Часть первая Знаменитые деструктивные личности

Екатерина Медичи (Екатерина Мария Ромула Медичи)


...

Территория нелюбви

Ничто в мире живых людей не может пребывать в вакууме, и любое пространство тотчас заполняется. Так происходит и с душой: если она лишена любви и страдает, то, скитаясь, подобно одинокому отверженному призраку, часто находит свою противоположность. Не научившихся любить влечет к мести, безудержная, неизлечимая тревожность неминуемо ведет их в глухой тупик ненависти и агрессивности.

А. Шувалов, автор энциклопедии патографий, называя Екатерину психопатической личностью, объясняет ее «кровожадность» одной емкой фразой: «организацией бойни гугенотов она сполна отомстила всему роду человеческому за нанесенное ей в детстве насилие». Другой исследователь усматривает связь между агрессивностью Екатерины Медичи и высоким уровнем мочевой кислоты в крови в связи с подагрой, которой страдала королева-мать. Не подвергая сомнению эти и другие медицинские гипотезы, необходимо помнить, что отвратительные склонности Екатерины были сформированы в период жестокого обращения с нею в детстве и в молодые годы, когда еще девочкой ее выдали замуж, чтобы провести долгой дорогой унижений и оскорблений. Ее взрывоопасная натура, которая накапливала негативную энергию, проявилась со всей отчетливостью лишь тогда, когда эта женщина обрела вместе с властью уверенность, что ей не придется нести бремя тяжелой ответственности за свои поступки. Вспышками сиюминутной агрессии, как и навечно засевшей в ней враждебностью ко всему роду человеческому, она словно бросала в лицо обществу гневный вызов: «Вы меня сделали такой, так терпите же и благодарите Бога, что еще живы!» Как агрессивность вообще в жизни человека играла свою неизменно важную роль в его выживании, так и агрессивность Екатерины Медичи вместе с ее тайными интригами первоначально была направлена на обеспечение выживания и только потом развилась в устойчивое желание демонстрации своей власти как жизненного достижения.

Власть стала заменителем созидательной идеи, вытеснив даже любовь к детям.

Агрессивность Екатерины Медичи напрямую связана и с ее сексуальной сферой, без сомнения имевшей отклонения. Но дело не в формальном разделении области Эроса на нормальную и находящуюся за пределами принятой в обществе границы. Дело в полном отчуждении и признании духовного одиночества, продолжением и следствием которого стало одиночество физическое, а также отсутствие эмоционального вовлечения при попытках обустроить свой интимный мир. И опять-таки, бессмысленно с менторской строгостью обвинять лишь саму Екатерину, ведь ее «вакханалии», во время которых она заставляла «прекраснейших и честнейших женщин двора раздеваться донага и вступать в непристойную связь с прислугой», являются не чем иным, как заменителем любви, отчаянными попытками вырвать силой хоть малую часть предназначенного самой Природой личностно значимого целого. Осознав свою неспособность избавиться посредством секса от одиночества и вполне справедливо возложив вину за это на свое раннее окружение, она безотчетно мстила за использование ее в юности в качестве разменной монеты, за бесчувственность и отчуждение мужа, за испытание на прочность ее верности королевским двором в течение долгих лет несчастливого замужества. Когда королева собственноручно секла красивых женщин, она совершала бессознательный акт мести за их потенциальную возможность избежать духовного одиночества, любить и быть любимыми, испытывать сексуальное наслаждение. И, кажется, лишь во время актов вуайеризма она могла насытить свое любопытство наблюдением за эмоциональной картиной чувственного удовольствия при сплетении тел, то, чего она при всех своих сказочных полномочиях власти была абсолютно лишена.

