Часть III. Клинико-экзистенциальное описание и разбор случаев из практики.

В данной части книги приведены статьи, позволяющие ощутить живую ткань клинико-экзистенциальной психотерапевтической работы. Хотя мне приходилось часто помогать психопатам и невротикам, я решил показать работу с шизофреническими людьми. Это будет логическим продолжением и иллюстрацией предыдущей части. Также для обычного читателя вчувствование в нестандартные шизофренические миры, быть может, является наиболее трудным и вдохновляющим. Нижеприведенные статьи публиковались ранее, здесь я привожу их в дополненном и несколько переработанном виде.

Обнаженная правда (пример шизофренического творчества).

Не видеть и не понимать - значит смотреть глубже.

С. Дали

Введение.

О взаимосвязи одаренности и шизофрении идут нескончаемые дискуссии. Если подвести им краткое резюме, то получается следующая картина. Несомненно, что там, где шизофрения приводит к душевному опустошению, о талантливости говорить не приходится. Однако в самом начале некоторых из этих тяжелых случаев (когда болезнь еще только издалека подкрадывается) вместе с легкой растерянностью, потерей прежних ориентиров воспаляется, обостряется душевная жизнь человека, переливая свое уже чуть горячечное возбуждение в стихи, мечты, философские поиски. Человек вспыхивает, чтобы угаснуть и остыть могильным хладом шизофренической апатии.

Имеются мягкие варианты шизофрении, без разрушения личности и психоза, когда болезнь наряду со страданием вызывает потребность в творчестве, которым больной это страдание осмысляет и тем самым побеждает или наполняется ярким светом вдохновения, вытесняющим мрак болезни. Мягкая шизофрения, порой уводя мышление от приземленного здравомыслия, делает его более оригинальным, объемно многоплановым, способным интересно оценивать события с самых разных, неожиданных точек зрения одновременно.

Случается так, что больной переносит психотические приступы шизофрении и выходит из них иным человеком, но без грубого дефекта личности, вынося из бездны психоза стремление исследовать неведомые ему до того глубины.

Возможно, приступы болезни по-своему помогли творчеству Леонида и Даниила Андреевых, Н. В. Гоголя, Ф. Гойи, М. Булгакова, Карла Юнга и многих других. Нередко в психозе больной проживает всем своим существом то, о чем лишь рассуждают кабинетные философы и теологи. Вспомним шведского ученого и мистика Э. Сведенборга, который на основе психотических откровений создал грандиозно-фантастическую картину Вселенной.

В чем же особенности шизофренического творчества? Оно может выражаться непостижимо апокалиптической глубиной страдания (картина Э. Мунка "Крик", стихи экспрессионистов), может переносить нас в зловеще красочное инобытие, интригующее своей вычурной таинственностью, порой с выворачиванием мира наизнанку (С. Дали и другие сюрреалисты). Иногда это холодящая душу, как бы ожившая омертвелость (отдельные картины Босха, Пиросманишвили). Характерен магический реализм, когда фантастическое и земное не противопоставлены, а удивительно сливаются в одно волшебно-страшноватое целое (рассказы Э. Т. А. Гофмана, Эдгара По, эпизоды из "Мастера и Маргариты" М. Булгакова).

При шизофрении происходит расщепление, раскол души (это отражено в самом названии болезни), но когда это выражено только в намеке, то проявляется характерологической мозаикой. Поясню. В человеке одновременно причудливо сочетаются разные характеры. Этим объясняется особая сила шизофренического творчества, так как оно черпает свое богатство из характерологической многогранности автора /68, с. 7-8/. И тогда в произведении можно одновременно увидеть напряженную атмосферу и склонность к детализации эпилептоида, застенчивость и аналитичность психастеника, яркую демонстративность истерика, циклоидное земное полнокровие, символическую неземную гармонию шизоида (например, в картинах К. Васильева). Это соединение обычно несоединимого (предположим, гиперреалистичности и абстрактности или светлых чувств и любви со страхом) часто несет себе ощущение какой-то таинственной инопланетной зловещести, но не всегда. Так, в отдельных картинах Густава Климта, Ван Гога, М. Чюрлёниса, М. Эшера смесь земного и неземного (сказочного, мистического) одухотворенно высветленна, полна движения и тишины одновременно. Работы М. Эшера показывают, как можно разом видеть мир сверху, снизу, сбоку, изнутри, что невозможно и несоединимо со здравым смыслом, который удивленно замирает и сдается перед его работами-парадоксами.

