1. ТВОРЧЕСКИЕ СПОСОБНОСТИ ЭРИКСОНА

Понятие «гений» относят к некоему духу, присущему человеку. Помимо этого, гением принято называть личность, наделенную трансцендентными психическими способностями и изобретательностью. Гений Эриксона возник на перекрестке его интеллекта, человечности, любознательности и восприимчивости. Этот человек неустанно развивал и оттачивал свои способности.

Гениальность Эриксона проявилась в четырех областях: гипнотизера, психотерапевта, учителя и, наконец, индивида, превратившего физический изъян в преимущество. Взятые в совокупности, его достижения в этих четырех областях позволяют рассматривать его как незаурядную личность.



Гипнотизер



Приступая к изучению истории гипноза, вы, вероятно, начнете с практика XVIII века Месмера. А затем прочитаете о Шарко, Брэйде, Льебо и Бернгейме — все они работали с гипнозом в XIX веке.

Далее, переходя к XX веку, вы прочитаете об Эриксоне. Он стал отцом современного медицинского гипноза. Его созидательность в разработке новых методов наведения транса и утилизации была просто необычайной. Он был соавтором пяти книг по этому предмету и опубликовал более 130 профессиональных статей, в основном по гипнотерапии. Он был основателем и первым президентом Американского общества клинического гипноза, способствовал изданию официального органа этого общества, «Американского журнала клинического гипноза», и в течение десяти лет являлся его главным редактором. Эриксон много путешествовал, особенно по Соединенным Штатам, обучая гипнозу профессионалов. Его обычно называли «Мистер Гипноз» (Secter, 1982). Благодаря усилиям

Эриксона гипноз перестал играть роль «придворного шута в мрачных залах ортодоксии» (Watzlawick, 1982).

До Эриксона гипнотерапия не являлась отдельной дисциплиной и не служила первичным терапевтическим инструментом. Тем не менее, гипноз сыграл значительную роль в развитии нетрадиционных дисциплин психотерапии. Психоаналитик Зигмунд Фрейд, гештальт-терапевт Фриц Перлз, бихевиорист Джозеф Уолп и трансактный аналитик Эрик Берн — все были знакомы с гипнозом, но отвергали его в пользу развития своих особых подходов к терапии и совершенствования собственных теорий личности и изменения. Эриксон остался верен гипнозу, поскольку был прагматиком и понимал: гипноз может повлиять на пациента при осуществлении изменений. Он не развивал специальную теорию гипноза, но решительно отвергал его традиционное применение, при котором оператор насильственно навязывает внушения пассивному объекту. В отличие от такого подхода, метод Эриксона заключался в том, чтобы обнаружить и использовать внутренние ресурсы (ср. Hammond, 1984).

Эриксоновский гипноз используется для того, чтобы вызвать терапевтические реакции, суть которых состоит в том, чтобы побудить пациента к сотрудничеству. Пациенты прибегают к психотерапии, потому что испытывают затруднения в выполнении тех задач, которые они перед собой ставят. Задача психотерапевта состоит в том, чтобы (в доступной степени) побудить пациента следовать своим желаниям, и гипноз может оказаться весьма эффективным в преодолении тупиков. Он делает потенциал и ресурсы пациента более доступными для оказания самопомощи.

Хотя формальный гипноз служит, главным образом, моделью коммуникации посредством влияния, Эриксон никогда не использовал его в чистом виде. Он первым ввел натуралистические методы. Другими словами, Эриксон взял техники из гипноза и эффективно применял их в психотерапии, исключив необходимость ритуалов введения в транс. На самом деле он использовал формальный гипноз лишь в пятой части своих практических случаев (Beahrs, 1971), но последовательно применял гипнотическую технику, даже когда не «занимался гипнозом». (Случаи Джона, Джо и Барби были именно такими примерами. Они будут обсуждены позже.) Натуралистический подход составлял суть стратегического подхода Эриксона к краткосрочной терапии, второй области проявления гениальности Эриксона.



Психотерапевт



Публикация Джеем Хейли «Необычайной психотерапии» (1973) принесла широкую известность Эриксону как основателю краткосрочных стратегических подходов в психотерапии. Чрезвычайно успешно практикуя эти подходы, он внес огромный вклад в литературу по этой теме в виде новых случаев и методов. До сих пор новые случаи обнаруживаются на магнитофонных записях его старых лекций (напр., Rossi, Ryan, & Sharp, 1983; Rossi & Ryan, 1985).

Хейли (1980) писал, что терапия— это проблема, а не решение. Проблема заключается в том, что пациенты находятся в терапии. Решение состоит в том, чтобы вытащить их из нее и как можно быстрее побудить к собственной независимой жизни. Эриксон согласился бы с этим мнением. Его стратегическая терапия представляла собой здравомыслящий подход, обычно направленный на представление проблемы. Хотя на поверхности его стратегические техники представлялись необычными, на самом деле он просто обладал необычайным здравым смыслом.

Есть некоторая экзотика в том, чтобы укладывать фобическую личность на кушетку и просить его (или ее) предаваться свободному ассоциированию ровно в течение 50 минут. Есть здравый смысл в том, чтобы побуждать фобических людей преодолевать фобии, помещая их в устрашающую ситуацию таким образом, что они могут надеяться овладевать ею. В этом смысле (и в некоторых других) Эриксон был одним из первых современных практиков, кто вывел терапию из царства психики пациентов (и из кабинета психотерапевта) и сделал ее частью их реальной жизни. Это стало аспектом его огромной изобретательности и творческой силы.



Учитель



Еще одним отклонением от традиции стал эриксоновский метод обучения. В 1980 г. я опубликовал «Семинар с Милтоном Г. Эриксоном» (1980а), стенографическую запись недельного семинара для профессионалов, которая продемонстрировала его необычные методы обучения. Он рассказывал интересные истории, главным образом об удачной психотерапии, но также и о своей семье. Кроме того, Эриксон устраивал демонстрационные сеансы гипнотерапии. Он не был супервизором студентов, не прослушивал записи их сеансов и не наблюдал или направлял терапию, которую те проводили. (Я был учеником Эриксона в течение шести лет, и он передавал мне многих пациентов. Однако он никогда не видел и не слышал, как я навожу транс или провожу сеанс терапии.) Вместо этого Эриксон обучал через многоуровневую коммуникацию, посредством влияния, раскрывая ресурсы. Точно так же он проводил психотерапию и осуществлял гипноз. Эриксон размыл границы между «гипнозом», «обучением» и «психотерапией». Обучая, он проводил гипноз; проводя гипноз, он осуществлял психотерапию.

Эриксон был последовательным человеком. Его цель состояла в том, чтобы большую часть времени осуществлять коммуникацию как можно более адекватно. При этом он стремился к максимальному конкретному эффекту. И всегда имел в виду определенную цель. Приведу один случай, бросающий свет на его технологию обучения. В ответ на мой комментарий по поводу того, что магнитофонная запись одной из его старых лекций 50-х годов представляется мне одним долгим наведением транса, Эриксон ответил, что никогда не слушает своих записей: «Я обычно не обучал содержанию; я обучал побуждению».

По представлению Эриксона, не должно быть значительного различия между гипнозом, обучением и психотерапией, поскольку во всех этих областях человек рассчитывает на бессознательное обучение. Лежащая в основе этого философия состоит в том, что люди уже обладают теми ресурсами, которые им требуются для осуществления изменения. Таким образом, психотерапия и гипноз — и, по большей части, даже обучение — это процессы обнаружения и развития ресурсов и помощи человеку в объединении ресурсов новым, более эффективным способом.