Стоит уделить внимание материнству Екатерины Медичи, так как есть много подтверждений тому, что, став матерью десяти детей, она не испытывала истинно материнской любви. Как ни странно, ситуация кажется вполне объяснимой. Рождение ребенка с самого начала стало залогом «успешности» супруги короля, которую вследствие десяти лет бесплодия намеревались устранить путем развода. Вспомним Брантома, писавшего, что «множество людей пытались заставить короля и дофина [то есть мужа Екатерины Генриха] избавиться от Екатерины, ибо необходимо было продолжить королевский род во Франции». Естественно, что ее напряжение возрастало подобно воде во время паводка, отсутствие детей делало ее не просто уязвимой и несчастной, но предопределяло изгнание. Кажется, период между замужеством и рождением первого ребенка был самым печальным и самым напряженным периодом в ее жизни. Чтобы выжить, она должна была родить. Неудивительно, что, осознавая, насколько близка катастрофа, Екатерина готова была на все, лишь бы стать матерью. Источники донесли такие факты отчаяния молодой женщины, как употребление ради беременности мочи мулов, использование едва ли обладавших приятным ароматом мазей из оленьих рогов и коровьего навоза, продуктов кустарных умельцев и мошенников. Но, как пишет Леони Фрида, «эти “проверенные методы” не давали ничего, кроме стойкого желания дофина держаться подальше от жены, не говоря уж о том, чтобы спать с нею». Эти эпизоды, напоминающие предсмертную агонию, ее метания из стороны в сторону, откровенная мольба престарелого короля не высылать ее из Франции (кажется, в какой-то момент решение о разводе вот-вот должно было сорваться из уст науськиваемого со всех сторон Генриха) в полной мере отражают и картину ее борьбы за выживание, и продолжительную психическую травму вследствие неспособности стать матерью, и противоречивое восприятие материнства. Когда же вдруг открылось, что банальное изменение позы во время интимного акта дает Природе возможность сделать свое дело, многочисленными родами она пыталась компенсировать предыдущее бесплодие. Дети сами по себе казались защитой, и потому десять тяжелых родов – это инерция тревоги и боли, закончившихся духовной опустошенностью. Но если сама Екатерина слишком долгое время была политическим товаром, то и дети для нее вскоре стали таким же материалом. Этому немало содействовало, а может быть, стало ключевым моментом безжалостного коверкания ее надломленной души, фактическое отлучение матери от детей. Ведь любовница Генриха была, особенно после его коронации, полноправной хозяйкой не только в королевских покоях, но и в детской. Могла ли не озлобиться и не очерстветь женщина, не любимая мужем, производившая на свет детей, как машина, ради сохранения своего положения и даже безопасности, и, наконец, лишаемая права видеть, прижимать детей к себе, воспитывать их? Дети стали для нее механизмом выживания, причем механизмом крайне болезненным, постоянным напоминанием о тех страхах и душевных травмах, ущемлениях и оскорблениях, которые она испытывала во дворце. Но они же оказались и механизмом власти, потому что после трагической и нелепой гибели короля Екатерина могла осуществлять власть как раз посредством влияния на сыновей, по очереди наследовавших престол. Вследствие этих факторов материнские чувства Екатерины Медичи притупились, а то, что, лишенная любви мужа и возможности быть рядом с детьми, она сосредоточилась на власти, зеркально отобразилось и на чувственной сфере ее детей. Есть свидетельства, что она довольно легко переносила смерти детей (трое из них умерли еще во младенчестве), ведь подсознательно она ощущала, что, родив стольких детей, позаботилась и о продолжении своего властвования. И потому, когда умер хилый, болезненный и, очевидно, мало любимый ею Франциск, она спокойно восприняла это известие, ибо были еще и другие сыновья. Что же касается самих детей, то факты кровосмесительной связи между ними уже сами по себе о многом говорят. Согласно исследованиям Чезаре Ломброзо, Маргарита, вошедшая в историю как Марго, состояла в интимной связи со своим братом Карлом IX и с другими своими братьями. «Карл IX слишком хорошо знал свою сестрицу Марго, чтобы судить о ней иначе, чем было сказано в «Divorce satirique»: «Для этой женщины нет ничего священного, когда дело идет об удовлетворении ее похоти: она не обращает внимания ни на возраст, ни на положение в свете, ни на происхождение того, кто возбудил в ней сладострастное желание; начиная с двенадцатилетнего возраста она еще не отказала в своих ласках ни одному мужчине», – писал Ломброзо. Возможно, это описание является слишком вольной гиперболизацией реальной ситуации, но так же верно, что подавленная сексуальность Екатерины Медичи, выразившаяся по достижении власти в актах садизма по отношению к привлекательным придворным, своеобразно отразилась на восприятии детей. Она мстила за потерянную молодость без любви, не обращая внимания на растущее поколение, дети же, также отлученные от любви, не находили ничего иного, как открыто презирать общественные табу, без стеснения заглядывая в запретный и манящий мир вседозволенности. Деструктивные порывы детей стали логическим продолжением иррационального поведения матери и своеобразным ответом на ужасающие испытания Екатерины.