Это же мы видим в великих сюрреалистических произведениях, суть которых не только в соединении несоединимого. Жизнь состоит из обычной реальности, грез наяву, сновидений, галлюцинаций и бреда психотиков. Все это части одной реальности, вложенные одна в другую. Изобразить их вместе и тем самым дать по-своему более точный и полный образ действительности - грандиозная полифоническая задача сюрреализма. Это не просто дезинтеграция, а своеобразная интеграция дезинтеграции.

Конечно же, в вопросах болезни и творчества не все однозначно. Болезнь может обострять, толкать к творчеству как личностному выживанию и одновременно мешать. Так было с Ван Гогом. Болезнь помешала ему многое написать, но если бы не она, будь он здоров и благополучен, рвался бы он так неистово к творчеству? Наверное, мог обойтись и без него, а с болезнью - не мог. Разумеется, одного побуждения со стороны болезни мало - нужен талант, которым природа нередко щедро одаривает шизофренических людей.

Мне хочется рассказать еще об одной сильной грани шизофренического творчества: способности искренне не понимать всем понятные условности и по-своему правдиво видеть реальность. Речь пойдет о незабываемой для меня психотерапевтической встрече с двенадцатилетней девочкой Асей. Мы виделись лишь раз, разговаривали часа три, и с тех пор я благодарен ей за светлую ее душу и за то, что люди бывают и такими.

Описание.

Сначала был разговор с мамой. Несмотря на сбивчивость ее рассказа, удалось выяснить, что с недавних пор девочка стала по-особенному тревожной. Это совпало с выходом мамы на работу. До этого несколько лет мама не работала и все время была дома, работал папа. Отец, профессиональный философ, оказавшись безработным, стал пить. На этой почве между родителями начались конфликты. Мама рассказала, что Ася каждый раз с тревогой ждет ее возвращения домой. Вечером, к маминому приходу, дочка уже "вся не своя": лицо красное, глаза измученные, поведение нервозное. По мнению мамы, тут все понятно: "Боится, что я под трамвай попаду или еще что случится со мной. Отец ее не обижает, все дело в страхах по поводу моего отсутствия". У Аси снизился аппетит, расстроился сон. Вообще у нее много страхов, о пяти из которых я расскажу ниже и там же приведу их трактовку мамой. Учится девочка легко, на "отлично".

Маму беспокоила одна, с моей точки зрения замечательная, черта Аси. Она могла часами замирать у какой-либо скульптуры, картины, интенсивно-концентрированно их разглядывая. "Не мешайте мне, я выинтересиваю",- сердится она, если ее отвлекают. "Выинтересивание" - ее главная страсть. Уже больше года увлеченно читает русскую классику. По мнению мамы, девочка чересчур много думает и анализирует, утомляя родителей разнообразными "зачем" и "почему".

Недавно девочка ходила на сеансы массажа. Врач, проводя расслабляющий массаж, сопровождал его лечебными внушениями. Ася попросила его говорить те слова, которые сама придумала. Врач согласился, и только тогда сеансы стали эффективными. Этот случай красноречиво говорит об Асиной автономности. Вот, пожалуй, и вся информация, которую сообщила мама.

Несколько слов о маме. Говорит она с однотонной возбужденностью, не меняя манеры рассказа в зависимости от его тематики. Ее лицо будто матовое, ему явно не хватает богатства мимических выражений. Она как пунцово покраснела в начале встречи, так и оставалась в этой застывшей пунцовости до конца.

Видно, что внутренне она охвачена тревогой за дочь, внешне же однообразно тараторит и рассуждает на далекие от своих страхов темы. Говорит будто не с собеседником, а в пространство, хотя чувствуется ее внутренняя потребность в помощи и сочувствии. Налицо гиперопекание дочери, выплескивание на нее всех своих тревог. При беседе не может выделить главного, "расплывается", вместо изложения фактов вдается в ненужные объяснения. На мои вопросы отвечает контрвопросами, теряет нить рассказа, приходится поправлять ее, чтобы разговор шел в конструктивном русле. Не умеет "рисовать" словами, чтобы можно было живо, в подробностях представить ситуацию - все тонет в рассуждениях. Слушая ее, я невольно вспоминал рассказы своих коллег о том, что мамы шизофренических детей кудахчут и хлопочут, как курицы-наседки, вокруг своих чад, и не понимают чего-то самого простого в них. Не могут толково и кратко нащупать суть проблемы. В конце концов некоторых психотерапевтов это обильное беспомощное многословие так раздражает, что возникает внутренний импульс схватить такую маму за плечи, потрясти, как испорченные часы, чтобы все у нее в голове встало на место.

