4. МИЛТОН ЭРИКСОН

Стенографическая запись, 3-5 декабря 1973 г.

Предлагаю вашему вниманию описание моих первых дней знакомства с Эриксоном в декабре 1973 года. Текст иллюстрирует мощную, многоуровневую терапевтическую коммуникацию и тот I метод, который Эриксон применял для обучения начинающего психотерапевта. В то время я только что защитился и получил степень магистра по клинической психологии и работал в окружном лечебном центре для тяжелых больных. Прежде чем представить эту стенографическую запись, опишу свою самую первую встречу с Эриксоном (Zeig, 1980a).

Впервые я был представлен ему весьма необычным образом. Около половины одиннадцатого вечера я приехал к Эриксону. В дверях меня встретила Роксанна. Она представила меня своему отцу, указывая на него жестом: Эриксон смотрел телевизор. Роксанна произнесла: «Это мой отец, доктор Эриксон». Эриксон медленно, как-то механически и прерывисто поднял голову. Когда его голова приняла горизонтальное положение, он медленно, так же прерывисто, повернул ее в мою сторону. Встретившись со мной взглядом, Эриксон возобновил свои пунктирные движения и опустил взгляд к центру моего туловища. Сказать, что'я был немало шокирован и поражен этим «Здравствуйте», — значит недооценить мою реакцию. До этого ни от кого я не слышал такого «Здравствуйте». На мгновение я впал в каталепсию— просто одеревенел— и не знал, что делать. Роксанна провела меня в другую комнату и пояснила, что ее отец обожает розыгрыши.

Тем не менее, поведение Эриксона никак не было связано с розыгрышем. Это великолепное невербальное введение в транс. В его невербальном поведении были представлены все маневры, необходимые для наведения транса. Эриксон использовал мое замешательство, чтобы разрушить мою сознательную установку. Я ожидал, что он пожмет мне руку и скажет «Здравствуйте». Теперь я растерялся и не знал, как реагировать. Я не мог рассчитывать на привычное поведение. Эриксон не просто разрушал, он также и формировал модели. Он смоделировал гипнотические феномены, которые, по его мнению, я должен был испытать. Это, в частности, относится к прерывистым каталептическим движениям, которые наблюдаются у пациентов, когда те поднимают руку. Помимо этого, его действия сконцентрировали мое внимание, что также характерно для состояния транса. Затем, опустив взгляд к центру моего туловища, он внушал мне «спуститься внутрь себя», т.е. войти в состояние транса.

Эриксон показал мне пример той мощи, которую он вкладывал в коммуникацию.

День первый, 3 декабря 1973 г.

На следующее утро миссис Эриксон вкатила инвалидную коляску своего мужа на гостевую половину дома. Не сказав ни слова, даже не бросив взгляда в мою сторону, Эриксон, явно испытывая боль, переместился из коляски в рабочее кресло. В ответ на просьбу использовать магнитофон он, не глядя в мою сторону, утвердительно кивнул. Затем, уставившись в пол, начал медленно и размеренно говорить:

Эриксон. Пусть вас не шокирует все это пурпурное…

Зейг. У-гу.

Эриксон. Я отчасти дальтоник.

Зейг. Понимаю.

Эриксон. И этот пурпурный телефон… Мне его подарили четверо аспирантов.

Зейг. У-гу.

Эриксон. Двое из них знали, что провалят экзамены по специальности… и еще двое знали, что провалят общие предметы. Те двое, кто знали, что провалят специальные предметы… но сдадут… общие, сдали все экзамены. Те остальные… завалились на специальных, но сдали общие предметы. Другими словами, они избрали ту помощь, которую я предложил.

(Эриксон впервые смотрит на Зейга и фиксирует на нем свой взгляд.)

Данный краткий эпизод являет собой изящный фрагмент коммуникации. Это, безусловно, натуралистическая гипнотизация через введение в замешательство, содержащая несколько уровней сообщения. Одним из эффектов данного наведения стало то, что этот момент полностью выпал из моей памяти! (Подробное описание метода Эриксона и моих реакций см. в Zeig, 1980a.)

Эриксон. Что касается психотерапии, большинство терапевтов упускают одно важное соображение. Для человека характерна не только изменчивость, но также познание и эмоции. Человек защищает свой интеллект эмоционально. Не найдется двух людей с одинаковыми идеями, но все будут защищать свои идеи независимо от того, имеют ли последние личностный или психотический характер. Когда понимаешь, как упорно человек защищает свои интеллектуальные идеи и насколько эмоционально он к этому относится, начинаешь осознавать, что главное в психотерапии — не пытаться принудить пациента изменить свое мышление, но идти вслед за ним, постепенно изменять его и создавать ситуации, в которых он сам добровольно изменяет свое мышление.

Думаю, что свой первый реальный опыт в психотерапии я получил в 1930 году. Это случилось в Вустере, в больнице штата Массачусетс. Один пациент требовал, чтобы его палату закрывали на замок. Он проводил свое время, суетливо и испуганно наматывая проволоку на оконную решетку. Он знал, что вот-вот придут враги и убьют его, а окно — единственное отверстие. Тонкие железные прутья казались ему слишком слабыми, поэтому пациент укреплял их проволокой.

Я вошел в его комнату и помог ему укрепить решетку проволокой. В ходе этого занятия я обнаружил трещины в полу и предложил заткнуть их газетами, чтобы исключить возможность проникновения его врагов. Затем я обнаружил трещины и в косяке двери. Туда тоже следовало напихать газет. Постепенно я заставил его осознать, что эта комната — лишь одна из многих в отделении, и согласиться, что медицинский персонал может защитить его от врагов. Потом и сама больница была признана им безопасным местом; потом — Управление здравоохранения; затем — полицейская система; а потом — Губернатор. Далее я распространил это осознание на прилегающие штаты и, в конце концов, я превратил Соединенные Штаты в часть его защитной системы, что позволило пациенту обходиться без запертой двери, поскольку теперь у него имелось множество других рубежей защиты.

Я не пытался корректировать психотическую идею пациента о врагах, которые собираются его убить. Я просто указал пациенту на то, что у него имеется бесконечное число защитников. В результате пациент получил право выходить на улицу и спокойно бродить по участку, прилегающему к больнице. С его безумными занятиями было покончено. Он работал в больничных мастерских, и проблем у него значительно поубавилось…

Эриксон. Следующий мой важный опыт состоял в понимании того обстоятельства, что… совершенно неприемлемо делать предположения по поводу поведения пациента.

Примерно в 1900 году, или около того, мой пациент Джимми был помещен в больницу штата. Насколько я помню, ему был поставлен диагноз «хроническая идиотия». Джимми был шизофреником вегетативного характера. Он мог сидеть, принимать пищу и, в конце концов, научился пользоваться туалетом. Джимми попал в больницу, когда ему было около тридцати. Ему разрешили выходить на улицу, и он бродил вокруг больницы, собирая прутики и листья. Я припоминаю, что у него нашли засушенную тушку жабы, которую переехал грузовик. Каждый вечер медсестры вытряхивали мусор из его карманов. Разговаривал он исключительно редко. Не было ничего, к чему бы Джимми проявлял интерес. Он ел, спал, набивал карманы мусором и не проявлял сожаления, когда его сокровища вытряхивали из карманов.

Однажды, вернувшись из Бостона, я обнаружил, что все чрезвычайно возбуждены: пожар охватил несколько помещений отделения, где находились два санитара и примерно 40 пациентов. Санитары были напуганы до безумия. Джимми взял инициативу в свои руки. Он сказал одному из санитаров: «Соберите пациентов, отведите их к боковой двери, потом выведите наружу и пересчитайте. Когда убедитесь, что все они на месте, отведите их вон к тому дереву во дворе и следите, чтобы все оставались там».

Другому санитару он велел: «А теперь дайте мне свои ключи и следуйте за мной». И Джимми обыскал каждую комнату, заглядывая даже под кровати. Тщательно осмотрев все комнаты, он закрыл их на ключ. После того, как все отделение было тщательно осмотрено, он вывел испуганного санитара наружу и помог ему присмотреть за пациентами. Потом Джимми отправился бродить, подбирая прутики, листья и прочий мусор.

К тому времени, как я вернулся из Бостона, волнение, вызванное пожаром уже утихло. Ущерб был нанесен незначительный. Пациентов возвратили в отделение. Вошел Джимми и сел в свой привычный угол. Он разительно отличался от того Джимми, которого я знал. Я спросил, что случилось. Он догадывался, что нечто произошло, но не был уверен в характере произошедшего. Я задавал прямые вопросы. Я задавал наводящие вопросы. Но он знал только одно: что-то произошло. И действительно не знал, что конкретно. Два напуганных санитара были весьма смущены, отчитываясь о случившемся. Несколько пациентов, гораздо лучше осознававшие реальность, подтвердили рассказ о том, что сделал Джимми. Джимми, безвылазно проведший в больнице 30 лет с диагнозом хронического идиота, оказался более смышленым, чем санитары. Поэтому, встречаясь с душевнобольным, вы на самом деле не знаете, с кем имеете дело.

Два первых случая, описанных Эриксоном, неспроста касались пациентов с серьезными психическими расстройствами. Хотя Эриксону было известно обо мне очень немногое, он знал, что я интересуюсь шизофренией. В моем первом письме я сообщил ему, что работаю в окружном лечебном центре для хронических пациентов, и приложил резюме своей статьи, касающейся слуховых галлюцинаций (Zeig, 1974). Следуя своему основному принципу общения с пациентами, Эриксон разговаривал со мной на моем эмпирическом языке. Он консультировал меня в моей собственной области интересов и косвенно выводил общие принципы.

Заметьте: Эриксон почти ничего не знал обо мне, но при этом не задавал вопросов. Вербально он был гораздо активнее меня. Его стиль побудил меня к интенсивной умственной работе. Эриксон, бывало, рассказывал свои истории и получал информацию обо мне из моих же замечаний. Выбираемое им направление зависело от моих реакций. Ему не требовалось от меня много информации. Наоборот, он обычно определял свои цели, исходя из своего восприятия моих минимальных, бессознательных реакций.

Первичная цель Эриксона состояла в том, чтобы обучить меня \ искусству психотерапии. Одновременно он способствовал моему индивидуальному развитию. Эти цели не были прямо заявлены в контракте. Тем не менее, они были ясно поняты. Благодаря этой неопределенности я слегка смущался, но не испытывал беспокойства. Поскольку я не увязал в непоколебимых установках, мне было легче изменяться.

Однако в коммуникации Эриксона присутствовал еще один паттерн. Рассказывая мне про психотика с проволокой, он представлял принципы и одновременно иллюстрировал их. Этот случай утверждал или предполагал следующие идеи: 1) необходимость непредвзятого отношения к пациентам; 2) значение постепенного изменения; 3) встреча с пациентами на их собственной территории; 4) создание ситуаций, в которых пациенты смогли бы осознать собственную силу, необходимую для изменения мышления.

В следующем случае (с Джимми) Эриксон несколько картинно проиллюстрировал положение о том, что клиническим врачам следует исходить из мироощущения пациента, а не из собственных предвзятых мнений.

Добиваясь желаемого результата, Эриксон регулярно использовал трехступенчатый метод изложения случая. Во-первых: представляя случай, он часто начинал со вступительной фразы, в которой описывал представляемые концепции в общих терминах. Во-вторых: рассматривалась иллюстративная и драматическая стороны случая. (Весьма необычно, что два первых эпизода представляют собой фрагменты случая. Эриксон, в особенности на склоне лет, обычно рассказывал истории об удачной терапии или интересных происшествиях из повседневной жизни. Что касается практики, он никогда не рассказывал о конкретных воздействиях, если только они не были успешными.) В-третьих: Эриксон представлял заключительное резюме, в котором развивал те идеи, к которым он хотел привлечь особое внимание. Эта трехступенчатая модель будет повторяться по ходу всей стенографической записи.

Продолжительность объяснений Эриксона зависела от моих реакций. Казалось, он подмечал мои самые незначительные сигналы, проверяя, «дошло ли» до меня, прежде чем переходить к другому вопросу. Если я не понимал, следовали дальнейшие разъяснения и дополнительные показательные случаи.

Заметьте, что каждая ступень процесса сопровождается намеренной неясностью: концепции представляются «с элиминированным шагом». Мне приходилось упорно работать, чтобы разобраться в каждом конкретном вопросе.

Эриксон. А теперь, подходя к проблеме психотерапии, следует попытаться понять, что вам говорят пациенты, как они говорят это и что имеют в виду. Множество людей исказили психотерапию своими замечательными теоретическими формулировками. Однако до сих пор было сделано слишком мало, чтобы связать психотерапию с жизненной ситуацией пациента. Вместо этого формулируется концепция, а затем предпринимаются попытки приспособить пациента к этому прокрустову ложу. Кстати, вы понимаете, что я подразумеваю под прокрустовым ложем?

Зейг. Догадываюсь.

Эриксон. Это понятие взято из греческой мифологии. Путникам предлагалось переночевать на ложе Прокруста. Тому, чей рост превышал длину ложа, отрубали выступающие части. Тех, кто был невелик ростом, растягивали.

А теперь я дам вам почитать некоторый машинописный материал. Он был записан моей секретаршей. Старшей медсестре надлежит сообщать мне, когда в больницу поступает новый пациент, отличающийся разговорчивостью, шумным поведением и тревожностью. У моей секретарши исключительные способности к стенографии. Она записывает все, что говорит пациент, так же быстро, как секретари в зале суда.

Из трех случаев, с которыми я собираюсь вас ознакомить, два были застенографированы именно ею. Муж моей пациентки позвонил мне однажды утром, когда я присутствовал на совете по введению в должность в Детройте. Это было в годы Второй мировой войны. Он сказал, что в армии ему предоставили 60-дневный отпуск с тем, чтобы он показал свою жену психиатру. Отпуск истекал в 6.00 следующего утра, и он просил, чтобы я встретился с его женой этим вечером в 18.00, поскольку ему только что удалось уговорить ее увидеться с доктором.

Я с нетерпением ожидал встречи. По моему разумению, этот случай обещал быть интересным. Итак, я встретился с ними в своем кабинете в 18.00. Женщина произнесла три реплики, после чего я заявил: «Мадам, я не знаю человека, которого я ненавижу настолько, чтобы мог направить вас к нему для оказания медицинской помощи». Это случилось в марте.

Реакция женщины на выволочку состояла в том, что она явилась ко мне в больницу в следующий же приемный день. Я проинструктировал свою секретаршу, чтобы она предложила Диане (все имена вымышленные) присесть на стул. Я сказал: «Не разговаривайте с ней, не слушайте ее. Она будет говорить. Я убедительно прошу вас не отвечать». Диана приходила по приемным дням, проводила час или два в моем кабинете, рассказывая о своих детях, Ники и Джоан. Я не подавал ни одной реплики. Я слушал. Я знал, что Джоан — женское имя. Знал, что Ники могло быть именем как мальчика, так и девочки. Говоря о Джоан, Диана употребляла местоимения «она» и «ее». Она говорила: «Игрушки Ники, у Ники получилось это, у Ники получилось то. Я приготовила Ники завтрак. Ники узнает много нового. Сейчас Ники в парке вместе с ней».

Однажды мне позвонила старшая медсестра и сказала, что у нас появилась новая, весьма говорливая пациентка по имени Диана. Сестра сообщила: «Сейчас Диана проходит предварительные процедуры».

Я обратился к одному из лучших врачей больницы и сказал ему, что у меня в отделении появилась новая пациентка. Я хотел, чтобы ею занялся именно он. И знал, что данный случай окажется для него весьма поучительным. Ему надо было поручить санитару отнести ей дюжину заточенных карандашей и чистую бумагу. Ему надлежало усадить Диану за стол, объяснить пациентке, что он будет ее терапевтом, и попросить записать для него историю своей жизни. Ему также следовало усадить рядом с ней санитара, которой должен будет забирать у Дианы каждую заполненную страницу и не позволять что-то исправлять, изменять, добавлять и прочее.

В один прекрасный знойный день Диана, охваченная неистовством, написала историю, занявшую 37 страниц машинописного текста в два интервала. Письмена были переданы моей секретарше. Ей надлежало аккуратно перепечатать их и запереть в особый ящик стола, ключи от которого были лишь у нее. «Я не хочу знать, что там, и не хочу, чтобы это знали другие».

Врач был восхищен, увидев Диану на следующий день. Он утверждал, что не встречал более очаровательной, добросовестной и жаждущей психотерапии пациентки. Ему казалось, он добивается значительных успехов. Врач встретился с ней в понедельник. В субботу он был готов расплакаться, поскольку допустил какую-то глупую ошибку. Это побудило пациентку регрессировать в ту точку, с которой началась работа.

В конце этого трехмесячного периода врач совершил еще одну дурную ошибку и опять вернул пациентку в изначальное состояние. Он пришел ко мне и заявил: «Я знаю, что могу делать ошибки, но никому непростительно делать их столько, сколько допустил я по отношению к Диане. Вряд ли кто-нибудь сумел совершить столько ошибок, но мне, похоже, это удалось. Скажите, ради Бога, что происходит? Такое ощущение, что со мной обращаются как с игрушкой». Тогда я провел его в свой кабинет и попросил секретаршу: «Принесите ту историю, что Диана написала о себе». Я отдал ему текст, попросил прочитать его и потом рассказать, что он думает о Диане. Я сообщил ему, что в тот мартовский день она выдала мне три реплики, на которые я ответил: «Я не знаю человека, которого я ненавижу настолько, чтобы мог направить вас к нему для оказания медицинской помощи». Я также рассказал ему, как Диана приходила в каждый приемный день, чтобы поговорить с моим секретарем или со мной, часто упоминая Ники и Джоан

Эриксон (обращаясь к Зейгу). Я дам вам описание этого случая.

Если вы прочитаете первый абзац, вы узнаете о Диане абсолютно все.

Прочитав второй абзац, вы не только все узнаете, но и получите нужные доказательства. Третий абзац не только даст вам полное представление и доказательства — вы поймете метод Дианы. А четвертый абзац подтвердит все в целом.

Вот мой вопрос: «Что она написала на последней странице?» Не подглядывайте! Сообразите сами, поскольку, прочитав четыре первых абзаца, вы будете совершенно точно знать содержание последней страницы этого манускрипта. (Эриксон дает Зейгу еще два описания случаев.)

А теперь возьмите еще стенограмму случая Евы Партон. Вам следует прочитать первый абзац, чтобы поставить диагноз; первую страницу, чтобы установить род ее занятий, и последнюю страницу, чтобы узнать ее возраст. На второй странице вы найдете все необходимые данные для того, чтобы четко поставить диагноз, установить возраст, род занятий пациентки и понять значимые события в ее жизни.

Следующая стенограмма касается Милли Партон (однофамилица Евы Партон). Вы прочитаете две первые страницы и узнаете все, что Милли хотела вам рассказать. Вы должны это хорошо осознать. Если хотите, можете прочитать остальные страницы. Тогда вы узнаете все, что она рассказала. Конечно, вы узнаете и ее диагноз. Вам также предоставится возможность доказать себе, что вы можете прочитать и понять то, что читаете.

В 12.00 я буду принимать пациентку. Она проведет у меня час. В это время вы можете заняться чтением стенограмм. Просмотрите две первые страницы материала, связанного с Евой Партон, первую страницу Дианы, а из Милли Партон — сколько пожелаете. Далее, в 13.00, я проверю, насколько внимательно вы прочитали, потому что большинство людей не знают, как следует читать. Они не знают, как надо слушать. Люди имеют обыкновение слышать то, что хотят услышать, думать о том, о чем им хочется думать, и понимать так, как им угодно понимать. Они не желают понимать то, что говорит или пишет пациент. Они пытаются впихнуть то, что они слышат или читают, в рамки собственного опыта, а в психотерапии это противопоказано. Вы слушаете пациента. Вы понимаете пациента.

А теперь я сделаю маленькое отступление. Я не знаю наверняка, что вы хотите получить от встречи со мною, однако не позволю вам уйти отсюда, не получив некоторого понимания о том, что же представляет собой человеческая коммуникация; как человек начинает думать и реагировать; как ведут себя люди; как они (по их мнению) думают о себе и об окружающем мире.

Вот три весьма поучительных случая. Я заставляю своих врачей читать эти стенограммы до тех пор, пока они, наконец, не смогут войти в запертую палату, где помещается беспокойный, шумный пациент, выслушать его и верно поставить диагноз. Конечно, они не всегда это выполняют. Иногда им требуется несколько месяцев на то, чтобы осознать услышанное — то, что они должны были понять мгновенно. Однако это замечательный опыт преподавания и обучения.

Теперь, пока меня не будет в офисе, вы можете здесь освоиться, милости прошу. У вас не уйдет на это много времени: я принимаю одного-двух пациентов в день. Это пациенты, которым я, по моему мнению, могу помочь, приложив минимальное усилие. Сегодня у меня один пациент, а завтра — два.

Пациентка, которую я принимаю сегодня, уже сказала мне, сама того не понимая, что пока не хочет преодолевать свою проблему. Она не желает знать, что ей хочется ее преодолеть. Кроме того, она не хочет знать, что ей не хочется ее преодолеть. Она дала мне понять, что должен пройти определенный период времени (пока она не справится с проблемой), но какова его продолжительность, она не сообщила. Мне известны некоторые из причин, по которым пациентка не хочет решать свою проблему, но сама она объясняет их неверно. Я попросил доктора Эрнеста Росси посмотреть мою пациентку и убедиться в том, что она дает понять о своем отказе решать проблему сейчас. Она знает свою проблему и то, что решит ее, однако не знает точного времени своего выздоровления. И настойчиво демонстрировала, что не хочет этого знать.

