Майя Ивановна Лисина 
Формирование личности ребенка в общении

Об авторе

Мая Ивановна Лисина (1929–1983)
При имени Маи Ивановны Лисиной прежде всего вспоминаются мощный магнетизм ее личности, ее огромное обаяние. Все, кто знакомился с этой женщиной, испытывали неодолимое желание сблизиться с нею, прикоснуться к тому особому «излучению», которое исходило от нее, заслужить ее одобрение, приязнь, стать для нее нужным. Это испытывали не только люди ее поколения, но в особенности те, кто был моложе ее. И хотя общение с Маей Ивановной, прежде всего научное, было не всегда простым и легким, никто и никогда не раскаивался в том, что стремился к нему. Видимо, это происходило потому, что всякий, кто попадал в орбиту тех или иных контактов с нею, не только чем–то значительно обогащался, но и приподнимался в собственных глазах. Она обладала редкой способностью увидеть лучшее в человеке, дать ему почувствовать (или понять), что он владеет уникальными особенностями, возвысить его в собственных глазах. При этом Мая Ивановна была очень требовательна к людям и бескомпромиссна в оценках их поступков и достижений. И эти две особенности гармонично сочетались в ней и в ее отношении к людям, выражая в целом ее уважение к ним.
Можно сказать, что встреча с этим человеком становилась событием в жизни каждого, кого судьба сводила с нею.
Мая Ивановна Лисина, доктор наук, профессор, известный не только на Родине как крупный ученый, родилась 20 апреля 1929 г. в Харькове, в семье инженера. Отец был директором Харьковского электролампового завода. В 1937 г. он был репрессирован по клеветническому доносу главного инженера завода. Однако, несмотря на пытки, он не подписал предъявленного ему обвинения и был в 1938 г. освобожден в момент смены руководства НКВД. Его назначили директором завода на Урале. Позже, после войны 1941–1945 гг., его перевели в Москву, и он стал начальником главка одного из министерств страны.
Жизнь бросала девочку Маю, одну из троих детей Ивана Ивановича и Марии Захаровны Лисиных, из большой отдельной квартиры директора завода в Харькове к дверям квартиры, опечатанной НКВД; из Харькова на Урал, в большую семью не очень доброжелательных родственников; потом в Москву, опять в отдельную квартиру и т. д.
Во время Отечественной войны погиб горячо ею любимый девятнадцатилетний брат, сгоревший в танке.
Окончив школу с золотой медалью, Мая Ивановна поступила в Московский университет на психологическое отделение философского факультета. В 1951 г. она окончила его, получив дипломом с отличием, и была принята в аспирантуру Института психологии АПН РСФСР к профессору Александру Владимировичу Запорожцу.
В начале 50–х гг., еще молодым, умер отец Маи Ивановны, и на плечи 22–летней аспирантки легли заботы о слепой матери и младшей сестре. Мая Ивановна достойно выполняла свой долг дочери и сестры, главы и опоры семьи.
Защитив в 1955 г. кандидатскую диссертацию по теме «О некоторых условиях превращения реакций из непроизвольных в произвольные», она стала работать в Институте психологии, где прошла путь от лаборанта до заведующего лабораторией и отделом возрастной психологии.
Ушла из жизни Мая Ивановна на взлете, в расцвете научных сил, 5 августа 1983 г., прожив всего 54 года.
Уважение к ней как к ученому и Человеку всегда было огромным: ее мнением дорожили и ее ученики, и маститые ученые.
Сложная и трудная жизнь не сделала Маю Ивановну мрачным, суровым, нелюдимым человеком. Ни к кому другому не подходило более, чем к ней, высказывание: «Человек создан для счастья, как птица для полета». Она жила с мироощущением счастливой женщины, ценившей жизнь во всех ее проявлениях, любившей общество друзей, веселье. Ее всегда окружали люди, и она всегда была центром любого коллектива, несмотря на тяжелые болезни, которые порой приковывали к постели надолго.
Но главными в жизни М. И. Лисиной были наука и труд. Необыкновенные трудолюбие и трудоспособность обеспечили развитие многочисленных талантов, которыми ее щедро наградила природа. Все, что делала Мая Ивановна, она делала великолепно, блистательно: была ли это научная статья или научный доклад; были ли это пироги к застолью или сшитое ею самой платье к празднику, или что–то еще. Она знала несколько языков (английский, французский, испанский, итальянский и др.), владела ими свободно, постоянно совершенствовала свои знания в этой области. Ее родной русский язык был необыкновенно ярок и богат. Поражало ее воображение, которому могли позавидовать фантасты, тонкое чувство юмора.
Всех умений Маи Ивановны не перечислить. Диапазон ее интересов был широк и разнообразен. Она была хорошим знатоком русской и зарубежной литературы, как классической, так и современной, классической и легкой музыки, хорошо играла на пианино… и т. д. Если к этому добавить дружелюбие, приветливость и душевную щедрость Маи Ивановны, то станет понятным, почему так тянуло к ней всех, кого судьба сводила с нею.
Значимость прожитой человеком жизни во многом определяется тем, как она продолжается после его смерти, тем, что он оставил людям. М. И. Лисина «приручила» к себе и через себя к науке многих. И всегда была «в ответе за тех, кого приручила» как при жизни, так и уйдя из нее. Она оставила ученикам и коллегам для разработки, уточнения и развития свои мысли, идеи, гипотезы. До настоящего времени ведется, и уверена, что много лет спустя будет вестись их научная апробация не только ее ближайшими сотрудниками, но все более широким кругом ученых. Плодотворность научных идей М. И. Лисиной базируется на их подлинной фундаментальности и острой жизненной актуальности.
