Глава 8. Принятие тягот жизни.

О смерти и умирании.

(В ответ студенту, который выразил озабоченность тем, что Эриксон умирает).

Я считаю эту мысль совершенно незрелой. У меня нет намерения умирать. Фактически, это было бы самым последним делом!

Моя мать дожила до девяносто четырех лет. Моя бабушка и прабабушка дожили до девяносто трех или больше. Мой отец умер в девяносто семь с половиной. Отец сажал фруктовые деревья и надеялся дожить до времени, когда он сможет попробовать их плоды. Когда он сажал их, ему было девяносто шесть или девяносто семь лет.

У психотерапевтов неверные представления о болезни, инвалидности и смерти. Они обычно преувеличивают проблему адаптации к болезни, инвалидности и смерти. И нагородили много всякой чепухи о помощи семьям, которых постигло горе. Я думаю, что вам не следует забывать, что день, когда вы родились, является днем начала вашего пути к смерти. Некоторые преуспевают на этом пути и не тратят слишком много времени на жизнь, в то время как другие задерживаются надолго.

У моего отца в восемьдесят лет случился обширный инфаркт. В больницу его привезли без сознания. Моя сестра поехала с ним и врач сказал ей: "Вы должны знать, что надежды немного. Ваш отец уже стар. Он много работал всю свою жизнь, и инфаркт у него очень обширный".

Моя сестра рассказывала: "Я презрительно ответила врачу: "Вы не знаете моего отца!"

Когда отец пришел в себя, врач находился рядом. Отец спросил: "Что случилось?" Врач сказал ему: "Не волнуйтесь, мистер Эриксон, у вас был очень серьезный сердечный приступ, но через два или три месяца вы будете дома, как ни в чем ни бывало".

Мой отец в ярости сказал: "О, Боже мой! Два или три месяца! Вы, наверное, хотите сказать, что я должен потратить впустую целую неделю?" И через неделю он вернулся домой.

Ему было восемьдесят пять лет, когда произошел второй такой же сердечный приступ. В больнице дежурил тот же врач. Отец пришел в сознание и спросил: "Что случилось?"

"То же самое", ответил врач. Мой отец простонал: "Еще одна неделя пропала". У него была серьезнейшая операция на брюшной полости, и было удалено около метра кишок. Приходя в сознание после наркоза, он спросил медсестру: "Ну, а теперь что стряслось?"

Она ответила и он, простонав, сказал: "Теперь вместо недели я потерял десять дней".

Третий сердечный приступ был в восемьдесят девять лет. Он пришел в сознание и сказал: "Опять то же самое, доктор?" "Да", ответил врач.

Мой отец сказал: "Похоже, теперь это становится дурной привычкой - терять по целой неделе".

Четвертый инфаркт у него был в девяносто три года. Когда он пришел в сознание, то сказал: "Честно говоря, доктор, я думал, что четвертый меня прикончит. Теперь я начинаю сомневаться, что и пятый сможет это сделать.

В девяносто семь с половиной он планировал с двумя моими сестрами поехать на выходные в старую фермерскую общину. Все его сверстники уже умерли, и умерли даже некоторые из их детей. Они решали, кого навестить, в каком мотеле остановиться, в каком ресторане поесть. Затем они направились к машине. Когда они дошли до нее, отец сказал: "Надо же, я забыл свою шляпу".

Он побежал домой за шляпой. Сестры ждали, пока не начхали беспокоиться, потом переглянулись и спокойно сказали друг другу: "Вот оно".

Они вошли в дом. Отец лежал на полу мертвый. Смерть наступила от обширного инсульта.

Моя мать в девяносто три года упала и сломала бедро. Она сказала: "Женщине в моих годах это как-то не к лицу. Я преодолею это". И она справилась.

Когда через год она снова упала и сломала другое бедро, она сказала: "Первый перелом бедра отнял у меня массу времени. Я не думаю, что смогу справиться со вторым, но никто не сможет упрекнуть меня в том, что я не пыталась".