Полагаю, завтра ко мне придут два новых пациента. Если это будет пациент, которого можно показать вам, я вас приглашу. Однако большинство психиатрических пациентов не желают раскрывать свои проблемы перед незнакомцами.

Хорошо, есть ли у вас вопросы общего характера?

Зейг. Знаете, тот случай, о котором вы только что говорили — та женщина… В чем состоит ее проблема?

Эриксон. Она сказала, что у нее фобия: она боится летать на самолете.

Зейг. По каким признакам вы догадались, что она не хочет расставаться со своей фобией?,

Эриксон. У вас есть карандаш?

Зейг. У меня есть ручка.

(На листе бумаги Эриксон рисует три линии: горизонтальную, вертикальную и диагональную.)

Эриксон. Вы можете это прочитать? (Пауза.) Так вот, «да» обозначается вертикальной линией.

Зейг. У-гу.

Эриксон. «Нет» — горизонтальной. Пациентам нет необходимости знать, что они находятся в гипнотическом трансе. Совершенно правомерно позволять им думать, что это не так. Зачем вам спорить с ними на эту тему? Если вы знаете, что они в трансе, этого вполне достаточно.

В то время я не сомневался в своей способности добиваться транса. Возможно, Эриксон понял это и косвенно обращался к моей позитивной реакции на наведение посредством натуралистического замешательства.

Эриксон. Читая лекцию по предмету, вызывающему споры, вы наблюдаете за слушателями. Вы видите, как люди делают так (одобрительно кивает). Или так (покачивает головой). В конце лекции наступает период вопросов и ответов. Вы указываете на одного из кивающих. Спрашиваете, что он думает о сказанном, и слушатель тепло поддерживает вашу точку зрения. Потом вы спрашиваете другого кивающего, третьего, четвертого. Затем выбираете одного из тех, кто покачивал головой, и тот неуверенно начинает излагать свои взгляды. А потом спрашиваете еще одного кивающего и еще одного покачивающего. Последний еще более неуверенно выражает свои сомнения. И никто не понимает, что вы сделали. Поскольку аудитория не следила за лекцией.

Зейг. Не понимает?

Эриксон. Да, они прослушали лекцию. Они думают, что все с вами согласны. Никто, похоже, не возражает.

Итак, утверждение, «Я не знаю» не означает «да» и не означает «нет». Это вот что (Эриксон по диагонали склоняет голову и смеется.). И когда ваши слушатели так наклоняют голову и так ею покачивают, они ничего не знают.

Эриксон представил свою информацию о минимальных сигналах в драматической форме и проиллюстрировал ее яркими примерами. В результате эти простые идеи неизгладимо запечатлелись в моей голове.

Эриксон. А при наведении транса в группе вы используете свои глаза — вы видите, что происходит. Ведь очень немногие осознают, что они продолжают кивать головой.

Зейг. Великолепно!

Эриксон (смеется). Итак, что касается этой женщины, то говоря о своей фобии, она делала так (отрицательно качает головой). И вот так (делает головой знак «Я не знаю»). Я мог заметить, что пациентка использует минимальные движения, чтобы сказать, как она осторожна. Ведь размашистые движения могут быть распознаны ее"Я", а минимальные можно выполнять без осознания.

Итак, вы весьма осторожно задаете вопросы и наблюдаете за минимальными движениями.

Мы думаем и знаем, где находимся, — время дня, день недели, месяц и год — но на самом деле нам не известно, что происходит в бессознательном.

У вас огромный опыт общения с людьми. Могу предположить, что у вас нет никаких причин ненавидеть их. Вам понадобятся месяцы, чтобы понять, что вы недолюбливаете их по одной простой причине: мы в течение всей нашей жизни учимся тому, чтобы ни в коем случае не демонстрировать определенные модели поведения. Тенденция подавлять и хранить нечто в бессознательном характерна для человеческого поведения. Это преимущество, поскольку сознание должно быть ориентировано в реальной жизненной ситуации.

Вы можете слушать меня, не беспокоясь о температуре «печки», нет нужды сознательно замечать книжные полки в комнате, картотеку в комнате, пурпурные цвета в комнате. Однако вы не можете освободить свое осознание от того, что видите магнитофон, стол, конверт, диванную подушку, замечаете мою определенную позу. Ваше внимание имеет многофокусный характер. В ходе гипноза вы просто сокращаете число фокусов до тех пор, пока у субъекта гипноза не останется лишь один фокус внимания. И этот фокус может быть установлен весьма легко, поскольку, пребывая в гипнозе, пациент слышит вас с открытыми глазами, ему не нужно видеть вас, чтобы услышать, а также сознательно слышать, чтобы понять. Итак, вы ограничиваете фокус внимания пациента звуком своего голоса и смыслом ваших слов.

Помимо обсуждения природы гипноза, этот последний раздел являл собой еще одно натуралистическое наведение. Заметьте, как Эриксон направлял мое внимание и при обсуждении внушений употреблял неопределенные местоимения, например:"В ходе гипноза вы просто сокращаете число фокусов внимания".

(Звонит телефон, Эриксон берет трубку. Звонит его сын, Роберт Эриксон.)

Эриксон. Итак, вот суть наблюдения: наше обучение состоит в том, чтобы видеть предметы и явления, а обучение, которое преподает нам наша культура, заключается в том, чтобы не видеть их. Вы не реагируете на неверное произношение своего собеседника; предпочитаете не замечать яичного желтка на чьем-то галстуке; не желаете обратить внимание выступающего перед аудиторией на его расстегнутую ширинку. Вы игнорируете очень многое.

Знаете, я научился видеть вещи, касающиеся пациентов и людей вообще. Я, как правило, отключаю свой взгляд, когда встречаюсь с людьми в социальной ситуации. Ведь то, что я могу увидеть в них, отнюдь не моя забота. Если они приходят ко мне как пациенты, тогда другое дело. Чем больше я увижу, тем лучше, так как пациенты будут безбожно врать вам.

Не знаю, сколько раз я предоставлял этой женщине возможность рассказать мне, что в ее сумочке лежит бутылка виски, что она — алкоголик.

(Звонит телефон. Эриксон беседует с терапевтом в Детройте, соглашаясь принять пациента, которого тот ему рекомендует.)

Эриксон. Моя пациентка утаивала от меня эту информацию. Наконец, я вынудил ее показать мне свои водительские права, поскольку думал, что ее беспокойство отчасти объяснялось тем, что срок действия прав истекал. Когда женщина показала мне права, я заметил, что у нее осталась лишь неделя, чтобы пройти тест. Я спросил, собирается ли она его проходить и что ее от этого удерживает. И только тогда она призналась в своем алкоголизме. Однако наговорила мне столько всего, что сама ошалела. Кое-что я вытянул из нее, заметив ее саморазоблачительную невербальную коммуникацию.

Эта история о женщине с фобией, несомненно, направила мое мышление в определенное русло. Я соображал, что содержится в моей невербальной коммуникации, и задумался о своих собственных «скрытых» трудностях.

Эриксон. А теперь, что касается невербальной коммуникации… Во время Второй мировой войны я работал в совете по введению в должность и добирался в Главную клинику округа Уэйн на автобусе. Вот так, в один прекрасный день, возвращаясь в Главную клинику округа Уэйн, я оказался на сиденье у окошка. Вошел молодой человек и уселся рядом со мной. Он молчал, я тоже. Автобус проехал по Ливернуа-авеню и приблизился к тому месту, где располагался яблоневый сад Генри Форда.

Забавно, но я стал наблюдать за глазами юноши. Я увидел, как он глазами измеряет длину сада, его ширину, а потом прикидывает количество корзин с яблоками, выставленными сборщиками в конце сада, рядом с шоссе. Юноша пробормотал себе под нос: «Негусто…» Так он оценил урожай. Больше это ни на что не указывало.

Я спросил: «Где находится та ферма, на которой ты вырос?» Он ответил: «В Вирджинии». Потом он бессознательно отметил, что я задал ему вопрос, характерный для сельского парня. Он поинтересовался: «А где была ваша ферма?» Я сказал: «В Висконсине». На этом беседа и закончилась. Ему и в голову не пришло спросить, как я догадался задать ему этот вопрос.

(В этот момент Эриксон объявляет перерыв в занятиях, дает Зейгу три стенограммы и принимает пациентку. Беседа возобновляется.)

Эриксон. Сколько вам удалось прочесть из случая Евы Партон?

Зейг. О Еве я прочитал все.

Эриксон. Хорошо, а из Милли Партон?

Зейг. Примерно 5-6 страниц. А потом я прочитал лишь первые две страницы из материала о Диане.

Эриксон. Хорошо. Что вы думаете о Еве Партон? (См. Приложение 2)

Зейг. Похоже, она действительно защищала себя. Она говорит, что разрешает задавать вопросы, но на самом деле не позволяет делать это. Я подумал… она опасается, что…

Эриксон (перебивая). Что она вам сказала?

Зейг. Что она мне сказала?

Эриксон. Да, что?

Зейг. Она, видимо, не очень хорошо понимает, где ее место как личности. (Обращаясь к Эриксону.) Вы не требуете от меня аналитического описания. Это вызывает у меня затруднения, поскольку я искал именно этого.

Эриксон. Я могу подвести итог. Она совсем ничего не сказала.

(Зейг смеется.)

Эриксон. Абсолютно ничего. А вы этого не уловили. Вы анализировали ничто.

(Зейг смеется.)

(Читает.) «Вы просто задаете вопросы, а я на них буду отвечать». Два позитивных заявления. «Не говорите мне, что вы этого не знаете». Два негативных.

Зейг. Да.

Эриксон. «Мне 32 года, или мне предположительно 32 года». Слово «предположительно» противоречит заявлению «Мне 32 года».

"Я родилась 6 июля 1912 года в Меридиане, штат Миссури (вымышленный город). Это маленький городишко: сплетни, двор залит помоями, вроде тех, которыми кормят свиней".

Эти слова ровным счетом ничего не говорят о городе, не так ли?

Зейг. Ничего.

Эриксон. Даже не понятно, город ли это вообще. (Смеется.) «Двуногие сволочи и змеи в человеческом обличьи». Змеи не принимают человеческого облика. Вам знакомы такие змеи? Она вам ничего не сказала. А двуногие сволочи… Что бы это значило? Она не рассказала вам, что это за двуногие сволочи, кто они.

Зейг. Я полагал, что это, возможно, ее представление о мужчинах и женщинах.

Эриксон (продолжает читать). «Есть множество людей, которых я не люблю». Теперь вы можете определить данное высказывание как позитивное и негативное. «К ним относится та дама, которая меня вырастила». Дамы не выращивают— дамы воспитывают. Поэтому никакая она не дама. (Смеется.)

Зейг. Верно.

Эриксон. «Я поклонялась мужчине, который меня вырастил. Он был бел, как лилия, а его черные волосы были подобны вороньему крылу».

Она упоминает черное как противоположность белого. Она говорит всего лишь о цвете. Вы не думали, что эта женщина имеет в виду кого-то.

Зейг. Да.

Эриксон. «Его глаза были желтыми, как два леопарда, но он из тех леопардов, что не меняют свои пятна».

Если женщина поклонялась мужчине, то наилучшее, что она могла рассказать о нем, это то, что у него были желтые глаза. Черное противостоит белому, а леопарды не меняют свои пятна. (Эриксон смеется.) «Он был светел, ее мать была сумрачна». Белое-сумрачное — опять противоречие.

«У него был старший брат, главенствующий в семье. Он отправил свою жену в сумасшедший дом». Когда ты отправляешь свою жену в сумасшедший дом, ты теряешь ее.

«Она сейчас в другом месте». Это утверждение противоречит предыдущему высказыванию.

Зейг. Согласен.

Эриксон. «Они обили войлоком стены палаты, чтобы ты не вышиб себе мозги». Еще одно противоречие. Теперь ее поместили в другой сумасшедший дом.

«Она была отпущена под его опеку 18 лет тому назад, а этот грязный, вшивый сукин сын обрюхатил ее». Потом ее опять вернули назад — противоречие.

И еще:"Ее маленькому мальчику сейчас 18 лет". Что это за маленький мальчик восемнадцати лет?

Далее: «Моя невестка Норма Ковальски, жена моего сводного брата Джейкоба Ковальски, который живет на 12345-й Брэйл в Детройте…» Звучит как номер улицы, не так ли?

Зейг. Да.

Эриксон. Но 1-2-3-4-5 можно произнести быстрее, чем назвать реальный номер улицы. К примеру, 3-4-2-8-5. Она выдала последовательность цифр, которую может выговорить с предельной скоростью.

Зейг. Понимаю.

Эриксон (читая конец стенограммы). «В Библии говорится, что блудница — это женщина, торгующая своим телом. Однако я никогда не торговала своим телом, но намерена этим заняться, когда выберусь из этого местечка. Я устала ишачить, как проклятая. И больше не собираюсь работать».

Противоречия, одно за другим. Вы остались перед пустотой.

Зейг. Здесь множество деталей, на которые можно обратить внимание и проанализировать.

Эриксон. Это не имеет ничего общего с…

Зейг (перебивая). …реальным взглядом на тот маятник, который она создает.

Эриксон. Взглядом на тот маятник, который она создает.

Зейг. И в сумме — пустота.

Эриксон. И в сумме — пустота. И бесплодность попыток анализировать, интерпретировать все это.

Зейг. Да.

Эриксон. Оправившись от своей маниакальной фазы, Ева написала мне письмо — вполне здоровое по сути. На этот раз она сообщила мне информацию о себе самой: «Вчера я действительно испекла пирог, но сегодня я пирог не пеку».

Зейг. Да это то же самое.

Эриксон. Тот же маятник, но с реальными фразами. Там не было ничего, что бы реабилитировало ее как личность. Вы правы, говоря, что она защищала себя. Но она защищала себя, производя страшный шум.

Зейг. Выходит, что подобная терапия состоит в том, чтобы уважать желание пациента не раскрывать какие-то вещи о себе. Как бы вы сформулировали такой подход?

Эриксон. Пусть выговорится: «Ори вволю, шуми сколько угодно. Рано или поздно ты будешь слушать меня. А потом я, может быть, смогу выслушать тебя».

Зейг. Потакать ее сопротивлению и проявлять уаксимум заботы:. «Я буду доступен для вас, когда вы будете к этому готовы».

Эриксон. Говорить ей:"Я готов выслушать вас, а вы — шумите сколько вам заблагорассудится. (Смягчает голос.) И, может быть, со временем вы выслушаете меня". Это дает ей возможность оспорить это или согласиться.

Зейг. Весь этот шум… означает, что она не обязана слушать вас.

Эриксон. Именно. И надо сказать ей, что она не властна над моим поведением. Я волен делать то, что мне угодно, а она, может быть, выслушает меня. Она не станет оспаривать это заявление, не приняв его смысла, и не может согласиться с ним, не приняв его смысла: как бы то ни было, она попалась.

Я использовал эту идею в одной из своих техник. Американская психиатрическая ассоциация подумывала о том, чтобы изгнать меня из своих рядов. Я представил им тезисы доклада по поводу желательности установления физических ограничений для пациентов. Они отменили ближайшие собрания, чтобы выслушать мой доклад. Друзья предостерегали меня от этого поступка, но я шел напролом. Я заметил, что психиатрические пациенты часто забиваются между матрасом и пружинами кровати и прячутся в темных углах. Они отступают в темные углы, укутываются в одеяла в порыве защитить себя. Я обнаружил, что могу надеть на пациента смирительную рубашку и тем самым удовлетворить его потребность прятаться. Я, бывало, говорил пациенту: «Как только ты почувствуешь себя комфортно, можешь попросить нянечку снять эту ру башку».

На моих пациентов надевали смирительные рубашки. Иногда эт; процедура занимала 15 минут. К тому времени, как рубашку кон чали шнуровать, пациент, бывало, говорил: «Думаю, меня уж„можно вынимать“. И нянечке приходилось этим заниматься. Ня нечки все это ненавидели, а мои пациенты любили. И они знали что могут потребовать смирительную рубашку в любой момент. $ полагаю, что это было для них гораздо лучше, чем прятаться меж ду матрасом и кроватью или за дверью.

Состояние Евы улучшалось, а мы с миссис Эриксон увлеклис: каламбурами из имен. Какой каламбур можно придумать из имен] Эриксон? Нам так и не удалось выдумать ни одного. На следующее утро, когда я был в отделении, Ева спросила меня: «Доктор Эрик сон, можно мне выкурить сигарету?» Я сказал: «Нельзя, Ева». Он; сказала:"Хорошо, доктор Ирксом. Прелестно! (Эриксон смеется).

Зейг. Да.

Эриксон. Итак, это один фрагмент материала, который вы про читали, не понимая, что читаете. Как насчет Милли Партон… диагноз, ее возраст, профессия?

Зейг. Гм-м. Не люблю ярлыки. Я бы сказал, что диагноз -шизофрения и паранойя. Возраст… понятия не имею. Род заня тий… не знаю.

Эриксон. Хорошо. Пускай вы ненавидите ярлыки, и все же. «Во-первых, здесь я не пациентка». Кто же она?

(Зейг смеется.)

Эриксон. Что представляет собой та нереальность, которую он выражала?

Зейг. Гм-м…

Эриксон (начинает читать стенограмму). «Моя тетушка привел меня сюда два дня назад. Я уверена, что у нее были добрые наме рения». Ни один параноик никому еще не приписывал добры намерений. Поэтому здесь присутствует нереальность, допускаю щая добрые намерения.

(Продолжает читать.)

«Она полагала, что мне требуется какое-то лечение. А какое не имею ни малейшего понятия». А теперь подумайте, какой у ва тип душевного расстройства, если у вас нет ни малейшего поня тия о чем-либо? (Смеется.)

Далее: «Пока я была там, они поселили меня в Бельвью в Нью-Йорке. Последние три года я выживала и проживала. Я бы сказала, что по большей части выживала, потому что все это время мой муж находился на службе…»

Какой же пациент может, не моргнув глазом, заявить: «Я там проживала и выживала. Я бы сказала, что по большей части выживала…»? Она действительно выживала из ума. Пациент в ранней стадии кататонии. Никто не соглашался с этим диагнозом, пока несколько месяцев спустя она не впала в кататонический ступор.

«Выживала и проживала»… Здесь присутствует некий добродушный юмор — «по большей части выживала». Добродушный юмор непонятного назначения. Его может выдать только ранний катато-ник. Ведь кататоники стоят как бы в стороне и с умилением наблюдают за собой.

Зейг. Верно.

Эриксон. «Мой дядя вырастил меня, он был очень добр ко мне. Я была счастлива там, пока не повзрослела. А потом… знаете, я думаю, что каждый вступает в тот возраст, когда хочется иметь свой дом. В этом нет ничего дурного или противоестественного, ведь правда?»

В каком возрасте, вы полагаете, приходит философия среднего возраста?

Зейг. Ну, скажем, к сорока годам.

Эриксон. Верно. Это выражение среднего возраста, философия среднего возраста. (Обращаясь к Зейгу.) Теперь, надеюсь, вы можете это подтвердить?

«Не знаю, что дурного в том, чтобы носить немецкое имя. Но, похоже, как только в этой стране начинается война, для людей с немецкими именами наступают дьявольские времена».

Она еще припоминает Первую мировую войну.

Зейг. Понимаю.

Эриксон (смеется). Кстати, здесь имеется абсолютное свидетельство о ее профессии.

Зейг. Неужели?

Эриксон. Да. И оно заключено в четырех буквах.

Зейг. В четырех буквах?

Эриксон. Ее профессия обозначается несколькими словами и потом подтверждается словом из четырех букв.

(Продолжительная пауза, Зейг изучает материал.)

Зейг. Так и быть. Сдаюсь.

Эриксон. Она — женщина мира.

Зейг. Женщина мира? Вы хотите сказать — проститутка?

Эриксон. Да. (Смеется.)"И Крис тоже вышла в мир". В отеле Генри Хадсон дела стали плохи, и она перебралась в другой. А потом опять ушла.

Зейг. Удивительно.

Эриксон. Она работала в отелях. Почему вы не понимаете того, что читаете?

Так. Что вам известно о Диане?

Зейг. Я подумал о том, что вы осуществили очень мощное воздействие. Похоже, ей хотелось найти действительно сильного человека, которым она не могла бы манипулировать, которого она не могла бы контролировать. Кроме того, ее ярость, ее реальный гнев, выраженный неким косвенным образом, не вызывает сомнения.

Эриксон. Что же вам известно о ней?

Зейг. Я опять этим занимаюсь, а? (Смеется.)

(Пауза.)

Эриксон. Вспомните: она выдала мне три реплики.

Зейг. Что это за реплики?

Эриксон. Видите ли, вам следует самому их разгадать. Кроме того, вам необходимо знать, что содержится на последней странице. В первом абзаце с отвращением упоминаются четыре человека.

Зейг. Понятно.

Эриксон. Следующий абзац. Что там упоминается?

Зейг. Воровство.

Эриксон. И скамеечка для пианино — упоминается презрительно.

Зейг. Да.

Эриксон. Бриллиантовая заколка ставится в один ряд с копилками. Бриллианты невозможно сопоставлять с копилками. Кроме того, Диана презрительно отозвалась о пятом человеке.