Индивид



Как бы ни был оригинален Эриксон как гипнотизер, психотерапевт и учитель, еще большую оригинальность он проявлял в образе своей жизни. Подтверждения этому наблюдались ежечасно, однако его индивидуальность с еще большей силой выражалась в том, как он преодолевал ошеломляющие физические затруднения, преследовавшие его всю жизнь.

О многочисленных физических проблемах рассказывается ниже, в письме его жены, Элизабет Эриксон, датированном 10 декабря

1984 г. и адресованном его ученику, который сам пережил приступ полиомиелита и хотел знать, как Эриксон боролся со своим недугом. Хотя ее описание не ставило перед собой подобную цель, воспоминания миссис Эриксон являются ярким свидетельством этого четвертого аспекта гениальности Эриксона, затмевающего три предыдущие.



Об Эриксоне: борьба с физическими недугами



"Мой покойный муж, Милтон Г. Эриксон, пережил свой первый приступ полиомиелита в 17-летнем возрасте (в 1919 г.). Это была весьма тяжелая инфекция. Он был полностью парализован, не мог ничего делать, лишь говорил и двигал глазами. Он был уверен, что едва ли ему удастся выжить. В сельском доме за ним ухаживали его мама и постоянная сиделка. Когда паралич стал немного отступать, сиделка по собственной инициативе применила тип терапии, который позже был популяризирован (несмотря на многочисленную оппозицию в медицинской среде) австралийской сиделкой, сестрой Кении. Другими словами, она разработала систему горячих тампонов, массажа, двигательную систему для парализованных конечностей и поощряла участие пациента в этих процедурах.

Сам Милтон разработал систему психической концентрации на минимальном движении, мысленно переживая это движение снова и снова. По мере восстановления сил он использовал каждую возможность тренировать все большую группу мышц для их укрепления. Он учился ходить на костылях, удерживать равновесие и кататься на велосипеде. В конце концов, приобретя каноэ, некоторые приспособления для обустройства лагеря и обзаведясь несколькими долларами, он запланировал летнее путешествие на каноэ. Оно должно было начаться у озера рядом с кампусом Висконсинского университета, далее маршрут пролегал по Миссисипи и на юг, выше Сент-Луиса. Возвращение должно было состояться против течения тем же маршрутом.

Друг Эриксона, собиравшийся сопровождать его в пути, в последний момент отказался. Милтон продолжал приготовления в одиночку, несмотря на свои физические недостатки. Он не говорил родителям, что будет путешествовать в одиночку. После многочисленных приключений, проблем, приобретя опыт преодоления трудностей и познакомившись со многими полезными людьми, он завершил свое путешествие в гораздо лучшем физическом состоянии, с мощно развитыми плечевыми мускулами. Теперь Эриксон был готов взяться за обучение в колледже и медицинской школе.

Позже он рассказывал мне, что ослабление мускулов, в особенности с правой стороны, привело к тому, что обычно он держал левое плечо выше правого. Туловище было как бы перекошенным на один бок. При помощи лишь одного физического упражнения, практикуемого перед зеркалом, ему удалось выровнять плечи, но это усугубило искривление спины, вызванное полиомиелитом и усиленное упражнениями. Он чувствовал, что более или менее нормальная внешность стоила огромных усилий. Во время Второй мировой войны Эриксон прошел всестороннее обследование на предмет призыва на нестроевую службу в качестве медицинского офицера. Результаты рентгеновского обследования были встречены с удивлением и недоверием со стороны обследовавших его специалистов.

Эриксон с полным основанием гордился своими выпрямленными плечами, но в дальнейшем это имело долговременные вредные последствия. Когда Эриксон был уже немолод, один из самых опытных врачей как-то сказал мне, что некоторые из повторяющихся периодов его полного бессилия, прогрессирующего ослабления мускулов и сильные боли могли происходить в результате регулирования костей искривленного позвоночника, усугубленного артритными изменениями, приводящими к искривлению и дальнейшей дегенерации уцелевших частей спинных нервов.

Впервые я встретила Милтона в 1935-м, а в 1936-м мы поженились. Тогда он был энергичным, активным мужчиной, заметно прихрамывающим на правую ногу. Он ходил с тростью, но мог покрывать огромные расстояния. У него были широкие, мощные плечи.

У него случались краткие приступы боли в мускулах и суставах, но ничего серьезного я припомнить не могу вплоть до конца 40-х годов. Во время войны обязанности штатных сотрудников в больнице Элоиз (позже известной как Главная больница и лазарет округа Уэйн в Элоиз) неимоверно возросли. Это было вызвано недостатком персонала. Он также обучал штатных врачей в Элоиз и занимался со студентами по ускоренной программе медицинской школы в медицинском колледже уэйнского университета в центре Детройта. Кроме того, Эриксон тратил немало времени (до или после полного рабочего дня в Элоиз), проводя психиатрические обследования новобранцев на призывном пункте в Детройте, разъезжая туда и сюда на автобусе, так как у нас не было бензина. Вся эта работа не доставляла ему никакого беспокойства.

Повторяющиеся приступы боли, обычно были спровоцированы каким-нибудь тяжелым стрессом. Поздним летом или ранней осенью 1947 года он поехал на велосипеде из нашего сада в свой офис (тоже расположенный неподалеку в саду). Он поехал ради тренировки. Бежавшая навстречу собака попала под колеса, и Милтон был выброшен на обочину, заработав царапины и неглубокие порезы, куда въелась грязь. При этом лицо тоже было немного повреждено.

У него никогда не было столбняка, поэтому он решил, что, несмотря на риск (в течение жизни у него были многочисленные аллергии), согласится на старомодные уколы против столбняка. Примерно 10 дней спустя у него развилось тяжелое недомогание, вызванное сывороткой, появились мышечные боли, предкоматозное состояние и другая симптоматика. Частично выздоровев, он приступил к работе в офисе, возобновил некоторые лекции, а потом снова заболел.

В конце концов, весной 1948-го болезнь стала настолько тяжелой, что Эриксона госпитализировали в больницу Мичиганского университета в Энн-Арбор. Ни один из тамошних докторов, включая знаменитых неврологов, не мог дать ни одного совета, кроме того, что холодная, влажная зима Мичигана и постоянные осенние и весенние аллергии усугубляли его состояние и нам следовало бы рассмотреть возможность провести лето в сухой, теплой местности с чистым воздухом.

Мы остановились на Фениксе, штат Аризона, поскольку это было единственное место в Аризоне, Неваде или Нью-Мексико, где мы хоть кого-то знали. Управляющим больницы штата Аризона (единственное заведение во всем штате с населением чуть менее 800 тысяч человек, куда принимали душевнобольных, алкоголиков, дряхлеющих стариков, отставших в развитии и «преступно безумных» в особое отделение) был доктор Джон Ларсон, старый друг, известный детройтский психиатр и физиолог-исследователь. Он перебрался на Запад из-за здоровья своего юного сына. Теперь он управлял этим маленьким, минимально финансируемым заведением, расположенным в допотопном здании, с немногочисленным престарелым персоналом. Он проделал невообразимо талантливую работу по превращению этой больницы в одно из самых прогрессивных и прекрасно управляемых заведений на юго-западе. Милтон был рад помочь ему. В конце июня я выехала в Аризону с четырьмя младшими детьми. Двое старших мальчиков, тогда им было 17 и 19, остались в Мичигане. Через несколько дней после моего отъезда Милтон покинул больницу Энн-Арбор и был посажен на самолет, чтобы лететь в Аризону, где его встретил доктор Ларсон и устроил до моего приезда. В те дни Милтон выздоравливал. Неделю мы пробыли в мотеле, а потом сняли на лето небольшой домик.