Я знал, как знала и вся семья, видевшая выражение моего лица, что второй перелом бедра будет для нее последним. Она умерла от застойной пневмонии, этой "спутницы пожилых женщин".

Любимым стихотворением моей матери было: "Дождливый день" Лонгфелло, из которого она цитировала следующие строки: "И в каждой жизни должен дождь пролиться. И будут дни, что мрачны и печальны".

Мои отец и мать радовались жизни полноценно, радовались всегда. Я стараюсь, чтобы мои пациенты вплетают в себя это мироощущение: "Наслаждайтесь и радуйтесь жизни, радуйтесь жизни полноценно". И чем больше чувства юмора вы можете внести в жизнь, тем лучше вам самим.

Я не знаю, с чего этот студент решил, что я собираюсь умирать. Я как раз собираюсь отложить это.

Эриксон хотел превратить смерть в нечто, не вызывающее тревожности, и подчеркивал, что жизнь дается для того, чтобы жить. Его отец, говорит он, сажал фруктовые деревья в возрасте девяносто семи лет. Он был ориентирован на будущее. Его отец был активным человеком и умер, собираясь что-то сделать - он собирался взять свою шляпу и навестить людей. Джеффри Зайг считает, что его слова "я забыл свою шляпу" явились результатом неосознававшихся ощущений, что что-то происходит внутри головы.

Эриксон часто заканчивал эту историю, говоря, что его отец был прав, когда после четвертого инфаркта перестал "доверять" инфарктам вообще. Его отец умер в девяносто семь с половиной лет от кровоизлияния в мозг. Эриксон также разделял точку зрения своего отца, который считал болезни "частью того черствого хлеба, который дает нам жизнь". Каждый рацион неизбежно содержит какую-то часть грубой пищи, и Эриксон указывал, что солдаты, питающиеся по обоснованной врачами диете, хорошо знают, как важна эта грубая пища. Трагедии, болезни и смерть как раз и являются частью этого черствого хлеба, который дает нам жизнь.

В последние годы жизни Эриксон потратил много времени, чтобы подготовить окружающих к своему предстоящему уходу. Он не хотел, чтобы траур длился долго, и пускал в ход весь свой юмор и шутки, чтобы рассеять тревоги окружающих. Однажды он неправильно процитировал Теннисона, сказав: "И пусть у причалам не будет слез, когда мой корабль направится в море". О смерти он говорил открыто. Он и умер так же, как его отец, глядя в будущее. Он планировал вести занятия в следующий понедельник. Характерно, что не было ни похорон, ни погребенья. Его пепел был развеян с вершины горы Скво.

Последний комментарий Эриксона к этой истории звучал так: "Я не знаю, с чего этот студент решил, что я собираюсь умирать. Я как раз решил отложить это". Отложить что? Смерть? Или то, что пришло в голову студенту?

Мне нужна пара.

Когда мой отец убежал из дома, ему было шестнадцать лет. Он приколол к подушке записку, пошел на станцию, вытряс из кармана все медяки, которые сумел накопить и сказал: "Дайте мне билет до той станции, до которой хватит этих денег". А хватило их до маленькой сельской деревушки Бивер Дэм в штате Висконсин. Он шел по улице, разглядывая местных фермеров, некоторые из которых ехали верхом, а другие ехали на телегах, запряженных волами. Он подошел к фермеру с посеребренными сединой волосами, который вел волов, впряженных в телегу, и сказал: "Вы не хотите взять себе молодого сообразительного помощника на ферму?"

Мальчик сказал, что его зовут Чарли Роберте. Он сказал, что у него нет семьи, нет денег, нет вообще ничего и, наконец, седой фермер сказал: "Запрыгивай на телегу. Ты можешь поехать со мной и работать на ферме".

По дороге домой фермер остановил телегу и сказал: "Ты подожди меня здесь. Я должен зайти к своему зятю". Из-за большого клена выглянула девочка в цветастом платьице, и Чарли спросил: "Ты чья?" - "Папина". - спокойно ответила девочка. Он сказал: "А теперь ты будешь моя".