(Перефразирует третий абзац.) «У нас было столько угля, что мы не могли пробраться в подвал. Люди, бывало, стояли вокруг и сквернословили». Она может получить тепло лишь в том случае, если проявит «должную степень благодарности».

А как выглядит ее самое раннее воспоминание о матери?

Зейг. Дотянуться и потрогать ее платье.

Эриксон. Свое платье, но не матери.

Зейг. Это воспоминание о платье. Самое раннее воспоминание о ее матери — потрогать ее платье.

Эриксон. Хорошо. Диана вошла в мой офис и заявила: «У меня страшно болит голова. А бардак на столе вашей секретарши только усиливает боль. А вам не кажется, что у доктора могла бы быть более приличная мебель? Каждому, кто читает медицинские книги, следует знать, как расставлять их на полке должным образом».

Зейг. И все в презрительном тоне.

Эриксон. И все в презрительном тоне. А бедный Алекс, проводящий с ней психотерапию? Она играла с ним, как с игрушкой. Одна неделя — вверх, другая — вниз. И так до тех пор, пока он не понял, что не мог допускать всех этих ошибок.

Зейг. Да, это так.

Эриксон. Потом ее доктором стал Дэнни. Он сам изъявил подобное желание. Дэнни спросил: «Я знаю, ваши парни не правы. Почему вы не отправили Диану на рентгеновское обследование?» Я ответил: «Возможно, оттого, что мы слишком глупы». Дэнни сообщил нам: «Хорошо, я заказал для нее полный курс рентгена». Я спросил: «Когда она пойдет получать свои снимки?»

Мы выяснили, когда она вернется после первого сеанса рентгена. Итак, когда Диана вернулась, мы с Алексом стояли рядом с лифтом. Она вышла из лифта и сказала: «Наконец-то у меня приличный доктор». Я сказал: «Прекрасно, Диана». Она завернула за угол. Мгновение я колебался, и потом мы тоже завернули за угол. Диана припала к фонтанчику для питья, заглатывая воду в огромных количествах с тем, чтобы разрушить вторую порцию рентгеновского облучения. Увидев нас, она сказала: «Пошли вы к черту, ловкачи!» И вошла в дамскую комнату. Мы с Алексом не были джентльменами и последовали за ней. Там Диана, засунув палец в рот, пыталась извергнуть из себя барий.

Ей удалось уничтожить результаты первого обследования. Дэнни послал ее на второй сеанс. Диана, получив первый снимок, убежала из больницы. Через два дня она вернулась. Дэнни назначил ей третий сеанс рентгена. Она опять сбежала и вернулась несколько дней спустя. Он назначил четвертый. На этот раз он полностью ограничил ее свободу и получил полный комплект рентгеновских снимков. Диана сбежала из больницы и не возвращалась в течение трех месяцев. (Смеется.) Другими словами, она была социопатом, способным разрушить все и всех.

Зейг. А что на последней странице?

Эриксон. Вы разве не догадываетесь?

Зейг. Нет.

Эриксон. Я велел Алексу усадить Диану за стол и дать ей дюжину карандашей. У стола должен был присутствовать санитар, который отбирал бы у нее каждый заполненный лист.

Зейг. Правильно.

Эриксон. Я рассказал ему о том, как она являлась по приемным дням с марта по август и разговаривала с моей секретаршей и со мной. При этом никто из нас не давал ей ни малейшего повода думать, что мы ее слушаем. Она, бывало, рассказывала о Джоан (такая славная девочка) и Ники (любит играть в игры). Ники любит оладьи. И ни одного местоимения в связи с именем Ники. Представьте, что вы пытаетесь рассказывать о двух людях, выдавая половую принадлежность только одного из них.

В начале августа мне случилось выйти по делам во двор больницы. Я завернул за угол и увидел Диану вместе с Ники и Джоан. И я сказал: «Извините, Диана, я ни в коем случае не намеревался встретить вас здесь».

Она бросила: «Черт вас побери». Ведь теперь я знал пол Ники. Тогда она даже отправилась со мной в центр Детройта, и детройтский суд предписал ей лечь в больницу округа Уэйн. Однако Диана постоянно жила в округе Понтиак, и судебные постановления округа Уэйн на нее не распространялись. (Эриксон смеется.) Она вынудила суд совершить ошибку.

Зейг. Ей надлежало находиться на вашем попечении.

Эриксон. На моем попечении. Если рядом с ней стоял санитар, она знала, что именно я несу ответственность за ее жизнеописание, хотя Алекс действительно сообщил ей, что будет ее психотерапевтом.

На последней странице сказано:"Вы предложили мне лечь в -больницу. Я не хотела, хотя знала, что все равно отправлюсь туда. Я вспоминаю: приемное отделение… мерзкие санитары… боязнь выйти… усталость… стыдно пожаловаться на физические недомогания, которые меня мучат. Даже когда я лежала в больнице с аппендицитом, они смеялись и говорили мне, что все это"в моей голове. Все, что в Понтиаке, — это «все в вашей голове».

«Остальное вам известно. Ах, если бы мне достало смелости сначала умереть, а потом взглянуть вам в лицо и выслушать ваши нарекания! Я думала, вы должны поверить в то, что я смогу поправиться, иначе бы вы не стали уделять мне свое время…»

(Обращаясь к Зейгу.) Я совершенно не уделял ей времени. (Смеется и продолжает читать)"Боюсь, я разочарую вас. Я не слишком храбрая. Я знаю. Где-то там, внутри, моя психика — отнюдь не конфетка. Возможно, я сделаю что-то, чтобы вы не узнали об этом.

Вот и все. Я записала это очень быстро, как только мысль пришла ко мне. Это, конечно, не шедевр, и пишу я неважно". (Смеется.)

(Обращаясь к Зейгу.) Диана весьма скрупулезна, принижая значение всяческих вещей, даже историю своей жизни и свой почерк.

(Продолжает читать.) «Как бы то ни было, записки утомили мою руку, шея одеревенела, а голова очень устала… Я не могу закончить историю своей жизни, потому что я пока еще жива. Я даже не уверена в том, что все еще хочу умереть… Но… о, как я ненавижу вставать по утрам!»

Заканчивая свою историю, Диана процитировала одну песню. (Смеется.) И это в психиатрической клинике: «О, как я ненавижу вставать по утрам!» Она унижает все на свете — почерк, бумагу, саму историю — и наполняет все ложью.

Я зашел за угол и увидел двух детей — маленьких девочек. Я извинился перед Дианой: «Я не намеревался встретить вас здесь». «Черт вас побери», — сказала она. (Эриксон смеется.)

Зейг. А ее цель состояла в том, чтобы…

Эриксон. …вынудить меня спросить, какого пола Ники. Я удивляюсь, как долго ей удавалось это скрывать.

Зейг. Очевидно, что это было сделано весьма искусно.

Эриксон. Диана сбежала из больницы в последний раз. Дэнни был разгневан, потому что она упорхнула в Альбукерк. В одно прекрасное утро в больницу пришла почта. Секретарша Дэнни сообщила мне: «Вести от Дианы». Я позвонил Алексу, мы вместе спустились в кабинет Дэнни и ждали, пока тот разберет свою почту. Он заявил: «Диана пишет мне, а не вашей парочке!» Дэнни распечатал письмо и начал читать. На его лице отразилось удовлетворение. Диана описывала горный пейзаж в прекрасной поэтической манере. Однако второй абзац начинался так: «Завтра я собираюсь порыбачить в окуневой норе».

(Эриксон обращается к Зейгу.) Окуневая нора — задница.

Эриксон (продолжает). Дэнни прочитал эту строчку и сказал: «Черт ее побери!» и бросил письмо на пол. За прекрасной прозой следовала вульгарность.

Пятнадцать лет спустя Диана позвонила мне. Она сказала:"Сейчас я в Фениксе. Собираюсь встретиться с хорошим доктором. Меня все еще мучат эти головные боли. Я собираюсь встретиться с доктором Сент-Джорджем". Я позвонил доктору Сент-Джорджу и сообщил: «Джон, у тебя новая пациентка, Диана Чоу из Альбукерка, Нью-Мексико. Она была моей пациенткой, когда я работал в Мичигане. Могу предложить тебе легкий путь: хочешь узнать о ней от меня? Или тебя привлекает трудный путь?» Он ответил: «Трудный путь выглядит более привлекательным». Он начал работу с Дианой с рентгенограмм мозга и аннгиограмм. В середине курса Диана без разрешения покинула больницу. Уехала в Нью-Мексико и предоставила доктору Сент-Джорджу оплачивать ее больничный счет. Он позвонил мне и сказал: «Я познал трудный путь».

Вот письмо, написанное мне Дианой в 1967 году.

(Эриксон читает.)

"Доктор Эриксон, не притворяйтесь, что вы меня забыли. Я знаю, это не так.

Не буду извиняться за свой крупный почерк. Могу лишь пояснить вам, что у меня очень слабое зрение и приходится писать с помощью лупы (а если вы не можете это прочесть, то вы еще более слепы, чем я). Как ни странно, это открыло мне совершенно новую перспективу. Я уже не могу много читать и рисовать. Поразительно, насколько, оказывается, полезны глаза. Однако я обнаружила два таланта: один — ударяться обо все на свете, а второй — музыка. Я играю на органе, и найдется немного мелодий, которые я не могла бы подобрать на слух в течение нескольких минут".

(Эриксон обращается к Зейгу.) Другими словами, Диана учится, слушая песню, а потом немедленно ее играет. Но не по нотам. Она просто полагается на свою память. Когда дело касается новых песен, нельзя полагаться на память. Другими словами, она бессистемный исполнитель и вполне этим довольна.

(Продолжает читать письмо.)

"Я встретила вашего коллегу (он называет себя вашим другом, но не знает, насколько хорошо вас знала я). (Эриксон смеется.) Во-первых, я сомневаюсь, что вы могли бы назвать многих людей своим «другом»; во-вторых, я знаю ваше мнение о способностях большинства психиатров; и в-третьих, он был всего лишь розовощекой задницей".

(Обращается к Зейгу.) С 1944 по 1967 год.

Зейг. Двадцать три года — и никаких изменений.

Эриксон. Верно. Здесь требуется лишь выслушать эти три реплики: «На столе вашей секретарши бардак, у вас дешевая мебель, и. что касается медицинских книг, вы недостаточно цените их, если не можете выстроить в линеечку».

Всего этого не анализируешь. Просто слышишь и понимаешь И знаешь, что на любую полученную от нее информацию абсолютно нельзя положиться.

Бедный Алекс — три месяца и множество выходных, принесенных в жертву обучению. Не следует верить всему, что слышишь. и анализировать все, что слышишь. Надо просто понимать, что этс значит…

Зейг. Значит, было ясно, что не существовало никакого воздействия. Ничего сделать было нельзя.

Эриксон. Верно. Можно многое потерять.

Зейг. Однако добиться чего-то здесь невозможно.

Эриксон. Ей ничего не добиться, тебе ничего не добиться. Но иубедился, что Алекс приобрел некоторый опыт. (Смеется.) А Диана взъярилась на меня за то, что я использовал ее, чтобы дать Алексу опыт.

Зейг. И она все еще…

Эриксон (прерывая его) …без изменений. А Сент-Джордж позна; трудный путь. Это был его выбор. Я спросил его: «Поверил бы ты мне, если бы я тогда сказал тебе, что Диана оставит тебя в проигрыше, что бы ты ни делал?» Он ответил: "Нет, не поверил бы. Эта женщина была так очаровательна, мила и привлекательна. Но она действительно умеет провести тебя, как сосунка".

Зейг. Я всегда полагал, что, даже работая с действительно трудными людьми, можно найти какой-то способ для осуществлена воздействия. Если бы только у меня хватило достаточно умения илр опыта.

Эриксон. Вам лучше всего избавиться от этой идеи как можнс быстрее. Это все равно что «найти какой-нибудь способ избежать смерти». Должен быть какой-то способ, чтобы предотвратить все болезни — если у вас достаточно умения.

Зейг. Не столько предотвратить, Сколько излечить или как-то решить проблему.

Эриксон. Я думаю, вам придется признать, что вы не может«излечить все болезни, как полагает большинство недалеких психотерапевтов, одержимых грандиозной идеей, что могли бы излечить каждого, имей они достаточно умения. Им кажется, что они наверняка смогли бы найти в себе это умение. Вместо этого следовало бы признать тот факт, что существует множество людей, не поддающихся лечению и злоупотребляющих лечением.

Обсуждение с Эриксоном случая Дианы повлияло на меня следующим образом:

1) Оно помогло мне понять, что, как бы ни был опытен практик, терапия обладает определенными ограничениями. Я пришел к Эриксону, поскольку он добивался исключительных успехов. И все же первым детальным случаем, который он со мной обсуждал, стал тот, в котором он не добился успеха и даже не пытался применить психотерапию. Очень важно, чтобы работа проходила в сфере практического и осуществимого. Эриксон не брал пациентов наугад, он работал не со всеми типами проблем. Он знал, во что вкладывать свою энергию.

2) Теперь я мог распознать, понять и обратиться к той модели поведения, которую проявляла Диана. Я уже знал, как в будущем обращаться с пациентами такого типа.

3) Я научился отыскивать предсказуемые паттерны в клинической работе со всеми типами пациентов. В особенности это относится к тем паттернам, которые проявляются в использовании языка.

4) Постепенно я начал понимать, что метод Эриксона основан на уровне реакции пациента на коммуникацию терапевта. Если нет восприимчивости, то есть способности к обучению, то нет и терапии, сколь бы гениальна ни была техника терапевта.

5) У меня проявлялась реакция на личном уровне, и я не забываю думать про себя: «Я буду меняться».

Тем временем Эриксон продолжал. Полагаю, он хотел убедиться, что до меня «дошло».

Эриксон. Однажды в Фениксе терапевт общего профиля прислал ко мне пациента, страдающего от болей в бедре. Он лечил этого пациента, прописывая ему различные лекарства. Пациент вошел и описал мне свою боль. Я понял, что это хорошее описание, хорошее настолько, что его можно найти в любом учебнике по медицине. Пациент раскаивался в том, что доставляет доктору столько беспокойства. И рассказал, что он инженер. Ему были известны способы восстановления дорогой техники, пострадавшей в результате некоторых типов аварий. Это была очень убедительная история. Конечно, ему требовалось около ста долларов, чтобы начать финансировать проект. Я спросил его, сколько он «стрельнул» у своего терапевта. Он сказал, что занял 500 долларов, но их оказалось недостаточно, поэтому пришлось занять еще 500. Он думал, что если бы ему удалось занять 100 долларов у меня, то наверняка он смог бы восстановить оборудование и обогатить всю нашу троицу.

Я спросил его: «Вы что, действительно думаете, что я настолько глуп? Вы нашли хороший способ регулярно получать бесплатные наркотики. Причем из источника, который неподконтролен наркодельцам. Совершенно очевидно, что вы прочитали о боли и поняли, с какой легкостью можете получать лекарства. Вы выманивали деньги у семейного врача. Теперь хотели бы пополнить свой список олухов моим именем. Я расскажу об этом вашему семейному врачу».

Семейный врач рассердился на меня за то, что я не сочувствую пациенту. Много лет спустя он пришел ко мне со своей женой и дочерью. И заявил: «Я знаю, что заложил все, что у меня есть. Знаю, что обещал жене не закладывать дом, поскольку он принадлежал ей. Однако я заложил дом и все же намерен дать этому человеку еще денег, потому что уверен: он вернет все, что я в него вложил».

Его жена сказала: «Мы потеряли дом и все свое имущество. Потеряли мои драгоценности и свадебные подарки. Нам пришлось забрать детей из колледжа, а этот идиот хочет одолжить очередную сумму этому мошеннику».

Я сказал ему: «Если пациент разыгрывает перед вами картину болезненного недомогания, выражает отвращение к наркотикам и просит заверений в том, что ему не грозит наркотическая зависимость, будьте уверены — перед вами человек, впавший в зависимость от этих самых наркотиков. И если вы ссудили ему 500 долларов, вам не следует одалживать ему еще 500, чтобы он вернул первые 500 долларов».

Этот врач ссудил ему более 30 000 долларов из своих сбережений, снятых со счета, прежде чем потерял дом жены и лишил своих детей образования. Работая как проклятые, члены его семьи были вне себя. Он был просто изможден и так жаден до денег (которые ему приходилось ссужать мошеннику), что потерял множество своих пациентов.

Зачем пациент приходит к тебе? Я не верю всему, что рассказывает мне пациент, сидящий на стуле.

В то утро передо мной сидела женщина. Я уже рассказывал вам про все эти кивки головой. На первой встрече я спросил, не случалось ли ей заводить больше одного романа вне дома, и она легко призналась, что у нее таких романов несколько. Однако она продолжала уводить меня от своей проблемы, и наконец я сказал: «Я сделал все для того, чтобы вы изложили мне свою проблему. Разрешите взглянуть на ваши водительские права». С большой неохотой женщина достала их и показала мне. Я произнес: «Срок действия ваших прав истекает через неделю. Вы действительно боитесь идти сдавать экзамен. А теперь, пожалуйста, расскажите мне, почему вы боитесь этого. Вы, очевидно, должны знать, что мне известно, в чем заключается ваша проблема, поскольку я вытянул из вас информацию о водительских правах. А теперь вытаскивайте из сумочки свою настоящую проблему— виски». (Смеется.)

Я начал рассказывать ей случаи из жизни пациентов. Она нашла их интересными. Пациентка выразила сочувствие к женщине, которую замучили приступы ужаса.

Я рассказал ей несколько историй, а она, в свою очередь, — мне. Внезапно женщина поняла, что все персонажи ее историй приведены к общему знаменателю. Потом признала, что в наших историях — общий знаменатель. (Смеется.)

Зейг. Значит, вы создали условия, чтобы она спонтанно могла прийти к пониманию.

Эриксон. Вот именно. Расскажу вам несколько вымышленных случаев — о реальных вам знать не требуется.

Трое из друзей этой пациентки начали создавать новые семьи. Они с мужем занялись этим же. Вмешалась другая женщина и рас— строила все три брака.

Еще одному ее хорошему другу встретилась женщина, с которой она знакома. Не такая уж и симпатичная. Это означает: она привлекательна, но не симпатична. А потом эта женщина расстроила брак одного из ее друзей.

Другая женщина… Вот общий знаменатель этих историй. Иными словами, ее брак находится под угрозой. Вот как я узнал о ее романах на стороне.

Она сказала: «Мой муж предложил мне книжку по сексу и издевался надо мной, потому что я не стала ее читать, спрятала в ящик своего стола и с тех пор на нее даже не взглянула». Я заметил: «Да. Вы недооцениваете свою личную ценность».

Вот в чем ее проблема. А вовсе не боязнь летать на самолете. Пациентка не хочет возвращаться в то состояние, в котором они с мужем строят новую семью. Она сказала, что боится садиться в самолет. Я чертовски хорошо знаю, что она не боится этого. Она боится признаться себе, что, может быть, не соответствует своему мужу в достаточной степени. Она никогда не смела признаться себе в том, что чувствует себя подчиненной.

В следующую пятницу моя пациентка собирается лететь домой и ожидает, что сможет насладиться полетом. Она этого не знает, пришла ко мне сегодня в надежде рассказать об этом.

Она заявила: «Возвращаясь из Калифорнии, я чуть не попала в катастрофу на шоссе. Водить машину — ужасно. В такой прекрасный день было бы лучше парить в небе». Ее муж занимался бизнесом в области летательных аппаратов, поэтому она думала, что завтрашний день окажется замечательным для прогулки на воздушном шаре. Если бы у нее действительно была фобия пребывания на высоте, она бы не думала, что день может выдаться удачным для полета на самолете. Через два часа разговора с ней я убедился, что моя пациентка слишком много накручивает на себя.

Эриксон возвращается к истории своей пациентки и показывает, как он использовал случаи, чтобы направлять ассоциации — история в обмен на историю, — пока пациентка не обнаружила «общий знаменатель». Он общался с женщиной на ее же уровне, уважая ее неосознанную потребность утаивать информацию. И одновременно подготавливал среду для изменения. Эриксон организовал свою терапию во времени так, чтобы его прямое замечание о низкой самооценке оказалось эффективным.

Далее Эриксон возвращается к теме поведения с предсказуемым паттерном, обсуждая своего зятя, Дэйва.

Эриксон. Послушайте, вы прочли эту статью? (До этого Эриксон видел, что мне передали копию его статьи под названием «Гипноз в полевом исследовании значения локализации звука в поведении человека», 1973.)

Зейг. Я просмотрел копию и, кроме этого, я читал ее раньше. Она вышла в последнем номере «Американского журнала клинического гипноза».

Эриксон. Мне довелось описать первый случай в 1929 году, второй — в 1940-м, а третий — в 1968-м. Но все это было в черновиках. «Приглаженную» статью я написал лишь в прошлом году.

Зейг. Не могу понять, как вы все-таки пришли к заключению, что нужно использовать идею о локализации звука.

Эриксон. Чистая случайность. Мне нужно было продемонстрировать доктору Хэкетту, что я могу наводить транс способом, который не предполагает упоминания слова «транс» и упоминания вообще чего бы то ни было. А опыт в локализации звука есть у всех.

Когда моя голубоглазая дочь (Бетти Элис Эллиотт) закончила читать отчет, она заявила: «Папочка, все это просто тошнотворно. Когда я вспоминаю о том, чем занималась в школе, мне становится дурно».