Да и могли ли дети кровавой королевы вырасти другими?! Фактически отлученные от матери, росшие под присмотром престарелой любовницы беззаботного отца, они с ранних лет впитывали атмосферу разврата и вседозволенности. И подстегиваемые своей физической ущербностью (из всех детей лишь Марго обладала отменным здоровьем), они пытались приукрасить свою жизнь благами, недоступными или слишком дорогими для других. Властолюбивая мать только отпугивала их, а ее поступки порой выглядели приговором. Чего только стоили ее настойчивые попытки выдать Марго за сына испанского короля! Принимая во внимание, что принц дон Карлос был сумасшедшим садистом, мучавшим животных, ее намерение закрыть телом младшей дочери политическую брешь на западе вряд ли вызовет восхищение у нормального человека. Естественно, бедняжка Марго, зная по рассказам, что этот молодой человек испытывает наслаждение от криков избиваемых им лошадей и мучений поджариваемых живьем кроликов, отчаянно протестовала. Но ее спасло не благоразумие родной матери, а осознание испанским королем Филиппом, к каким последствиям для девушки может привести брак с его сыном. Не лишним будет отметить, что позже отчаявшийся излечить сына отец сам заточил его в келье и, кажется, вздохнул с облегчением лишь после его смерти. Вообще, историки сходятся на том, что Екатерина Медичи не любила свою младшую дочь, относясь к Марго отчужденно и подчеркнуто холодно. А после выдачи ее замуж за человека иной веры (будущего короля Генриха IV) она через несколько дней устроила дикую резню гугенотов, даже не предупредив дочь о смертельной опасности, которая грозила ей от пребывания в протестантском лагере. И даже когда сестра Марго, знавшая о заговоре, умоляла королеву-мать не отсылать Марго «как жертву на заклание», Екатерина Медичи «сурово велела» дочери удалиться. События, в деталях описанные позже самой Марго, дают ясное представление об отсутствии у Екатерины Медичи других переживаний, кроме заботы об успехе задуманной резни.

Не легче было и сыновьям при такой грубовато – актив – ной и бесцеремонной по отношению к ним матушке. Генриха, своего, по свидетельству современников, самого любимого сына, она намеревалась женить на вдовствующей королеве Португалии, ничуть не смущаясь, что та вдвое старше ее сына. Личное счастье детей не просто находилось за скобками ее помыслов, она после пережитых чудовищных лет одиночества среди напыщенной толпы и помпезных декораций не признавала его возможности. Ей не хватало человеческого понимания того, что на самом деле нужно ее детям и к чему ей следует стремиться самой. Это непонимание, как болезнь, преследовало Екатерину Медичи всю жизнь, сделав ее в глазах последующих поколений воплощением черствости и даже кровожадности, хотя, в сущности, она сама была жертвой варварского отношения окружающих.