Идеи и гипотезы М. И. Лисиной касаются различных аспектов психической жизни человека: от формирования произвольной регуляции вазомоторными реакциями до зарождения и развития духовного мира личности с первых дней жизни. Широкий диапазон научных интересов М. И. Лисиной всегда сочетался у нее с глубиной проникновения в существо исследуемых явлений, с оригинальностью решения встающих перед психологической наукой задач. Этот далеко не исчерпывающий перечень достоинств Маи Ивановны как ученого будет неполным, если не отметить ее страстное отношение к научному исследованию, как теоретическому, так и экспериментальному, ее полную поглощенность им. В этом плане ее можно было бы сравнить с пылающим и никогда не затухающим костром, который воспламенял приближающихся к нему азартом научного поиска. Работать вполсилы рядом и вместе с М. И. Лисиной было невозможно. Она отдавала себя науке всю и неуклонно, даже жестко, требовала этого и от других. Коллеги, работавшие вместе с нею и под ее руководством, восхищенные красотой ее творчества, также загорались радостью научного труда. Наверное, в некоторой степени и поэтому почти все ее ученики верны не только памяти М. И. Лисиной как яркой личности в науке, но и прежде всего ее идеям, ее научному наследию.
Практически всю свою научную жизнь М. И. Лисина посвятила проблемам детства, первым семи годам жизни ребенка, от момента его прихода в этот мир до поступления в школу. В фундаменте научного поиска и практических разработок в этой области психологии лежала ее истинная и горячая любовь к детям и желание помочь им в овладении сложным миром людей и предметов, а также идея о том, что только доброе отношение к ребенку может привести к становлению гуманной личности и обеспечить расцвет всех его творческих возможностей. Поэтому в поле пристального внимания М. И. Лисиной было выявление научных основ наиболее эффективных методов воспитания детей, растущих в разных условиях: в семье, детском саду, доме ребенка, детском доме, интернате. Важнейшим фактором успешного продвижения ребенка в психическом развитии она при этом считала правильно организованное общение взрослого с ним и отношение к нему с первых же дней как к субъекту, к неповторимой, уникальной личности.
Во всех исследованиях М. И. Лисина исходила из реальных жизненных проблем, связанных с развитием ребенка, шла от них к постановке обобщенных и фундаментальных научных психологических вопросов, вызванных этим, и от их решения – к формированию новых подходов в организации воспитания детей, растущих в разных условиях. Эти звенья единой научно–практической цепи во всех исследованиях, выполненных самой М. И. Лисиной и под ее руководством, были тесно увязаны между собой.
Многие проблемы детства, особенно остро вставшие в нашем обществе в последнее время, были уже несколько лет тому назад не только обозначены М. И. Лисиной, но и в определенной мере разработаны: ею были высказаны гипотезы и соображения о подходах к их решению. Имеется в виду, например, проблема становления активной, самостоятельной, творческой и гуманной личности ребенка с первых месяцев и лет его жизни, формирования основ мировоззрения у подрастающего поколения и др.
М. И. Лисина обогатила детскую психологию рядом оригинальных и глубоких идей. Ею создан новый раздел в детской психологии: психология младенческого возраста с выделением микрофаз в развитии детей этого возраста, определением ведущей деятельности, основных психологических новообразований, с раскрытием формирования основ личности у детей этого возраста (так называемых ядерных личностных образований), становления субъектности у ребенка, с рассмотрением основных линий развития компетентности младенцев и роли младенческого опыта в дальнейшем психическом развитии ребенка.
М. И. Лисина одной из первых в психологической науке подошла к изучению общения как особой коммуникативной деятельности и первая последовательно разработала концептуальную схему этой деятельности. Деятельностный подход к общению позволил выделить и проследить во взаимосвязи друг с другом отдельные линии его возрастных изменений. Разные стороны общения оказались при этом подходе объединенными тем, что составляли соподчиненные структурные элементы единой психологической категории – категории деятельности. Стало невозможным ограничиваться лишь регистрацией внешней поведенческой активности, потребовалось увидеть в действиях ребенка акты, составляющие единицы деятельности и имеющие внутреннее наполнение, психологическое содержание (потребности, мотивы, цели, задачи и т. д.). А это, в свою очередь, открыло возможности направить исследование на выявление на каждом уровне развития целостной картины общения в ее содержательных качественных особенностях, сосредоточиться на анализе потребностно–мотивационной стороны общения детей с окружающими людьми.
Мая Ивановна была первой среди психологов, кто провел систематический и углубленный анализ генезиса общения у детей: его качественные этапы (формы), движущие силы, взаимосвязь с общей жизнедеятельностью ребенка, его влияние на общее развитие детей, а также пути этого влияния.
Подход к общению как к коммуникативной деятельности позволил определить специфические особенности его у детей первых семи лет жизни в двух сферах их контактов с окружающими людьми – со взрослыми и сверстниками, а также увидеть особую роль каждой из них в психическом состоянии и становлении личности ребенка.
Изучая влияние общения ребенка с окружающими людьми на его психическое развитие, М. И. Лисина внесла существенный вклад в разработку общей теории психического развития, раскрыла важные его механизмы, представила общение как определяющий его фактор.
В связи с исследованием путей влияния общения на общее психическое развитие ребенка Мая Ивановна подвергла углубленному и детальному изучению самосознание ребенка первых семи лет жизни: его содержание на разных возрастных этапах этого отрезка детства, динамические характеристики, роль в его развитии индивидуального опыта ребенка, а также опыта общения со взрослыми и другими детьми. В ходе организованных ею исследований апробировались гипотезы: об образе себя как о продукте коммуникативной деятельности ребенка, как о целостном эффективно–когнитивном комплексе, эффективная составляющая которого, абстрагированная от знания ребенка о себе, в онтогенезе выступает как самооценка ребенка, а когнитивная – как представление его о себе; о регулирующей деятельность и поведение ребенка функции образа себя; об опосредствовании им таких сторон развития ребенка, как его познавательная активность и т. д.