Вся эта легкая, но отчетливая разлаженность мышления, экспрессии, поведения непроизвольно заставила меня профессионально "насторожиться" и в отношении дочки.

Входит Ася. Моя маленькая собачка (пушистый пекинес) по-дружески бросается ей навстречу. Побледневшая девочка столбенеет, дрожит. Приходится обойтись без знакомства с песиком. Успокоившись, Ася садится. Почти сразу ощущаю, что передо мной особое взрослое существо, и соответственно, без скидок на ее детскую внешность веду разговор во взрослом тоне, который ей прекрасно подходит. На мой вопрос о ее трудностях она грустно, с какой-то стариковской проникновенностью отвечает, что трудности есть у всех людей и иначе не бывает. Затем мы оба увлекаемся интереснейшим разговором. Я забываю о техниках активного слушания, а она о времени - настолько нас охватывает общая волна интереса друг к другу и к тому, что мы обсуждаем.

Тотчас же выясняется и ее реакция на собачку. Она не боится больших собак, они понятны ей именно как собаки: у них лапы, хвосты, морды - все однозначно собачье. Маленькие, особенно пушистые и экзотические породы путают ее тем, что похожи на подушку, пуфик, пушистый предмет. И вдруг та подушка оживает и бежит прямо на нее. Асю от этого пробирает колдовская жуть. Версия мамы о страхе перед собаками была далекой от реальности. Она полагала, что девочка в детстве напугалась собак и этот страх еще не прошел.

Затем девочка рассказала о страхе перед врачами, а точнее - перед их белыми халатами. Зачем нужен халат, тем более белый? Чтобы терапевту послушать сердце, посмотреть горло, невропатологу постучать молотком по коленке, а психиатру просто поговорить - зачем надевать халат? Странно это. Про хирургов еще понятно: халат нужен для стерильности, чтобы не запачкаться кровью, но почему белый? В белом цвете халата нет соков жизни, наоборот, - какая-то сочная бледная безжизненность. Зачем это нужно людям, почему это их не удивляет? По этой причине ей было неприятно ходить к врачам. Мама же считала, что Ася боится врачей, так как те часто делают больно.

Также девочка боялась милиционеров и военных, точнее, их униформы. В униформе люди одинаковые, и это страшно, так как на самом деле все люди разные. Милиционеры или военные, стоящие небольшой группой среди людей, казались ей чем-то инопланетным. Она считает, что они могли бы одеваться индивидуально и носить какие-то значки для отличия. Но люди упорно продолжают жить неестественно, по непонятным для нее правилам. Оттого что для людей это нормально, Асе еще больше не по себе. По маминой же версии, девочка боялась милиционеров, потому что их все дети боятся.

Ася также с горечью рассказала мне кое-что из своего прошлого. Ее ставило в тупик стадное чувство детей. Уже в детском саду она абсолютно не могла понять, почему, когда зовут завтракать, все дети бегут, расталкивая друг друга локтями, будто им может не достаться еды. Это абсурд: порций на столе всегда было ровно столько, сколько детей. Ей казалась дикой их манера дружить, которая выражалась в том, что дружащие старались быть вместе до такой степени, что даже в туалет ходили вместе. Поговорку "не разлей вода" Ася искренне не понимает. "Для меня дружба не вместе, а что-то общее, - говорит она, - это общее в чем-то и по поводу чего-то. Это я и считаю быть вместе. Друзей не может быть много, так как глубина отношений должна быть сконцентрирована в нескольких людях, а если их множество, то дружба растечется по поверхности. Так уж бывает, что разное можно доверить разным людям, редко случается, чтобы один понял все. Поэтому и дружба с каждым человеком неповторима. Дружба - это не стадом, а индивидуально и для чего-то". У меня было такое чувство, что я слушаю немало пожившего на свете грустного и умного философа. Как, когда девочка успела прийти к таким выводам?