В то время я вспоминаю лишь один действительно короткий эпизод рецидива. Он чувствовал себя так хорошо, что решил поступить на постоянную работу в больницу штата. Я полетела домой на несколько дней, чтобы подготовиться к отъезду. Вернувшись, я с Милтоном отправилась на больничный участок. 17-летний сын присоединился к нам, приехав на автобусе. Вплоть до весны 1949 года Милтон напряженно работал, проявляя энтузиазм и энергию, добиваясь прогрессивных изменений в больнице штата. Затем доктор Ларсон вошел в конфликт с группой политиков, членов Контрольного совета штата Аризона, ушел в отставку и покинул штат. Милтон уволился и решил заняться частной практикой.

Мы купили дом в Фениксе и уже были готовы туда переехать, как вдруг он тяжело, но ненадолго заболел. Во время переезда Милтон был госпитализирован на несколько дней, затем вернулся домой и медленно восстанавливал силы, при этом постепенно выстраивая свою практику. Поначалу мы намеревались снять постоянный офис в здании больницы, но, я думаю, потом он понял, что ему следует меньше напрягаться и больше отдыхать. Поэтому мы решили использовать комнату в доме в качестве офиса и кабинета. Здесь он в свободное время мог при желании прилечь и отдохнуть. Вот почему с тех времен и вплоть до его смерти в 1980 году его офис располагался дома.

Осенью 1949 г. Милтон был дважды госпитализирован. Тогда рецидив посчитали результатом реакции на сыворотку, на местные аллергены, к которым он стал чувствителен, а также на пыль и некоторую пищу. У Эриксона был очень хороший аллерголог, лечивший его в течение нескольких лет. Он рекомендовал ему небольшие дозы антигенов, среду, по возможности свободную от пыли, советовал избегать пищевых аллергенов.

Следующий и самый тяжелый эпизод произошел в 1953 году. Местные доктора оказались симпатичными, но рекомендаций у них не было. Знакомый доктор из больницы Джона Хопкинса сказал, что примет Милтона на лечение, если я смогу его туда доставить. Я не смогла поехать с ним, поскольку у меня на руках было двое маленьких детей, 1949 и 1951 года рождения, помимо других детей, все еще остававшихся дома. Мы договорились с двумя молодыми интернами, которые должны были сопровождать его в поезде. Он был встречен каретой скорой помощи, и молодые люди отбыли домой самолетом.

На некоторое время Милтон был госпитализирован в Мэриленде, где его обследовали неврологи, ортопеды и многие другие специалисты. Затем, похоже, он пошел на поправку, однако врачи все еще не могли установить ни диагноза, ни прогноза. Они предпочитали, чтобы он остался в больнице на неопределенное время для дальнейших обследований. Однако Милтон попросил, чтобы его выписали, и вернулся домой.

Было очевидно, что, хотя он снова чувствовал себя хорошо, его мышцы ослабли еще больше. Несколько месяцев спустя, когда он опять был в форме и работал по графику, к его знакомому ортопеду приехал знаменитый невролог. Доктор осмотрел Милтона и сказал, что, оценив недавнюю потерю мышечной силы, он может поставить лишь один разумный диагноз, а именно: недавний приступ полиомиелита: Эти приступы будут редки, но исключить их возможность нельзя, поскольку в организме Милтона присутствуют три штамма вируса.

Это был жестокий, по-медицински тонкий, но, возможно, ошибочный диагноз.

На закате жизни у Милтона действительно повторялись эпизоды болезни, подобные описанным. Однако после каждого эпизода он возобновлял работу, много путешествовал, писал статьи, проводил исследования и проявлял активность в организационной и издательской работе. Тем не менее, в физическом смысле он на время терял почву под ногами.

Милтон до такой степени утратил силу своих плечевых мускулов, что ему часто приходилось поднимать ложку обеими руками. Он все чаще и чаще пользовался коляской, сначала только для продолжительных поездок, потом — большую часть времени. Он все реже ходил с помощью трости й, в конце концов, оказался полностью прикованным к инвалидной коляске. В 1969 году он прекратил путешествия, а в 1970-м мы переехали в другой дом, специально оборудованный для жизни в инвалидной коляске.

В период между 1970 и 1980 годами он медленно теряет мускульную силу, значительно утрачивает контроль над мышцами языка и щек. Теперь он уже не мог носить зубные протезы и говорить так же отчетливо. Милтон утратил способность продолжительно фокусировать свой взгляд. Ему пришлось отказаться от интенсивного чтения (как профессиональной, так и развлекательной литературы). И все же его состояние, похоже, стабилизировалось, поскольку я припоминаю лишь один действительно короткий эпизод тяжелого недомогания (в 1970 или 1971 г.).

Он периодически занимался своей частной психиатрической практикой, полностью отказавшись от нее примерно в 1974 г. К тому времени Милтон стал получать просьбы об учебных занятиях, которые могли бы проводиться в нашем доме и офисе. Эти запросы стали столь популярными, что уже к концу 1980 г. он принимал заявки лишь на год вперед. Эриксон постепенно ограничил учебные часы дневным временем, пятью днями недели, и следующие заявки принимались в расчете на четыре дня в неделю.

Это подводит меня еще к одному важному замечанию: хотя доктор Эриксон мог чувствовать себя очень плохо, он, бывало, собирал все свои силы, чтобы прочитать важную лекцию или встретиться с пациентом, который, по его мнению, проходил через острый психиатрический кризис и не мог ждать. После этого он буквально падал в постель. Но, в общем, он «соизмерял» свои силы, позволял себе делать перерывы в работе, ложился в постель отдохнуть.

Если ему хотелось почитать, это было легкое чтение (например, юмористические книги).

В последние годы Милтон любил отдыхать перед телевизором: следил за новостями дня, интересовался программами по естественной истории и слушал обозрения типа «МакНил-Лерер Рипорт». Кроме того, он расслаблялся, просматривая легкие программы от «Сезам-Стрит» до «Герцогов из Хаззарда».

Он продолжал вносить свой вклад в профессиональную литературу, сотрудничая с Эрнестом Росси и Джеффри Зейгом, но расслаблялся он, записывая карандашом длинные истории о животных и о семейной жизни, которые рассказывал своим детям и внукам. Он говорил мне, что легкие телепрограммы и детские истории действуют на него благотворно, отвлекая от болезненных ощущений.

Эриксон прожил 78 лет, гораздо дольше, чем ожидал. Он был активен в течение всей недели, предшествующей его смерти.

Миссис Эриксон пишет об ограничениях своего мужа, которые страшно ослабляли его. Кроме того, существовало множество других физических проблем, которые могли бы помешать ему наслаждаться жизнью, однако при той огромной жизнерадостности, с которой он их преодолевал, этого так и не произошло.

К примеру, он был дальтоником от рождения. Тем не менее, вместо того чтобы принять эту особенность как свой недостаток, он направил ее в русло богатого самовыражения. Он часто носил пурпурную одежду, потому что он ценил этот цвет больше других. В его офисе было много украшений пурпурного цвета, и студенты часто дарили ему пурпурные подарки.

Эриксон был интонационно глух. Прогрессирующее ослабление мускулов привело к тому, что его зрение стало раздваиваться, а слух ослаб. Он дышал благодаря нескольким межреберным мышцам и половине диафрагмы, у него был спинной артрит, подагра и легкая эмфизема. Когда я впервые встретил его в 1973 г., он лишь частично мог использовать свои руки. Чтобы написать что-то, Эриксону иногда приходилось направлять свою правую руку левой, более скоординированной. Ноги он использовал весьма ограниченно. Мог держаться на ногах лишь в течение короткого времени, необходимого для того, чтобы пересесть из коляски в рабочее кресло. Примерно в 1976 г. он перестал этим заниматься и не покидал инвалидную коляску. И все же в этом не было горечи или даже покорности: Эриксон довольствовался тем, что у него было.