Ее муж был подполковником военно-воздушных сил. Реакция на звук — одна из тех вещей, которые следует научиться контролировать, если хочешь стать пилотом реактивного самолета. Это, помимо прочего, сказалось на его манере вождения автомобиля. Моя дочь не придавала этому никакого значения, пока у них не появился первый ребенок. Однажды, когда они с ребенком садились в машину, Бетти сказала: «Дэйв, ты незамедлительно покупаешь вторую машину. И впредь — мы с ребенком едем в одной машине, а ты следуешь за мной». И вот теперь она водит аккуратно, не нарушая правил, а он летит сзади в идеальном боевом порядке. (Смеется.) Они возвращались из Невады — там прямой участок шоссе, — и Бетти сказала: «Удивительно, как ему удается так хорошо сохранять дистанцию. Попетляю-ка я туда-сюда». Он следовал за ней и не заметил, что она петляет намеренно.

Дэйв не мог слышать ее, когда она кричала ему: «Останови машину — время перекусить». Он просто слышал мотор, все его внимание было сконцентрировано на нем. Когда ты летишь на одномоторном реактивном самолете на высоте 60 000 футов, приходится слушать мотор и слышать его. Тебе необходимо знать, летишь ли ты прямо, брюхом вверх или с наклоном. Следует знать точное положение самолета по отношению к самому себе и слышать звук мотора.

Теперь он офицер службы безопасности. Моей дочери казалось забавным вести первую машину и наблюдать в зеркало заднего вида, как муж, согласно боевому порядку, летит вслед за ней. Она пробовала внезапно нажимать на тормоза — он нажимал на них с такой же внезапностью. Он знает, что он в боевом порядке. Что бы ведущая машина ни вытворяла — все в порядке. Он просто видит ее, повторяет ее указания.

Ребенком я интересовался локализацией звуков — вертел головой по сторонам. А Хэкетт считал, что нужно применять стереотипное наведение: «Расслабьтесь. Ваши глаза закрываются. Ваша рука поднимается все выше и выше. Ваши веки все больше и больше тяжелеют». Этот паттерн и подобное многословие не имеют никакого смысла.

Ты создаешь ситуацию, в которой пациент впадает в транс, и ему необязательно знать, что он находится в трансе. Главное, чтобы ты сам знал это. Если пациент начнет утверждать, что в трансе не был, в собственных интересах можно поспорить с ним, но только в собственных.

Мне вспоминается человек, который сказал:"Через две недели мне нужно лететь в Бостон. Когда дело касается самолетов, я деревенею. Я несколько раз пытался сесть на борт коммерческого самолета, однако мои мускулы отказывали, я впадал в паралич — пугался. Я пытался сесть в частный самолет, но не мог. Я провел в воздухе тысячи часов, я знаю, как летать на самолете. Мне следует лететь в Бостон, но вот уже пять лет я не могу сесть на самолет. Мой партнер ездит во все командировки. Теперь — моя очередь. Не введете ли вы меня в транс и не устраните ли мою фобию самолетов? Я ответил: «Пожалуйста».

Я потратил на это чуть больше часа. Он сказал: «Это совершенно неудовлетворительно. Я не впадал в настоящий транс. Я слышал автомобили, птиц, автобус, пикапы, грузовики, спортивные автомобили, форды и шевроле. Я не мог отключиться. Может быть, вы проведете еще один сеанс?» Я возразил: «Вы находились в достаточно глубоком трансе. Не думаю, что мне следует проводить с вами еще сеанс». Он начал спорить: «Я так не думаю. Проведите со мной еще один сеанс». Я согласился:"Хорошо. Но прежде чем вы уйдете отсюда, я хочу получить от вас безусловное обещание, что вы не будете делать ничего, чтобы решить свою проблему так, как вы ее видите. Абсолютно ничего, чтобы решить свою проблему так, как вы ее видите".

Он пришел на второй сеанс — и опять неудача. Я не рассказал ему о машинах с сиренами, которые проехали во время его первого транса. Он отбыл в Бостон.

Другая пациентка однажды сказала мне: «Сегодня понедельник, а в четверг мне надо быть в Далласе, иначе я потеряю свою работу[5]. Я попала в авиакатастрофу в 1962 году— никаких реальных повреждений, никто не пострадал. Я продолжала летать на самолете, но постепенно стала переходить на другие виды транспорта — поезда, автомобили, автобусы. В отпуске это недомогание на время оставило меня. А теперь мой начальник говорит, что мне нужно лететь на самолете. Последний раз я отваживалась на такой поступок год назад».

Пациентка сообщила мне дополнительную информацию: «Пока самолет стоит на земле, со мной все в порядке. Я спокойна, пока он выруливает на взлетную полосу или опускается на нее. Но как только самолет начинает набирать высоту, я начинаю испытывать полный ужас. Трясусь до тех пор, пока не впадаю в состояние физического изнеможения».

Я провел с ней курс терапии. Возвратившись из Далласа, пациентка позвонила мне из аэропорта Феникса и рассказала, что полет прошел просто фантастически. В тот день на вечерние занятия ко мне должны были прийти четыре студента, и мне хотелось показать им эту женщину. Я также попросил прийти предыдущего пациента, того, что боялся летать на самолетах. Она рассказала студентам, как пришла ко мне и что я сделал. Я ввел ее в транс. По окончании терапии я проводил ее на самолет из Феникса. На пути до Эль-Пасо, первая остановка, она постоянно волновалась, не вернется ли ее страх перед полетом. Она рассказывала:"Когда мы прилетели в Эль-Пасо, там была 20-минутная остановка. Я вышла из самолета, нашла в аэропорте уединенное местечко, присела и сказала себе: «Считай до 20 и входи в транс. Сделай именно то, что велел тебе доктор Эриксон, и выходи из транса, когда сосчитаешь от 20 до 1». Она проделала это, и оставшийся отрезок полета прошел весьма приятно.

Я спросил ее: «Вы думаете, что изложили мне свою проблему, не так ли?» Она согласилась: «Да, я полагаю». — «Но вы не рассказали всего о вашей проблеме». Она возразила: «Но это все». Я продолжал упорствовать: «Нет. У вас есть и другие проблемы. Подумайте, возможно, вас одолевают какие-то страхи». «Нет, таковые у меня отсутствуют», — она все отрицала. «Может, мне лучше помочь вам. Как насчет акрофобии?» — задал я вопрос. Она спросила: «Что это такое?» Я объяснил: «Боязнь высоты». Она вспомнила: «Ах, да! Когда я прибыла в Даллас, то пришла в здание с наружным лифтом. Я совершенно спокойно поднималась вверх и спускалась вниз. Я впервые так ездила на лифте».

Я согласился: «Хорошо, это часть вашей проблемы. А в чем состоит другая часть?» Она сказала: «Не знаю. Нет никакой другой части». Я настаивал: «Я знаю, существует и другая часть вашей проблемы. Послушайте, есть ли что-то необычное или своеобразное в том, как вы водите машину?» Пациентка воскликнула: «О да! Как только я въезжаю на мост, то закрываю глаза и съеживаюсь: боюсь ездить по мосту».

Внезапно мой пациент, так боявшийся самолетов, вскочил и выпалил: «Я вот тут думаю кое о чем». Я удивился: «Неужели? Расскажите всем, как вы нарушили данное мне обещание». Он сказал: «Я поехал в центр и поднялся на лифте на верхний этаж. Это не имеет никакого отношения к моей проблеме. Потом пошел в аэропорт и проехал в самолете до конца посадочной полосы, но подняться на самолете в воздух не мог». Я заметил: «Правильно, но ведь часть пути до Бостона и обратно вы провели приятно».

Зейг. Я смущен. Вы велели ему ничего не делать со своей проблемой…

Эриксон (перебивая). …как он ее понимал. Он поехал на лифте впервые в жизни и добрался на самолете до самого конца взлетной полосы.

Вы не слушали, когда я рассказывал о его проблеме. Пациент не мог взойти на борт коммерческого самолета: впадал в паралич. Не мог войти внутрь самолета. Не мог забраться в самолет. Он думал, что это страх полета. Я позволил ему продолжать думать, что это был страх полета. Поэтому он ничего не делал, чтобы исправить что-то. И поэтому он исправил это с помощью гипноза, который посчитал неудовлетворительным. (Смеется.)

Зейг. Он исправил это.

Эриксон. Он не исправлял, это я исправил.

А в чем же состоял страх другой пациентки? Это не относилось к полетам на самолете. Девушка была спокойна, пока самолет выруливал на взлетную полосу и приземлялся. Значит, она не боялась пребывания в самолете. Она просто думала, что это так. Моя терапия заключалась в том, что я ей сказал: «Прежде чем я начну терапию, я должен выяснить, являетесь ли вы хорошим гипнотическим субъектом. Давайте посмотрим, сможете ли вы погрузиться в транс». Она смогла. Я пробудил ее и предложил: «А теперь, слушайте. Вы хотите получить терапию. Я могу дать ее вам. На самом деле, вы не понимаете свою проблему, иначе бы у вас ее не было. Я знаю верный способ, как ее урегулировать. Я хочу, чтобы вы, не задавая вопросов, не ставя условий, безусловно пообещали мне, что сделаете все, что я говорю, хорошо это или плохо. Вы привлекательная девушка. Я — мужчина. То, что я прикован к коляске, ровным счетом ничего не значит. Я хочу получить от вас безусловное обещание, что вы сделаете все, что я вам скажу». Некоторое время она колебалась, а потом сказала: «Что бы вы ни попросили меня сделать, это не будет хуже того, что случается со мной в самолете. Я даю вам безусловное обещание».

Однако девушка не знала, что не выносит пребывания в замкнутом пространстве. Этого же не выносил и тот мужчина. Мне было нужно, чтобы пациент преодолел страх перед пребыванием на борту самолета. Что касается девушки, ей требовалось преодолеть страх перед пребыванием в строгом заключении.

Зейг. В строгом заключении?

Эриксон. Ведь ты находишься в заключении, когда самолет поднялся в воздух. Ты ни в чем не участвуешь. Самолетом управляет пилот. Ты ничего не можешь сделать — ни выйти, ни выбрать маршрут — просто пребываешь в заключении.

Зейг. Итак, когда она поверила вам и заключила с вами договор, касающийся ее обязательств…

Эриксон (перебивая). Строгое заключение договора со мной побудило ее к пониманию, что она может пережить любое заключение.

Зейг. Понимаю.

Эриксон. Вот как я узнал о ее фобиях, касающихся лифтов и мостов.

Зейг. И насчет автомобиля, проезжающего по мосту, когда за рулем сидит кто-то еще.

Эриксон. Но большинство людей анализировали бы эти фобии совершенно по-иному.

Зейг. Значит, вы обычно игнорируете жалобы пациента?

Эриксон. Я вслушиваюсь в смысл того, что они описывают. Пациентка сказала, что спокойно переносит выруливание на взлетную полосу и посадку. Но когда самолет в воздухе, ее трясет. А мужчина утверждал, что его парализует и он не может войти в самолет. Боязнь войти в самолет — вот где причина неудобства. Я позволил ему думать, что его страх сохранился, — и потерпел неудачу. А он, конечно же, не понял настоящего значения поездки на лифте.

Зейг. И вот почему вы были уверены, что он это попробует.

Эриксон. Я знал, что он это попробует. Он все еще думает, что его проблема остается при нем. Слишком много людей вслушиваются в проблему, но не слышат то, что пациент не говорит (смеется), хотя им следовало бы это делать. Это действительно очень важно.

(Эриксон звонит в жилую часть дома и просит миссис Эриксон выйти и забрать его.)

Эриксон. Я буду завтра.

Зейг. О'кей.

Эриксон. Вы вольны заниматься чем угодно. У меня завтра прием в одиннадцать и в час. В полдень я, скорее всего, слегка перекушу. В два часа я приму вас. А теперь вам лучше прочитать эту статью Хейли и Уикленда о моей технике и понять, как я структурирую вещи.

Зейг. «Наведение транса с комментарием», так? (Erickson, Haley & Weakland, 1959) Хорошо.

Эриксон. Когда имеешь дело с пациентами, упоминаешь нечто, смысл чего станет явен пациенту, может быть, через полчаса, а может, через неделю.

Зейг. Внедрение.

Эриксон. А что касается меня, то лучший способ выяснить, есть ли у вас братья (не показывая виду), заключается в том, чтобы начать хвастаться своим собственным братом.


Резюме


В тот день Эриксон изложил три случая фобий. Не думаю, что это случайно.

Еще до моего визита Эриксон знал о моем трепете, связанном с предстоящей встречей. Я встретился с двумя его коллегами, Робертом Пирсоном и Кэй Томсон, на конференции, которую посетил как раз перед встречей с Эриксоном. Впоследствии Пирсон позвонил Эриксону и рассказал ему обо мне (Pearson, 1982). Посредством своих историй о фобиях Эриксон выражал эмпатию в отношении моих скрытых страхов. Более того, он подсказывал мне позитивный выход: в каждом случае фобия неожиданно разрешалась. Подобным же образом меня тонко направляли к разрешению моих собственных страхов. Рассказывая о фобиях, Эриксон одновременно работал с моими ассоциациями. Не говорил напрямую, как мне следует думать. Наоборот, он создавал легкое давление, побуждающее меня думать в определенных направлениях. Возьмите тот пример, когда он побуждал человека рассказывать о его брате, рассказывая о своем собственном. Сначала я не понял значения данной техники. Тем не менее, вскоре я понял, что направление ассоциаций служит краеугольным камнем метода Эриксона. Часто психотерапия происходит на уровне предсознательных ассоциаций, на том уровне, где порождаются проблемы. Мышление пациента может быть постепенно изменено посредством направления ассоциаций. Этот метод побуждает пациента проявлять больше инициативы при осуществлении изменения.

Давайте рассмотрим еще несколько тем, возникших в ходе нашей беседы. Эриксон подчеркивал значение подходов здравого смысла, формирующих климат для изменения, основанного на личности пациента. Для того, чтобы усилить эффективность своего метода, он использовал драму. С одной стороны, он мог действовать косвенно (элиминированный шаг). Тем не менее, Эриксон устанавливал пределы, был решительным и требовательным. Наблюдение и утилизация минимальных сигналов имели огромную ценность. Не меньшую ценность представляло понимание пациента в его системе отсчета. Эриксон также делал акцент на позитивное. В контексте реальности он искал ресурсы, которые могут быть определены и развиты. Там, где другие разглагольствовали о значении жизненных сил пациента, Эриксон показывал, как можно реально их использовать.

В последующие два дня Эриксон рассказал истории, касающиеся личных и профессиональных тем, например: «Верь своему бессознательному», «Проявляй игривость и гибкость в терапии и в жизни», «Смотри страхам прямо в лицо». Кроме того, он рассказал семейные истории, направленные на традиционные ценности и собственные силы. Возможно, некоторый аспект его метода был связан с тем, чтобы помочь мне на определенной стадии развития. В те времена я был молодым человеком, подумывающим о создании собственной семьи.



День второй, 4 декабря 1973 г.



(Эриксон явно испытывает боль. Он с трудом пересаживается из коляски в рабочее кресло. Его голос слаб.)

Эриксон. Вчера я забыл рассказать вам одну вещь. Очень важен расчет времени. Когда вы разговариваете с пациентом и хотите, чтобы он признал общий знаменатель, или стремитесь стимулировать воспоминания с его стороны, то пытаетесь так рассчитать по времени произнесение фразы, чтобы сказанное вами поразило его в самый нужный момент.

Знаете, сегодня я буду медлителен. Со вчерашним пациентом мне пришлось очень аккуратно рассчитывать время, а когда рассчитываешь сам, создаешь напряжение. В результате я не мог расслабить мышцы и всю ночь страдал от нескончаемых сокращений мышц и жестокой боли. Видите ли, у меня спинной артрит, радикулит, миозит, тедосиновит и подагра. Мои руки, колени, седалищный нерв, нога, правая стопа, голова… Во всем я ощущал неловкость. У меня одеревенела шея. Поэтому сегодня я буду медлителен.

Теперь, встретившись со мной, вы наконец нашли ответ на тот тревожный вопрос, который задали Пирсону и Томсон.

Зейг. Что за вопрос?

Эриксон. Что мне делать, когда я встречу его?

Зейг (смеясь). Это был очень тревожный вопрос. В тот день, когда я разговаривал с доктором Пирсоном, я был испуган.

Эриксон. Чем? Я сижу в инвалидной коляске и не могу вас преследовать. У меня нет таких мускулов, чтобы бросить вас на пол.

Зейг (растроганно). Доктор Эриксон, вы меня просто невероятно поражаете.

Эриксон. Ну, единственное, что я могу сказать по этому поводу, это то, что мне, наконец, удалось произвести впечатление на своих детей.

Зейг. Простите?

Эриксон. Мне, наконец, удалось произвести впечатление на своих детей. Они всегда считали меня всегда слегка отсталым. Психически отсталым.

Зейг. Вы невероятная личность.

Эриксон. Нет, я забавная личность.

Зейг. Возможность провести эти четыре часа с вами значит для меня так много, что я не нахожу слов, чтобы это описать.

Эриксон. Знаете, я всего лишь очередной тип на дороге жизни.

(Зейг смеется.)

Эриксон. А теперь, что вы сделали с тех пор, как мы расстались с вами вчера? — '

Зейг. Я уделил некоторое время прослушиванию пленки с нашей беседой.

Эриксон. Насколько отчетлива моя речь?

Зейг. Очень отчетлива. По сути дела, я яснее понимаю вас, слушая пленку. Я также посвятил некоторое время чтению «Наведения транса с комментарием», хотя и не дочитал.

У меня есть один вопрос. Когда вы проводили терапию с пациенткой, то сказали: «Я мужчина, я в коляске, а вы женщина».

Почему вы облекли эти идеи в такую форму? Почему подчеркивали, что вы мужчина, а она женщина?

Эриксон. Она привлекательная, замужняя женщина. В этом заключено все — от лучшего до худшего. Наихудшая угроза для привлекательной, молодой, замужней женщины состоит в сексуальных домогательствах.

Зейг. То есть в вашем внушении заключалась некая доля соблазнения.

Эриксон. Не соблазнение, а сексуальная угроза. Весьма отдаленная от самолетов. И хотя я физически прикован к коляске, я все же мог попросить ее раздеться. Я все же мог поиграть ее грудью, попросить поиграть со мной. Я все же мог подавать сексуальные реплики. Я хотел, чтобы она почувствовала себя в безнадежной ловушке — так, как это происходило с ней, когда самолет отрывался от земли.

С пациентами следует обращаться в рамках их собственных затруднений. Моя пациентка не знала, в чем состояло ее затруднение. Я знал: страх полного заключения. И хотя мой предыдущий пациент представлял свою проблему как пребывание на борту самолета, я знал, что дело не в этом.

Еще одно… У всех у нас есть невербальный язык. Когда я пришел на свою первую работу в Вустере, Массачусеттс, клинический директор сказал: «Эриксон, вы прихрамываете. Я тоже. Не знаю, чем вызвана ваша хромота, но свою я заработал на Первой мировой войне. Я перенес 29 операций остеомиелита, и мой опыт научил меня, что физическое затруднение — великое благо в психиатрии. Ты возбуждаешь в женщинах материнский инстинкт, они хотят помочь тебе. Неважно, насколько они психотичны, ты действительно взываешь к их материнским инстинктам, хотя они этого не знают. Что касается мужчин, ты не представляешь для них угрозу: для них ты не соперник, а просто калека. Итак, вам повезло».

Следующий совет, который я собираюсь вам дать: сохраняйте ничего не выражающее лицо. Знаете, сколько молодых людей сегодня интересуются сексом? Здесь множество неразрешенных вопросов. Если вы не боитесь обсуждать секс, если не делаете это в грубой манере, если вы не пытаетесь перевести обсуждение в русло юмора, если относитесь к предмету, как если бы это было кровяное давление или пульс, на вас будут смотреть как на замечательного человека, которому можно доверять.

Вслушивайтесь в каждый пробный вопрос о сексе. Люди начнут рассказывать вам разнообразные вещи. И прибегать к невербальной коммуникации, равно как и к вербальной. Действуя подобным образом, выражайте свою готовность обсуждать любой без исключения вопрос. Набираясь опыта, вы, вероятно, узнаете больше, чем они. Они станут доверять вам, поскольку будут уверены, что вы знаете больше них: «Он уже это знает, так почему бы не поговорить»?

Зейг. Что говорить на общие темы, сохраняя двусмысленность?

Эриксон. Нет, никакой двусмысленности. «Конечно, я знаю, что происходило недавно».

Зейг. Понимаю.

Эриксон. Это укор, подразумевающий, что я на самом деле знаю. Может быть, и не знаю. Но поскольку я действительно это знаю, можете тоже это обсудить.

(Приходит следующая пациентка Эриксона.)

Эриксон (обращаясь к пациентке). Входите.

(После окончания сеанса беседа продолжается.)

Эриксон. Последняя пациентка обратилась ко мне со специфической проблемой. На самом деле, у нее искаженное представление о себе. У нее наблюдался особый ритм губ…

Зейг. Ритм движения губ?

Эриксон. Я обратил внимание на излишний ритм движений губ. И ускорение пульса.

Зейг. В области шеи?