"Ася, а что для тебя значит одиночество?" - спросил я. "О, это святое", - встрепенулась она. Ей трудно, когда двоюродная сестренка ее отвлекает, ведь так нужно время. "Непонятно, куда люди так спешат, как они успевают понять, куда и зачем бежать. Мне требуется одиночество, чтобы не просто думать, а погрузиться в свои мысли и чувства. Когда почувствуешь, что ты думаешь и чувствуешь, то и живешь по-другому: как будто с душой обнялась, охватила ее. Только не поймите меня неверно, люди мне тоже очень нужны", - спешит добавить Ася.

Постепенно мы дошли до главной Асиной проблемы. Было хорошее время, когда мама не работала. Они часто сидели втроем в одной комнате, о чем-то разговаривали, Ася лежала на коленях у папы и, согреваясь теплом папиных колен, медленно засыпала, успевая подумать: "Как хорошо!" И вот теперь мамы дома нет. "Я прихожу из школы, так устала, так хотела быть рядом с папой и мамой, а ее нет, и мне страшно. В голове крутится лишь одна мысль - это ненормально. Не подумайте, что я не понимаю, что нужны деньги и мама вынуждена работать. Мой ум это понимает, а все существо нет. Почему, ну почему же мамы нет?"

Я чувствую, что Асин вопрос адресован не правительству, которое не может обеспечить папу домашней кабинетной философской работой, он устремлен на самую последнюю глубину ответов. И тут мне вспоминаются так называемые детские "заумные" вопросы: почему стол - это стол, а стул - это стул, круглое - круглое, а у треугольника ровно три стороны, папа - папа, а мама - мама. Любой ответ оказывается поверхностней вопроса. "Бытие, почему ты именно такое?" - глубинный подтекст таких вопросов.

И снова мамина версия о переживаниях дочери совсем невпопад: дело не в том, что девочка боится за маму, а в том, что она не может освоиться с "ненормальностью", вторгшейся в ее жизнь.

Дифференциальный анализ.

Мне представляется, что корень страдания девочки лежит в ее неспособности вписаться своей личностью в самую обычную окружающую действительность, что вызывает в ней душевную боль, растерянность, "промельки" ужаса.

Реалистические тревоги по поводу пьянства отца, больших злых собак, опасения за маму идут вторым, малозаметным эшелоном. На первом плане иное: Ася обнаруживает пронзительную неземную чувствительность, не свойственную здравому смыслу.

И шизоидные, и шизофренические люди в поисках Красоты, Истины нередко снимают шелуху условностей с обыденной реальности, но происходит это по-разному и с разным результатом. Условность, в узком смысле, является продуктом договоренности между людьми, а в широком смысле - это все то, что не соответствует правдивой сути Бытия. Шизоиду условности могут претить, утомлять, но они намертво не схватывают его, напротив, он способен проходить сквозь них. Снимая налет "случайных черт", он обнаруживает в мире неземную Гармонию. Ему хорошо от результата своих поисков (хотя путь может быть долог и труден) - все ложится философически стройно, соразмерно изгибам его Души /18/. Шизоидный человек может вполне понять и даже разделить Асины переживания, но проблемы с собачками, халатами, униформой (если, конечно, его самого в нее не засунут) вряд ли станут его реальной, непреодолимой жизненной трудностью.

У Аси отношения с условностями иные. Она их не приемлет, но они не стираются, а, наоборот, встают во весь рост, вплетаются в ткань ее восприятия мира. Встреча с ними сопровождается выраженной организмической реакцией, даже ужасом - это глубже, чем духовная неприязнь условностей у шизоида. Ожившие вещи в виде маленьких собачек, врачи в ненужных мертвецких белых халатах, группки милиционеров в униформе, похожие на инопланетян, детская дружба при абсурде ее стадности, глубинный ужас отсутствия полного семейного очага - вся эта смесь земного и фантастического как бы пришла в ее мир с полотен сюрреалистов. Если сгустить краски, то можно сказать, что Ася стоит на пороге бредового восприятия, еще шаг и... кто знает, насколько тогда ощетинится мир в своей загадочности. Девочка не живет красиво-отрешенно в шизоидной аутистической гармонии, хотя и тянется к ней. Она оказалась в земной обыденности, которая оскалилась какой-то зловещей непонятностью.