К семидесяти годам особенно тяжелым для него стало утреннее время. Иногда у него уходило столько энергии на то, чтобы одеться и побриться, что ему приходилось вздремнуть, прежде чем встречаться с людьми. В первой половине дня боли становились особенно сильными, что отражалось на его лице, и он сам открыто говорил об этом. В 1974 году он сказал мне: «Утром я почувствовал, что будто бы умер в 4:00. К полудню был рад, что жив, и радуюсь этому до сих пор».

Несмотря на громадные физические проблемы, вряд ли можно было встретить человеческое существо, которое радовалось бы жизни больше, чем Эриксон. Эти черты его личности помогали ему быть эффективным терапевтом и учителем. Другие грани личности Эриксона также содействовали его успеху.



Об Эриксоне: личный стиль и профессиональная жизнь



Эта книга посвящена уникальному вкладу Милтона Эриксона в психотерапию, и подробное изложение обстоятельств его слабого здоровья здесь присутствует отнюдь не случайно. Хорошее настроение Эриксона, которое он испытывал перед лицом огромных физических трудностей, производило прямой реабилитирующий эффект на его пациентов. Они знали, что их проблемы не могут быть тяжелее, чем его страдания. Они видели, что есть надежда на полноценную и разностороннюю жизнь, какие бы препятствия перед ними ни вставали.

Когда пациенты, страдающие от шизофрении, неуверенности или боли, приходили к Эриксону, они видели терапевта, который никогда не говорил с ними лицемерно или гипотетически. Они видели терапевта, который боролся с болью, со своими физическими недостатками и явно наслаждался жизнью.

Эриксон отличался прекрасным ощущением перспективы относительно самого себя. Он обычно говорил, что полиомиелит стал для него лучшим учителем в области человеческого поведения (Zeig, 1980а). За этим следовало: «Я не имею в виду боль — я не люблю альтернативы». Помимо использования самогипноза он применял к себе технику «рефрейминга». Возможно, некоторая часть его успешной работы с другими обусловлена успехом применения своих техник к себе самому.

Кроме того, внешняя ориентация Эриксона помогала ему контролировать собственную боль (Zeig, 1980a); казалось, что он никогда не уходил в себя. Когда вы были рядом с ним, то ощущали, что все его внимание направлено на вас. Это и льстило, и успокаивало, но порой — расслабляло.

В то же время, обладая ориентацией «заинтересованного наблюдателя», Эриксон отличался социальной отчужденностью. Он был частным лицом, с которым не станешь обсуждать текущие события или спортивные соревнования.

Но когда он работал, отчужденность исчезала; его контакт был интенсивен и личностей, что отнюдь не означает погружения человека в атмосферу полной безопасности. Полная безопасность противопоказана изменению. И хотя я мог нежиться в безопасности его сочувствия, ощущая, что он пытается помочь мне развить мои собственные таланты своим собственным путем, я, находясь рядом с ним, никогда не чувствовал в себе полного равновесия. Люди часто ощущали, что им «не по себе» в присутствии Эриксона (Zeig, 1980a). Отчасти это объяснялось тем, что он был полностью уверен, что оказывает на вас влияние (см. Haley, 1982). И все же это была «благотворная неопределенность». Даже теряя равновесие, вы чувствовали, что неопределенность приведет к личной выгоде.

Так это и случалось. Я помню, что однажды лихорадочно крутился, как грампластинка на 78 оборотов, пытаясь окончательно определить состав выступающих на Международном конгрессе по эриксоновским подходам к гипнозу и терапии 1980 года. Я спросил его, стоит ли включать в список одного докладчика, который был знаменит тем, что интегрировал физический и психический подходы. Эриксон сказал:"Нет, в нем слишком много напряжения… в его теле". Его сообщение явно было двунаправленным. Я глубоко вздохнул и снизил скорость до 33 оборотов в минуту. Тем не менее, я не ощущал, что мной манипулируют. Рядом с ним я вообще никогда этого не ощущал; я чувствовал себя гораздо лучше. (См. Haley, 1982. Он тоже отмечает, что со стороны Эриксона не ощущалось никакой эксплуатации.)

Он был невообразимо уверенным в себе человеком, который, казалось, не испытывал социального страха (Nemetschek, 1982) и вполне ладил с властью (Haley). И все же вокруг него ощущалась атмосфера игры. Ему приписывают то, что он первым начал применять юмор в психотерапии (Madanes, 1985). Юмор он использовал и в процессе наведения транса, хотя традиционно считается, что гипноз и юмор несовместимы. Например, к пациенту с левитацией руки (Zeig, 1980a) он мог игриво обратиться: «А вам никогда не доводилось встречаться со странным человеком, который поднимал вашу руку, да так и оставлял ее на полпути?»

Когда я думаю о том, как Эриксон побуждал пациентов поступать нужным образом, мне вспоминается случай, касающийся моей маленькой дочки, Николь, ненавидевшей, чтобы ей мыли лицо после еды. Моя жена, Шеррон, дала ей для развлечения забавную мочалку. В результате они решили эту задачу без борьбы и назойливых усилий. Терапия Эриксона была очень похожа на этот процесс. Игровая терапия для взрослых (см. Leveton, 1982). Подобно хорошему отцу, он воодушевлял человека на самостоятельное открытие. Пациенту была обеспечена вера в изменение.

Вместе с этим ощущением игры присутствовало и ощущение драмы. У Эриксона была припасена целая куча неожиданных заданий и трюков, которые он использовал, добиваясь своей цели (см. Lustig, 1985). Он мог бросить в пациента кусок пемзы и воскликнуть: «Ничего не принимайте за гранит!» (С. Lankton, 1985). Демонстрируя невежество людей в обыденных паттернах, он добивался от них доказательств того, что они правши или левши. (Когда вы сцепляете пальцы рук, доминирующий палец оказывается сверху. А теперь представьте, как это будет выглядеть, когда вы сдвинете все пальцы на одну позицию вниз.) Он заставлял студентов размышлять над тем, как посадить 10 деревьев в 5 рядов по 4 дерева в каждом. (Решение проблемы — пятиконечная звезда.) Он, бывало, посылал студентов и пациентов взбираться на Пик Скво в Фениксе, чтобы те испытали чувство триумфа, увидели расширенную перспективу и обрели возвышенную точку зрения.

Эриксон приводил себя в качестве примера и ссылался на сложные ситуации, которые превращал в игру. Будучи студентом высшей школы, он вознаграждал себя занятиями геометрией (которую он очень любил) за выполнение тех заданий, которые нравились ему меньше. Когда ему пришлось вскопать участок под картофель, он провел диагональную линию поперек поля и потом обрабатывал разные участки, пока задание не было выполнено — так он привносил интерес в свое занятие. Он прорывался сквозь неизбежную скуку жизни, сохраняя детское изумление от созерцания мира.

Одному из пациентов, которого он хотел видеть более веселым, он процитировал Вордсворта: «Сумерки темницы начинают окутывать взрослеющего мальчика». Это жалоба на потерю невинности и ощущение ценности детского мировосприятия.

Детское восхищение и вера имели естественное развитие и стали вехой в его терапии. У него была вера в людей и возможности их бессознательного. Он верил, что пациенты обладают врожденной мудростью, которую можно осознать. Он рассказывал о том, как помогал пациенту сдавать профессиональный экзамен. Пациент должен был бегло пролистывать учебник и отмечать по одному понятию на каждой странице, тем самым наполняя свое бессознательное и вызывая воспоминания. (Я успешно использовал подобную процедуру при сдаче экзамена на получение лицензии.) Кроме того, Эриксон верил в мудрость своего собственного бессознательного. К примеру, он рассказал, как однажды куда-то засунул свою рукопись. Но он больше доверял мудрости ее потери, чем попыткам ее найти. Однажды перечитывая одну статью, он обнаружил там материал, которому следовало быть в «пропавшей» рукописи. Затем он нашел и опубликовал ее (Zeig, 1985a).