Эриксон. Да. На ней была мини-юбка. Я заметил ритмическое движение мышцы на внутренней стороне бедра. И я сказал ей, что она испытывает некоторые сексуальные конфликты.

Зейг. А как она на это отреагировала?

Эриксон. Сказала, что, безусловно, испытывает, и спросила, как я об этом догадался. Я рассказал ей. Она была рада, что я поднял эту тему, поскольку сама она не собиралась мне о ней рассказывать. Первоначально она не хотела, чтобы я знал об этом. Однако ее бессознательное — хотело. Об этом я ей и сказал. И я не требовал никакой информации.

Она собирается прийти на следующей неделе. Я заметил: «А вы слегка нетерпеливы». Женщина согласилась: «Это моя слабость». (Смеется.) Она знает, что слишком нетерпелива.

Зейг. Вы согласились встретиться с ней на следующей неделе?

Эриксон. Нет. Я назначил встречу через две недели. Я спросил, устраивает ли ее это, и она в ответ решительно кивнула, причем не заметив этого.

Наблюдайте за своими пациентами и подмечайте, что они делают и говорят, вербально и невербально.

Зейг. Иногда вы предпочитаете реагировать на бессознательное движение косвенным образом. В данном случае вы осуществили прямую интерпретацию.

Эриксон. Это зависит от того, общаетесь вы с достаточно открытым человеком или с пугливой личностью. Моя будущая пациентка достаточно открыта и нетерпелива. Первое, что надо в ней исправить, это ее нетерпеливость. Я не назначил ей встречу так скоро, как она того хотела. А уходя, она нежно коснулась моего плеча.

Зейг. Что имея в виду?

Эриксон. «Вы мне нравитесь».

Зейг. Еще один вопрос из той же области. Иногда вы проявляете реакции, которые крутятся где-то за пределами осознания пациента.

Эриксон. Да. Одна молодая женщина сказала мне, что боится летать на самолетах. Я не думал, что это так. Я сказал ей, что у нее нет страха перед самолетами. В прошлом году она вышла замуж за немецкого авиаинженера. Она развила в себе страх перед полетом в Германию. Ей было 32 года, это был ее первый брак. Пациентка была весьма привлекательна и мила. Ее немецкий супруг говорил по-английски с едва заметным акцентом. Он явно был влюблен в нее. Ее мужу пришлось возвращаться в Германию по делам своей работы. Здесь, на авиабазе, он завершил дополнительный курс технической подготовки. Прилетев в Германию и уладив дела со своей работой, он вернулся, чтобы забрать жену с собой.

Я сказал, что готов доказать, что у нее нет страха перед самолетами. Я погрузил пациентку на самолет, отправляющийся в Тук-сон. Она пребывала в ужасе в течение всего полета. Стюардессе пришлось держать ее за руку и успокаивать. Женщина была настолько измучена, что ей пришлось на один день остаться в Туксоне. Весь обратный путь также прошел в истериках.

Пациентка пришла в назначенное время и спросила, куда еще я заставлю ее лететь. Если бы у нее был настоящий страх, она бы не пришла и не стала задавать подобных вопросов. Я сказал ей: «Вас никто не отнимал от груди. Вы боролись за то, чтобы остаться со своими родителями. Фактически вы так и не расстались с ними».

Недавно я получил от нее открытку. Она была написана по-немецки. В ней говорилось: «С поздравлениями от нашего очага вашему дому». (Смеется.) Дом — это не очаг. Для нее это просто дом, строение. Ее родители живут в доме в Аризоне. А очаг теперь — это Германия. Вот такая вещица. «Grasse unseren Heim Ihren Haus». Свести домашний очаг в Фениксе просто к дому и устроить очаг в Германии. Вот такая краткая фраза. Здесь просто достаточно знать разницу между домом и домашним очагом. Она могла бы написать «von Hausen zu Hausen», но предпочла «Heim zu Hausen». От очага дому. Это говорит о многом.

Зейг. Она отнеслась к вам как к родителю?

Эриксон. Да.

Зейг. И вы заметили и использовали ее отношение к вам, поставив перед лицом истины.

Эриксон. Я понял, что ее еще не отняли от груди, хотя ей уже 32 года. А тогда зачем беспокоиться об исследовании ее детства? Прошлого не изменить. Ты можешь просветить их по части прошлого, но в образовании по части прошлого толку мало. Ты живешь сегодня, завтра, на следующей неделе, в следующем месяце. Вот что важно. Я говорю подросткам: «Когда вы хотите быть счастливыми — сейчас, в этот короткий период, когда вам пошел второй десяток, когда вам исполнится чуть за двадцать, или вы предпочитаете испытать счастье в последние 50 лет своей жизни?» (Смеется.)

Зейг. Это их поражает.

Эриксон. Правильно. Подростковый и юношеский возраст — действительно короткий период. Последние 50 лет их жизни — это долгое, долгое время.

Зейг. Если нет возможности, чтобы я присутствовал при вашей встрече со следующим пациентом, можно ли записать сеанс на магнитофон и потом изучить его?

Эриксон. Психиатрические пациенты подумали бы: «Какого черта этот психиатр хочет знать обо мне?» Появление магнитофона может нанести ужасное оскорбление. Когда я вижу нового пациента, то не знаю, что он собой представляет. Я не намерен допускать возможность угрозы. Для вас это потеря, для пациента — благо. Пациент хочет безопасности, и эта комната создает такую атмосферу.

Эриксон объявляет небольшой перерыв и вскоре возвращается. Он начинает с обсуждения случая, когда велел нерешительной пациентке «кататься на коньках или убираться с катка». Она получила еще одно назначение на прием, лишь когда продемонстрировала свою включенность, выполняя работу в течение недели.

Эриксон. Если она проработает всю неделю, то сможет получить назначение еще на один сеанс.

Зейг. Ей предстоит выполнить недельную работу, и это станет катанием на коньках.

Эриксон. Это должна быть целая неделя трудной работы, а не намерение сделать что-то на добровольных началах.

Зейг. В этом-то и проблема — в намерениях: «Я попробую, я попробую», но ничего не происходит.

Эриксон. Она даже еще не подошла к самым попыткам. (Смеется.)

А терапевт, который работал с ней прежде, терпеливо говорил, неделя за неделей: «Вам действительно стоит попробовать». Хорошо, теперь она получила ультиматум. Она заплатила за это наличными. Я не намерен терять время зря.

Зейг. Это был гипнотический сеанс? Вы использовали формальный транс?

Эриксон. Пациенту не следует позволять говорить: «Вы провели со мной гипнотическое внушение, и оно не сработало». (Смеется.) Таким образом, они могут возложить на меня вину. Я делаю внушения, а им самим приходится брать на себя ответственность.

Зейг. Итак, вы представляете идеи и внушения вне пределов их осознания.

Эриксон (как бы обращаясь к пациенту). И вам не нравится проводить время дома, живя на временное пособие в течение последующих лет. Вы продолжаете обещать себе, что подготовитесь к работе. Вы никогда не покидали своего дома, даже чтобы посетить зоопарк, Музей Херда, художественную галерею или Ботанический сад. Вы не сделали ничего, лишь говорили: «Мне действительно стоит попробовать».

Зейг. Представляя все это таким образом, вы не оставляли пациентке возможности отрицать это, и ей приходилось поворачиваться лицом к реальности.

Эриксон. Просто холодная, мягко высказанная оценка голых фактов. Я сказал ей, что нужно либо кататься на коньках, либо убираться с катка. Она сказала: «Мой прежний терапевт говорил мне это по крайней мере 50 раз». Я согласился:"Хорошо, сформулирую это по-другому. Либо какайте, либо слезайте с горшка. Говорю это один раз". (Смеется.)

Зейг. Не так, как в предыдущие 50 раз. Хорошо. У меня вопрос. Вы предпочитаете не принимать людей по жесткому графику, как это делают многие другие терапевты. Люди приходят сюда за 10 минут, за 5 минут, даже за полчаса до назначенного срока, и вы сразу же начинаете работу с ними.

Эриксон. В том случае, если я доступен. Зачем заставлять их ждать?

Зейг. Очень важно не быть угрожающей фигурой.

Эриксон. Они обращаются ко мне за помощью. Если ничто сейчас не требует моего внимания, давайте начнем. Свобода. Слишком много терапевтов расписывают своих пациентов на три месяца вперед. Они проживают 50 минут, а 10 минут отдыхают. Ритуальный, непоколебимый паттерн. Это не есть практикование психотерапии. Психотерапия должна учить людей жить, а не следовать жесткому, требовательному графику.

Мои пациенты понимают меня, когда мне случается отлучаться куда-то в день приема, ведь на этой неделе будет и другой день. Мы не собираемся связывать себя по рукам и ногам. Я намерен быть свободным в своей жизни, такими же надлежит быть и им. Мы должны испытывать разумное уважение друг к другу.

Мне следует быть свободным в выборе решения. А ты должен обладать свободой принимать все, что я желаю тебе дать.

Зейг. Или отвергать.

Эриксон. Ты не получишь больше того, что я желаю тебе дать.

Зейг. Множество возможностей дрейфовать и масса твердости.

Эриксон. Верно. Некая молодая женщина говорит: «Мне очень хочется вас поцеловать». Ты отвечаешь: «Ваше право. Я недостаточно силен, чтобы вам сопротивляться, но мне нет нужды в этом участвовать».

Зейг. Вы попадали в такую ситуацию?

Эриксон. О да!

Зейг. А какова была реакция после того, как вы говорили нечто подобное?

Эриксон. Реакция выражалась в повышенном уважении. Я вспоминаю поразительный случай. В один прекрасный день прямо с улицы ко мне ворвалась женщина, не известная миссис Эриксон. Она обняла меня и стала целовать, целовать и целовать. Миссис Эриксон недоумевала, что происходит. В конце концов, женщина отпустила меня и сказала: «Я так рада, что вы заставили меня дать обещание. Большое вам спасибо». Я сказал: «Я тоже рад, что вы дали то обещание. Я слушал радио и тоже знаю, что произошло».

Я заставил ее дать обещание, что она разведется с мужем, откажется ездить с ним в автомобиле и не будет разрешать своей дочке кататься вместе с ним. Это обещание было дано в присутствии мужа. Она получила развод. Он пошел и купил новую машину. И сказал своей жене: «Я только что купил эту машину. Может, прошвырнемся вокруг квартала?» Она начала садиться в машину, но остановилась, вспомнив о своем обещании. Когда женщина не села в машину и запретила это своей дочери, муж сказал: «Хорошо, поеду-ка я к своей девчонке». Сияя от счастья, он отправился к своей девчонке. Однажды, набравшись, стал гнать на бешеной скорости, и его девушка погибла в автокатастрофе. Сам он был парализован. Я верно оценил его. Его бывшая жена находилась в своей машине, где по радио услышала это сообщение.

Зейг. И пришла сюда.

Эриксон. После того, как поняла, насколько близко подошла к смерти. Она даже не дала мне времени, чтобы объяснить ситуацию миссис Эриксон.

Эта странная женщина ворвалась в дом, устроив целое представление. Она находилась всего лишь в квартале от моего дома, когда пришло сообщение. Поэтому добраться до меня не составляло для нее труда. Я слушал радио, осознавая свою удачливость, когда предупреждал его бывшую жену не ездить с ним на машине. Я сделал это в присутствии ее мужа. Я был открыт и честен. Они слышали, что я сказал. Никто не испытал злобы. Это была констатация факта.

Я искренне желал сказать и ему, и его жене: «Ваша жена хочет, чтобы вы поддерживали отношения со своими подружками. Это ее право. Не думаю, что это хорошо для нее, и не думаю, что это хорошо для вас, но вам, возможно, это приятно. Я сомневаюсь, что это приятно для вашей жены. Я не вижу, как данное обстоятельство может упрочить ваш брак. Я полагаю, оно приведет к разводу». Он не воспринял мой совет. Не было злобы, негодования или враждебности. Им пришлось выслушать меня.

Зейг. Вы проявляете уважение и заботу о людях, с которыми встречаетесь.

Эриксон. Да, это так.

Зейг. На разнообразных уровнях.

Эриксон. Верно. Так легче и гораздо приятнее жить.

Одна из моих дочерей училась в то время в 8-м классе. В воскресенье она села за стол с грязными руками. В тот день на обед было ее любимое блюдо, цыпленок, и я начал подавать на стол. Я сказал ей: «Когда садишься за стол обедать, следует приходить с чистыми руками». Она посмотрела на свои руки и бросилась на кухню. Подошла к раковине и вернулась, отряхивая с рук капли воды. Уселась за стол и устремила на цыпленка выжидательный взгляд.

Я вновь сказал: «На кухне моют грязную посуду; грязные руки принято мыть в ванной». Дочь кинулась в ванную комнату, вышла из нее, отряхивая руки и уселась за стол, поглядывая на цыпленка. Я сказал: «Прошу прощения. Когда моют руки, их вытирают полотенцем».

Итак, она отправилась в ванную, вымыла руки, очень тщательно вытерла их насухо, вернулась в ванную, повесила полотенце на место, села за стол и посмотрела на меня с выражением «Я сделала все, что ты сказал».

Я сказал." «Когда моешь ладони, следует замечать, не грязны ли запястья и предплечья. И если это так, их тоже следует помыть». Она действительно вычистила себя до предела. (Смеется.) Я продолжил: «Сейчас настало время для второго блюда и, поскольку я не предложил тебе первое, не знаю, как угощать тебя вторым блюдом. Теперь ты вольна залезть в холодильник и взять там то, что мама еще не приготовила». Она вытащила бутылку с молоком, подошла к хлебнице, взяла хлеб и удовольствовалась хлебом с молоком. Нет смысла в том, чтобы голодать.

Зейг. Сейчас вы очень твердо говорите, что не намерены допускать вспышек такого рода.

Эриксон. Позволять ребенку пожинать плоды посеянного. Ей не следовало садиться за стол с грязными руками. (Смеется.) Ей это было известно в той же мере, что и мне. Я просто сделал общее наблюдение. Она знала, к кому оно относится.

Зейг. Понимаю.

Эриксон. Однажды один из моих сыновей с вызовом произнес: «Я не собираюсь это есть». Я не стал возражать: «Конечно, нет. Ты недостаточно старый. Недостаточно большой. Недостаточно сильный». Мать, защищая сына, сказала: «Он слишком большой. Он слишком сильный». (Смеется.)

Мы с матерью поспорили насчет этого. Мой сын надеялся, что мать победит. А теперь он проделывает те же трюки со своими детьми. (Смеется.) Почему бы вам не заняться тем же?

Зейг. Устраивать все так, чтобы выбор оставался за ними?

Эриксон. Это их выбор. Я слышал, как мои дети говорят: «Ох, я забыл сделать то-то и то-то». Другие отроки замечают: «Тебе не следовало забывать. Не знаю, что подумает отец». (Смеется.) А он, или она, бывало, скажет: «Думаю, мне лучше сделать это прямо сейчас». (Опять смеется.)

Зейг. Как же можно забыть выполнить работу по хозяйству!

Эриксон. То, что подумает папа, это так неожиданно.

Зейг. А может, еще и хуже.

Эриксон. Всегда так и получается. (Смеется.)

Одна из моих дочерей собиралась в рождественские праздники представить нам своего парня. В нем было 6 футов и 4 дюйма. Он впервые выбрался на запад от Чикаго незадолго до Рождества. Хотя он проезжал через Туксон, но постеснялся нам позвонить. Я сказал дочери: «Когда ты приведешь сюда на рождественские каникулы „Цыпленка Маленького“, я поприветствую его с мачете в руке и осведомлюсь о его намерениях». Она попросила: «Не делай этого. Это ужасно». Я сказал: «Хорошо, я попробую придумать что-нибудь похуже». (Смеется.)

Один из моих младших сыновей пригласил в дом друзей, чтобы сообщить о своей помолвке. У него весьма своеобразное чувство юмора. Очень неожиданное. Его очень трудно уловить. Он рассказал историю о косматой собаке: «Я пригласил вас, чтобы рассказать нечто весьма важное. Однажды, полагаю, это было в марте прошлого года или, может быть, в апреле… Как бы то ни было, я ехал на автомобиле…» И продолжал отклоняться от темы. В конце своего полуторачасового рассказа он сделал еще одно отступление, которое сводилось к тому, что он объявляет о своей помолвке. Я сказал: «А теперь, если у нас есть немного ржаного хлеба, мы могли бы попробовать ветчину».

Розыгрыши и шутки преследуют нас в течение всей жизни. Психотерапия должна следовать этому порядку.

Когда Берт (старший сын Эриксона) жил в Мичигане, мы находились в Аризоне. Он уволился из ВМС в июне и написал нам письмо (этот случай также приведен в Rosen, 1982a): «Пора заканчивать. Мне нужно увидеться с Делорес». На следующей неделе пришло еще одно письмо: «Мы прекрасно пообедали с Делорес». Вот и все. В другом письме говорилось: «Возможно, вы захотите увидеть некоторые снимки Делорес».

Корреспонденцию подобного типа он отсылал и моим родителям. В сентябре мы получили славное письмо: «Интересно, понравится ли Делорес дедушке и бабушке?» В октябре он написал, что устроил все так, что бабушка и дедушка смогут встретиться с Делорес. Позже, в октябре, он решил отпраздновать День Благодарения вместе с бабушкой, дедушкой и Делорес.

В День Благодарения, в 13.00 — в Мичигане стояли сильные холода — он постучался в дверь моих родителей. Берт умел изображать косоглазие и стоять косолапо, с руками, безжизненно свисающими вдоль тела. А на лице блуждала болезненная ухмылка. Хотелось его ударить из-за этой отвратительной, нездоровой улыбки. Дверь открыл отец. И спросил: «Где Делорес?» Берт стоял — косоглазый, косолапый, со свисающими руками и болезненной ухмылкой. Он ответил: «У меня возникли затруднения с посадкой Делорес на самолет». Отец удивился: «Затруднения? Что ты имеешь в виду?» Берт продолжал ухмыляться: «Она не одета должным образом». Отец поинтересовался: «Где же она?» — «Она за дверью. И не одета должным образом», — продолжал Берт. Моя мама сказала: «Я, пожалуй, пойду принесу купальный халат». Мой отец сказал: «Приведи эту девушку». Берт втащил огромную коробку. Он сказал (слабым голосом): «Лишь таким образом я смог пронести ее на самолет. Она не была одета должным образом». Отец приказал: «Открой». Берт неспешно открыл коробку. Делорес была внутри — гусь и индейка, по имени Делорес. И бабушка и дедушка полюбили Делорес. (Смеется.) Шутка.

Зейг. И хорошо спланированная и подготовленная.

Эриксон. Бетти Элис летала через всю Европу и преподавала в школе в Детройте. Я читал там лекции. Она явилась на лекцию, и мы пошли пообедать в отеле. Подошла официантка. Моя дочь сделала заказ и сказала, что хотела бы взглянуть на карту вин. Она изучила карту. Я заказал дайкири, как и миссис Эриксон. Официантка с сомнением взглянула на Бетти Элис и спросила: «Извините, не могу ли я взглянуть на ваши документы?» Официантка оказалась весьма вежливой. Бетти пришлось доказывать свой возраст шестью разными способами. Наконец официантка произнесла: «Полагаю, вы можете заказать напиток». Бетти Элис сказала: «Румяного Дьякона, пожалуйста». Похоже, что официантка слегка обалдела и пошла к бару. Вернувшись, она сказала: «Бармен говорит, что такого напитка нет». Бетти Элис продолжала: «Принесите мне Бледного Проповедника». Официантка опять направилась к бармену, вернулась и сказала: «Бармен говорит, что такого напитка нет». Бетти Эллис попросила: «Пожалуйста, пригласите сюда управляющего». Управляющий подошел к столу. Бетти Элис сказала: «Я заказала Румяного Дьякона, но ваш бармен ответил официантке, что такого напитка у них нет. Я пошла на компромисс и сказала, что выпила бы Бледного Проповедника. Бармен отказался приготовить Бледного Проповедника. Не думаете ли вы, сэр, что вам следует купить справочник бармена?» Он ответил: «У нас уже есть один». И удалился. Бармен просмотрел справочник, потом управляющий поинтересовался: «Как вы готовите Румяного Дьякона?» Бетти рассказала. «Как вы делаете Бледного Проповедника?» — спросил он вновь. Бетти рассказала. (Смеется.) Каждую официантку, которая так долго решает, исполнился ли 21 год 22-летней девушке, можно использовать для маленького безобидного развлечения.

Зейг. Конечно.

Эриксон. А управляющий велел приготовить Румяного Дьякона и сказал: «Я тоже, пожалуй, его попробую». Присел и отведал Румяного Дьякона. Потом заказал Бледного Проповедника. После этого сказал Бетти Элис: «Я намерен добавить два этих напитка в наш список». Моя дочь засмеялась.

Я пошел в устричный бар в Новом Орлеане. «Принесите мне дюжину сырых устриц, а пока я их буду есть, приготовьте еще дюжину». Бармен сказал: «Это устрицы из Миссисипи, они достаточно крупные». Я сказал: «Знаю. Просто приготовьте вторую дюжину». Я съел первую дюжину. Бармен принес вторую. Я попросил: «Пока я буду есть эти, подготовьте третью дюжину». Он поинтересовался: «Сэр, вы что, лишились разума?» Я ответил: «Нет. Я не хочу лишаться устриц». Я заказал, несмотря на все протесты, пять дюжин устриц. Я съел 60 устриц. Бармен скептически взглянул на меня и произнес: «Шестьдесят устриц из Миссисипи!» «Да, — согласился я, — и 60 дней рождения». (Смеется.) Почему бы мне не съесть 60 устриц в день моего 60-летия? Зейг. А сколько вы собираетесь съесть завтра? Эриксон. Моя жена покупает две дополнительные банки плюс те две, что у нас еще есть.