Характерны особенности ассоциативно-мыслительного процесса у девочки: на мою просьбу сгруппировать по смыслу следующие слова: часы, линейка, весы, река, она объединяет часы и реку. С точки зрения здравого смысла, очевидно, что часы, линейка и весы - измерительные приспособления, сделанные руками человека, а река - часть природы. Любая другая интерпретация кажется невозможной. Но вот как интересно обосновывает свой выбор девочка: "Часы и река измеряют время. Часы - формально, а река сама собой: днем она теплая, вечером холодная, зимой скована льдом, весной - мутная. Кроме того, река, как и часы, движется по кругу (круговорот воды в природе). Также часы и река связаны с бесконечностью: часы с бесконечностью времени, река - с бесконечностью движения". Про эти ассоциации нельзя просто сказать, что они неправильны. В них живет мысль, которая в силу оторванности от социально-практической значимости более философична и свободна. Подобными ассоциациями богаты шизофренические люди.

А душа у девочки светлая. Когда на своих учебных семинарах я рассказываю о ней, то участники не видят в девочке ничего болезненного, а лишь не по годам развитую духовность. И я рад за Асю. Ведь во всех ее переживаниях есть элемент глубокой правды. Однако болезненность очевидна даже для самой Аси. Между ней и миром ранящее трение несовпадения. То, что для других естественно и понятно без всяких доказательств, ей непонятно совсем. И как уйти от этой боли?

Глаза у Аси ясные, взгляд осмысленный, без шизофренической застывшести. Она умело общается, живо реагирует на собеседника. В психическом статусе не отмечается явного расщепления (схизиса), и, наверное, пока можно остановиться на диагнозе: шизоз. Подобным диагнозом пользуется ряд психиатров, в частности К. Леонгард и М. Е. Бурно. Это одно из самых легких состояний шизофренического спектра. Однако, как бывает в сложных случаях, диагноз уточнится только со временем. И все-таки важно уже сейчас продумать диагностические соображения, насколько представляется возможным, потому что они есть попытка осмыслить суть ее душевной драмы. Впереди пубертат, и все возможно как к худшему, так и к лучшему.

Весьма примечательно, что девочка и мама любят друг друга, легко общаются. Вместе с тем мама при всей тревожности плохо знает, что творится в душе у дочери. Девочка же не постаралась ей все тщательно объяснить, хотя секрета в своих переживаниях не видит. В этой ситуации есть "аромат" шизофренической семейной расщепленной беспомощности.

Сеанс.

Он был единственным. Из всего спектра проблем я выбрал ту, что требовала скорейшей коррекции: конфликт Аси и мамы. Дело в том, что Ася стала настоятельно просить, чтобы мама не уходила на работу. В этом случае я прибегнул к приему, который вот уже лет пятнадцать служит мне верным помощником именно при детско-родительских конфликтах. Я прошу ребенка представить, что он уже взрослый, сам стал родителем, и у него растет ребенок такой же, как он сейчас. Отталкиваясь от этого, я выясняю у ребенка, что бы тот чувствовал на месте родителя, как бы повел себя, чем бы на это ответил ребенок, - а уж его-то он знает хорошо, как себя. Потом прошу сравнить эту ситуацию с реальной, подумать, что можно было бы взять на вооружение его родителям, ему самому, открылся ли новый ракурс понимания их отношений. Очень важно с каждым ребенком осуществлять этот прием индивидуально, отталкиваясь от его способностей, способности к эмпатии и перевоплощению. Психотерапевт по необходимости может сам становиться третьим участником в этой терапевтической акции. Данный прием можно удачно усилить техниками гештальт-терапии: пустой стул, использование в речи только настоящего времени, чтобы все интенсивно проживалось "здесь и теперь" в противоположность полусветскому разговору на тему проблемы. Техники непрямого, мягкого наведения транса также потенцируют вышеописанный прием.

Ася быстро поняла суть моего предложения поработать. Вот кратко, что произошло.

Ася (в роли мамы): "Ты знаешь, дочка, семье нужны деньги, и я вынуждена работать".

Ася (в роли ребенка): "Я понимаю, мам, но мне тяжело из-за этого".

Ася (в роли мамы): "Мне очень жаль, правда".

В этот момент девочка изменилась, на глаза навернулись слезы. Она ясно осознала, что маме ее очень жалко, но мама ничего не может поделать и что улучшить ситуацию может только она, Ася. Видно было, что девочка вышла из неопределенного ожидания разрешения данной ситуации. Я почувствовал, что в ней появилась решимость, подключилась ее сила воли. Она надолго задумалась.

Ася (в роли ребенка): "Ничего, мам, я должна привыкнуть". Затем снова последовала длинная пауза, и вдруг девочка обращается ко мне: "Я привыкну, правда?"

Я (к Асе-ребенку): "А как ты сама думаешь?"