В понимание самооценки и представления о себе ребенка Лисиной были внесены новые и оригинальные моменты. Самооценка ребенка трактовалась, будучи отделенной от когнитивного компонента образа себя, более узко, чем это принято в психологии. Важнейшей характеристикой самооценки стала не количественная ее сторона (высокая–низкая) и не соответствие ее реальным возможностям ребенка (адекватная–неадекватная), а качественные особенности с точки зрения ее состава и окраски (положительная–отрицательная, полная–неполная, общая–конкретная, абсолютная–относительная). Представление же о себе (то есть знание) рассматривалось как более или менее точное, так как в основе его построения лежат конкретные факты, либо верно отраженные индивидом, либо искаженные им (завышенные или заниженные).
Экспериментальное изучение генезиса образа себя позволило М. И. Лисиной с позиции концепции об общении как коммуникативной деятельности наметить новую плоскость структурного анализа этого сложного психологического образования. Она выделила, с одной стороны, частные, конкретные знания, представления субъекта о своих возможностях и способностях, составляющих как бы периферию его образа себя, а с другой – центральное, ядерное, образование, через которое преломляются все частные представления субъекта о себе. В центральном, ядерном, образовании содержится непосредственное переживание себя как субъекта, личности, в нем берет начало общая самооценка. Ядро образа обеспечивает человеку переживание постоянства, преемственности и тождества самому себе. Периферия образа – ближе или дальше отстоящие от центра участки, куда приходят новые конкретные сведения человека о себе. Центр и периферия находятся в постоянном и сложном взаимодействии между собой. Ядро определяет аффективную окраску периферии, а изменения на периферии ведут к перестройке центра. Это взаимодействие обеспечивает разрешение возникающих противоречий между новым знанием субъекта о себе и прежним его отношением к себе и динамическое рождение нового качества образа себя.
В поле научных интересов М. И. Лисиной оказалась также и проблема взаимоотношений. В контексте деятельностного подхода к общению взаимоотношения понимались ею (как и образ себя) как продукт, или результат, коммуникативной деятельности. Взаимоотношения и общение неразрывно связаны: отношения возникают в общении и отражают его особенности, а затем оказывают влияние на протекание общения. В ряде исследований, выполненных под руководством М. И. Лисиной, было убедительно показано, что именно общение, где предметом взаимодействия партнеров (предметом коммуникативной деятельности) является человек (а не организация продуктивных видов деятельности или сама продуктивная деятельность), выступает психологической основой избирательных отношений между людьми, в том числе и между детьми.
Изучение влияния общения на общее психическое развитие ребенка привело М. И. Лисину к выяснению роли коммуникативной деятельности в становлении познавательной активности. Понятие познавательной активности связывалось ею с концепцией деятельности: и познавательной, исследовательской, и с коммуникативной, общением. В системе познавательной деятельности познавательная активность занимает, по М. И. Лисиной, структурное место потребности. Познавательная активность не тождественна познавательной деятельности: активность – это готовность к деятельности, это состояние, которое предшествует деятельности и ее порождает, активность чревата деятельностью. Инициативность является вариантом активности, проявлением ее высокого уровня. Познавательная активность в некотором смысле тождественна познавательной потребности. Признавая несомненное значение природной основы познавательной активности, М. И. Лисина подчеркивала роль общения как важнейшего фактора развития познавательной активности в детские годы. Она была убеждена (и основанием для того были многочисленные наблюдения и экспериментальные данные, полученные ею самой, а также ее коллегами и учениками) в том, что общение с окружающими людьми определяет количественные и качественные особенности познавательной активности ребенка тем больше, чем меньше возраст ребенка и чем сильнее, следовательно, отношения со старшими опосредствуют отношение детей со всем окружающим миром.
Пути воздействия общения на познавательную активность весьма сложны. М. И. Лисина считала, что на разных ступенях детства механизмы влияния общения на познавательную активность неодинаковы. По мере развития детей влияние общения на познавательную активность все больше опосредствуется личностными образованиями и формирующимся самосознанием, на которые, в первую очередь, накладывают свой отпечаток контакты с другими людьми. Но благодаря подобному опосредствованию значение общения лишь усиливается, а его эффект становится все более прочным и долговременным.
К исследованиям, направленным на изучение влияния общения на общее психическое развитие ребенка, примыкают и работы, посвященные становлению внутреннего плана действия, возникновению и развитию речи у детей, готовности их к школьному обучению и др.
В работах, посвященных внутреннему плану действия, апробировалась гипотеза о том, что способность действовать в уме имеет свои истоки в самом раннем возрасте, что она осуществляется в определенной форме уже на втором году жизни и что важным фактором ее развития является общение детей со взрослым, решение задач которого требует от ребенка совершенствования перцептивных умений и оперирования образами людей и предметов. Механизмы действия во внутреннем плане появляются раньше в общении и лишь впоследствии распространяются на взаимодействие ребенка с предметным миром. С дальнейшим развитием внутреннего плана действий у детей связана и их готовность к школьному обучению в широком смысле этого слова. Формирование в дошкольном возрасте внеситуативных форм общения со взрослым способствует становлению у детей принципиально нового уровня действий во внутреннем плане – логических операций с понятиями и динамических преобразований высокосхематизированных образов–моделей. Увеличивающаяся под влиянием внеситуативных форм общения способность действовать в уме опосредствует развитие других сторон психики ребенка, таких, например, как произвольность регуляции поведением и деятельностью и др.