Зейг. Сколько вам завтра исполняется?

Эриксон. Семьдесят два.

Зейг. С днем рождения вас!

Эриксон. Будучи на Востоке, я пошел в столовую отеля. Мне вручили меню на французском. Я выразил протест, поскольку не читал по-французски. Официант с густым акцентом сказал, что поможет мне. Я указал на один из пунктов и спросил: «Это что?» Он объяснил, что это такое, но его было очень трудно понять, Я указывал на другие названия. Я не дал ему понять, что действительно представляю, что это такое. Наконец я сказал: «Принесите мне бокал колотого льда». Похоже, он был озадачен, но бокал мне принес. Я попросил: «А теперь принесите мне бутылку французской приправы». Он был озадачен еще больше. Я вылил немного французской приправы на колотый лед. И сказал: «А теперь, вас не затруднит отнести все это в помойное ведро?» Он сказал (без тени акцента): «Пожалуйста, сэр». (Смеется.) Он понял, что я догадался о его фальшивом акценте. Зачем ругаться с официантом? Он вешает тебе лапшу на уши, почему бы этим не насладиться?

Пару лет спустя, в Портленде, Орегон, в столовой отеля официант поприветствовал меня и сказал: «Здравствуйте, доктор Эриксон». Я сказал: «Вы мне незнакомы. Но вы, очевидно, знаете меня». Он ответил: «Вы вспомните меня к концу вечера». (К Зейгу.) У меня плохая память на лица.(Продолжает.) Он принес мне счет. Я его оплатил. Официант вернул сдачу. Я оставил ему чаевые. И он поблагодарил меня с густым французским акцентом. Тогда я узнал его!

Что касается пациентов, то с их проблемами следует обращаться подобным же способом.

Та женщина, которая сказала мне, что до смерти устала находиться в состоянии страшной подавленности… Жизнь ее матери представляла пример полного подавления со стороны жестокого мужа. Она вместе со своими сестрами унаследовала этот паттерн от матери. Они вели подавленную жизнь. Женщина желала преодолеть свою подавленность. Я сказал, что ей следует убраться со льда или кататься на коньках. Именно это она много раз слышала от другого психотерапевта.

Я нанес ей тяжелый удар, заявив: «Хорошо, я скажу это лишь один раз. Слезайте с горшка или какайте». Но это было гораздо лучше, чем пытаться переучивать ее. И теперь она не может думать о своем прошлом, не представляя его в этих грубых терминах. Отнюдь не легко признаться: «Я подавлена». Она привыкла думать: «Слезай с горшка или…» (Смеется.) Когда подавленная личность получает такое выражение своей подавленности, ей приходится смотреть на свою проблему именно под этой вывеской.

Пациенты порой рассказывают забавные вещи. Одна пациентка вошла и заявила: «Я обедала с такой-то и такой-то, тоже вашей пациенткой, и она меня страшно смутила. Я с трудом сдерживала свое смущение. Она сказала, что у нее плоская грудь». Я заметил:"Что же, можно смутиться от плоской груди. (Смеется.) Но по двум разным причинам".

Несколько недель спустя женщина попала в загородный клуб и оказалась в неловком положении. В разговоре она сказала: «Это был тот, плоскозадый». (Смеется.) По ее мнению, именно та женщина выражалась вульгарно, говоря про «плоскую грудь». Теперь же она сама заявила: «Этот плоскозадый».

Психиатр из другого штата, мой ученик, прислал мне пациентку, с которой работал в течение трех лет. Я записал ее имя, адрес и номер телефона. — И спросил о ее проблеме. Я получил всю информацию общего характера.

Я сказал: «Мадам, вы женщина. Я мужчина. Когда я смотрю на женщину, то имею право видеть некоторые выпуклости на ее теле. Если у вас они отсутствуют, вы можете пойти в город и купить накладные. Купите любой желаемый размер — маленькие, средние или слоноподобные. В следующий раз, когда вы войдете в этот кабинет, я хочу видеть на вас накладные груди». На ней была плотно облегающая блузка. Груди у нее почти не было.

Она появилась на следующем сеансе с накладной грудью среднего размера. Мы беседовали о разнообразных вещах, о ее вдовстве. Она счастливо вышла замуж. Муж умер и оставил ей приличную сумму денег. Примерно месяц спустя я встретил ее психиатра, который воскликнул: «Ради Бога, что вы сделали с этой женщиной? Она пришла домой, как только приехала в Феникс. Она счастлива, в полном порядке и не говорит мне, что вы сделали». На самом деле она была 50-летней женщиной, всю жизнь мечтавшей иметь пышную грудь, и я сказал ей: «Пойдите и получите ее». (Смеется) Вот и вся терапия, в которой она нуждалась.

Зейг. Замечали ли вы какие-то сигналы с ее стороны?

Эриксон. Жесткое, неестественное поведение и слишком обтягивающая блузка… Так почему бы не уцепиться именно за это? «Я — мужчина, вы— женщина. И я, как мужчина, имею право…» Мое право! Я не поднимал вопрос, на что имеет право она или что ей надлежит делать. Я превратил все в вопрос моего права. Она удовлетворила мои права и в ходе процесса заботилась о своих правах, не споря и не вступая в дискуссию.

Зейг. И причем обходным путем.

Эриксон. Моим. Три года терапии. Я выражал это как свое право. Как можно было спорить и утверждать, что это неверно. Это неоспоримо. И поскольку это было неоспоримо, она не могла сопротивляться. И поэтому она беспомощно делала вещи, для себя благоприятные. Люди действительно хотят делать правильные вещи сами, они не собираются позволять другим заставлять их делать это. (Смеется.) Я бы мог годами бестолково уговаривать ее носить накладную грудь. А она — спорить со мной. Я заявил, что это мое право. Оно состояло не в том, чтобы знать, фальшивая грудь или нет, мне просто полагалось видеть некоторые выпуклости.

Зейг. Вы представили это так, чтобы она попалась в ловушку и не смогла сделать ничего, кроме чего-то хорошего для себя.

Эриксон. Кроме чего-то хорошего для себя, под прикрытием того, что это мое право.

Зейг. Угу.

Эриксон. Почему терапию нельзя проводить таким способом? Зачем проявлять вежливость и танцевать вокруг проблемы? Пожалуй, я лучше вернусь в дом.



День третий, 5 декабря 1973 г.



Как было отмечено, некоторые случаи, обсужденные Эриксоном 5 декабря 1973 г., уже приводятся в других источниках. Поэтому здесь приводится лишь краткое резюме. Тем не менее, существуют дополнительные уточнения. Кроме того, интересно изучать сам процесс Эриксона, поэтому некоторые случаи также излагаются в настоящем издании.

(Миссис Эриксон вкатывает коляску с доктором Эриксоном в комнату. Эриксон начинает беседу с обсуждения своего метода лечения Джона. В тот день он передал Эриксону письмо, в котором описывал свои чувства к Эриксону и отношение к своей собственной терапии.)

Эриксон. Для Джона я был богоподобной фигурой. Сейчас он понял, что я — человек. Меня беспокоило то, что я представлялся ему богом. Я пытался заставить его понять, что я — человек, не произнося это вслух. Теперь я думаю, что основательно убедил его в этом. Полагаю, что Домоправительница (миссис Эриксон) — моя преемница.

Миссис Эриксон. Примерно два года назад у доктора Эриксона было острое недомогание, и он справился с ним довольно быстро. Однако в тот момент я действительно думала, что это неизлечимо, и говорила про себя: «Бедный Джон, ему придется ложиться в психиатрическую клинику». Это письмо позволяет мне думать, что сила его упования на жизнь значительно превосходит силу доктора Эриксона. Джон, я надеюсь, будет приходить сюда, даже если доктора не станет.

Эриксон. А когда ты сыграешь в ящик, я думаю, что если Рокси окажется поблизости…

Миссис Эриксон. О, я полагаю, любой из них будет принят как заместитель, хотя не думаю, что Джон будет ощущать потребность в ежедневном посещении нашего дома. Знаете, я, пожалуй, пойду. (Миссис Эриксон уходит.)

Зейг. Вы допускали преднамеренные ошибки, чтобы показать ему, что вы — человек?

Эриксон. Я не совершал ошибок. Я написал за Барни письмо, адресованное собаке моего друга из Пуэрто-Рико, Маффину Ву-Ву. Я писал письма Маффину, а также Фрицу и Дженни, собакам моего сына. За Барни я написал цикл из сорока лимериков. Знаете, у нас был бассет-хаунд, который прожил с нами 13 лет. Сейчас он покоится вон там, во дворике любимцев. Он пишет письма «Мамочке Земли, миссис Эриксон».

Зейг. Не понимаю.

Эриксон. Он покоится во дворике любимцев. Он — Привидение Роджер, он пишет письма. Он так и подписывается — «Привидение Роджер».

Зейг. Кто их пишет за привидение?

Эриксон. Я.

(Зейг и Эриксон смеются.)

Эриксон. Все мои дети выросли на сказках про Белое Брюшко. «Давным-давно жил-был маленький лягушонок с зеленой спинкой и белым брюшком. Ведь у него было белое брюшко и зеленая спинка, вот его и прозвали Белое Брюшко». Все мои дети были индивидами, и каждый из них требовал разных приключений для Белого Брюшка. Итак, я придумывал истории, удовлетворяющие потребности маленьких детей.

Потом моя голубоглазая дочь, когда уже ее собственные дети требовали сказок, сказала: «Я не могу придумывать истории. Почему бы тебе этим не заняться?» Итак, я начал писать истории про Белое Брюшко, а моя секретарша перепечатывает их под копирку. Они рассылаются всем внукам. Белое Брюшко попадает в прошлое на машине времени и обнаруживает двух мальчиков, которые ругаются между собой среди кустов черной смородины. Это Берт и Лэнс (старшие сыновья Эриксона). Таким образом, Белое Брюшко имеет отношение к каждому прегрешению, совершенному моими детьми в юности.

Привидение Роджер также представляет семейную историю. С самого раннего детства мой сын Роберт был помешан на замках. Он поставил у себя дома сигнальное устройство от воров, поскольку в Фениксе происходит много ограблений. Однажды днем завыла сирена и переполошила всех в округе. Нам позвонила одна женщина, а Бетти позвонила в полицию и встретила их в доме Роберта. Грабителей там не было. Сирена надрывалась, а полицейские обыскивали дом. Ничего не пропало. Тем не менее, обнаружилось, что Роберт бездумно устроил свои дверные замки так, что их можно было открыть с помощью кредитной карточки.

Теперь Привидение Роджер пишет о том, как Привидение Голубь и Великий Воркующий Кольт прибыли на место происшествия. А Привидение Голубь рассказывает о шумной тревоге по адресу 1270 Дезерт-Ленд (вымышленный адрес) и описывает всю неимоверную глупость Роберта, поставившего замки, открывающиеся с помощью кредитной карточки и доступные даже для ребенка. Описывать такие смешные истории для детей… Они действительно им нравятся. Вы рассказываете все эти случаи с юмором, а другие действительно наслаждаются ими.

В недавнем письме Привидение Роджер рассказывает, что встретил несколько собак-привидений, которые давным-давно, еще будучи земными собаками, жили в горняцком лагере в горах Сьерра-Невада. Собаки поведали о празднествах в горняцком лагере, когда там родился ребенок. Этим ребенком был я.

Мои внуки знают о первом шлепке, который я получил. Я все еще ползал на своих четырех, когда мать взяла меня в хижину «Земли» Кэмерон, внизу долины. Я увидел, как миссис Кэмерон положила что-то в дырку. Это было захватывающе и очаровательно. Я забрался на кипу бумаги,, лежащей в камине, и миссис Кэмерон меня отшлепала. Я влез под стул, на котором сидела моя мама. Она была очень возмущена. Я все еще могу восстановить это в своей памяти: огромная женщина, которую я вижу из-под стула, и странная танцующая вещь под названием огонь.

Зейг. У вас исключительная память.

Эриксон. В колледже я читал про память. Я обладаю памятью и все записываю. Я сверял свои воспоминания с воспоминаниями матери и, независимо от нее, с воспоминаниями отца — моя память совершила определенные фальсификации. Я вспоминаю, что стоял, держась за спинку кроватки^ но кроватки-то у меня как раз и не было. Мне приходилось лежать. Мне показали рождественскую елку, и там были два очень похожих предмета, которых я действительно не мог уразуметь. Это были кошки. А еще там был человек с копной волос на голове.

Что это было за Рождество? В конце концов, папа с мамой это выяснили. Мой отец так устал от того, что ребенок будил его, хватал за бакенбарды и тянул из кровати, что в феврале 1904 сбрил бороду. Это было Рождество 1903 года. Моим родителям пришлось долго вспоминать, когда они взяли корзину и отнесли кошек в хижину Кэмерон. Я истошно вопил. Они не могли понять меня, а я не мог уразуметь их глупость. Я хотел покататься на мешке, наполненном кошками. Мне было два года. И, конечно, мы переехали в Висконсин, когда мне исполнилось три года.

Соседи очень жалели меня. У меня была сестра двумя годами младше, которая начала говорить, когда ей был год. И соседи сочувствовали моей матери, потому что я был «умственно отсталым», потому что не умел говорить до четырех лет. Моя мать отвечала соседям: «Мальчик слишком занят». Теперь обо всем этом пишет Привидение Кролик.

Я полагаю, моей матери было 28 лет, когда отец купил шахту в Неваде. Отец послал за ней. С собой в Неваду мать привезла свою старшую сестру. Мать вынесла из воспитания, полученного от ее матери следующее убеждение: «Никогда не отъезжай дальше, чем на 10 миль от своего дома, иначе погибнешь». Бабушка убедилась в этом на основе своего опыта. И все равно моя мать приехала в Неваду.

Здесь ей пришлось управлять общежитием для шахтеров. Припасы доставлялись сюда каждые шесть месяцев караваном из двадцати мулов. Теперь матери приходилось решать, сколько заказывать продуктов — пищевой соды, перца, муки, солонины, — чтобы содержать пансион для 20-30 шахтеров. Моей матери приходилось все это рассчитывать. Вот так у меня получилась история о Земле Кларе и Земле Альберте.

Зейг (глядя на фотографию над картотечным шкафом позади стола Эриксона). Это ваши родители?

Эриксон. Да. На этом снимке они изображены в 65-ю годовщину их свадьбы.

Один профессор психиатрии из Южной Америки приехал ко мне на курс психотерапии. (Этот случай изложен и обсужден в Rosen, 1982а и в Erickson & Rossi, 1977.) Мне было знакомо его имя и репутация. Он был гораздо более великолепен, нежели я, — гораздо лучше образован, больше начитан. И один из самых надменных людей в мире — он очень гордился своей кастильской кровью. Надменный и гордый профессор разговаривал со мной о фонде, который мог бы финансировать его терапию. Я, ей-Богу, терялся в догадках, как мне обращаться с этим человеком. Как бы вы поступили в этой ситуации?

Зейг. Не знаю.

Эриксон. Я понял, что изобрел некий способ. Я оставил эти заботы своему бессознательному: моя бессознательная психика сообразительнее меня самого. Итак, он вошел, представился. Я записал его имя, возраст — все как положено. А потом сказал: «Давайте обсудим вашу проблему». Наш сеанс продолжался 2 часа. Первое интервью продолжалось два часа. Я спросил профессора о его проблеме. Я взглянул на часы. Было 4 часа. А стул был пуст. Я открыл свою папку и увидел в ней массу своих заметок. Я впал в транс. Четырнадцатью сеансами позже профессор вскочил на ноги и сказал: «Доктор Эриксон, вы в трансе». Это пробудило меня.

(Зейг смеется.)

Эриксон. Я сказал: «Да; я в трансе. Я знал, что вы более интеллектуальны, чем я, более начитаны и лучше образованы. Понимая, насколько вы надменны, я использовал свое бессознательное, чтобы провести с вами терапию. Потому что никому еще не удавалось перехитрить мое бессознательное». Он не очень благосклонно к этому отнесся. В дальнейшем я продолжал наши сеансы в сознательном состоянии.

Однажды профессор взглянул на фотографию моих родителей и спросил: «Это ваши родители?» Я ответил: «Да». Он вновь спросил: «Чем занимался ваш отец?» Я сказал: «Он фермер, сейчас на пенсии». Профессор с отвращением произнес: «О, крестьяне». Я гордо произнес: «Да, крестьяне. И полагаю, кровь моих предков викингов может течь в ваших жилах».

Эриксон. А он знал свою историю. Ему было известно о викингах, вторгающихся, грабящих и мародерствующих по всем побережьям Европы — Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии, Средиземного моря. Больше он никогда не проявлял по отношению ко мне сарказма.

Зейг. Понимаю.

Эриксон. Мои предки викинги. (Смеется.) Он знал, и я знал.

В любой ситуации следует полагаться на свое бессознательное. Большинство людей рассчитывают на свою сознательную психику, и им доступно лишь то, что их сознание может ухватить из реальности. Когда полагаешься на бессознательное, получаешь огромный объем познаний.

Зейг. Я не совсем понимаю, что это значит на самом деле.

Эриксон. Ну, к примеру, фраза «Ваши родители крестьяне» — это оскорбление.

Зейг. И вы отреагировали на это сознательно.

Эриксон. Мое бессознательное подсказало мне ответ, основанный на прошлом чтении.

Приведу другой пример. Доктор Л. приехал в Детройт, когда я находился в Мичигане. Он устроился в Совет регистраторов. Первое, что он сделал, — отправился на факультет психологии в Университет Уэйна и обратил внимание руководства на то, что имеет степень доктора философии, а также степень доктора медицины. Руководитель факультета был уже в преклонном возрасте, и доктор Л. сказал, что действительно следует отправить его на пенсию и поставить его, доктора Л., во главе факультета.

Затем он пошел в Медицинскую школу и сообщил декану, что у него степень доктора философии, доктора медицины, а также большой опыт работы психиатром. Декану пришлось выставить меня[6]с факультета, и доктор Л. любезно занял мое место.

Он стал посещать приемные различных психиатров Детройта и убеждать пациентов, ожидающих приема, что им действительно следует обратиться к хорошему психиатру[7].

Когда доктор Л. впервые приехал в свой офис, он посмотрел на женщину, которой предстояло быть его секретаршей, и сказал: «Мисс X, вы довольно некрасивы. Вам уже давно за 30, а вы все еще не были замужем. Вы преждевременно поседели. У вас косоглазие и некоторый избыточный вес. Однако я не буду возражать, если вы поработаете у меня некоторое время». Вот таков был доктор Л. Женщина пришла в ярость и немедленно удалилась.

Потом разразилась Вторая мировая война. Доктор Л. отпечатал на машинке письмо на семнадцати страницах. В этом письме он объяснял, почему его следует призвать в армию в чине генерала: он будет заботиться о душевном здоровье других генералов. Из армии прислали отписку: «В настоящий момент у нас нет возможности использовать человека с вашими талантами». (Смеется.)

Конечно, доктор Л. не пользовался популярностью в своей конторе. Один из клерков взял черновую копию подлинного письма доктора Л. и ответ из армии и послал их в газету «Херст», с которой доктор Л. уже успел испортить отношения. Газета вышла с заголовком «Армия говорит, что не нуждается в услугах доктора Л.».

Его секретарша стала моей секретаршей. Когда газета вышла, она прочитала заголовок и предложила: «Давайте позвоним крошке доктору Л. (а он был весьма тучен) и прольем крокодиловы слезы». Я сказал: «Если хотите, я могу позвонить ему, потому что, когда я нанесу ему удар, рана окажется смертельной. Не знаю, когда и как это произойдет, но пусть над этим поработает мое бессознательное. И крошка доктор Л. действительно почувствует удар».

Это был конец июля или начало августа, точно не помню. В ноябре я пошел на медицинский совет. Я сидел в боковой комнате, попивая пунш с другими докторами и беседуя с ними. Вошел крошка доктор Л. и сказал: «Привет, Милт. Что тебе известно?»

А я сказал: «Мне известно лишь то, что я вычитываю из газет» (любимое присловье Уилла Роджерса).

Зейг. Ага.

Эриксон. Вы не можете вообразить себе более удачный ответ. Было слышно, как на стол падали стаканы. Многие бросились к телефону. Газета «Херст» вышла с заголовком: «Эриксон говорит доктору Л., что ему известно лишь то, что он вычитывает из газет». И доктору Л. пришлось перебраться во Флориду.

Сознательно я не смог бы ответить так резко и метко. Сработало мое бессознательное. Оно хранит такое, о чем я даже не подозреваю. Вот как работает бессознательное. Я внезапно припомнил знаменитую фразу Уилла Роджерса, и это действительно оскорбило доктора Л. в Мичигане.

Теперь о Джоне. Обучение его тому, что я — человек, вылилось в медленный процесс. Я не устаю повторять одну маленькую фразу: «Миссис Эриксон Домоправительница, а я — Старикашка». Барни пишет письма о своих сражениях со Старикашкой. И Маффин Ву-Ву из Пуэрто-Рико пишет Барни про Старикашку. Фриц и Дженни пишут про Старикашку.