Ася (ко мне): "Так хочется, чтобы хорошее не менялось, чтобы вообще перемен было как можно меньше".

Я (к Асе-ребенку) после долгой паузы: "Ты знаешь, в этом мире мало истинных точек опор, и все они преимущественно духовного плана. Я думаю, что можно опереться на то, что мама тебя любит независимо от того, рядом она или далеко от тебя. Это неизменно, все остальное может меняться. А как ты думаешь, почему перемены так трудны для тебя сейчас? Мне интересно, как ты к ним привыкнешь. Не торопись с ответом, прислушайся к себе".

Лицо девочки становится очень серьезным, потом вдруг озаряется. Происходит нечто, похожее на инсайт.

Ася (ко мне): "Вы знаете, на меня в последнее время обрушилась куча перемен. Новая нелюбимая школа, начались менструации, пришла весна, у мамы появилась работа. Для меня это слишком много. Я и растерялась".

Я (к Асе): "Что тебе поможет, чем ты сама себе поможешь?"

Ася (ко мне): "А что если я изменю что-нибудь в своей комнате, привыкну, потом еще что-нибудь изменю, пока окончательно не привыкну, что комната остается моей, а все остальное в ней может меняться. Думаю, это поможет. Но как быть с тем, что без мамы дом - не дом, мне ведь все равно это больно?"

Я (к Асе): "Давай обратимся к тебе, как к маме, она же слышала весь наш с тобой разговор".

Ася обращается со своим вопросом к "маме" и пересаживается на другой стул.

Ася (в роли мамы): "Доченька, помни, я всегда с тобой, где бы ты и я ни были, ощути это в душе, поверь в это ощущение, и нам станет обеим легче".

Ася (как ребенок): "Спасибо, мама, это так правдиво и просто".

Я (к Асе): "Как ты думаешь, твоя реальная мама так же чувствует, как и ты в роли мамы?"

Ася (мне): "Конечно, я уверена. Я даже могу ясно представить, как мы находимся дома с папой, а мама незримо присутствует рядом".

После этих слов я вывел девочку из состояния легкого транса предложением вернуться к нашей обычной беседе. Ася была уже другая, не поникшая и растерянная. Ее лицо расслабилось, она села ровнее, расцепила руки и спокойно-вдумчиво смотрела на меня. Я поблагодарил это маленькое мудрое существо, искренне выразил восхищение ее работой. Мы простились. Еще несколько слов я сказал ее родителям, которые ожидали в соседней комнате, и, придержав маленькую собачку, пошел закрыть за ними дверь.

Заключение.

Больше мы не виделись, но полностью не расстались. Ася осталась во мне не тускнеющим удивлением. Несомненно, что эта полненькая щекастая девочка - духовный вундеркинд, именно духовный, а не просто интеллектуальный. История знает немало подобных примеров. Почему я привел Асин случай как пример творчества? Источником творчества и его неотъемлемой частью являются удивление, чувства, мысли, этим удивлением рожденные, поток переживаний - все это сердцевина творческого процесса. Творчеством богата душа девочки. И не столь важно - запечатлено ли все это в стихах, музыке, рисунках. Кстати, Ася рисует с двух лет. Она показала мне свои рисунки. Некоторые из них отличались богатством фантазии, неординарностью сюжетов. Я невольно обратил внимание на напряженные яркие краски, в рисунках сочетались гармония и хаос, в котором сквозил легкий оттенок зловещести.

При шизофрении, даже легкой, как подчеркивал Э. Блейлер, отмечается расщепление ассоциаций и вместе с ними всей душевной деятельности /139/. Ассоциации трезвого практического опыта расслаиваются, что ведет к изъяну здравомыслия. На констатации этого изъяна психиатры обычно ставят точку, но она преждевременна.

Да, ассоциации при шизофрении расщепляются, но весь вопрос в том, как они соединятся, и это соединение может потрясать. Если человек бесталанен или слабоумен, то новые комбинации будут непродуктивны. Если же у человека талант, душевный дар, то рождается неожиданное, объемное, многоплановое мышление, про которое уже однозначно не скажешь, что оно хуже здравого смысла, в чем-то оно гораздо богаче, свободней его и имеет свою содержательность, которую искусство авангардистского XX века ставит выше здравомыслия /153/.

Вот так и в случае с Асей. Она совершенно не может понять, соединить то, что для большинства естественно и понятно. Но сколько обнаженной содержательности в ее непонимании...