Когда семь лет спустя мой отец сделал ей официальное предложение, моя мать порылась у себя в кармане и протянула ему маленькую рукавичку, потому что в этой местности отказ от предложения люди называли "дать парню рукавицу". Отец вышел из дома. Он не мог спать всю ночь, и на следующее утро он снова подошел к моей матери и сказал: "Я не просил у тебя рукавицу, мне нужна пара". Рукавичка была связана из шерсти, которую моя мать мыла, чесала и пряла, делая пряжу.

Она связала рукавичку, когда ей было семнадцать лет, а предложение о браке было сделано, когда ей было двадцать. Мой отец знал мою мать. Моя мать знала моего отца. И я работал учителем в той же самой школе, в которую когда-то ходила моя мать.

Отец Эриксона принял имя Чарли Роберте в шестнадцать лет, когда убежал из дома. Истории, которые Эриксон рассказывал о своем отце, показывают, что у его отца была жажда приключений, была уверенность в своих силах и способность пробивать себе дорогу, идя своим собственным путем. Последнее качество фигурирует во всех рассказах Эриксона о своей семье.

Смысл в данном случае заключается в том, что вы можете сосредоточиться на цели, упорно идти за ней и не принимать "нет" в качестве ответа. Конечно, вы должны делать все необходимое для достижения цели. Эриксон обходит молчанием тот факт, что Чарли Роберте работал на своего будущего тестя несколько лет. И в других рассказах награда тоже не достается просто потому, что вы упорны и настойчивы, Должна быть принята правильная стратегия, и образ ваших действий должен быть ценим обществом, на которое вы хотите произвести впечатление.

Но даже и тогда, как указывает Эриксон, вы не можете выиграть все.

Расхождения во мнениях.

Когда мы только что поженились, моя жена спросила мою мать: "Когда вы с отцом расходитесь во мнениях, что происходит?"

Мать сказала: "Я свободно высказываю свое мнение и замолкаю".

Тогда мама пошла во двор и спросила моего отца: "Что вы делали, когда расходились с матерью во мнениях? "

И мой отец сказал: "Я говорил, что считал нужным сказать и замолкал".

Бетти спросила: "А что было дальше?" Мой отец сказал: "Кто-то из нас уступал. У нас всегда так было".

Родители Эриксона были женаты почти семьдесят пять лет. Очевидно, что гармония их совместной жизни была достигнута на основе взаимного уважения, их главным принципом было не навязывать своего мнения.

Как она прокладывала свой путь в колледже.

Кристи сказала мне: "Ты сам пробивал себе дорогу в медицинском колледже. Конечно, это было сложнее, потому что ты был калекой. Я моложе, чем ты был тогда, и я собираюсь пробивать себе дорогу в колледже сама".

"Хорошо, детка", сказал я. "Тогда следующий вопрос: сколько денег я должна буду тебе за жилье и питание?"

Это был серьезный вопрос. "Средняя плата за это составляет двадцать пять долларов, но ты будешь лишена привилегии мыть посуду, пылесосить пол, убирать кровати, пользоваться телефоном и делать набеги на холодильник".

"Это можно спокойно делать за десять долларов. Что ж, я тогда пойду в город и устроюсь на работу". "Тебе нужна рекомендация?" Она сказала: "Моими рекомендациями будут категория социальной защищенности и аттестат об окончании школы".

Месяцев восемь мы понятия не имели, где она работает. Она пошла в госпиталь Доброй Самаритянки и сказала, что хотела бы работать машинисткой в регистратуре. Администратор посмотрел на худенькую девочку, невысокую и легкую, как пушинка, и сказал ей: "Для, этого нужно знать множество медицинских терминов - физиологических и психиатрических".

Она сказала: "Да, я знаю. Именно поэтому я пошла в библиотеку и прочла Медицинский словарь Дорланда, Медицинский словарь Стедмана и Психиатрический словарь Уоррена".