Возможно, что одна из причин, по которой Эриксон так интересовался бессознательным и гипнозом, состоит в том, что они имели прямое отношение к его жизни, преследуемой болью. Он постоянно использовал гипноз для облегчения боли. Осуществляя самогипноз для ее облегчения, он не программировал себя. Вместо этого он направлял свое бессознательное на идею покоя, а затем следовал внушениям, которые получал. Он также рассказал мне о сложной сигнальной системе, которую использовал. Будучи уже в преклонном возрасте, просыпаясь утром, он отмечал положение большого пальца руки по отношению к другим пальцам. Если он располагался между мизинцем и безымянным пальцем, это означало, что ночью ему приходилось сдерживать тяжелые боли. Если тот располагался между безымянным и средним пальцем, боль была меньше. Если между средним и указательным — еще меньше. Таким путем он оценивал объем доступной ему энергии в этот день. Он знал, что бессознательное может действовать мягко и автономно.

Еще одним даром, который Эриксон внес в свою практику, было его феноменальное творчество. Творчество поддерживало его проницательность. Когда я задавал ему вопрос, требующий ответа «да» или «нет», ему, казалось, доставляло удовольствие отвечать, не прибегая к этим однозначным словам, даже если такой ответ был гораздо длиннее. Маргарет Мид (1977) отмечала, что Эриксон всегда стремился к поиску оригинальных решений и подходил к каждой встрече так, как если бы это было нечто совершенно новое. (Даже несмотря на то, что Эриксон действительно повторял свои истории и наведения, он внимательно приспосабливал их к отдельному индивиду. Он не противился повторению. Во время одного из моих первых сеансов, за которым наблюдал Эриксон, он побудил меня использовать одно наведение несколько раз подряд с тем, чтобы я познал многообразие реакций.)

Возможно, творчество и любознательность подкрепляли его силы. В более молодые годы он казался неутомимым. Он долгими часами работал дома. Выезжая на лекции, он часто встречался с коллегами, лечил пациентов и проводил индивидуальную терапию для участников семинаров во внеурочное время. У него была замечательная память и огромная сила концентрации.

Гуманизм Эриксона не был в полной мере освещен в литературе, однако это очень важная часть терапии и важная составляющая его успеха. Возможно, одна из причин, по которой он не казался манипулятором (в уничижительном смысле), заключалась в том, что он проявлял щедрость и глубокую мудрость в выборе времени и усилия.

Что касается его щедрости, то он часто проявлял изумительное внимание к деталям. Вспоминается пример, приведенный в «Семинаре с Милтоном Эриксоном» (Zeig, 1980a). Когда его 26-я внучка, новорожденная Лорел, посетила Феникс, Эриксон попросил меня сделать фото. Он также хотел, чтобы на фотографии была запечатлена деревянная сова, которую он преподнес младенцу в качестве самого первого подарка в день рождения. (Лорел получила прозвище «Крикунья», потому что отличалась способностью громко кричать.) Позже Эриксон пояснил мне, что сова вносит в изображение человечность и это будет оказывать значительный эффект на Лорел в подростковом возрасте, когда Эриксона уже не будет на этом свете.

Каждый день в процессе терапии Эриксон делал неожиданные вещи. Вы могли рассчитывать, что он сделает нечто противоположное тому, что ожидалось. Хейли (1982) подробно обсуждал, каким образом практика Эриксона служила противоположностью тому, что делалось традиционными терапевтами. Например, для него не было характерным вызывать пациента и предлагать ему прийти в назначенное время. В процессе супервизорства он побуждал студентов проводить гипноз в первой части сеанса, а не дожидаться второй, как это принято. Для него не было необычным навести транс, впервые встретившись со студентом или пациентом, и получить диагностическую информацию в процессе наведения.

Эриксона не очень интересовали деньги. К концу его жизни, в 1980 году, обычная почасовая плата составляла всего 40 долларов. Если к нему на групповые занятия приходили студенты, он обычно говорил: «Если вас десять человек, каждый из вас заплатит по четыре доллара за час. Если у вас больше денег — платите больше, если меньше— платите меньше» (Zeig, 1980a). Он советовал своим студентам требовать свою плату в конце каждого сеанса, отмечая, что подобная процедура воодушевляет терапевта на работу, что, в свою очередь, приводит к незамедлительному вознаграждению. Он вышел из научной школы, где было принято делиться своими знаниями, а не продавать их. Не один раз он говорил пациентам: «Мне интересна ваша жизнь, а не ваши шейкели».

От него всегда ожидали, что он выдаст нечто простонародное.; Его подход был прагматичным, заземленным. Он пользовался словами, понятными каждому, но (как и у современного художника Пауля Клее) его простые линии были глубоки и насыщенны. Его внимание к деталям языка было исключительным (ср. Rodger, 1982), и это придавало особую ценность его терапии. Как будет видно из стенографической записи, приведенной во второй части этой книги, он был предельно отчетлив, произнося грамматически верные и завершенные предложения.

И все же Эриксон не был интеллектуалом в том смысле, как это принято думать об ученых, хотя и был разносторонне начитан. В особенности он был сведущ в литературе, сельском хозяйстве и антропологии. Работая с пациентами, он часто использовал свои познания в этих областях.



Как Эриксон совершенствовал себя



Большая часть жизни Эриксона была насыщена творчеством, которое он направил в русло своей семьи, жизни, работы. Но не является ли такое творчество лишь неупорядоченным выплеском гениальности? И да, и нет. Эриксон обладал огромной личной гениальностью, однако его способности, помимо этого, являлись результатом упорного самосовершенствования. Он прошел школу своих пациентов, у него имелся огромный опыт, приобретенный за многие годы клинической практики. К тому времени, как я встретил его, он видел все. Однажды Эриксон спросил своего коллегу, Дэвида Чика, известно ли ему, откуда он получил свои современные психиатрические познания. Чик сообщает, что Эриксон произнес со своей привычной интонацией: «От пациентов» (приводится в Secter, 1982). Являясь самоучкой, Эриксон не был обременен предыдущими моделями и мог прокладывать новые тропы. Обучение Эриксона в медицинской школе при Висконсинском университете в начале 20-х годов проходило под руководством хирурга, действительно не верившего в психиатрию. После медицинской школы Эриксон провел год в интернатуре в колорадской психиатрической больнице у Франклина Эбо, доктора медицины, директора больницы и знаменитого психиатра. Эриксон никогда никого не признавал своим учителем (Haley & Weakland, 1985). Он не обучался психоанализу, хотя был хорошо начитан в этой области. Кроме того, он сам обучился гипнозу.

Окончив медицинскую школу, он использовал несколько методов для собственного совершенствования. Один из главных аспектов его самообучения касался важности социализации.

Годами Эриксон проводил обследование психического состояния пациента и писал гипотетическую социальную историю, то есть рассуждал о том, какой могла бы быть социальная история пациента. Впоследствии он получал реальную социальную историю из службы социальной работы и сравнивал ее со своей интуитивной версией. Он также работал в обратном направлении, получая реальную социальную историю, формируя гипотетический отчет о психическом состоянии и сравнивая его с реальным обследованием психического состояния. Он применял данную технику к многочисленным пациентам, пока не начинал хорошо понимать социальное развитие.

Эриксон работал главным образом с индивидами, но он был опытным аналитиком в области семейных систем и считал эту область важным аспектом терапии. Например, в 1974 году я советовался с ним по поводу тяжелых пациентов в окружном лечебном центре. Первое, что он мне посоветовал, — собрать данные о семейном окружении.