Наконец, ключевой вопрос: убивала ли Екатерина Медичи своего сына и короля Франции Карла IX. Если бы это соответствовало действительности, Екатерину Медичи можно было бы поставить в один ряд с Нероном. Существует множество полярных мнений на этот счет, причем ни одна логическая цепочка не ведет к бесспорным доказательствам. Карл стал королем десятилетним мальчиком, и уже тогда Екатерина вместо того, чтобы оплакивать умершего старшего сына, сосредоточилась на приобретении полноты власти для себя, в том числе путем абсолютного контроля над малолетним сыном-королем. Историки отмечали, что с этого момента Екатерина самолично работала со всей государственной корреспонденцией, а король не подписывал ни одного документа, пока его не заверила матушка. Машина государственной власти, налаженная таким образом, действовала безотказно в течение многих лет. Властная мать грубо подавляла сына, навязывая ему любые выгодные ей решения. Но однажды отлаженное колесо уткнулось в глухую стену – Варфоломеевскую ночь. Карл, которому в это время уже исполнилось двадцать два года, никак не мог понять, почему именно он должен отдать приказ на избиение иноверцев. Но мать заставила его это сделать, вырвала приказ на убийство многих тысяч людей (согласно статистике, в течение двух недель во всей Франции было уничтожено около 30 тысяч человек) с помощью своей могучей воли и обмана: она внушила королю мысль о физической опасности для королевской семьи. Но очень скоро наступило прозрение, и Карл, может быть, впервые возмутился; он не желал брать на душу тяжелый грех такого количества бессмысленных убийств и насилия. Некогда податливый мальчик теперь вспомнил, что он король, и своими действиями недвусмысленно продемонстрировал, что хочет самостоятельности. Но хуже всего для Екатерины было то, что король, вероятно, чувствуя вину за кровавую бойню, начал заигрывать с гугенотами. Карл пошел дальше, на людях обвинив своего младшего брата в организации безумной Варфоломеевской ночи. Обличить саму королеву-мать он, очевидно, пока не решался. Одним словом, для Екатерины Медичи смерть Карла была очень кстати, ведь, кроме всего прочего, на престол должен был взойти ее любимчик Генрих. Время шло, а сын выказывал все меньше уважения своей матери, намеренно решая многие проблемы королевства самостоятельно. Но так не могло продолжаться бесконечно…

Дальнейшие события также содержат бесчисленное множество загадок. Карл медленно, но неуклонно слабел, пока наконец его состояние не оказалось безнадежным. Небезынтересно, что мать, как и во время угасания старшего сына Франциска, гораздо больше думала о сохранении власти для себя и своего третьего сына, чем об уходящем в мир иной втором. Она позаботилась, чтобы Генрих, уже получивший польскую корону, срочно вернулся в Париж. Есть еще несколько косвенных доказательств возможного участия Екатерины Медичи в гибели своего сына-короля в его неполные двадцать четыре года. Умирающий Карл неожиданно вызвал Генриха Наваррского, наследника короны в том случае, если у семейства Валуа таковых не окажется. В присутствии придворных слабеющий король предупредил Наваррского о смертельной опасности, не обращая внимания на горячие возражения королевы Медичи. А его последние слова были обращены к матери: «Прощайте, матушка моя. Эх, матушка…» Но она уже была целиком поглощена будущим: ей исполнилось пятьдесят пять, и впереди был долгий, может быть, самый лучший период властвования.

Но конечно же, смерть короля Карла IX могла произойти и без участия его матери. Хотя в этой связи не лишним может оказаться обращение к трудам Чезаре Ломброзо, который обнаружил притупление инстинкта материнства у некоторых женщин. Он приводит многочисленные случаи пренебрежения и даже убийства матерями-преступницами своих детей в тех случаях, когда они становились преградой или сильным раздражителем. Особенно исследователь настаивает на сложности и часто невозможности возвращения к принятому в обществе социальному поведению для тех, кто уже сполна вкусил сока греховности. Что касается Екатерины Медичи, то, хотя она была королевой, а ее убийства «узаконены», она, в сущности, была такой же преступницей, как примитивные героини повествования Ломброзо.

Психология bookap

Недосягаемость Екатерины Медичи для любого суда, безнаказанность любых действий на фоне возрастающей власти вполне могли сделать ее и убийцей собственного сына, ведь он встал на ее пути.

Когда эта чудовищная женщина наконец покинула бренный мир, один историк воскликнул, что умерла не женщина, умерла сама власть. В этом возгласе (а он очень точно отражает действительность) содержится ключевой элемент душевного противоречия самой Екатерины Медичи. Ступив на путь мести и непримиримой вражды с миром, она потеряла облик женщины, превратившись в уверенный и четко отлаженный, без эмоций, механизм идеальной власти, в которой любовь заменяется доминированием, а материнская нежность – всеобъемлющим покровительством и воспитанием из детей послушных исполнителей своих планов. Она ушла из жизни такой же пустой, как и пришла в нее, незваная гостья, которой слишком часто пренебрегали, чтобы она сумела сменить отчужденное одиночество на искреннее сопереживание.