Тогда они проверили ее и взяли на работу. К концу года у нее сильно проявился подростковый кризис, и она решила уехать в Мичиган. Брат спросил ее, не нужны ли ей деньги, но она ответила: "Нет". Мать спрашивала ее и спрашивал я. Она всем отвечала "нет".

Итак, она упаковала свою зимнюю одежду, которую носила в Фениксе, села в конце января на поезд в Мичиган, и, когда она приехала туда, было двенадцать градусов мороза. Ей потребовалось три дня, чтобы устроиться и найти работу в канцелярии декана. Декан посмотрел на ее карточку с расписанием занятий и увидел, что она собирается посещать девятнадцать учебных часов в неделю. А работающим студентам разрешалось посещать только шестнадцать часов в неделю. Кристи сказала: "Но ведь я работаю в вашем офисе, и вы всегда можете присмотреть и за моей работой, и за моими занятиями и решить, что делать". "Правильно, - сказал декан, - я так и сделаю".

Итак, она стала посещать девятнадцать часов занятий. Но одного она декану не сказала. Работа в его офисе была крайне важна. Именно там хранились учетные карточки на проживающих в общежитии женатых студентов.

Она нашла пожилую пару, у которой были женатые дети, и убедила их, что домашняя жизнь - это очень здорово. Раз в неделю женатый сын приглашал бабушку с дедушкой на обед. Раз в неделю дочка приглашала бабушку с дедушкой на обед. Кристи покупала для них продукты, готовила и убирала, имея за это комнату и питание, а вдобавок сидела с маленькими детьми сына и дочери, получая от них плату, как няня.

Почему было важно работать в офисе декана, где хранились карточки? Это было важно потому, что иначе могло стать известно, что она не живет в общежитии. Она никому не рассказывала, кроме нас и нескольких преданных подруг, о своей работе кладовщицы на складе.

Эриксон часто использует рассказы о больших внутренних силах своих детей, чтобы побудить пациента использовать свои собственные ресурсы. "Начальника" используют для того, чтобы достичь желанной цели, в данном случае, чтобы учиться девятнадцать часов в неделю и жить не в общежитии. И снова - администрация, начальство (и символически - "внутренний авторитет") рассматриваются скорее как союзники, чем как противники.

Кирпич Пирсона.

Роберт Пирсон, врач-психиатр, занимался семейной психотерапией в штате Мичиган. В округе за шестьдесят миль не было ни одного врача. Ближайший госпиталь был также в шестидесяти миль. Свою семью он отослал к родственникам, потому что строители должны были разбирать печную трубу на четвертом этаже дома, в котором он жил. Рабочий не знал, что Пирсон находится дома. Он стал разбирать трубу и сбрасывать кирпичи вниз на землю. Боб неосторожно вышел из дома, как раз когда падал кирпич, Он попал ему в лоб и проломил череп.

У Боба подкосились колени, он начал оседать, но сумел удержаться на ногах и сказал: "Если бы Эриксон был здесь. Но, черт побори, он в Аризоне. Мне придется самому это сделать". Он быстро сделал местное обезболивание. Потом он проехал шестьдесят миль на машине и обратился в приемное отделение госпиталя. Там он позвал нейрохирурга и сказал ему: "Мне не нужно будет давать наркоз". Нейрохирург стал вежливо настаивать на том, чтобы наркоз был дан. Тогда Боб сказал анестезиологу: "Запишите все, что будет говориться, когда я буду под наркозом".

Придя в сознание после операции. Боб сказал анестезиологу: "Хирург говорил то-то, то-то и то-то..." Он помнил все, что говорилось, и хирург пришел в ужас, когда выяснилось, что Боб слышал, как он спорил, надо ставить серебряную пластинку или нет.

Потом Боб сказал хирургу: "В следующую среду (а это все происходило в четверг) я должен быть в Сан-Франциско и делать доклад на ежегодной конференции".

Хирург ответил: "Дай Бог, чтобы вы смогли одеть тапочки и пижаму через месяц".