Оригинальным и не имеющим аналогов в мировой психологической науке является цикл исследований о возникновении и развитии речи у детей, выполненных по замыслу и под руководством М. И. Лисиной. Здесь в основу было положено рассмотрение речи как составного элемента структуры коммуникативной деятельности, занимающего в ней положение действия, или операции (средства общения), связанного с остальными ее составляющими, обусловленного ими, и в первую очередь содержанием потребности в общении. Это делало возможным предположение о том, что речь возникает из потребности в общении, для его нужд и в условиях общения лишь тогда, когда осуществление коммуникативной деятельности ребенка становится невозможным без овладения этим особым средством. Дальнейшее обогащение и развитие речи происходит в контексте усложнения и изменения общения ребенка с окружающими людьми, под влиянием преобразования встающих перед ним коммуникативных задач.
Изучение общения как фактора психического развития повлекло за собой исследование в контексте коммуникативной деятельности ребенка с окружающими людьми почти всех аспектов его психики: развитие звуковысотного и фонематического слуха; избирательность восприятия речи в сравнении с физическими звуками; чувствительность к фонемам родного языка в сравнении с фонемами чужого; избирательность восприятия изображений человека в сравнении с изображениями предметов; особенности запоминания и образов памяти объектов, включенных и не включенных в общение ребенка со взрослым; действия в уме с образами предметов и людей; развитие положительных и отрицательных эмоций у детей с разным опытом общения; становление субъектности у детей, растущих в разных условиях; характер избирательности во взаимоотношениях дошкольников и т. д. Материалы, полученные в десятках исследований, выполненных самой М. И. Лисиной и ее коллегами и учениками под ее руководством, позволили создать общую картину психического развития ребенка от рождения до 7 лет в общении со взрослым и сверстниками.
Исследование общения как фактора психического развития неизбежно требовало также сопоставления детей, имеющих полноценные по количеству и содержанию контакты с близкими людьми, с воспитанниками домов ребенка и детских домов, растущих в условиях дефицита общения со взрослым. Собранные в сравнительных исследованиях данные позволили установить факты задержек в психическом развитии детей, воспитывающихся в закрытых детских учреждениях, и определить наиболее уязвимые в этом отношении «пункты» в психике детей разного возраста: отсутствие основных новообразований и эмоциональная уплощенность у младенцев; задержки в развитии познавательной активности и речи, а также нечувствительность к воздействиям взрослого у детей раннего возраста и т. д.
По мнению М. И. Лисиной, «общение имеет самое прямое отношение к развитию личности у детей, так как уже в своей самой примитивной, непосредственно–эмоциональной, форме оно приводит к установлению связей ребенка с окружающими людьми и становится первым компонентом того «ансамбля», или «целокупности» (А. Н. Леонтьев), общественных взаимоотношений, который и составляет сущность личности». Предложенный М. И. Лисиной подход к изучению формирования личности в контексте общения основан на общеметодологической концепции, разрабатывавшейся в отечественной психологии Б. Г. Ананьевым, А. Н. Леонтьевым, В. Н. Мясищевым, С. Л. Рубинштейном. Ее отправным пунктом является представление о личности «как совокупности общественных отношений». В психологической плоскости, в отношении к отдельному индивиду, это понятие интерпретируется «как совокупность отношений к окружающему миру» (Э. В. Ильенков). Применительно к проблемам онтогенетического развития личности это положение конкретизируется в представлении о личностных образованиях как о продуктах, возникающих у ребенка: отношения к себе, к окружающим людям и предметному миру. М. И. Лисина высказала предположение, что возрастное развитие личности ребенка определяется складывающимися у него в практической деятельности и общении типами этих отношений. Она полагала, что центральные личностные новообразования в онтогенезе возникают в пунктах взаимного пересечения и преобразования одновременно всех трех линий отношений.
Перечисленных аспектов и направлений исследований, осуществленных М. И. Лисиной за сравнительно недолгую научную жизнь, хватило бы, чтобы составить имя не для одного, а для нескольких ученых, и немалого масштаба. Если учесть при этом, что почти во всех исследовавшихся ею сферах психики ребенка Мая Ивановна открывала неизвестные до нее грани и резервы развития, то станет очевидным, что она была ярким явлением в психологической науке и событием в жизни каждого, кого судьба сводила с ней. Вызывали восхищение ее блестящий и оригинальный ум, безграничное трудолюбие, абсолютная научная честность и бескорыстие, широта знаний и неустанный творческий поиск. Щедро одаренная от природы, она преумножила свой талант неустанной работой, безоглядно отдавая людям при этом все, чем владела в науке: идеи, методы исследования, время и труд. М. И. Лисина создала школу в детской психологии, представители которой и сегодня продолжают по мере сил и возможностей начатое ею дело.
Ее идеи разрабатываются как у нас в стране, так и за рубежом. В настоящей книге представлены далеко не все работы М. И. Лисиной. В ней собраны лишь те из них, которые были посвящены проблемам значения общения ребенка со взрослым и сверстниками для его психического и личностного развития. Этой проблеме детской психологии она посвятила большую часть своей научной деятельности и ею занималась до последнего часа.
Заинтересованный читатель может отыскать работы М. И. Лисиной по другим психологическим проблемам, опираясь на список ее публикаций, находящийся в конце книге.
А. Г. Рузская, кандидат психологических наук 

