


38 Письмо Моисею Мендельсону от 8-го апреля 1766 г. (Кант, VIII, 474).

39 Письмо Шарлоте фон Кноблох от 10-го августа 1763 г. (Кант, VIII, 469).


Из этого я делаю заключение, что единственная поездка, которую мог бы совершить в своей жизни Кант, единственный город, который был назван объектом его страстных желаний, был не Париж, не Лондон, и не Берлин, а Стокгольм.

В сорок два года он подверг себя самокритике: “Состояние моей души действительно было при этом противно здравому смыслу”. Это слова человека, который поборол болезнь. Не без труда, потому что Кант пишет: “я не мог не проявлять некоторый интерес к такого рода историям”40. Слова человека, хотя и практикующего воздержание, но так и не излечившегося от своей шведской болезни.


40 Письмо Моисею Мендельсону от 8-го апреля 1766 г. (Кант, VIII, 474).


Чаще бывает, что у ученых в конце их жизни возникает желание предпринимать всякие странные исследования по паранормальным явлениям и парапсихологии, как будто досуг в отставке способствует теперь выражению склонностей, которые долгое время вытеснялись научной дисциплиной. Я решительно утверждаю, что в случае Канта дело обстояло прямо противоположным образом. Он начал с оккультных наук и закончил рациональными науками.

Этот перелом трудно датировать и так же трудно описать. Какое же обстоятельство освободило Канта от влияния Сведенборга? Написание им “Грез духовидца”? Чтение Юма?

<...>

Кант — рационалист. Однако, — рационалист, который был в эту веру обращен. И как все обращенные в новую веру, на дне своего сердца он сохранил тоску по старой вере. Он чувствует “маленькую привязанность” к фантасмагориям Сведенборга, как чувствует ее раскаявшийся алкоголик по отношению к запрещенной бутылке.

Однако его сверх-я следит за его “духовидческой” склонностью, особенно в те критические часы, когда мышление делает паузу. Отшельникам в пустыне и монахам в их кельях была известна коварность тихого часа, когда просыпается полуденный дьявол. Этот демон вызывает ряд меланхолически окрашенных грез (из которых модерн оставляет себе только сексуальные фантазии). Отцы церкви описали это зло, которое они именовали acedia, то есть хандра, и которая, согласно святому Григорию, подразделяется на malicia, rancor, pusillanimitas, desperatio, torpor, evagatio mentis, то есть на ненависть к добру, мятеж против добра, малодушие, отчаяние, уныние, фантазии. Вполне аналогичный ряд недугов мы находим и у Канта, когда он приводит классификацию различных видов помешательства: идиотизм (amentia), умопомрачение (dementia), сумасшествие (insania), безумие (vesania)41. Рассмотрим прежде всего первый названный способ. Идиотизм — это неспособность связать друг с другом ощущения и чувства. Как знатокам Канта вам всем известно, что трансцендентальное означает условия возможности опыта, благодаря которым хаотический поток ощущений организуется посредством “априорных форм чувственности”, то есть посредством тех врожденных форм нашего восприятия, которыми являются пространство и время. Но теперь это регулирование понимается не как само собой разумеющееся, оно происходит не автоматически, и, согласно Канту, достаточно посетить известное заведение, чтобы стало ясно: “В домах для умалишенных особенно подвержены этой болезни женщины из-за своей болтливости.” Эта путаница связана с тем, что я мог бы здесь назвать “аварией трансцендентального”.


41  Кант. Антропология, § 52.


Что касается безумия, то эта болезнь очень близко подходит к разуму, который шалит, будучи охвачен помешательством. В “Критике чистого разума” называются разновидности безумия: диалектика, аналогии, паралогизмы — ряд фантасмагорий, которые наш разум производит, работая вхолостую. В этом смысле традиционная метафизика — метафизика до Канта — это одно гигантское безумие. А что такое коагитация? В средневековом значении коагитация (coagitatio) означает безумную деятельность фантазмов в нашей душе. Она имеет место при гиперактивности способности воображения — гипертрофии фантазии, которая связана с уже упомянутой меланхолической acedia.

Это снова приводит меня к уже упомянутому полуденному демону. На Канта этот демон начинает воздействовать в два деликатных момента дня: после обеда и ночью. Здесь надо быть внимательным! Послеобеденная полудрема и глубокий сон — это два врага философа. От них нужно защищаться.

Лечебное средство, которое предохраняет от послеобеденной сонливости, называется прогулка. Кант здесь не вводит никакого новшества. Со времен греков для философов прогулка представляет собой необходимый вид деятельности. Вспомните Сократа, который выходил на прогулку по окрестностям Афин с Федром, или Аристотеля и перипатетиков, которые могли размышлять только на ходу. Скажи мне, как ты ходишь, и я скажу тебе, что ты за философ... Прогулка Гоббса, которого его лорд считал большим спортсменом и которому исполнилось девяносто лет, это не то же самое, что прогулка Ницше или Руссо. Это — обширная область, которую я здесь не буду обсуждать... Я ограничусь прогулкой Канта. Ему нужно было полностью контролировать протекание процесса. Не было такого, чтобы он бродил по окрестности... Потому что Кант обращал большое внимание на то, чтобы регулировать процесс своего дыхания, свой шаг, свое потоотделение (которого он старался избегать). Это не имело ничего общего с прогулкой а ля Руссо, которая давала возможность для мечтаний, для глубинного опыта, ухода в себя, подальше от города и его общества. Для Канта ходьба — это упражнение в возвращении себе духовных сил. Не может быть и речи о том, чтобы изнурять себя в мечтах... Никакого безумства! Достаточно дороги через город.

Сон и царство сна опасны. Ночные грезы — самые опасные. В момент засыпания, в переходе между бодрствованием и сном, все нужно держать во внимании. Кант владел специфической техникой. Как мантру42 он все время повторял имя “Цицерон”. Поскольку он прыгал в сон как в спасительное ничто, Кант никогда не говорил о своих сновидениях. Сон — это большая мыслительная пустота. Надо быть особенно внимательным при пробуждении: этот возврат в человеческую среду — тоже западня. Некоторые утверждают, что в эти часы неопределенности их посещают лучшие вдохновения. Декарт любил вставать поздно днем и позволять мыслям блуждать. Нелепая вещь для кантианца! Пробуждение надо совершать подобно тому, как отрезают сорную траву, и, проснувшись, сразу вскакивать. Через пять минут нужно уже сидеть за письменным столом.


42 Мантра — ритуальная формула в буддизме, которая служить вспомогательным средством для медитации.