СТАВКА НА РЕАЛЬНЫЕ ЗНАНИЯ. САМООБРАЗОВАНИЕ


...

Индивидуальные системы приобретения знаний

Очень многие выдающиеся личности попросту отказались от любой формы коллективного обучения, очевидно, считая ее ущербной для собственного роста. Такие крупномасштабные исторические персоны, как Джек Лондон, Уолт Дисней, Билл Гейтс, Генри Форд, Иосиф Бродский, Айседора Дункан, Коко Шанель, совсем не утруждали себя учебой в привычном смысле слова. Но это вовсе не значит, что они игнорировали систему знаний как универсальный кладезь мудрости. Они попросту демонстрировали другой подход к приобретению необходимой информации и ее анализу. Их одержимость приводила к более насыщенной жизни, движению в ускоренном темпе, они жили на других скоростях по отношению к обычным людям, потому учеба, по средним меркам, была для них нетерпимой. Не они были неспособны к учебе, учебные заведения были не в состоянии удовлетворить их запросы. Для таких людей может существовать только одна форма обучения – самостоятельное приобретение необходимых знаний. Кроме того, их жизненный опыт подтверждает справедливость еще одной немаловажной истины. Многие серьезные исследователи не раз высказывали предположение о том, что избыток формального образования подавляет творческий потенциал. Обычное обучение предназначено для среднего человека, и если кто уже надел на себя маску гения, включился в борьбу за высшие достижения, его будет бесить все слабое, несовершенное, медлительное, принадлежащее к области среднего и серого. Возникает ситуация, которая сродни физиологии человека: пот и сопутствующая грязь забивают поры пытливости, ввергая в рамки обыденности, уравнивая в возможностях с толпой. Любая формализованная система – это рамка, узкий коридор, шаблон. Гений же всегда силен склонностью к необычному, непредсказуемому маневру, непредсказуемости и парадоксальности мышления. И тут, в самом деле, стандартизация, свойственная школам и университетам, по большей части выступает преградой развития одаренности, нежели стимулом.

Первым примером, пожалуй, может служить Альфред Нобель, который всего лишь год посещал школу. «Слабое здоровье делало из него отшельника, одиночку», – свидетельствует Орландо де Руддер. Но Альфред, младший из троих сыновей, стал потрясающим полиглотом, который всегда поражал окружающих необыкновенными и глубокими познаниями в различных областях. Усиленная мотивация к учебе была рождена обостренным желанием компенсировать физическую хилость и слабое здоровье. Он настолько преуспел в языках, что позже написал несколько произведений на чужом для него английском, а способность великолепно излагать мысли на английском, французском и немецком позволила ему активно продвигать на рынках свои разработки. Отец нанимал для обучения своих сыновей лучших преподавателей, которые приходили на дом. Среди них были именитые учителя, фактически ученые, и это во многом предопределило исследовательские наклонности детей, желание продолжать дело отца в области промышленных инноваций и изобретений. Любопытно, что как раз один из них, известный химик Николай Зимин, впоследствии сообщил двадцатидвухлетнему Нобелю об изобретении нитроглицерина, что сыграло вполне определенную роль в создании Нобелем динамита. Еще одним немаловажным этапом стала организация отцом путешествия для восемнадцатилетнего сына: целых три года Альфред потратил на практическое знакомство с Соединенными Штатами, Англией, Францией, Италией, Германией. К тому времени, когда формирование молодого человека близилось к завершению, он производил впечатление «исключительно одаренного» юноши, а в зрелом возрасте слыл космополитом и полиглотом.