ЧАСТЬ I
Развитие общения ребенка со взрослым и сверстниками

Проблемы онтогенеза общения

Введение

Эта книга об общении. Мы расскажем в ней о том, как ребенок, появившись на свет, вступает в свои первые контакты с окружающими людьми, как все более усложняются и углубляются его связи с ними, как преобразуется общение ребенка со взрослыми и сверстниками в первые 7 лет жизни. Наша книга также и о самопознании. Мы постараемся описать, что знает о себе маленький ребенок, как он представляет себе различные свои способности и вытекающие из них возможности.
Общение и самопознание – это две большие проблемы, которые уже давно волнуют умы человечества. В последние десятилетия интерес к ним во всем мире еще более обострился. И тому множество причин. В наши дни развитие средств связи и передвижения сблизило разные уголки планеты, сделало ее «маленькой», как сказал Юрий Гагарин, первым взглянувший на Землю из космоса. Но вот парадокс: стремительный и все убыстряющийся темп жизни одновременно вносит между людьми и отчуждение. Отдаляются друг от друга те, кто живет совсем рядом: в одном доме, а часто даже в одной квартире. Разрушение старого, патриархального быта приводит к тому, что мы редко видимся с соседями, мало встречаемся с друзьями, теряем близость со своими родными. Люди ощущают, как в их жизнь вторгается одиночество, и мучительно страдают от него. Не это ли переживание заставило воскликнуть Антуана де Сент–Экзюпери: «Единственная настоящая роскошь – это роскошь человеческого общения!»? В условиях, когда на смену прежним привычным формам существования с их неторопливостью, постоянством связей и приверженностью традициям приходят новые формы бытия, характеризующиеся динамизмом и высоким ритмом, люди настойчиво стремятся понять, что же это такое – общение, как его сберечь и взрастить на благо человечества?
В ряду разнообразных научных дисциплин, способных помочь решению проблемы общения, первостепенное место отводится психологии. Именно психолог по самой сути своей профессии призван разобраться в духовной жизни человека, выяснить самые сокровенные его нужды и потребности. Примерно 30–35 лет назад почти одновременно в разных концах мира развернулись исследования, направленные на углубленное изучение психологии общения людей. С самого начала особое место среди них заняли работы, посвященные изучению детского общения, прежде всего общения маленького ребенка со взрослыми, которые за ним ухаживают. Значительно более простое, чем у взрослых людей, общение малышей сулило быстрый успех в его истолковании. Большую роль в этом сыграли нужды практики. Вовлечение женщин в крупное производство настоятельно требовало развертывания общественного воспитания детей. Возникла острая практическая необходимость определить, как строить контакты с ними в условиях, отличных от сложившихся веками семейных отношений. Таким образом, общество требовало от психологов разработки вопросов генезиса общения  – определения того, как оно первоначально возникает и затем развивается.
Одним из первых начал разработку проблем генезиса общения известный английский психолог Дж. Боулби (J. Bowlby, 1952a, b). Сразу же после войны вышли его труды, привлекшие пристальное внимание общественности. Этот ученый, как и близкие к нему по своим творческим позициям Рене Спитц (R. Spitz, 1945, 1946а, b) во Франции, Анна Фрейд (А. Freud, 1946, 1951) в Австрии, и некоторые другие европейские психологи драматическим образом подчеркивали первостепенное значение отношений с матерью для правильного психического развития маленького ребенка. Недостаток общения с нею, писали они, ставит под угрозу жизнь ребенка, препятствует его физическому и психическому развитию. Дефицит общения в раннем возрасте накладывает роковую печать на последующую судьбу личности, определяя формирование у нее агрессивности, антиобщественных наклонностей и душевной опустошенности.
Немного позднее интерес к исследованию генезиса общения проявили ученые США. В рамках теории «социального научения» они провели в 50–е гг. множество работ, направленных на анализ контактов ребенка со взрослыми и с другими детьми на разных этапах детства. Общение ребенка с матерью и со сверстниками получило в их трудах истолкование как разновидность явлений, подчиняющихся закону «стимул – реакция».
В начале 60–х гг. широкое исследование генезиса общения развернулось в СССР. Советские психологи основывались на прочных традициях изучения взаимодействия детей с окружающими взрослыми, созданных в послереволюционные годы выдающимися русскими педиатрами, физиологами и педагогами раннего детства. Среди них прежде всего необходимо упомянуть видного ученого и организатора общественного воспитания детей раннего возраста Н. М. Щелованова и его коллег и учеников: Н. М. Аксарину (Воспитание детей…, 1955), М. Ю. Кистяковскую (1970), Р. В. Тонкову–Ямпольскую (Социальная адаптация…, 1980). Созданная Н. М. Щеловановым школа изучения нормальной физиологии раннего детства существует до сих пор и постоянно расширяет свою работу. Но в дополнение к ней по инициативе ведущего в СССР специалиста по детской психологии А. В. Запорожца было предпринято уже собственно психологическое изучение генезиса общения у детей первых 7 лет жизни. В этой работе принял участие коллектив лаборатории психического развития и воспитания детей дошкольного возраста НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР. Около 20 лет лаборатория занята экспериментальным исследованием общения со взрослыми и сверстниками у детей первых 7 лет жизни. Предлагаемая вниманию читателей книга содержит принадлежащие автору теоретические обобщения результатов 20–летней работы. Вместе с тем в книге излагаются конкретные исследования, выполненные под нашим руководством; без их вклада разработка генезиса общения была бы невозможна.
Значительное место в книге мы уделяем, среди прочих, также проблемам самопознания. Чем это вызвано? Почему вопросы общения рассматриваются в связи с проблемами самопознания? Самопознание – самостоятельная проблема, занимающая умы философов и ученых с давних времен. Люди всегда жадно стремились к тому, чтобы понять, что же они собою представляют – и каждый отдельный человек, и человечество в целом.
Потребность в самопознании не пустая прихоть: индивид не смог бы существовать без правильного представления о том, на что он способен. Видимо, поэтому данная потребность так прочна в каждом из нас и порождает неутолимый интерес к тому, чтобы понять и оценить себя.
Главный источник, из которого мы черпаем знания о себе, – опыт, рождающийся в активной деятельности, при этом коллективной. В ходе совместной с другими людьми практики человеку открываются наилучшие возможности для понимания своих способностей.
Личные (по форме) и одновременно общественные (по существу) отношения с людьми, складывающиеся в ходе общения, становятся важнейшим инструментом самопознания. Другой человек словно зеркало, в которое мы глядимся, чтобы увидеть самих себя.
Общение и самопознание тесно связаны друг с другом. Общение – наилучший путь для того, чтобы познать себя. А правильное представление о себе, конечно, в свою очередь, влияет на общение, помогая его углублению и упрочнению. В деловых контактах и в дружеских связях одинаково важно отдавать себе отчет в своих действиях, строго судить себя и верно оценивать.
Вот почему в своей книге мы поведем речь об общении и о самопознании как о двух неразрывно связанных, обусловливающих друг друга проблемах. Мы рассмотрим их применительно к детям дошкольного возраста (от рождения до 7 лет). Первый год жизни – младенчество – еще очень мало изучен психологами, но факты, накопленные наукой в последние два десятилетия, позволяют предположить, что и в первые месяцы после рождения ребенок не «готовится стать человеком», а живет и активно действует, налаживает сложные отношения с окружающими людьми и предметной средой, в которой живет. Ранний возраст – второй и третий годы жизни – своеобразен тем, что дети овладевают культурно фиксированными способами употребления предметов и научаются говорить, что неизмеримо углубляет возможности их познания и взаимодействия с окружающими людьми. Собственно дошкольный возраст (от 3 до 7 лет) – важный этап в формировании человека. Ребенок уже относительно самостоятелен, он многое умеет делать и активно переходит от одного занятия к другому: рассматривает, рисует, строит, помогает старшим, играет с друзьями. Значит, у него много возможностей, чтобы проверить, насколько он ловок, смел, как он умеет ладить с товарищами, чтобы узнать себя по своим делам. Дошкольник, кроме того, тесно связан с окружающими людьми – взрослыми и ровесниками. Благодаря этому он располагает опытом общения, позволяющим ему сопоставить себя со сверстниками, услышать мнение о себе родных и посторонних людей и узнать себя по оценкам окружающих.
Таким образом, наблюдая детей, психолог получает возможность увидеть особенности их самопознания и те условия, в которых оно складывается: индивидуальную практику ребенка и его общение с другими людьми.
Наша книга адресована прежде всего ученым, специализирующимся в области детского развития, – психологам, физиологам, педагогам раннего детства, психоневрологам и психиатрам. Знакомство с нею, возможно, будет небезразлично также всем, кто интересуется проблемами общей психологии, психологии общения и самопознания.

