Фредерик Паже. Введение

 Текст, который мы здесь впервые предоставляем вниманию общественности, относится к позднему творчеству Жана-Баптиста Ботюля (Jean-Baptist Botul), то есть к периоду его работы после 1937 г., о котором мы, в сущности, знаем довольно мало.

Речь идет о цикле из восьми докладов, которые Ж.-Б. Б. прочитал в Парагвае в мае 1946 г. (предположительно между 10-м и 15-м числом), то есть за год до своей смерти. Обстоятельства этих докладов можно назвать необычными. Потому что аудитория Ботюля состояла исключительно из немецких эмигрантов, которые основали колонию под названием “Нуэва-Кёнигсберг”. Это были почитатели Канта, которые вели жизнь в стиле кенигсбергского философа. Большая часть из них прибыла из этого города, который они покинули под натиском огня и железа в мае 1945 г., во время штурма Красной Армией тогда еще столицы Восточной Пруссии (позже переименованной в Калининград). После путешествия, которое было в равной степени как авантюристским, так и трагическим, — и к которому, к сожалению, еще ни один историк не проявил интереса — около ста семей нашли приют в Парагвае, где они, через полтораста лет после смерти Канта, основали колонию. Согласно свидетельствам тех немногих людей, которые посетили Нуэва-Кёнигсберг, эти немцы одевались, как Кант, ели и спали как он, и ежедневно после обеда совершали ту самую легендарную прогулку — мимо реконструированных фасадов, напоминающих улицы Кёнигсберга. Возможно, Ботюль узнал об этой трансцендентальной общине во время своего пребывания в Аргентине.1 Как эти странные эмигранты, которых иногда называют “кантианскими фундаменталистами”, приняли открытие Ботюлем сексуальной жизни Канта, не известно.


1 О пребывании Ботюля в Аргентине см. в книге Frйdйric Pagиs, Sur un fragment peu connu de J.-B. Botul, Editions Pluriel, 199


Имел ли Ботюль возможность завершить свой цикл лекций? Для выживания Нуэва-Кёнигсберг предмет этого доклада имел решающее значение. Суть дела в том, что, с одной стороны, хотя сам Кант прожил жизнь совершенным девственником, каждое неокантианское общество, которое подчиняет себя этому правилу воздержания, конечно же, обречено на исчезновение, то есть, на естественное вымирание. Но с другой стороны, когда докладчик открывает существование у Канта сексуальной жизни, он неизбежно задевает легенду об Учителе и сталкивается с упреками в ревизионизме. Ботюль смело обозначил эту дилемму. Помимо непосредственно присутствующей аудитории, Франция и, в особенности, Сорбонна также являлись для него источником беспокойства. И не без оснований: те немногие академические философы, которые держали в руках этот текст, не скрывали своего недоумения и негодования. Виктор Дельбос, авторитетный специалист по Канту, профессор Сорбонны, бросил ему в своем письме упрек в том, что тот “порочит репутацию величайшего гения человечества”, и объявил о разрыве отношений со своим бывшим учеником.

В то время в Сорбонне неокантианство было весьма распространенным, чтобы не сказать господствующим, течением. Ни марксизм, ни экзистенциализм, ни Хайдеггер, ни психоанализ не пользовались в то время правом гражданства на философском факультете. Кант предоставлял университету идеальный образец мысли, точку схождения, в которой сливались самые различные нюансы республиканского и антиклерикального рационализма. “Я расшатал гиганта мысли, который, упав, своим весом придавил меня насмерть”, сетовал Ботюль своей подруге Фернанде Б. в письме, в котором он убеждал ее в значимости своего исследования. Далее он писал: “Для меня сексуальная жизнь Канта представляет собой один из самых трудноразрешимых вопросов западноевропейской метафизики”.2 Той же особе он, год спустя, доверил мысль, что “сексуальность Канта [— это] королевская дорога, которая ведет к познанию кантианства”, и что именно этот путь дал ему возможность прочитать “Критику чистого разума” как “драму и автобиографию”. Досадно, что в Университете этот новый способ прочтения, который означает переворот в нашем представлении о кантианстве, так мало принимался к сведению. Университет прошел мимо Ботюля с презрительным молчанием, которое сегодня стоит нарушить. Но это уже другая история, которая связана с вытеснением ботулизма в современной философии3.


2 Автор этих стихов — по всей видимости, южноамериканский поэт — не установлен.

3 Ботулизм — в философском смысле этого слова — долгое время воспринимался в невыгодном свете — в контексте омонимии с ботулизмом в медицинском смысле слова — тяжелой инфекцией, которая вызывается бациллой Clostridium botulinum, чаще всего содержащейся в испорченных мясных продуктах.


А сейчас пора дать слово самому тексту — этому источнику смущения. Аналитические способности и мужество Ботюля достигают здесь законченной формы. Во времена античности полагали, что самые выдающиеся личности, став звездой, обретают бессмертие, чтобы светить в вечности. Стараниями Ботюля мы можем отнести это и к философу из Кёнигсберга, только, пожалуй, после чтения этой истории сексуальной жизни звезда Канта предстанет нам не в виде Солнца, а в виде наводящей страх черной дыры.