Я полагаю, что специалисты в области семейной терапии могут встретиться с человеком и точно описать семейные системы и даже психо— и социодинамику в предыдущих поколениях. Как будет видно, Эриксон обладал этой способностью и использовал ее, создавая мощные воздействия посредством прогнозов.

Кроме того, изучая гипноз, Эриксон упорно работал. В начале своей карьеры он написал 15-страничное наведение транса для конкретного пациента, сократил его до десяти страниц, затем — до двух, а потом осуществил его с пациентом. Он даже практиковал внушения перед зеркалом (Hammond, 1984). Если ему казалось, что кто-то из друзей его детей является хорошим гипнотическим субъектом, он просил разрешения родителей поработать с этим ребенком и обычно по вечерам проводил гипнотические эксперименты.

Даже несмотря на свое упорство, он был весьма щепетилен. В 1939 году Маргарет Мид написала Эриксону двухстраничное письмо. Она хотела знать его мнение о трансе в примитивных культурах. Он ответил двумя письмами, на четырнадцати и семнадцати страницах. Должно быть, его гений и упорство произвели на нее впечатление. На следующий год Мид приехала в Мичиган, чтобы встретиться с Эриксоном. Так было положено начало дружбе, которая продолжалась до самой ее смерти.

По мнению его сестры, Берты (частная беседа, 1984), он никогда не избегал тяжелой работы, стремился освоить все еще в раннем возрасте. Например, когда Эриксон был еще ребенком, его прозвали «Мистер Словарь», потому что он много раз перечитывал словарь и обладал обширным словарным запасом.

Но самой поразительной была его способность замечать нюансы. И это не был праздный дар, но нечто, что он заставлял себя освоить. С возрастом его способность к наблюдению стала легендарной. Он замечал, как женщина двигается особым образом и думал: «Эта женщина беременна», хотя в ее фигуре не было заметно видимых перемен. Он часто записывал свое предсказание, отдавал своему секретарю, и та запирала его в ящик стола. Позже Эриксон получал подтверждение своего прогноза.

Его стремление к знанию и совершенствованию сохранилось и в поздние годы. Когда зрение Эриксона ослабло, он больше не мог читать и стал смотреть телевизор. Один из его студентов рассказывает: однажды по телевидению передавали легкоатлетические соревнования, и Эриксон взялся предсказать победителя. Он наблюдал, как бегуны разминаются. Некоторые из них глядели по сторонам, отвлеченные зрителями. Он предсказал, что эти люди не победят. Победителями должны были стать те, кто действительно концентрировался и фокусировал свое внимание.

Центральной гранью личности Эриксона стал его интерес к обучению. Он был самым ненасытным учеником из тех, кого мне доводилось встречать. Однажды я спросил, не утомляют ли его те истории, которые он, неделя за неделей, излагает группам студентов, посещающих его учебные семинары. Эриксон был скептичен."Утомляют? — спросил он. — Нет. Я целиком заинтересован в том, чему могу обучать".



Случай Джона и Барни



Биограф может писать бесконечно и не раскрыть человека так, как человек может раскрыть себя самого. К концу своей жизни Милтон Эриксон взялся за случай, который, похоже, стал кульминацией его жизни и в полной мере раскрыл его талант.

Случай Джона и Барни свел вместе совершенствование Эриксона, его великие инновации и прозрения — использование контекста, способность осуществлять коммуникацию ради эффекта, его жизнерадостность в терапии — с огромной гуманностью.

Эриксон начал работать с Джоном в середине 60-х годов. Джон страдал от шизофрении, и было ясно, что это хронический случай. Цель состояла не в том, чтобы вылечить его, а в том, чтобы держать пациента вне больницы и научить его вести продуктивную жизнь. Когда Эриксон взялся вести этого пациента, он буквально делал все возможное, чтобы помочь ему, чего бы это ни стоило, поскольку имелась реальная мотивация к изменению. Итак, Эриксон погрузился в жизнь пациента и включился в каждый из ее аспектов. Одно из первых вмешательств Эриксона состояло в том, чтобы изолировать Джона, который был единственным ребенком, от его родителей. Это было сделано, поскольку после первых сеансов стало ясно: с семьей в целом работать невозможно. Родителям надлежало основать попечительский фонд, чтобы Джон был финансово независим, им нельзя было вступать в контакт с Джоном. Каждый месяц Эриксон получал небольшую сумму денег за лечение Джона, а Джон — небольшую стипендию на текущие расходы.

Поначалу Джон приезжал на сеансы Эриксона на машине, но через некоторое время уже не мог водить автомобиль из-за своей шизофрении. Поэтому мистер и миссис Эриксон подобрали Джону квартиру в нескольких шагах от их дома.

В следующей главе будет развиваться мысль, что целенаправленность — краеугольный камень эриксоновского подхода. Какие цели мог ставить Эриксон, занимаясь своим пациентом? Существует четыре обычных паттерна для шизофренических пациентов.

1) Они не формируют удовлетворительные взаимоотношения.

2) Они не принимают на себя ответственность.

3) Они не говорят напрямую.

4) Они не любят, когда им присваивают определенные роли. Они, конечно, жертвы жизни, но не признают этого.

Таким образом, при проведении психотерапии с шизофреническими пациентами ставятся следующие цели: побудить их формировать взаимоотношения, брать на себя ответственность, говорить напрямую и принимать на себя продуктивные роли. Проблема в побуждении пациентов к достижению этих целей состоит в том, что они редко реагируют на прямые внушения. Как правило, шизофреники непосредственно делают не так много — они увиливают. Например, осуществляют коммуникацию через свои «голоса», а не напрямую.

Если шизофреник — «специалист» по косвенной или трехсторонней коммуникации, терапевт может строить коммуникацию в аналогичной манере, тем самым встречаясь с пациентом в его собственной системе измерения (ср. Zeig, 1980b). Эриксон намеревался осуществить косвенную коммуникацию, приобретая для Джона собаку. После того как Джон согласился завести собаку, Эриксон послал Кристи, свою младшую дочь, бывшую тогда студенткой-медиком, вместе с Джоном выбирать и покупать собаку.

Кстати, где приобрести собаку для шизофренического пациента? Не следует идти в зоомагазин и покупать породистого щенка. Этот вариант не подходит. Подходящее место для приобретения пса для шизофренического пациента — собачий приют, заведение для хронически больных собак, которые дожидаются своей финальной дозы «Торазина». Итак, Джон вошел в приют, услышал лай и сразу же заявил свои права на щенка гончей, которого он назвал «Барни». Джон спас Барни от заключения и неминуемой кончины.

Поначалу Барни держали в квартире Джона, но вскоре стало ясно, что это помещение слишком тесно для собаки. Где же он мог предположительно держать пса? Эриксон вызвался держать собаку в своем доме, но она не должна была быть собакой Эриксона — это собака Джона. Пациент собирался навещать своего пса дважды в день, чтобы кормить и заботиться о нем.

Таким образом, при помощи Барни роли были слегка перераспределены. Джон уже не приходил в дом Эриксона как пациент — он приходил, чтобы ухаживать за собакой. Он сделал несколько шагов в направлении принятия на себя ответственности.

Эриксон сделал еще один шаг вперед в процессе перераспределения ролей. Он прекратил принимать Джона в строго отведенное время, и тот стал приходящим другом семьи. Помимо утренних визитов, Джон приходил каждый вечер от 8 до 10 часов и смотрел телевизор вместе с доктором и миссис Эриксон. Пока Джон был там, он находился в семейной среде, и Эриксон мог использовать свою многоуровневую коммуникацию, вкрапляя элементы терапии. Некоторая часть терапии Эриксона включала «терроризирование» Барни, что лишь цементировало взаимоотношения Джона и Барни.