Уолт Дисней даже не доучился в средней школе. В шестнадцать лет он записался в Академию изящных искусств, но так и не окончил ее. Знания он приобретал из книг и журналов, и это не были глубокие философские познания или концепции мыслителей. Всеми его побуждениями двигала изумляющая окружающих одержимость; не существовало ничего такого, что бы он задумал и от чего затем отказался бы. Если же говорить о его учебе, то тут речь, скорее, может идти о навыках, приобретаемых на фоне устойчивой мотивации. Сохранив с детства острое желание общаться со сказочными героями вместо реальных людей, он превратил его в постоянно крепнущую идею создания рисованных мультфильмов. А затем стал фанатично ловить всякую возможность подобного предприятия. Сосредоточенность привела его к состоянию постоянной медитативности, такой формы отрешенности, когда ему была видна сразу вся панорама, все выпуклости будущей картины его игрушечной империи. С такой мотивацией растревоженная фантазия выдавала новые прорывные решения всякий раз, когда он видел ущербность и недостаточность существующей продукции. Новые знания Дисней приобретал в процессе воплощения тех реальных животных, к которым он привык и которых полюбил, когда ребенком жил на ферме. И если в детстве одинокого, безнадежного интроверта были лишь книжки Чарлза Диккенса и Марка Твена, а представление героя замыкалось на образе Чарли Чаплина, то в дальнейшем, совершенствуясь как карикатурист, он осваивал необходимые навыки и искал новые образы, наделенные реалистичными чертами. Главным в процессе интеллектуального развития Диснея стало то, что он, создав самобытную личность из себя самого, рисовал персонажей, наделенных яркими чертами многослойной индивидуальности. Для этого он подмечал всякие детали, которые иному человеку не открывали ничего нового. Таким образом, чуткость, сосредоточенность и одержимость заменили ему тома учебников и годы исканий в стенах учебных заведений. В основе личностного роста Уолта Диснея было раннее формирование идеи – он твердо решил стать мультипликатором еще на двенадцатом году жизни, когда из-за несчастного случая вынужден был долгое время проводить в постели в тягостных раздумьях. Прозябание без движения, которое свело бы с ума иного паренька, предопределило наполненность его жизни важным содержанием. Отсутствие образования и системных знаний Уолт Дисней компенсировал долгими раздумьями и небывалой работоспособностью. Он доходил до того, что сутками работал в студии, пока не добивался необходимой динамики и четкости изображения. Маниакальная страсть создавать новое и доселе невиданное привела его к способности решать эти задачи без опоры на образование. «Забавно делать невозможное» – такова была любимая фраза Диснея.

Говоря об индивидуальных подходах к приобретению знаний, нельзя не упомянуть о случаях полного игнорирования образовательных систем. Генри Форд, который отдавал приоритет практическим навыкам для конструктора, с шестнадцати лет начал работать механиком по обслуживанию паровых двигателей на паровозах после короткого обучения основам ремонта. Он взял на себя смелость утверждать: «Из книг нельзя научиться ничему практическому». Форд не стал поступать в университет и, по всей видимости, не так уж много времени уделял книгам. Один из его биографов утверждал, что «школа в городе Дирборне была такой, что он до конца жизни писал с орфографическими ошибками». Но пуританские мотивы раннего воспитания и обучения оказались очень кстати и положительно отразились на судьбе легендарного создателя автомобилей. И все же в его словах сквозит лукавство – он не раз признавался, что вычитывал из журналов и детально разбирал буквально все, что касалось развития автомобилестроения. Тем не менее, на примере Форда можно ясно увидеть, что путь к успеху может оказаться очень узкой тропой, при следовании которой главенствующее место отведено собственному мышлению, анализу.

О медийном магнате Руперте Мердоке говорили, что он яростно ненавидел школу-пансион, куда его отдали в десятилетнем возрасте. Но ведь надо рассматривать школу одновременно и как образовательную, и как социальную среду, где происходит ломка сознания, связанная с необходимостью строить отношения в коллективе. Мердок, вспоминая школу, ничего не говорит об учебе. Зато хорошо помнит, что ему было одиноко и что его «осыпали насмешками, дразнили». Из этих негативных отношений берут начало деструктивные импульсы его личности, и то отсутствие уюта и душевного комфорта, которое всегда испытывали его сотрудники. После довольно противоречивого с точки зрения обучения периода школы-пансиона Мердок прошел Оксфорд, где основными дисциплинами для него стали политика, экономика и философия. Свободолюбивый и независимый до крайности, он тем не менее был крайне слабым студентом. Зато он – яркая демонстративная личность – был склонен к выходкам, вызывающим сенсацию и широкий резонанс. Получив на выпускных экзаменах низшую степень, он отнюдь не расстроился. Мердок ринулся в «Лондон Таймс», чтобы хоть немного поднатореть в издательском деле. К тому времени скоропостижно скончался его отец, и этот факт еще более стимулировал будущего медийного короля взяться за менеджмент в журналистике. Таким образом, путь от школьной скамьи до начала активной профессиональной деятельности Мердок прошел с четкой ориентацией на практику жизни, на навыки, приемы и уловки, связанные с очень конкретной формой самореализации. Он жил и действовал по принципу: «Результат любой ценой!» И не жалел при этом сил, что также выделяет его из плеяды менее удачливых медиамагнатов. Как издатель Мердок совершил заметный шаг в сфере подачи информации – за счет проникновения в психологию обывателя и активное использование этих знаний. Его собственный весьма посредственный интеллект, лишенный духовности и ориентированный на формальный денежный успех, был подкреплен репутацией видного газетчика. Но нельзя не признать того, что такая форма приобретения знаний сформировала из Мердока неординарную личность, имевшую влияние не только на мир акул медийного бизнеса, но и на политику, экономику, выработку современных общественных норм и стереотипов. Вероятно, найдутся люди, у кого такое положение дел вызовет сожаление и внутреннюю тревогу. В самом деле, человек, сделавший себе имя и крупное состояние на довольно грязных событиях и «желтых» сенсациях, никогда не задумывавшийся об истинных человеческих ценностях, поднялся до самых вершин влияния на остальной мир. Но поскольку Руперт Мердок является отражением чаяний определенной части современного общества, его нельзя игнорировать как явление нынешнего этапа развития цивилизации. Как нельзя не признать и того, что его формула приобретений необходимых для успеха знаний явилась действенной.