ГЛАВА 1
Понятие общения

Основное внимание в книге сосредоточено на изложении разработанного нами представления о возникновении общения с окружающими людьми и о его развитии в последующие 7 лет жизни ребенка.
Но прежде чем приступить к рассмотрению генезиса общения, необходимо хотя бы коротко сообщить читателю, какой смысл мы вкладываем в термин «общение». Определение общения необходимо, в первую очередь, потому, что сам термин широко употребляется в русской бытовой повседневной речи, где имеет интуитивно понимаемое, но научно не определенное значение. Такое определение требуется еще и потому, что в научной литературе смысл термина «общение» зависит от теоретических позиций исследователей, которые его употребляют. Вот почему эту главу мы посвящаем краткому рассмотрению вопроса о том, что такое общение.

Определение общения

Во введении к книге мы уже отметили тот факт, что сфера общения в последние два–три десятилетия привлекла пристальное внимание исследователей. Природа общения, его индивидуальные и возрастные особенности, механизмы протекания и изменения стали предметом изучения философов и социологов (Б. Д. Парыгин, 1971; И. С. Кон, 1971, 1978), психолингвистов (А. А. Леонтьев, 1979а, б), специалистов по социальной психологии (Б. Ф. Поршнев, 1966; Г. М. Андреева, 1980), детской и возрастной психологии (B. C. Мухина, 1975; Я. Л. Коломинский). Однако разные исследователи вкладывают в понятие общения далеко не одинаковый смысл. Так, Н. М. Щелованов и Н. М. Аксарина (Воспитание детей…, 1955) называют общением ласковую речь взрослого, обращенную к младенцу; М. С. Каган (1974) считает правомерным говорить об общении человека с природой и с самим собой. Одни исследователи (Балл Г. А., Брановицкий В. Н., Довгялло A. M. // Мышление и общение, 1973) признают реальность взаимоотношений человека с машиной, в то время как другие полагают, что «разговор об общении с неодушевленными предметами (например, с ЭВМ) имеет только метафорический смысл» (Б. Ф. Ломов // Проблема общения…, 1981. С. 8). Известно, что и за рубежом предложено множество дефиниций общения. Так, ссылаясь на данные Д. Денса, А. А. Леонтьев (1973) сообщает, что только в англоязычной литературе уже к 1969 г. было предложено 96 определений понятия общения.
И все же неизбежно каждый, начиная писать об этом феномене, дает еще одно, свое определение общения. Даем такое определение и мы.
Общение  – взаимодействие двух (или более) людей, направленное на согласование и объединение их усилий с целью налаживания отношений и достижения общего результата.
Мы согласны со всеми, кто подчеркивает, что общение есть не просто действие, но именно взаимодействие: оно осуществляется между участниками, из которых каждый равно является носителем активности и предполагает ее в своих партнерах (К. Обуховский, 1972; А. А. Леонтьев, 1979а; К. А. Абульханова–Славская // Проблема общения…, 1981).
Помимо взаимной направленности действий людей при общении наиболее важной характеристикой его служит для нас то, что каждый его участник активен, то есть выступает как субъект. Активность может выражаться в том, что человек при общении инициативно воздействует на своего партнера, а также в том, что партнер воспринимает его воздействия и отвечает на них. Когда два человека общаются, они попеременно действуют и воспринимают воздействия друг друга. Поэтому мы не относим к общению случаи односторонней активности: когда, например, лектор обращается по радио к невидимой ему аудитории или учитель дает урок по телевидению, а не в классе. Значение указанной особенности общения подчеркивают Т. В. Драгунова (Возрастные и индивидуальные особенности младших подростков, 1967) и Я. Л. Коломинский (1976).
Для общения характерно также то, что здесь каждый участник выступает как личность, а не как физический предмет, «тело». Обследование врачом пациента, находящегося в бессознательном состоянии, не общение. Общаясь, люди настроены на то, что партнер им ответит, и рассчитывают на его отзыв. На эту особенность общения обращают внимание А. А. Бодалев (1965), Е. О. Смирнова (Мышление и общение, 1973) и другие психологи. На этом основании Б. Ф. Ломов утверждает, что «общение есть взаимодействие людей, вступающих в него как субъекты» (Проблема общения…, 1981. С. 8), и чуть дальше: «Для общения необходимы по крайней мере два человека, каждый из которых выступает именно как субъект» (там же).
Мы хотели бы подчеркнуть, что перечисленные выше особенности общения неразрывно связаны друг с другом. Абсолютизация взаимодействия в отрыве от других черт общения приводит к интеракционистской позиции, которая резко обедняет представление об общении. При чрезмерном акценте на обмене информацией как сути общения последнее превращается в коммуникацию – явление, также намного более узкое, чем общение. Напомним, что К. Маркс, говоря о феноменах общения, употреблял не английское слово communication  – «коммуникация», а немецкое Verkehr  – термин, который в гораздо большей степени схватывает связь общения с отношениями в человеческом обществе (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 19).
И наконец, отождествление общения с отношениями, в особенности со взаимоотношениями, также искажает рассматриваемый термин; четкое отделение его от понятия «взаимоотношения» имеет важное принципиальное и методическое значение (Я. Л. Коломинский, 1981). К последнему вопросу мы еще вернемся при рассмотрении продуктов общения.
Итак, в ходе общения люди адресуются друг к другу в расчете получить отзвук, ответ. Это позволяет легко отделить акты общения от всех других действий. Если ребенок, слушая Вас, глядит Вам в лицо и, улыбаясь в ответ на Ваши ласковые слова, устремляет взгляд в Ваши глаза – можете быть уверены, что Вы общаетесь. Но вот ребенок, привлеченный шумом в соседней комнате, отвернулся или наклонил голову, заинтересованно рассматривая жука в траве, – и общение прервалось: его сменила познавательная деятельность ребенка. Общение может быть выделено из других видов активности человека в отдельный эпизод. Так бывает, например, когда люди сосредоточенно обсуждают свои отношения, высказывают друг другу мнения о своих или чьих–то поступках, действиях. У маленьких детей общение, как правило, тесно переплетено с игрой, с исследованием предметов, рисованием и другими видами деятельности и перемежается с ними. Ребенок то занят своим партнером (взрослым, ровесником), то переключается на другие дела. Но даже краткие моменты общения – это целостная активность, имеющая у детей своеобразную форму существования, поэтому как предмет психологического анализа общения представляют собою известную абстракцию. Общение не сводится полностью к сумме наблюдаемых разрозненных контактов ребенка с окружающими людьми, хотя именно в них оно проявляется и на их основе конструируется в объект научного изучения.