По вечерам Эриксон использовал щипцы, раскалывая для собаки печенье. (Ему приходилось пользоваться щипцами, потому что он недостаточно хорошо владел руками и был не слишком силен, — чтобы разламывать печенье без применения щипцов. И все же задача была сложной, и его руки тряслись от усилий.) Миссис Эриксон не полагалось разламывать печенье, мне (если я присутствовал там) также было не положено этим заниматься. Это должен был делать исключительно Эриксон. Обычно он передавал половинку печенья Джону, который потом отдавал ее Барни. Если Барни подходил к Эриксону, тот замахивался на него мухобойкой или нажимал на клаксон, который специально установил на своей коляске. Обычно он прикрикивал на Барни: «Кыш, Джонов пес!» (Эриксон также использовал и мягкий подход. Временами он бросал взгляд на Барни и вопрошал: «Ты чей пес?» Было видно, как лицо Джона светилось гордостью.)

Давайте рассмотрим динамику ролей в данной ситуации. Если Эриксон становится гонителем, а Барни — жертвой, Джону остается лишь одна позиция — спасителя (ср. Karpman, 1968). А когда Джон становится спасителем, он также берет на себя больше ответственности. В результате этих вмешательств Джон стал прорываться сквозь свои выученные ограничения.

Общение Эриксона с Барни походило на беспечную игру. Он называл Барни «этот змеебрюхий, полугончая». Согласно Эриксону, Барни называл Эриксона «Старикашкой», а миссис Эриксон — «Домоправительницей».

Эриксон начал писать Джону письма от имени Барни. Он приветствовал любую коммуникацию, а письма, безусловно, можно писать и терапевтически. Это еще один пример использования терапевтической трехсторонней коммуникации при общении с шизофреником. (Письма также были частью традиции Эриксона. Кажется, пес Эриксона, Роджер, писал псу доктора Роберта Пирсона, информируя доктора Пирсона о тех случаях, которые наблюдал его хозяин (Pearson, 1982). Роджер был плодовит на письма. Собака доктора Джона Корли тоже получала письма (Corley, 1982), как и собака доктора Берты Роджер (частная беседа, 1984). После того как Роджер умер, привидение Роджер писало письма семье «с той стороны», и его корреспонденция циркулировала среди детей и внуков Эриксона. Письма служили Эриксону способом осуществления его отцовских функций. В них обсуждались происшествия, случавшиеся в расширенной семье, они включали идеи, касающиеся нравственного развития и наслаждения жизнью.

Итак, Барни начал писать письма, и Джон превратился не просто в приходящего друга, но в «усыновленного» члена семьи Эриксонов.

Вот письмо, датированное 1972 годом. Оно написано от руки, что было весьма болезненным для Эриксона:

Май 1972

Дорогой Джон!

Я рано встал сегодня утром. День был таким прекрасным, но что-то меня озадачивало. В субботу Роберт (младший сын Эриксона) рассказывал Кэти (невестке Эриксона) одну историю, и Домоправительница ее тоже слушала. Это была история об одном старикашке, который дал брачное объявление и получил письмо с согласием. Он поехал в аэропорт с двумя лошадьми, чтобы встретить невесту. На пути к дому священника его лошадь споткнулась, и старикашка сказал: «Раз». На полпути лошадь споткнулась еще раз, и старикашка сказал: «Два». Как только они подъехали к дому священника, его лошадь снова споткнулась. Старикашка слез со своей лошади, расседлал ее, сказав: «Три». Потом, прямо на месте, застрелил лошадь. Будущая невеста спросила: «Почему? Ведь это так жестоко — расстреливать лошадь лишь за то, что она споткнулась». Старикашка просто сказал: «Раз».

Я не слышал окончания истории, но слышал, как Домоправительница прошептала: «Разумеется, ты не расскажешь эту историю сам знаешь кому». Что это значит, Джон?

Барни

На следующий день пришло другое письмо. Читая его, обратите внимание на многоуровневую технику вкрапления Эриксона. С ее помощью он одновременно передавал через коммуникацию несколько вещей. Он изменил контекст идеи сумасшествия, используя синонимы слова «сумасшедший», сопряженные с позитивными Эмоциями. Кроме того, в юмористической и драматической манере он высмеял страх — чувство, безусловно, знакомое Джону. В деликатной манере он даже предположил, что Джон не может ожидать полного преодоления своих проблем. Он подчеркнул привязанность Джона к Барни и ввел альянс с миссис Эриксон, которой тоже предназначалась роль защитника Барни. И на протяжении всего процесса он явно восхищался собой.

Май 1972

Дорогой Джон!

Тебе известно, какие чувства я испытываю к этой чудесной девушке Рокси[1]. Она не приехала домой в этот уик-энд — даже малой косточки не прислала, чтобы меня утешить. Мне стало так нехорошо, что я попытался утешить себя сам. Я тихонько протиснулся в комнату Кристи. Мне действительно стало лучше. Я предался прекрасным мечтам о том, как Рокси похлопывает меня по голове и дает мне прекрасную сочную косточку. И тут — можешь себе представить! — вошел Старикашка и увидел меня. Я был настолько очарован своими мечтами, что не услышал его коляски. Это было мерзко, просто мерзко, Джон. Он въехал со своим ужасным клаксоном и сказал самым зловещим, угрожающим тоном: «Раз». Потом этот клаксон превратил мои кости в дрожащее желе. Я дрожал, меня так лихо трясло, так мерзко трясло, что я не мог выскочить из комнаты. Я просто трясся и, наконец, выскользнул. Домоправительница любезно открыла заднюю дверь, и я вроде как выпал наружу. Я потратил больше часа, чтобы вытащить наружу свой хвост из-под ног; он словно прилип к тому желе, в которое этот мерзкий клаксон превратил мое замечательное змеиное брюшко. А чтобы привести его в виляющее состояние, понадобилось еще несколько часов. Джон, это был мерзейший опыт всей моей жизни — то есть самый мерзкий. Теперь, Джон, ты знаешь, что я окончательно спятил от этой девушки, Рокси. А Кристи иногда просто сводит меня с ума своим прекрасным обхождением. А Домоправительница может сделать меня беззаботным и наполнить радостью жизни. А ты познакомил меня с волшебством собачества через те купания в роме Бэй, которые ты устраивал для меня в своих апартаментах. Остаюсь Твоим Псом, твоим самым преданным псом. Знаешь, Джон, все эти замечательные вещи, которые ты привнес в мою жизнь, вывели меня из равновесия после того, что со мной сотворил Старикашка. Я стал размышлять о том, почему такая приятная женщина, как Домоправительница, позволила себе связать свою жизнь с такой штучкой, как Старикашка. И, понимаешь, должно быть, я не думал слишком прямолинейно и как-то забрел в спальню, где спит Старикашка, однако я находился на той стороне, где спит Домоправительница, — я просто отчаянно нуждался в каком-то утешении. И Старикашка сцапал меня опять. Мерзким-мерзким тоном он сказал: «Два», прежде чем нажал на свой клаксон. Я думал, что в первый раз было ужасно, но теперь я знаю, что такое абсолютный, леденящий душу, разрушительный ужас. На мое счастье, ворвалась Домоправительница и спасла меня. Я не мог двинуться, я был полностью разрушен. Домоправительница спасла мне жизнь. Я подумал, что уже никогда не увижу снова моего замечательного Джона или Рокси, не искупаюсь в роме Бэй и не пойду на прогулку с Моим Джоном. Просто безликое ничто уставилось мне в лицо.

Теперь, Джон, я знаю, что Старикашка не оставляет много шансов на улучшение, но я умоляю тебя отдавать ему все жевательные палочки и свиные отбивные, которые ты приносишь мне. Я желаю отказаться ото всего, даже от своего права расписываться на заборах, лишь бы я мог оставаться собакой Джона и дуреть от Рокси.