Ганс Кристиан Андерсен также был одним из тех, кто шел вразрез со школьным обучением и не заслужил похвал своих учителей. Реально и мотивированно учиться он начал, став уже взрослым (если не считать посещения школы для бедных в раннем детстве), когда начал писать. История зафиксировала, что этот чудаковатый писатель до начала учебы не владел грамматикой, орфографией, был полностью лишен элементарных понятий о словосложении. В школе, «торча над партами, как обломок мачты», он казался несуразным дылдой с блуждающими глазами затравленного, прибитого жизнью человека. Но он не обращал внимания ни на насмешки учеников, ни на брань в его адрес учителей – он хорошо знал, зачем пришел. Молодой человек поглощал реальные знания, ему не было никакого дела до реакции учителей на его учебу. Известно, что директор школы называл его лентяем, болваном, полоумной, глупой скотиной и предрекал, что ученик-переросток «ничего не добьется». Он слишком плохо знал силу намерения целеустремленного человека… Тот, кто стремится к реальным, необходимым ему знаниям, получает именно их.

«Настоящее воспитание я получала в течение тех вечеров, когда мать играла нам Бетховена, Шумана, Шуберта, Моцарта, Шопена и читала вслух Шекспира, Китса или Бернса. Эти часы очаровывали нас. Моя мать знала большинство стихов наизусть, и я, подражая ей, однажды, когда мне было шесть лет, на школьном празднике наэлектризовала своих слушателей чтением стихотворения Вильяма Литля "Обращение Антония к Клеопатре"», – сообщает о себе Айседора Дункан.

Другая неординарная женщина – Агата Кристи — не училась в университете, а в школе слыла ничем не выделяющейся посредственностью. Говорили, что в детстве она не играла в игрушки, предпочитая им одиночество и разговоры с вымышленными, несуществующими собеседниками. Мрачная и замкнутая в себе, в школе она вызывала у учителей неприязнь и, наверняка чувствуя это, растворяла свое реальное «я» в мире книг. Таким образом, образование Агаты Кристи было весьма условным, полученные ею знания были ориентированы на консервативные традиции своего времени, насквозь пропитанные духом викторианства. Но книги сделали свое дело: они дали ей другую реальность, позволили достичь душевного равновесия и балансирования между воображаемой и существующей социальной ролью. И хотя Агата Кристи до конца жизни так и не научилась писать грамотно, но чтение и развитая впечатлительность позволили ей развить до небывало высокого уровня свое воображение. Оно-то и выталкивало в этот мир, подобно помпе, все новые захватывающие сюжеты. Таким образом, для реализации своей идеи, возникшей, скорее, как способ сближения крайне разобщенных виртуального и реального миров, писательнице не потребовалось образование в его общепринятом понимании.

Когда семнадцатилетним юношей Алъбер Камю заболел туберкулезом, для подающего надежды футболиста перевернулся весь мир. Пытаясь излечиться, он оказался в доме у дяди, познакомившего парня с книгами. Камю, пораженный неизлечимой в то время болезнью, окунулся в параллельный мир совершенно неведомых доселе впечатлений. Сначала были Гюго, Золя, Бальзак, затем – ошеломляющее воздействие преподавателя Жана Гренье: молодой человек приобщился к философии. Ницше, Шопенгауэр, Достоевский, Андре Жид стали его вечными спутниками и привели в конце концов к устойчивому желанию самостоятельно приобретать знания, постичь искусство самообразования. Мыслитель XX века признавал, что основополагающее влияние на него оказали несколько человек из его окружения. Во-первых, требовательный школьный учитель Луи Жермен: занимаясь по два часа дополнительно, он заметно подтянул своего ученика, в которого верил и которому передал эту веру. Во-вторых, преподаватель лицея Жан Гренье — ему Альбер Камю обязан открытием для себя философии. В-третьих, Андре Жид.