(Эриксон начинает говорить мягко.) А теперь представьте, что у вас есть бессознательное, и вам нет нужды беспокоиться о чем-то. И подбирая верный ответ, положитесь на свое бессознательное — это окажется правильным в нужный момент времени.

Я обучал стрелковую команду меткой стрельбе. (Сокращенная версия этого случая содержится в Rosen, 1982a.) Личного опыта в этом деле у меня было немного. Мне лишь довелось пару раз пальнуть из ружья на ферме, когда я был ребенком. Тренер стрелковой команды где-то прочитал обо мне. Во время одной из своих поездок с командой он остановился в Фениксе. Он представил меня своей команде и спросил, не могу ли я применить гипноз, потому что в состязании стрелков одна из главных проблем — напряжение. Ты стреляешь в сорока турах, ты впервые поражаешь мишень. Потом думаешь: «Попаду ли я в нее третий, четвертый, пятый, шестой, седьмой раз?» Когда добираешься до тридцатого, внутреннее напряжение достигает предела. Он обсудил со мной эту проблему.

Я согласился: «Да, я могу потренировать вашу команду». Пригласил для примера гипнотического субъекта и произвел демонстрацию. Команда согласилась, что я свое дело знаю. Я отправился в Форт-Беннинг, Джорджия, однако в армии не были вполне уверены, что я знаю свое дело. Ко мне приписали двух человек, которые в течение двух лет пытались попасть в команду. Из ста очков они выбивали лишь сорок, тогда как проходной балл составлял шестьдесят. Итак, двух этих «сороковиков» привлекли к тренировкам.

Я тренировал команду. Они отправились на международные соревнования в Москву и впервые победили русских. А два армейских «неудачника» заняли призовые места. Единственное, чему я их обучал, состояло в следующем: «Сначала вы вызываете ощущение комфорта в подошвах своих ступней, в щиколотках, в коленях, бедрах, пояснице, торсе, руках, плечах. Потом вы чувствуете, как ваша рука удобно лежит на ложе ствола, а приклад очень удобно покоится на вашем плече. Потом вы наслаждаетесь прикосновением своей щеки к ложу. И вы можете очень удобно двигать стволом, назад и вперед, вниз и вверх, вслед за целью. Когда комфорт ощущается абсолютно во всем, вы нежно нажимаете на курок». Вот как я их тренировал. Я предоставил им пространство, чтобы они могли развивать свою собственную манеру стрельбы.

Один из них, впоследствии национальный чемпион по стрельбе, выработал уникальную манеру. Последнее, что он делал, это сжимал зубы. Когда появлялось чувство, что зубы сжаты правильно, он нажимал курок. (Смеется.) Его кличка была Блинки.

Блинки уволился несколько месяцев спустя. Покинув армейскую команду, он попробовал свои силы в национальном чемпионате по стрельбе. Пока он входил в армейскую команду, то обсуждал со мной свое будущее. Я заметил, что стрелковое мастерство вынужденно ограничено возрастом и ему на что-то придется жить еще лет 50. Компания «Винчестер Райфл» предложила Блинки заняться продажей винчестеров. Я сказал: «У этого занятия нет будущего. Грядет новый чемпион». Я думал, что ему надлежит заниматься делом, которое было бы для него значимым. Сейчас Блинки ветеринар. Он как-то навещал меня, приехав в Феникс на встречу ветеринаров.

В своем родном городе он был избран в городской совет, побывал мэром — не знаю, кем еще. Там он самый популярный человек. Таков склад его личности. Приехав ко мне, Блинки вспоминал армейские дни — дни чемпионата — и свой опыт в ветеринарной области. Все сложилось так, как я и ожидал.

Возможно, еще один член стрелковой команды станет чиновником Американского общества клинического гипноза.

Когда ты знаешь, что у тебя есть бессознательное, то полагаешься на него. Один из моих пациентов, адвокат, однажды пришел ко мне и заявил:"Завтра утром мне нужно ехать в Туксон и сдавать экзамен по специальности. Я проваливал его пять раз. Я приехал из

Висконсина. Мне не нравится там жить, моей жене тоже. Мы хотим перебраться в Аризону и строить там свою семью". Он спросил: «Не могли бы вы загипнотизировать меня, чтобы я сдал экзамен?»

(Звонит телефон, Эриксон берет трубку. Это междугородный звонок. Обращается к своему телефонному собеседнику.) Я не вылезаю из инвалидной коляски с 1965 года. У меня совсем немного сил, а ваш мальчик потребует огромных усилий, и я не готов к этому физически. (Вешает трубку.)

(Обращается к Зейгу.) Это человек из Нью-Йорка. Его 16-летний сын сидит на наркотиках и спиртном с 12-летнего возраста. Мать отреклась от парня. Отец и мать боролись за него годами. Наконец, отец недавно развелся с матерью. Этот мальчик — трагедия. Теперь отец пытается помочь ему. Он водил своего сына ко многим психиатрам — фрейдистам, юнгианцам, райхианцам, — пытаясь исправить его.

Не люблю теоретических формулировок. Потому что теоретические формулировки… Какой в них смысл? Есть ли что-нибудь более абсурдное, чем европеец, выросший и получивший воспитание в Европе, а потом приехавший в Соединенные Штаты и пытающийся понять прошлое американца?

Я припоминаю тот опыт, который я получил в Вустере, Массачусеттс. Опытный психолог русско-немецкого происхождения, работавший в лаборатории Вундта, приехал в Вустер, чтобы познакомиться с американской психологией Он показался мне интересным. Он проделал великолепное исследование. Однажды вечером он предложил поехать в Сан-Франциско и поужинать там. Из Вустера, Массачусеттс, в Сан-Франциско, чтобы поужинать! Неплохо, не правда ли? (Смеется.) Каково же было его представление о Соединенных Штатах?

(Раздается стук в дверь. Входит пациент. Позже мы возобновляем беседу.)

Эриксон. На чем я остановился?

Зейг. Вы начали говорить об использовании бессознательного. Вы рассказывали об адвокате, которому нужно было ехать в Туксон, чтобы сдать экзамен по специальности.

Поскольку этот случай обсуждается в Zeig, 1980a, здесь мы лишь кратко на нем останавливаемся. Техника Эриксона была проста. Он посоветовал адвокату наслаждаться пейзажем по пути в Туксон и «испытывать счастье от того, что такой пейзаж будет сопровождать его и в будущем». На обратном пути ему нужно было наслаждаться пейзажем в обратной перспективе.

На экзамене он прочтет вопросы, и все они покажутся ему бессмысленными. Затем ему следует прочитать первый вопрос второй раз, и из его ручки вытечет «тоненькая струйка информации». Когда струйка подсохнет, он должен перейти к следующему вопросу.

Эриксон не мог мгновенно проверить, сработало ли его воздействие. Тем не менее, год спустя к нему пришла женщина, готовая вот-вот разрешиться от бремени. Она пришла к нему по поводу родов под гипнозом. Это была жена того адвоката. Терапия Эриксона для рожениц состояла в том, что он гипнотически внушал, что нижняя половина их тела принадлежит акушерке, а верхняя остается их собственной. Во время схваток и разрешения от бремени женщина должна думать о поле ребенка, придумывать ему имя, представлять, как она будет его нянчить и т.д.

Несколько лет спустя, после рождения третьего ребенка, адвокат вернулся и Эриксон провел с ним удачную гипнотерапию, снявшую боли в спине.

Далее Эриксон продолжает.

Эриксон. Так вот, бессознательное гораздо мудрее, чем вы можете себе представить. (Меняет интонацию голоса.) Жарким летом ты страдаешь от страшной жажды, берешь напиток Ичзнаешь, что он хорош. Ты узнаешь— это еще задолго до того, как жидкость попадает в кровь. Если ты испытываешь жажду холодным зимним днем, ты берешь хороший напиток. И знаешь, что он хорош, задолго до того, как жидкость поглощается. Ты не подсчитываешь количество глотков, однако в летнем и зимнем напитке оно значительно различается.

Впервые приехав в Аризону, я попросил миссис Эриксон совсем не солить пищу. Потребность в соли в жаркой пустыне гораздо выше, чем в Мичигане. Мы позволяли детям солить свою пищу. Я подсчитывал, сколько раз они трясут солонкой — столько-то раз летом, столько-то раз зимой. Как маленькие дети могут знать, как им удовлетворять свою потребность в соли? Если в пище недостаточно соли, у нее ухудшается вкус.

Люди приезжают в Аризону из Миннесоты, Мичигана, Висконсина и из других местностей. Взрослые могут ужасно страдать от жары, потому что здесь они продолжают солить пищу так же, как они делали это на Востоке. В пустыне приходится увеличивать потребление соли. Я знал это. У меня было множество пациентов, которым мне приходилось говорить: «Идите и немного посолите свою пищу».

Бессознательное знает, сколько нужно соли, сколько глотков воды, а сознанию ни черта об этом не известно.

Зейг. Летом глотков больше.

Эриксон. Больше жидкости. Видите ли, при ПО градусах (по Фаренгейту) вы обильно потеете, и жидкость испаряется немедленно благодаря влажности 11%, 10%, 8%, 13%. Если вы откидываетесь на спинку автомобильного кресла, то потеете. Однако вы распрямляетесь, и меньше чем через минуту ваша рубашка абсолютно суха. Это означает, что вам следует пить больше жидкости. Вы не можете перегрузить тело жидкостью, не истощив при этом запасы натрия. Поэтому вы просто увеличиваете потребление соли.

А как вы изменяете свое дыхание, когда сидите спокойно, а потом сжимаете кулаки? Вы действительно изменяете свое дыхание. А как насчет вашего кровяного давления? Так называемый детектор лжи сообщает это, когда с вами кто-то говорит. Ваше бессознательное извлекает эти знания из повторяющегося опыта.

Вы сидите в закрытой машине, мчитесь по шоссе, и вдруг в лобовое стекло врезается пчела. Вы понимаете, что она не попадет вам в лицо, однако невольно моргнете и отпрянете назад. Вы не можете это контролировать. Ваше бессознательное говорит: когда некий объект приближается к вам, вы смутно его различаете и быстро отклоняетесь в сторону.

Зейг. Верно.

Эриксон. И ваше бессознательное обусловлено вашими телесными нуждами.

Знаете, вчера я получил письмо от разведенной женщины. Она собирается выйти замуж за бывшего заключенного. Это один из моих успехов. Проблема до сих пор заключается в ее детях. Они не могут понять, почему этот мужчина не хочет произносить слово «пожалуйста». Он вырос в семье, где это не было принято. Он провел много времени в тюрьме и в молодежном общежитии, где «пожалуйста» не услышишь. Лишь приказы. И вздрагиваешь. Он не знал этого слова довольно долго. Для него фраза «Передай масло» означает только «Передай масло», а не:"Пожалуйста, передай масло". Вот на таком языке он разговаривает с детьми, а те не могут понять, почему он не умеет произносить слово «пожалуйста». Мы с миссис Эриксон обсуждали эту проблему сегодня утром. Мне надо повидаться с этими ребятишками и объяснить, что к чему.

У меня были сестры, старшая и младшая, которые сделали мое детство невыносимым. Они, бывало, брали что-нибудь из моих вещей и заставляли говорить: «Пожалуйста, ну, пожалуйста, ну, ну, пожалуйста». Они заставляли меня говорить: «Ну, ну, ну, ну, ну — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста». Я вырос, ненавидя это слово. И мои дети удивлялись: «Почему бы папе не сказать „пожалуйста“?» Я обычно замечаю, когда мне следует это сделать, но практически никогда не говорю «пожалуйста». Как бы то ни было, я вежлив, просто настроен против этого чертова слова. Но тон моего голоса вежлив, и это не слишком обижает людей.

Тон голоса этого бывшего заключенного весьма груб, поскольку другого он до сих пор не знал. Он пришел ко мне за советом. (Этот случай описан с некоторыми уточнениями в Zeig, 1980a.) Я дал ему хороший совет. В ответ он сказал: «Знаете, засуньте себе все это…» Так с людьми не разговаривают. Возвращаясь домой и пройдя 12 миль по 109-градусной жаре, он вернулся и спросил: «Что это вы мне такое сказали?» (Смеется.) Я повторил еще раз: «Вот помощь, которую я тебе предоставлю: на моем заднем дворе лежит матрас и одеяло. Там нависает край крыши, который защитит от любого дождя. Ты можешь подходить к задней двери; мы дадим тебе холодных бобов, которыми ты будешь питаться. На заднем дворе есть водопроводный кран, из которого ты можешь пить воду. Можешь остаться и обдумать, по плечу ли тебе пересилить себя и не стать алкоголиком. Если хочешь, чтобы я забрал у тебя ботинки, чтобы ты не сбежал, тебе придется попросить меня об этом».

Он провел пять дней и пять ночей на заднем дворе. Потом он вышел и подыскал себе работу. Он вступил в Общество Анонимных Алкоголиков и ходит туда дважды в неделю. Он взял туда свою девушку. Они собираются пожениться в День Св. Валентина.

Обсуждая с женой, почему я так редко говорю слово «пожалуйста», мы начали говорить о нашем сыне Роберте. Вам ведь приходилось с ним встречаться, не так ли?

Зейг. Мы с Рокси были в его доме, но не застали его. Эриксон. Иногда Роберт проявляет бесцеремонность по отношению к своей семье. Почему? Он был самый благовоспитанный из всех восьми детей. Нежный, мягкий. Кроме того, он был замкнутым мальчиком. Роберт попал под грузовик, когда ему было семь. Я нашел его в Больнице Доброго Самаритянина. Я спросил: «Какие повреждения?» Доктора из реанимационного отделения сказали: «Два бедра сломаны, трещины в тазе, ушибы тела, треснутый череп, а также контузия. Мы еще не исследовали внутренние повреждения». Я спросил: «Какой прогноз?» Они сказали: «Ну, если он проживет еще 48 часов, у него будет шанс выжить».

Я вернулся домой, собрал всю семью и сказал: «Все мы знаем Роберта. Когда он что-то делает, он делает это хорошо. Все мы можем зависеть от того, насколько хорошо он это делает. С ним только что произошел несчастный случай. Оба бедра сломаны, таз треснул, он перенес контузию, внутренних повреждений нет. Если Роберт выдержит еще 48 часов, у него будет шанс жить. Мы поможем ему. Поэтому воистину невежливо плакать. Вы ничем не можете помочь. Идите и возвращайтесь к вашей обыденной работе. Невежливо не спать: мы будем выполнять свою работу, а Роберт— свою. Спокойно ложитесь спать».

Мы легли спать, как если бы ничего не произошло. Это было действительно жуткое время для Роберта. Ему пришлось приложить неимоверные усилия, чтобы выжить. Когда он вернулся из больницы, то был страшно возбужден. Он находился в гипсе, и его ожидало устройство для растягивания. Санитар, устанавливающий это устройство, чуть не уронил его, когда Роберт сказал: «Я так счастлив, что у меня такие родители. Все другие дети видели, как их родители приходят к ним каждый день, и это заставляло их плакать. Потом они приходили вечером и опять вызывали у них слезы. По воскресеньям было совсем ужасно: дети ревели весь день напролет. А вы ни разу меня не навестили». Я сказал: «Мы хотели, чтобы ты поправился. На самом деле мы действительно звонили в больницу и ходили в комнату для медсестер, смотрели оттуда сквозь стекло на тебя, но ты не мог нас видеть. И просили медсестер передавать тебе подарки».

Во времена моей интернатуры, когда наступали приемные дни, я измерял пульс, кровяное давление и частоту дыхания пациентов до, во время и после посещений. Посетители могут неумышленно нарушить процесс выздоровления своих больных родственников.

Зейг. Значит, это самая важная…

Эриксон (перебивая). Самая важная вещь на свете. Когда мы с Бетти были в Чикаго, Кристи оставалась с друзьями. Она каталась на ослике. Ей было десять лет. Ослик подошел к апельсиновому дереву и сбросил ее наземь. Бетти сломала локоть. Друзья потащили ее к семейному доктору, который облился кровавым потом, потому что перед ним была дочь врача. Оказалось, что треснул сустав. Это была плохая трещина. Доктор проделал огромную работу по правильному фиксированию сустава и наложению гипса. Но доктор допустил большую ошибку. Он похлопал Кристи по плечу и сказал: «Не волнуйся, девочка, все будет хорошо». Она воскликнула: «Конечно, будет! Это хороший локоть!»

Ну, так вот. Роберт был действительно подвергнут испытанию. Ему приходилось прилагать огромные усилия, и теперь это иногда проявляется в его отношениях с семьей. Его жена, Кэти, сейчас беременна, и он — самый озабоченный человек на свете. Он сходит с колеи от волнения.

Когда с Роберта сняли гипс, он лежал на койке. Вы не можете вообразить себе, что значит избавиться от гипса после того, как провел в нем с декабря по март. Он повернулся на бок, взглянул на пол и сказал: «Папа, ты знаешь, что до пола такое же расстояние, как и до потолка?» Пролежав на спине несколько месяцев, ты теряешь ориентацию в пространстве. Когда Роберт поглядел на пол, ему показалось, что он так же далек, как и потолок. Наконец он собрал все свое мужество и встал, чтобы пройти на кухню. Когда ты месяцами не ходишь, то теряешь множество физических ощущений, поэтому я ходил по комнате рядом с ним. Я знал, что должно было произойти. Первое: ты забываешь, как сгибать поясницу. Он согнулся дважды и тяжело упал на пол. Я сказал: «Не думаю, чтобы ты сильно повредил пол. Я полагаю, пол в порядке».

Я все ждал, 'когда он осмелится сойти вниз по парадной лестнице. Сойти вниз по лестнице было страшно — все равно что прыгнуть в Большой Каньон. Итак, Роберт вышел на веранду и уселся на перила. Он взглянул на землю внизу и на пол веранды. Я промолчал. Я ощутил себя на его месте: мне предстояло спуститься по этим ступенькам.

В один прекрасный день он спустился по ступенькам, сел на свой трехколесный велосипед и поехал прокатиться. Я недоумевал, как он будет пересекать улицу и что мне делать. Он проехал по Третьей Авеню, посмотрел в обе стороны улицы, оценивая дорожное движение, посмотрел вдоль улицы, оценил движение по обеим сторонам и вернулся. Для него это была совершенно ужасная вещь, но он справился.

Был еще один момент. Мать привела его к дантисту. Кабинет располагался на втором этаже. Лестница была сделана из мелких планок, сквозь которые проглядывала земля внизу. Он поднялся на лестницу и сказал матери: «Иди вперед. Я встречу тебя в кабинете дантиста». Роберт прошел весь путь самостоятельно. Могу заверить вас, что это был весьма страшный опыт. Он вышел из кабинета дантиста и сказал: «Мама, иди и садись в машину. Я встречу тебя на углу такой-то и такой-то улиц». Он сам спустился по лестнице, заставляя себя двигаться нормально. Вы представляете себе, какой ужасный опыт и какой самоконтроль ему требовались?

Когда я был маленьким мальчиком, на ферме, в полутора милях от нашего дома, в лесу, повесился человек. Все соседние фермеры говорили, что там бродит его привидение. Они, бывало, делали крюк в три мили, лишь бы не ехать по шоссе через лес.

Меня страшно напугали мои приятели: «Если один и тот же сон приснится тебе три раза подряд, он сбудется». Три ночи подряд мне снился тигр, пытающийся напасть на меня. Я действительно боялся, что однажды из темноты появится тигр. Когда я узнал об этом привидении, я дождался темной, ненастной ночи, медленно прошел по лесу полторы мили, потом повернулся и медленно пошел назад сквозь шелестящие листья и хлещущие ветки деревьев. Передо мной разбегались мелкие зверьки — скунсы, мыши и прочие. Я знал, что происходила борьба. После этого я никогда не испытывал такого ощущения страха.

Зейг. Вы говорили себе, что есть вещи, которые нужно сделать ради себя.

Эриксон (перебивая). …ради себя. Однако все это оставляет позади тебя всю напряженность.

Когда я работаю с пациентом, то, несомненно, напряжен. Это важно для пациента. В моей медицинской школе психиатрию преподавал хирург. В совершенно бессвязной манере он рассказывал о своем опыте хирурга. Он устраивал экзамен, принося две бутылки виски и стаканы и говоря: «Вот это и есть экзамен, ребята».

Когда я начал преподавать на медицинском факультете в Мичигане, на своей первой лекции я сказал:"Все вы, студенты, знаете, что каждый профессор колледжа думает, что его курс самый важный. Это, конечно, нелепо. Не думаю, что мой курс так уж важен; я знаю, что он таков". (Зейг и Эриксон смеются.)

Я действительно шокировал их, сказав: «Я знаю, что он таков». Затем я дал им список книг для чтения. Потом те, которые действительно интересовались психиатрией, получили дополнительный список. По окончании первого семестра многие студенты подписали прошение, прося декана уволить меня с факультета. Декан рассказал мне об этом. Я заметил: «Мне это не нравится. Я серьезно отношусь к преподаванию». Декан спросил: «Что я, по вашему мнению, должен сделать?» Тогда я сказал: «Отдайте мне это прошение. Я сам обо всем позабочусь». Примерно шесть недель спустя, когда студенты действительно полюбили меня и мой курс, я вывесил прошение на доску перед началом занятий. Я не сказал о нем ни слова. Никто не задал ни одного вопроса. А что они могли сделать? (Смеется.)