Барни

Потом Эриксон принялся писать стихи. Я нашел цикл из 44 лимериков, который Эриксон преподнес как праздничный подарок. Все это называлось «Лимерики для Барни. Сочинение Старикашки. 1973». Они были посвящены Джону, защитнику Барни, построению Эго для Джона; наслаждению жизнью и обладанию праведными ценностями; семье Эриксона, принадлежность к которой они должны были пробуждать в Джоне. Вот некоторые из.этих лимериков:

Секретарша по прозвищу Пинки
И дворняжка из рода скотинки,
Наущаемые призраком Роджером
И больным старикашкой Уроджером,
Напились до кондиции свинки.

Парень Джон — прекрасное создание,
И когда грядет время свидания,
Обогнув поворот,
Барни ждет у ворот,
Притворясь неприступным, как здание.

Я ведь сам не безмолвен, как чурка,
И Хочу обратиться: "Дочурка,
Хоть ты очень красива
И порою сметлива,
Попадая к тебе, мои деньги летят, как в печурку".

Наш Барни, он на всю округу знаменит,
Как сокол, над горами он парит,
Но есть за ним один грешок,
Который не зашьешь в мешок.
Джон любит его, а он ему хамит.

У Старикашки стол скрипит,
Коляски колесо визжит.
Из этого рая, Жалко хвост задирая,
Барни-трусишка на всех четырех бежит.
У Джона Прекрасного был ласковый пес,

Которого он из темницы унес.
Джон ему обожает давать
Все, что Барни так любит жевать.
Барни счастлив, он с Джоном разлуки б не снес.


Через несколько недель после смерти Эриксона умер Барни. Пес представлял собой медицинское чудо. У него была рассеянная долинная лихорадка. Миссис Эриксон много раз посещала ветеринаров и заплатила сотни долларов, чтобы пес хорошо и счастливо жил между приступами болезни, ведь это было так важно для Джона. Фактически, Барни представлял столь необычный случай, что ветеринары обсуждали его на симпозиуме по коцидиодмикозу у животных.

После смерти Барни миссис Эриксон и Джон отправились в приют и нашли двух щенков гончих-полукровок из того же помета. Джон назвал своего нового пса Барнабусом, миссис Эриксон назвала свою новую собаку Анжелик. Она называет ее «маленький ангел». Теперь у них обоих есть новые собаки — новые символы, новые объекты для любви.

Каждый вечер с 8 до 10 часов Джон приходит в дом Эриксона и смотрит телевизор вместе с миссис Эриксон. Его роль, тщательно взращенная Эриксоном, была расширена. Теперь Джон — друг миссис Эриксон и считает себя ее избавителем и защитником. Они ежедневно прогуливаются, а когда она уезжает, ен присматривает за домом и ухаживает за собаками.

Цель Эриксона состояла в том, чтобы изменить роль Джона и выстроить удовлетворительные взаимоотношения. Продвигаясь к своей цели, он совершал малые, управляемые шаги и продолжал неустанно строить, пока не достиг успеха. Эриксон снабдил Джона некоторым эталонным опытом, позволяющим нести ответственность и принимать на себя новую роль. Впоследствии он «сплел» вместе все эти аспекты опыта. В ходе процесса использовалась косвенная коммуникация. Эриксон не ставил перед собой великих задач. Он не думал, что Джон нормально приспособится к социальной или профессиональной жизни. Тем не менее, его пациент мог вести более продуктивную жизнь под защитой семьи Эриксонов.

Этот случай — прекрасный пример того, как Эриксон планировал на шаг вперед и выявлял реакции, которые можно было использовать в будущем. Однажды я беседовал об Эриксоне с Карлом Витакером, знаменитым семейным терапевтом. Витакер заметил: «У Эриксона, должно быть, было мощное левое полушарие». В те времена я с ним не согласился, сказав, что у него, наверное, была очень хорошая интуиция. Изучив большое количество материалов об Эриксоне, сегодня я соглашаюсь с ним — у него действительно было мощное левое полушарие.



Стиль Эриксона



Наиболее поразительный аспект этой истории состоит в том, что усилия Эриксона не были для него необычными. Например, если Эриксон собирался наводить транс, он мог послать своих детей домой к пациенту, чтобы узнать, каково это, подниматься по парадной лестнице пациента. Производя наведение, Эриксон создавал фантазию о подъеме по ступенькам. Довольно быстро пациент понимал, что Эриксон говорит о его собственном доме.

Я вспоминаю одну бывшую пациентку Эриксона, которую жестоко избивал муж. Эриксон сказал ей, что ее муж, возможно, одержим идеей убийства и что ей следует покинуть свой родной город и перебраться в Феникс. Он даже пообещал ссудить ей денег для начала. Она не последовала его совету, но знала, что Эриксон действительно имел в виду то, что говорил. Та степень, в которой он помогал мотивировать пациентов, казалась почти безграничной.

Одна женщина была его пациенткой на протяжении более тринадцати лет. Она страдала от острых истерических психозов. Женщина встречалась с Эриксоном каждый раз, когда у нее происходил очередной психотический эпизод. После этого она уходила и жила своей жизнью, не зависимой от терапии. Терапия была направлена на то, чтобы пациентка не попала в больницу и жила как можно продуктивнее.

Эта пациентка также прошла через алкоголическую стадию, во время которой Эриксон послал своего сына Роберта обыскать ее квартиру, чтобы убедиться, что она не прячет алкоголь, — Роберт был одарен по части сыска. Затем он послал своих дочек-подростков, Кристину и Роксанну, сидеть с пациенткой, чтобы быть уверенным, что та не пьет. Если имелась хоть малейшая возможность, Эриксон предпочитал избегать госпитализации.

Над пациенткой довлела ее мать. В ходе консультации Эриксон столкнулся с ее матерью и велел ей оставить дочь в покое. Женщина была так озлоблена, что прошла пешком десять миль от дома Эриксона до аэропорта. Под бархатной перчаткой Эриксона скрывался железный кулак, и он действительно мог быть прямолинейным. И все же он установил взаимоотношения с матерью этой женщины. Его противостояние было воспринято как знак его силы, а не как оскорбление. (Пациентка была цветной, и Эриксон строил противостояние на основе своего понимания нравов ее этнической группы.)

Для терапии Эриксона инновация была характерна в той же мере, в какой и неформальность. Когда он жил на Сайпресс-стрит, с 1949 по 1970 гг., его офис располагался в доме, а приемная — в его комнате. В доме было четыре спальни: одна — для мальчиков, одна — для девочек, одна — для четы Эриксонов, а еще одна служила офисом Эриксона (Джей Хейли говорил, что она была размером с почтовую марку). Пациенты ожидали в жилой комнате и играли с детьми. Секретарь печатала на обеденном столе, а офис Эриксона располагался позади столовой.

Психология bookap

Таков был эриксоновский подход к семейной терапии. Семья Эриксона проходила терапию вместе с пациентом. Семья не могла себе представить, что может быть как-то по-другому. Просто это была часть бытия Эриксона.

Надеюсь, эти истории и воспоминания проиллюстрировали гуманистический подход Эриксона к терапии. Я знаю, что некоторые из его случаев читаются как рассказы О' Генри: подводя к развязке, они вдруг оборачиваются другой стороной и раскрывают метод Эриксона. И я знаю, что Эриксон часто представляется технарем, осуществляющим быстрое исцеление. Но это волшебство (как и всякое другое) — иллюзия. Эриксон вкладывал огромную энергию в своих пациентов, постоянно показывая, что готов прийти им на помощь. А знание о том, что кто-то заботится о тебе, — главная сила, ведущая к выздоровлению.