Чуткость и тонкость этого писателя сразили Камю и сделали почитателем Жида до конца своих дней. Университетские годы были посвящены осознанному изучению философии. И все-таки он признавался, что университет явился необходимостью, ибо книги пишутся на основе переживаний, а не знаний.

Казалось бы, система обучения создателя первого вертолета Игоря Сикорского близка к классической. Ключ к пониманию великой личности в том, что Сикорский действовал по велению сердца, делал именно то, что требовал внутренний голос. Например, он поступил в Петербургское морское училище, чтобы стать кадровым офицером, но из-за интереса к технике, вытеснившего все остальные желания, решительно уволился со службы. В то время просто не существовало летных учебных заведений, и он отправился для получения знаний в техническую школу во Францию. Но через несколько месяцев вернулся в Киев, чтобы приобрести и углубить общие знания в Политехническом институте. Как истый практик он старался тут же применять полученные знания. Дома он устроил мастерскую, настоящий прообраз конструкторского бюро. Один академический год убедил Сикорского в том, что абстрактные науки и тайны математики мало помогут ему в реализации его идеи, потому он сделал ставку на собственные усилия в своей мастерской. И вскоре великий украинец добился отрыва от земли колес винтокрылой машины – принципиально нового летательного аппарата, в пользу создания которого он отказался от классического образования.

Вот что сообщает о системе обучения знаменитого немецкого композитора Рихарда Вагнера Кенигсберг: «В школу почти не ходил, занимался плохо, на уроках тайком читал «Фауста» Гёте и размышлял, какой это прекрасный материал для оперы… Он самостоятельно, без помощи учителей, изучил теорию композиции… Не надеясь благополучно закончить школу, Вагнер перешел в другую, но, не доучившись и в ней, поступил в 1831 году вольнослушателем в Лейпцигский университет». При этом он уже имел ворох грандиозных идей, был одержим созданием музыкальных шедевров и свято верил в собственную исключительность, в данное Господом призвание.

Биограф Николая Гоголя Вересаев утверждал, что будущий знаменитый писатель по выпуску из гимназии «не знал спряжений глаголов ни на одном языке», «особенно плох был Гоголь по языкам», «вообще Гоголь был самая обыкновенная посредственность». Невероятно замкнутый, всегда неряшливый, страдающий, по определению Дмитрия Мережковского, «щегольством дурного вкуса». Но движимый мыслью о своей гениальности, которую внушила ему мать, Гоголь обучался на ходу, будучи необыкновенно наблюдательным и обладая желанием блистать во что бы то ни стало. Гоголь (по словам Аксакова — «добыча сатанинской гордости») на самом деле являлся на редкость целеустремленным и одержимым человеком. С одной стороны, он не любил учиться и «остался всю жизнь недоучкой», но вместе с тем он по крупицам собирал материалы для своих книг, в письмах вопрошая мать о различных мелочах в одежде, быте, традициях малороссов. Он был настолько неряшлив, что в школьные годы одноклассники брезговали подать ему руку. Но, до безрассудства преданный работе, тщательно вынашивал в голове противоречивые образы, которые выверял до мелких деталей. Он мог прямо в питейном заведении «завестись» и писать несколько часов подряд. Василий Розанов говорил, что Гоголя «трясло, как деревню на вулкане». Но происходило это как раз потому, что он обладал главной способностью – видеть суть вещей.