А Боб сказал: "Я бы хотел, чтобы мы друг друга поняли. Во вторник вы придете и проведете полное медицинское обследование. Если вы не обнаружите никаких отклонений, я еду в Сан-Франциско. Если что-нибудь окажется не так, то я остаюсь в госпитале", Боб рассказывал, что с хирурга сошло семь потов, пока он его обследовал, но ничего не поделаешь - Боба выписали.

В Сан-Франциско я увидел Боба с повязкой на лбу. Он снял повязку и сказал: "Что ты думаешь об этом?" Я спросил: "Где это ты оцарапался?" На лбу была тонкая линия шрама.

Боб сказал: "У меня был проломлен череп", - и поведал мне эту историю.

Эта история, как и рассказы Эриксона о сердечных приступах его отца, является иллюстрацией власти ума над телом, которая помогает преодолевать серьезные физические травмы. Пирсон говорит: "Мне придется самому это сделать". Эта мысль адресована всем нам, и такая необходимость "делать самому" может возникнуть в ситуации острой опасности, когда в силу необходимости мы обнаруживаем у себя внутренние резервы, о существовании которых даже не подозревали.

Рассказ Пирсона показывает нам, что мы фактически обладаем большим знанием о происходящем, чем то, которым мы сами себе позволяем обладать. Он в состоянии вспомнить даже то, что говорилось, когда он был под наркозом. Интересно, что он не только оказался способен на это, но и смог предвидеть такое, поскольку заранее просил анестезиолога "записать все, что будет говориться, пока я буду под наркозом". Конечно, давая другим такое задание, Пирсон берет на себя ответственность за ситуацию, даже за такую, как в данном конкретном случае, когда любой из нас, окажись он на его месте - под наркозом - был бы абсолютно беспомощен.

Один из смыслов этого рассказа состоит в том, что роли, которые мы обычно играем в жизни, меняются. Пациент берет на себя ответственность в то время, как хирург и анестезиолог работают с ним. Такова в действительности задача врача. Но большинство пациентов регрессирует, когда заболевает, к более детским формам отношений и ставит врача в положение всемогущего и всевластного родителя. В то время, как настоящая функция врача состоит в том, чтобы использовать свои знания для того, чтобы лечить пациента в соответствии с его желаниями и потребностями.

Мозоли.

Рабочий-строитель упал с сорокового этажа, и в результате травм у него было парализовано все, кроме рук. Это было навсегда. Это было до конца его дней. Он хотел знать, что можно сделать в такой невыносимой ситуации. Я сказал: "На самом деле вы можете сделать очень немного. Вы можете заработать мозоли на ваших больных нервах. Тогда вы не будете чувствовать боль так остро.

Жизнь окажется очень скучной, поэтому попросите друзей приносить вам карикатуры и юмористические книжки, а медсестра даст вам клей и ножницы. Вы можете делать альбомы вырезок, наклеивая туда карикатуры, шутки и смешные высказывания. Вы прекрасно можете занять себя, делая такие вырезки. Каждый раз, когда кто-нибудь из ваших друзей-рабочих будет приходить в больницу, подарите ему такой альбом вырезок".

Психология bookap

И он сделал сотни таких альбомов, я просто потерял им счет.

Сперва Эриксон переключает внимание пациента с болевых ощущений на мозоли - на нечто знакомое пациенту, рабочему-строителю. Затем возникает задача нацелить его на то, что будет связывать его с жизнью, с ее повседневной тканью. Он повторяет банальную мысль, что жизнь окажется очень скучной. Затем он подводит пациента к необходимости включения в социальное взаимодействие - сперва это приход друзей, которые приносят карикатуры и комиксы, а затем это возврат альбомов вырезок, которые он будет делать. Таким образом, пациент оказывается включенным в деятельность, не осознавая того, что эта деятельность будет в то же время и средством поддержания его отношений с людьми. Он стал более самодостаточным и получил возможность жить по ту сторону своей боли.