Общение и деятельность. Общение как деятельность

Предложить определение общения – важное дело, но им нельзя ограничиться; дальше требуется дать его понимание. Скажем сразу же, что, рассматривая общение как психологическую категорию, мы интерпретируем его как деятельность, и потому синонимом общения является для нас термин коммуникативная деятельность. 
Прежде чем раскрыть этот тезис, скажем, что советские психологи, при всем различии их подходов к истолкованию феноменов общения, единодушно подчеркивают неразрывную связь общения и деятельности.
Категория деятельности вообще занимает в системе понятий советской психологии важнейшее место. В поисках лаконичного указания на главное отличие человека от других существ М. С. Каган даже предлагает называть его «Homo Agens», то есть «человек действующий» (1974. С. 5). Разработано несколько неодинаковых теорий деятельности. Наибольшее признание из них получили концепции С. Л. Рубинштейна (1946, 1973), Б. Г. Ананьева (1980а), Л. С. Выготского (1982, 1983), А. Н. Леонтьева (1983). В основу своего понимания общения мы положили концепцию деятельности, разработанную А. Н. Леонтьевым и развитую А. В. Запорожцем (1960а, б, 1979), Д. Б. Элькониным (1960, 1978а), В. В. Давыдовым (1977), П. Я. Гальпериным (1978). С точки зрения указанной концепции деятельность есть реальный процесс, складывающийся из совокупности действий и операций, а основное отличие одной деятельности от другой состоит в специфике их предметов. Проанализировать любую деятельность – значит, указать, в чем состоит ее предмет, выяснить побуждающие ее потребности и мотивы, описать специфику составляющих ее действий и операций.
Связь общения и деятельности можно понимать по–разному. Так, по мнению Г. М. Андреевой (1980а), они могут рассматриваться как две примерно равнозначные категории, отражающие две стороны социального бытия человека (Б. Ф. Ломов, 1975); общение может выступать как сторона деятельности, а последняя – как условие общения; наконец, общение интерпретируется как особый вид деятельности. Сама Г. М. Андреева ратует за наиболее широкое понимание связи деятельности и общения, при котором «общение рассматривается и как сторона совместной деятельности (поскольку сама деятельность не только труд, но и общение в процессе труда), и как ее своеобразный дериват» (1980а. С. 95).
Применяя концепцию А. Н. Леонтьева к анализу общения как к особому виду деятельности, мы обозначили ее термином «коммуникативная деятельность». Повторим, что «общение» и «коммуникативная деятельность» для нас – синонимы. Но здесь необходимо подчеркнуть отличие нашего подхода к общению от типичных для западной социальной психологии подходов к коммуникативному процессу как к внешнему поведению, характеризуемому с формально–количественной точки зрения. Толкование общения как деятельности выдвигает для исследователя на передний план содержательную сторону и ставит в центр внимания анализ его потребностно–мотивационных аспектов. Поэтому избранный нами подход к изучению общения в известном смысле противоположен подходу к нему как к поведению, хотя в обоих случаях исследование идет от регистрации внешне наблюдаемых коммуникативных операций. Но при анализе деятельности психолог движется от операций вглубь явлений, а при анализе поведения остается на поверхности фактов.
Итак, что значит понимать общение как особый вид деятельности? Мы согласны с В. В. Давыдовым (1977), что для этого необходимо выделить в общении основные структурные компоненты. Другими словами, требуется наложить на коммуникативную деятельность общую сетку, решетку, применимую для изучения любых видов деятельности, и наполнить ее ячейки конкретным содержанием. Вот что у нас получилось в результате подобного наложения. Структурные компоненты коммуникативной деятельности выглядят следующим образом.
Предмет общения  – это другой человек, партнер по общению как субъект. Сходное определение предмета общения дает Т. В. Драгунова (Возрастные и индивидуальные особенности…, 1967).
Потребность в общении  состоит в стремлении человека к познанию и оценке других людей, а через них и с их помощью – к самопознанию и самооценке. Люди узнают о себе и об окружающих благодаря разнообразным видам деятельности, так как человек проявляется в каждой из них. Но общение играет в этом отношении особую роль, потому что направлено на другого человека как на свой предмет и, будучи двусторонним процессом (взаимодействием), приводит к тому, что познающий и сам становится объектом познания и отношения другого или других участников общения. Указанная точка зрения нашла широкое отражение в трудах конференций по социогенным потребностям (Проблемы формирования социогенных потребностей, 1974) и по проблемам познания людьми друг друга (Теоретические и прикладные проблемы., 1975).
Коммуникативные мотивы  – это то, ради чего предпринимается общение. Предложенное выше понимание предмета деятельности общения, естественно, приводит к выводу о том, что мотивы общения должны воплощаться, или, по терминологии А. Н. Леонтьева (1983), «опредмечиваться», в тех качествах самого человека и других людей, ради познания и оценки которых данный индивид вступает во взаимодействие с кем–то из окружающих.
Действие общения  – это единица коммуникативной деятельности, целостный акт, адресованный другому человеку и направленный на него как на свой объект. Две основные категории действий общения – инициативные акты и ответные действия.
Задачи общения  – это та цель, на достижение которой в данных конкретных условиях направлены разнообразные действия, совершаемые в процессе общения. Цели (мотивы) и задачи общения могут не совпадать между собой.
Средства общения  – это те операции, с помощью которых осуществляются действия общения.
Продукты общения  – образования материального и духовного характера, создающиеся в итоге общения. К ним относится прежде всего тот «общий результат», о котором мы упоминали в определении общения, но также и взаимоотношения (Я. Л. Коломинский, 1976; Отношения между сверстниками…, 1978), избирательные привязанности (С. В. Корницкая, 1975; Р. А. Смирнова, 1981) и, главное, образ самого себя и других людей – участников общения (А. А. Бодалев и др., 1970; Н. Н. Авдеева – в кн.: Проблемы периодизации…, 1976; Экспериментальные исследования…, 1979; И. Т. Димитров; М. И. Лисина, Н. Н. Авдеева; А. И. Силвестру – в кн.: М. И. Лисина. Исследование по проблемам., 1980).
Более подробный анализ структуры коммуникативной деятельности можно найти в наших работах (Развитие общения., 1974, 1974а, 1978; Исследование по проблемам., 1980).
Повторим, что подход к общению как к деятельности имеет, на наш взгляд, ряд преимуществ по сравнению с рассмотрением его как особого рода поведения, или взаимодействия, или совокупности условных реакций человека на сигналы, поступающие от другого лица. Анализ общения как деятельности позволяет при рассмотрении перехода от взаимодействия животных к общению у человека четко определить происходящие здесь качественные преобразования. То же касается и хода онтогенетического развития. В рамках предлагаемого подхода и филогенетическое, и онтогенетическое развитие перестает сводиться к умножению коммуникативных операций или к появлению новых средств обмена информацией и осуществления контактов. Напротив, сами перемены этого рода получают свое адекватное объяснение через преобразование потребностей и мотивов общения. Важное преимущество подхода к общению как к коммуникативной деятельности мы видим также в том, что он позволяет соотнести общение с другими видами деятельности человека, понять место общения в их системе и в конечном счете определить связь общения с общей жизнедеятельностью индивида.