Несколько иная образовательная линия у Иосифа Бродского, одного из наиболее ярких поэтов XX века, родившегося в условиях тоталитарного режима СССР. «Как полагалось, Бродский пошел в школу семи лет, в 1947 году, но бросил учение уже в 1955-м. Советская школа никогда не была нацелена на образование в точном смысле этого слова, а то был едва не худший период в ее истории», – небезосновательно сообщает Лев Лосев, автор колоритной биографии поэта. А вот поиск Бродским реально необходимых знаний заслуживает особого внимания. Во-первых, в раннем возрасте он осознанно выбирал такие виды работ, которые бы дали ему многогранные впечатления о людях, о человеческой породе и природе вещей. «Я начал работать с пятнадцати лет. Мне все было интересно. Я менял работу потому, что хотел как можно больше знать о жизни, о людях», – сказал он на суде. Во-вторых, он, конечно же, поглощал, проглатывал, переваривал громадное количество книг, особенно важны были запретные тома, больше всего ценились запрещенные знания. Будущий мастер стихосложения совершал невероятные поступки, столь же исполненные воли и напора, сколь и парадоксальные. «Ради чтения Камю и Кафки» Бродский выучил польский язык, поведал биограф. «Наверное, половину современной западной литературы я прочитал по-польски», – слышим голос самого поэта. Он читал с четырех лет, и хотя школа отвратила его от Толстого и Чехова, место любимых писателей заняли Достоевский и Тургенев, а чтения пушкинского «Евгения Онегина» в лицах были едва ли не единственными положительными воспоминаниями о школе. А затем – чем более гонимыми, заклейменными были авторы, тем больше усилий прилагалось для добычи их произведений. В ход шло все: фотокопии, машинописные перепечатки, а затертые до дыр листы становились особой ценностью. Потом было знакомство с польской поэзией, затем желание писать самому и общаться в определенных социальных кругах, обмениваться мнениями и информацией. Не менее важно то, что он пребывал в поиске всегда, ни на секунду не останавливаясь, ни на миг не прекращая впитывать все, что преподносило ему противоречивое бытие. Бродский с нескрываемым уважением относился к истинным мастерам слова, например, перечитал едва ли не всего Набокова. Но этот слишком обширный, панорамный, синтетический подход позволял ему с невиданным нахальством судить о ком угодно, хоть о самом Господе Боге. Но это объясняется весьма просто: он всегда имел свое собственное мнение в отношении тех вещей, о которых судил.

Расширение внутреннего мира самоучки-интроверта Бродского проходило в поглощении находящейся повсюду информации. Пожалуй, трудно отыскать еще хотя бы один такой пример, когда информация так осознанно извлекалась бы из окружающей среды и так рачительно перерабатывалась в голове. В значительной степени способствуют пониманию феномена столь широкоформатной личности несколько откровений писателя, которые представляют огромный диапазон его познавательных впечатлений: «Если кто-то и извлек выгоду из войны, то это мы – ее дети. Помимо того, что мы выжили, мы приобрели богатый материал для романтических фантазий. […] Едва ли что-либо мне нравилось в жизни больше, чем те гладко выбритые адмиралы в анфас и в профиль – в золоченых рамах, которые неясно вырисовывались сквозь лес мачт на моделях судов, стремящихся к натуральной величине […] Надо сказать, что из этих фасадов и портиков – классических, в стиле модерн, эклектических, с их колоннами, пилястрами, лепными головами мифических животных и людей – из их орнаментов и кариатид, подпирающих балконы, из торсов в нишах подъездов я узнал об истории нашего мира больше, чем впоследствии из любой книги».

Даже дисгармоничная, поверхностная и крайне невежественная Мэрилин Монро умела по необходимости работать над собой много и тщательно. В один из таких кратковременных жизненных периодов она залпом беспорядочно усвоила громадное количество книг; позже она познакомилась с творчеством Толстого и Достоевского. Кроме того, Норма Джин встала на сложный и шероховатый путь самостоятельной коррекции личности. Среди областей науки и искусства, которые она начала активно осваивать, были не только основы театрального мастерства, но и литература, психология и история, визаж и элементы риторики, музыка и мировая культура.

Даже когда создается впечатление, что тот или иной титан породил и реализовал великую идею, основываясь на интуиции, случайном озарении или снисхождении Всевышнего, не стоит верить поверхностным впечатлениям. Выдающееся всегда будет оставаться героическим и упорным синтезом гигантских пластов знаний, итогом скрытой от поверхностного взгляда переработки бесчисленных тонн информации, результатом часто сугубо индивидуального подхода к анализу мироздания. Тут уместно вспомнить занимательную историю о Родене, который создал на редкость оригинальные и вместе с тем вызывающие ваяния Гюго и Бальзака. Отчаянно ругавшие мастера критики не могли постичь, отчего со временем эти скандальные работы приобрели оттенок величия. Но более глубокое исследование деятельности скульптора свидетельствует о том, что его работы были не просто плодом воображения, а продуктом приобретенных, подверженных глубокому анализу знаний. Чтобы создать скульптурные фигуры французских писателей, неутомимый ваятель бесконечно перечитывал их произведения и даже ездил в город, где родился Бальзак. К знаниям он подходил с осознанным чувством необходимости: «Искусство – не что иное, как чувство. Но без знаний объемов, пропорций, цвета и без искусной кисти всякое живое чувство будет парализовано». Каждый отдельный случай вживания в образ был связан у него с ясным представлением деталей, присущих этому образу; а это возможно лишь при тщательной работе аналитическим щупом.