Старшие курсы всегда разыгрывают пародии на своих выпускных празднествах. Было выбрано четыре профессора. Одного они ненавидели особенно рьяно. Разыгрывая пародию, студенты поставили на стол ночной горшок. Они гуськом проходили мимо него и говорили: «Доброе утро, доктор X». (Смеется.)

Еще там был доктор Рейчел, из интернатуры. Он обладал необычной способностью. Шесть студентов могли окружить его и одновременно задавать вопросы, и он отвечал на все шесть вопросов. Он слышал каждый из шести одновременно задаваемых вопросов. Конечно, он был включен в розыгрыш. Вопросы, задаваемые человеку, который его имитировал, были очень сложными и длинными. И он декламировал правильные ответы на эти искусные вопросы.

Или другой преподаватель — Пит Джаспере. Я участвовал в совете по введению в должность, экзаменовал претендента и поставил в его форму красное"Р", отвергая кандидатуру. Претендентом оказался симпатичный, крепко сбитый молодой человек. Когда он проходил мимо кабины Джасперса, тот взглянул на него и увидел это красное"Р". Он сказал: «Какой идиот отверг такого парня? Присаживайтесь». Претендент присел. Джаспере очень внимательно проэкзаменовал его и вкатил ему второе красное"Р", подошел к моей кабине и сказал: «Знаешь, я такой же идиот, как и ты».

Джаспере проводил занятия по неврологии с моими врачами. Однажды он спросил Джо, очень способного парня: «Как правильно лечить…» и затем назвал сложную неврологическую болезнь. Джо выдал совершенно верное предписание. А Джаспере сказал: «Послушайте, яйцеголовый идиот, от какого чертова придурка вы получили эту дурную информацию?» Джо сказал: «Прочитал в одной статье». И назвал статью, опубликованную доктором Питером Джасперсом. Джаспере ответил:"С тех времен я кое-чему научился". (Смеется.) Идеальный ответ. Его всегда включали в розыгрыши.

Студенты изображали и меня. У меня был огромный пурпурный галстук-бабочка и пара манускриптов подмышкой. Они представили, как я делаю свое знаменитое заявление: «У меня есть минимальный список литературы для класса». Потом развернули свиток длиной примерно в 20 фунтов. «А для тех, кто слегка интересуется психиатрией…» Потом развернули еще один свиток. «А для тех, кто определенно интересуется психиатрией…» Тут в их руках оказался и третий свиток. (Смеется.) В первом списке было 40 книг, во втором — 20, и примерно 50 — в третьем.

Далее Эриксон рассказывает историю Энн (приводится в Rosen, 1982а). Она была одной из лучших студенток, но имела один недостаток: хронически опаздывала. Люди в медицинской школе недоумевали, как к этому отнесется Эриксон. В первый день записи в класс Эриксона, когда она опоздала, он бросил ей «селям». Преподаватели, студенты и весь персонал провели весь этот день, приветствуя Энн «селямом». После этого она стала пунктуальной.

Эриксон просто «отдал дань», и все же это воздействие изменило поведение Энн, тогда как другие потерпели неудачу.

Зейг. Позвольте задать вопрос. У вас исключительная способность подмечать минимальные сигналы в словах и движениях других людей. Мне бы хотелось развить некоторые из этих навыков в себе. Не могли бы вы мне подсказать?

Эриксон. Как только вы производите наблюдение, фиксируйте его на бумаге и проставьте дату. Спрячьте подальше. Когда у вас появится позитивное или негативное подтверждение, вернитесь и перечитайте ваше начальное наблюдение. Если вы говорите себе: «Я думаю, что у этой девушки роман», запишите эту догадку. Возможно, через три месяца вы найдете подтверждение тому, что у нее роман. Вы не сможете вспомнить, что дословно записали: «У нее любовный роман». Вы могли записать: «Думаю, она увлечена» или «Думаю, что она влюбилась». Вы не помните, что писали три месяца тому назад, поэтому идете к столу и просматриваете свою запись. Таким образом вы учитесь различать верные наблюдения.

Зейг. Понятно.

Эриксон. И вы сможете узнать очень многое. Месяцы спустя вы обнаруживаете нечто и говорите себе: «Ох ты, я заметил это еще несколько месяцев тому назад». Тем не менее, этого может и не случиться. Может, да, а может — нет. Может быть, вы думали о чем-то еще. Потому что просто не можете помнить, в чем состояло ваше наблюдение на прошлой неделе. Но если вы его записываете, то проверяете свою способность.

Далее Эриксон излагает случай (описанный в Rosen, 1982a), когда он поставил диагноз пациенту-трансвеститу, заметив, что тот, стряхивая нитку со своего рукава, не «изгибал свой локоть» так, как это обычно делают женщины.

Эриксон. К тому времени, когда моим дочерям исполнилось 11— 12 лет, я уже знал, какой размер груди будет у них, когда они вырастут. Потому что человеческое тело делает заготовки на будущее, основательные заготовки. В течение двух недель после зачатия происходит значительное изменение содержания кальция в костях скелета. Этот зародыш обладает почти микроскопическим размером, однако тело знает, что происходит.

Одной из моих дочерей в предподростковом возрасте пришлось протянуть руку, чтобы достать что-то с радиоприемника. Я увидел, как ее локоть описывает дугу. Я попросил миссис Эриксон понаблюдать за нашей дочерью, когда та принимает ванну, и посмотреть, нет ли каких-то изменений в сосках дочери. Бетти сказала мне: «Как раз начинается раскрытие сосков».

Я подумал, что мне следует предупредить ее, что у нее будет миниатюрная грудь: локоть описывал небольшую дугу. Я сказал дочери, что иметь миниатюрную грудь весьма приятно. Когда ты вырастешь, она не будет свисать до колен. Никогда не придется закидывать грудь себе за спину, чтобы вымыть грудную клетку.

А потом как-то раз я сказал, что должен извиниться перед ней. Если она выйдет замуж.и будет кормить ребенка грудью, ее груди приобретут средний размер и сожмутся до миниатюрного, когда она отнимет ребенка от груди. Она работала приходящей няней, и я видел, что ее локоть отходит уже гораздо шире. Теперь дочь вскормила собственных детей. У нее миниатюрная грудь, и я предвидел это, когда ей было десять лет. А когда ей было двенадцать, я знал, что у нее будет грудь среднего размера, если она забеременеет, а затем грудь сожмется. И теперь она верит мне, если я рассказываю ей что-то из области анатомии или физиологии.

Зейг. Бьюсь об заклад.

Эриксон. А многие ли наблюдают за тем, как люди ходят? Двигают руками, ладонями, локтями?

Я вспоминаю, как на призывном пункте собралась куча призывников. Они запрудили все пространство вокруг кабин, что весьма затрудняло психиатрическое исследование. Никто из призывников не хотел, чтобы его подслушивали. Я сказал: «Хорошо, ребята, постройтесь в одну линию». Один из них уныло поплелся в конец. Я пригласил его: «Водитель автобуса, заходите». И парень вошел. Он спросил: «Откуда вы узнали, что я был водителем автобуса?» Я объяснил:"Сколько раз вам приходилось кричать: «Проходите назад! Проходите назад! Проходите назад!» (Смеется.) Он улыбнулся: «Я так долго это кричал, но никто не слушал. Когда вы сказали, чтобы все построились, мне захотелось именно этого». Это просто здравый рассудок.

Я работал в медицинской школе, проводя психологические освидетельствования заключенных исправительных и пенитенциарных заведений Висконсина, в том числе и заключенных исправительного дома округа Милуоки. О преступлении мне известно многое. В течение четырнадцати лет я был консультантом при суде в Детройте. Вот почему я знал, как разговаривать с Питом: «Тебе нужна помощь. Ты — алкоголик. Ты — бывший зек. Ты работал ради выпивки, клянча еду и кров у своей женщины. Она слегла от этого, и ты бросил ее. Теперь ты просишь помощи. У меня на заднем дворе есть матрас. Оставайся там столько, сколько потребуется. Я дам тебе одеяло. Там есть еще водопроводный кран, ты сможешь получить холодные бобы». «Знаете, куда вы все это можете засунуть?» — ответил он и ушел. Он прошел много миль по палящему солнцу к своей женщине, а она сказала: «Убирайся. Я устала от тебя». И вот он вернулся ко мне.

Однажды в мой офис в Мичигане вошел человек. (Сравните толкование этого случая со знаменитой версией, описанной в Wilk, 1985.) Он сказал: «Мне 42 года. Мне принадлежит много рекордов в авиации. Я стал пить с 12 лет и только что вышел из трехмесячного запоя». Я спросил: «Чем вы занимались до этого?» — «Знаете, я только что протрезвел после очередного трехмесячного запоя. И пришел к вам, потому что вы — скандинав. Я — тоже. А один скверхед может откровенно говорить с другим скверхедом. Сквер-хеды понимают скверхедов».

(Обращаясь к Зейгу.) Вам известно это выражение? «Эриксон» значит скверхед. Скандинав — это"скверхед".

Я сказал: «Хорошо. Значит, вы были алкоголиком в течение тридцати лет и вам принадлежит несколько авиационных рекордов?» Он ответил: «Да, я — 22-й член Катерпиллер-Клуба („Клуба гусениц“)».

(Обращаясь к Зейгу.) Вы знаете, что это такое? Это когда вы находитесь в кабине самолета и предлагаете бортинженеру катапультироваться. Когда он совершает катапультирование, катапультируетесь и вы. И если вы выживаете, то становитесь членом Катерпил-лер-Клуба. Это было в его юности, когда ему еще не было и двадцати.

Мужчина сказал: «У меня есть альбом с газетными вырезками, там все истории моих авиационных рекордов». Я просмотрел их. Во время Второй мировой войны он был другом генерала Хэпа Арнольда в американских ВВС. Он летал в то же время, что и Хэп Арнольд. Он совершил один из первых межконтинентальных перелетов. Я не знаю, сколько состязаний он выиграл. А теперь жил за счет своих родителей, выходя из трехмесячного запоя, которому предшествовал другой трехмесячный запой.

Я заявил: «Во-первых, это не ваш альбом с вырезками. Вы просто заурядный пьянчуга и паразитируете на хороших людях, на хороших родителях и хорошей жене. Вы — бездельник: попрошайничаете, крадете и объявляете себя владельцем этого альбома. Человек, который устанавливал эти рекорды, был человеком, а вы определенно не человек». Через пару часов я дал ему шанс рассказать о том, что он собой представляет.

Я спросил его, как он обычно напивается, поскольку у алкоголиков есть определенная модель поведения. Он объяснил: «Я заказываю две кружки пива — по одной в каждую руку. Опрокидываю кружки в глотку и потом посылаю вдогонку виски». Эриксон сказал: «Выходите отсюда и — если вы еще мужчина — садитесь в свою машину. Поезжайте по Ливернуа-Авеню. Остановитесь у Миддл-Белт. Зайдите в таверну Миллстадт. Закажите две кружки пива». Он был вне себя от ярости. То, что я сказал, было страшно неприятно. Он покинул мой офис и грохнулся на лестнице.

Позже он рассказал, что остановился у таверны, заказал две кружки пива и взял их в руки. И внезапно осознал: «Я делаю в точности то, что велел мне этот сукин сын». Он рассказывал: «И вот, я их поставил на стол и с тех пор не выпил ни глотка. Даже то пиво не выпил. Я заплатил за него и просто вышел». Я ответил: «И что, теперь над вами засиял ореол? Вы так считаете? Вы же плутовали и дурачились целую неделю!» Он удивился: «Откуда вы это знаете?» Я объяснил: «Просто хорошо знаю алкоголиков». Затем я действительно сказал ему, что он собой представляет. И был прав. Все это произошло 26 сентября 1942 года.

В тот же день он отправился в центр Детройта и записался в спортивный зал. Он работал там каждый день, возвращая свою великолепную физическую форму. В ноябре его восстановили в ВВС, однако к полетам не допустили. Он был в чине капитана и хороший вояка. Он, бывало, звонил мне с авиабазы и говорил: «Я слабею». Однажды он позвонил и сказал: «У меня тут бутылка рома, что мне с ней делать?» Я сказал: «Приносите ее ко мне. Я приготовлю бокалы и лед. Выпьем ее вместе». Он пришел. Я поставил два бокала со льдом. Наполнил бокалы. Начал пить. Он воскликнул: «Ты, чертов мерзкий сукин сын! Ты будешь со мной напиваться!» Я спросил: «Разве не для этого предназначена бутылка рома?» Он бросил: «Пошел ты к черту!» и ушел.

В следующий раз он пришел и заявил: «Вы сказали мне, что каждый раз, когда я захочу пойти и выпить, вы пойдете со мной. Итак, моя машина у подъезда». Я согласился: «Прекрасно». Позвал Бетти и сказал ей, чтобы она не ждала меня и не беспокоилась. Я спросил: «Какой бар?» Он объяснил. Я сказал: «Прекрасно». Это было в Восточном Дерборне. Мы спокойно ехали в машине — две мили, три, четыре. Болтали о каких-то обыденных вещах.

В конце концов, он воскликнул: «Ты, сукин сын, ты это имел в виду, когда говорил, что поедешь со мной бар и напьешься?» Я сказал: «Да. Думаю, что смогу перепить тебя. Как бы то ни было, мы это выясним». Он пробормотал: «Черт тебя побери. Черт побери. Черт побери. Ты не будешь это выяснять». Повернул машину, и мы поехали домой.

Ему присвоили звание майора. Однажды вечером он пришел ко мне, поприветствовал меня: «Добрый вечер». А я ответил: «Добрый вечер, майор». Он улыбнулся: «Я проиграл пари. Я бился об заклад, что вы не заметите этого сразу».

Обычно он приглашал нас в городской офицерский клуб. Всегда заказывал хорошую порцию выпивки для нас с Бетти. Для себя — апельсиновый сок или молоко. Его снова допустили к полетам и послали в Пентагон — специальным пилотом для чиновников и конгрессменов.

Частенько он звонил мне из Вашингтона и говорил: «Мне нужно услышать ваш голос». И мы болтали о разнообразных вещах. Проходила неделя или три недели, прежде чем он звонил мне снова. Последний раз он выпил 26 сентября 1942 года. Он приехал к нам в гости в 63-м, с женой и ребенком. Повел нас поужинать, заказал выпивку для Бетти и для меня. Сам не выпил ни капли.

Помните? Он вошел и сказал: «Я такой же скверхед, как и вы». Он (кстати, его звали Боб) хотел, чтобы я говорил с ним откровенно. Я могу говорить откровенно. И обещал ему, что напьюсь с ним, как только ему захочется напиться. Пытаясь вовлечь меня в это, он струсил. Всю дорогу назад домой я смеялся над его трусостью. Я не хвалил его, я издевался.

Однажды, когда Хэп Арнольд вернулся из Европы, он вместе с ним и с другими высокопоставленными лицами нанесли визит в офицерский клуб. Боба попросили к телефону. В его отсутствие Хэп Арнольд налил спиртного в кока-колу. Боб вернулся и, ничего не подозревая, глотнул этой кока-колы. Хэп Арнольд был генералом, но Боб повернулся к Хэпу Арнольду и бросил ему в лицо: «Ты, вшивый сукин сын!» Он действительно взорвался. И Хэп Арнольд понял, что сделал нечто абсолютно непростительное. Непозволительно делать «ерш» из напитка завязавшего алкоголика. Хэп Арнольд извинился. Вообще-то, генералов не следует обзывать. (Смеется.) Однако Хэп Арнольд был достойным человеком и не боялся смотреть правде в лицо. С подчиненными в армии можно делать что угодно, но нельзя нарушать их естественных прав. Даже генерал Паттон понял, что нельзя оскорблять Частное и перед Частным следует извиняться. Подмешать спиртное в бокал завязавшего алкоголика — это, возможно, еще хуже, чем оскорбить Частное. После того, как Боб разобрался с Хэпом Арнольдом, он взял перекись водорода и прополоскал рот. Потом вычистил зубы. Это было ужасно.

У него произошел один неприятный эпизод, когда он уехал в Пентагон из Детройта. Эскадрилья устраивала в его честь прощальный банкет, к которому приготовили пирог, пропитанный ромом. Боб взял один кусок, распознал запах рома, и его стошнило. Позже он мне рассказывал: «Я чертову уйму времени чистил зубы и полоскал рот, чтобы уничтожить этот вкус во рту».

Если бы я использовал относительно ортодоксальный метод лечения алкоголика, к чему бы я пришел? Вы встречаетесь с пациентом на его уровне, используете язык, который они понимают, и не боитесь этого.

Нередко встречаются пациенты, которым требуется особый язык. Но они не берутся говорить об этом сами. Это делаете вы. Вспоминаю пациентку больницы штата, которую постоянно тошнило. Всегда тошнило. Управляющий сказал: «Голоданием она хочет довести себя до смерти, хотя ее кормят через трубку. Вы можете что-то сделать?» Я спросил: «Небеса— это предел?» Он ответил: «Небеса — это предел».

Я пошел и сказал женщине, что намерен кормить ее через трубку, а если понадобится, накормлю через трубку и во второй раз. Мое намерение состояло в том, что первое кормление через трубку научит ее удерживать пищу в желудке. Я посадил пациентку в кресло и ограничил в движениях. Она чувствовала себя абсолютно удобно. Руки были пристегнуты к ручкам кресла, а нянечка держала перед ней миску, предназначенную для рвоты. Через трубку я залил питательную смесь. Ее вырвало. Я снова залил в трубку то, что находилось в миске. Она исторгла лишь часть этой смеси. Я залил трубку снова. Больше ее не рвало.

Зейг. Бьюсь об заклад.

Эриксон. Нянечки чертовски от меня устали. Они действительно хотели, чтобы меня уволили. Я предпочитал их ярость смерти пациентки. Я использовал простой способ.

Последний случай, который Эриксон обсуждал в тот день, был случаем Герберта, госпитализированного шизофреника, при лечении которого Эриксон использовал стратегические задания с тем, чтобы тот осознал и преодолел свои заблуждения. Так как этот случай подробно описан в Haley (1973) и Rosen (1982a), здесь он не приводится.


Комментарий


Хочу поделиться своими впечатлениями от прочтения стенографической записи моих встреч с Эриксоном. Это были весьма трогательные личные впечатления, а также профессиональные впечатления, не утратившие ни капли увлекательности с тех пор, как я впервые встретился с Эриксоном 12 лет тому назад. Сначала остановлюсь на некоторых субъективных впечатлениях.

Основная причина, по которой я пришел к Эриксону, состояла в том, что я хотел стать его учеником. Прочие причины не были конкретно сформулированы в моей голове. Тем не менее, хотя это не было заявлено, Эриксон явно работал на то, чтобы повлиять на меня на личностном уровне. Я не представлял ему своих проблем и не просил о помощи — некоторые из своих проблем я даже не воспринимал. Эриксон улавливал сферы моих личных затруднений и постоянно помогал мне их преодолевать. Я был польщен, что он пытался помочь мне преодолеть те блоки, которые ограничивали бы меня как личность и как практика.

На второй день моего визита я наблюдал его борьбу по перемещению тела из инвалидной коляски в рабочее кресло. Потом он начал говорить, преодолевая несомненную боль. Он пытался научить меня быть более эффективным как личность и как терапевт. Помню, как я был тронут тем, что он самоотверженно тратил на меня свою ограниченную энергию.

Ни одна из встреченных мной значительных фигур не оказывала такого трогательного воздействия. В Эриксоне было что-то необычное. Возможно, его значительное влияние обусловливалось его острой чувствительностью, уважением к человеку, интенсивностью, живостью воображения, уникальностью и joie de vivre перед лицом невзгод. Я видел, как он борется за то, чтобы выявить в себе лучшее, и это вдохновляло меня на то же самое.

В ходе бесед я старался выделять модели поведения и сознательно комментировать метод Эриксона. Тем не менее, иногда я разрушал его процесс. Он держал в уме свои цели и работал, не слишком нуждаясь в моих репликах. Я испытал удивление (и даже небольшое облегчение) от того, что его техника активна и от меня требовалось очень мало. Тем не менее, я не был пассивен. В ходе бесед я был вынужден обрабатывать, осмысливать то, что делает Эриксон, и именно мои усилия придавали энергию изменениям.

Теперь, будучи более опытным терапевтом, к тому же умудренным дополнительным изучением методов Эриксона, я провел тщательные исследования его техник на профессиональном уровне. Я бы выделил одну специфическую технику: некоторые из рассказов Эриксона убаюкивали меня. Казалось, что Эриксон «вкрапливал» внушения, пользуясь тем, что я находился в отзывчивом состоянии. Эта техника «намеренной неуместности», убаюкивающая сознание, заслуживает более детального изучения.

Кроме того, Эриксон пытался помочь мне глубже изучить гипноз как на личном, так и на профессиональном уровнях. В наведениях транса (в отношении меня) он использовал только натуралистические техники. Формального наведения не было; в нем не было нужды. Фактически, в то время я, вероятно, был бы напуган формальным гипнозом и воспротивился бы ему. Похоже, что Эриксон использовал верную технику и тем самым повышал мою отзывчивость.

Эта стенографическая запись показывает Эриксона как учителя и терапевта. Поскольку здесь представлен полный текст, по нему можно изучать процесс Эриксона. Очень часто авторы анализируют мгновенные воздействия Эриксона. Но его эффективность коренилась в использовании динамического, длительного процесса. Однако совершенствование понимания процесса эриксоновской терапии не входит в задачи настоящего издания.