Функции общения. Значение общения

Анализ понятия общения и раскрытие его понимания позволяют подойти нам к определению его функций и значения. Существуют разные возможности выделения основных функций общения в жизни человека. Так, например, из нашей дефиниции легко вывести две такие функции общения:
1) организация совместной деятельности людей (согласование и объединение усилий для достижения общего результата);
2) формирование и развитие межличностных отношений (взаимодействие. с целью налаживания отношений).
А из предложенного понимания предмета коммуникативной деятельности, ее мотива и продуктов естественно следует, что общение выполняет также третью важную функцию – познание людьми друг друга.
Эти функции, с одной стороны, как бы проявляют главные направления, в которых обнаруживается «работа» общения, а с другой – позволяют увидеть фундаментальное значение общения в жизни человека и объяснить тем самым возрастающую роль изучения данной проблемы в развитии всей системы психологических наук. Но вопрос стоит глубже: по существу, занявшись вплотную разработкой проблем общения, психологи по–настоящему реализуют представление об общественной сущности человека, о том, что он есть совокупность общественных отношений. Человеку, как социальному существу, «свойственно общение». Общественная сущность людей раскрывается в материальном и духовном общении. На этом основании Г. М. Андреева утверждает, что проблема общения – специфическая проблема именно социальной психологии. Для нашей науки человеческое общество немыслимо вне общения, «общение выступает в нем как способ цементирования индивидов и вместе с тем как способ развития самих этих индивидов» (А. А. Леонтьев, 1979б).
В последнее время все глубже раскрывается тесная связь общения с внутренним миром человека, с психикой в целом. Около 100 лет назад И. М. Сеченов отмечал, что «тот комплекс. душевных состояний, который составляет основу и регулятор всякого общежития… родится из общения» (1970. С. 434). А нынче выясняется, что «общение и психика внутренне связаны: в актах общения осуществляется как бы презентация так называемого «внутреннего мира» субъекта другому субъекту, и вместе с тем сам этот акт предполагает наличие такого «внутреннего мира»» (Б. Ф. Ломов // Проблема общения…, 1981. С. 8). Исследуя личностные формы общения, М. И. Бобнева пришла к выводу, что «сам внутренний мир личности формируется. именно в ходе и благодаря различным видам общения», а «личностное общение выступает в качестве субстанциональной формы существования и проявления внутреннего мира личности» (Проблема общения…, 1981. С. 242). И далее она заключает: «По сути дела, внутренний мир – это и есть интериоризованная форма личностного общения» (там же. С. 253).
Можно задуматься над той увлеченностью, которая заставляет психологов толковать общение столь решительно, что оно приравнивается, по сути дела, к внутреннему миру личности в целом. Едва ли это толкование столь оправданно, но нет сомнения, что такое увлечение – знамение сегодняшнего дня, когда мы отказываемся от психологической робинзонады, так же как в прошлом веке ученые отказались от робинзонады в политической экономии, и стремимся рассмотреть человека в его реальных сложных связях и отношениях с другими людьми.
А вот в сфере психологии личности значение общения не кажется нам преувеличенным. Мы полностью согласны с утверждением о том, что общение составляет необходимое условие формирования личности, ее сознания и самосознания. Уже В. Н. Мясищевым личность была раскрыта как сложная система отношений, развивающаяся в процессе ее деятельности и общения с другими людьми (1960). Нельзя не согласиться с тем, что «вряд ли можно понять процесс формирования и развития личности без анализа тех реальных связей с другими людьми, в которых этот процесс только и может осуществляться. Личность формируется в системе общественных отношений, в которые она включена социально необходимым образом посредством деятельности и общения. Общение выступает как реализация личностью общественных отношений и способ построения личных» (Ломов Б. Ф. // Проблема общения…, 1981. С. 20).
Выше мы говорили, что общение есть процесс, в котором партнеры относятся друг к другу как субъекты. Теоретическое исследование таких «субъект–субъектных» отношений показывает, что только в них вычленяется у человека качество «личностности» (Бобнева М. Н. // Проблема общения…, 1981), только с их помощью утверждается действительная ценность другого человека (Абдульханова–Славская К. А. // Проблема общения…, 1981) и открывается возможность того высокого отношения к нему, о котором говорил С. Л. Рубинштейн, призывая любить человека не за тот или иной поступок. а за него самого, за его подлинную сущность, а не за его заслуги» (1973. С. 374).
И наконец, безусловно решающее значение общение имеет для развития ребенка.

Роль общения в психическом развитии ребенка

Из сказанного выше следует, что личность людей складывается только в их отношениях с окружающими людьми, и лишь в отношениях с ними функционирует этот, по меткому замечанию Э. В. Ильенкова, «конкретный ансамбль социальных качеств человеческой индивидуальности» (1979. С. 200). По–видимому, есть известная доля правды и в том, что становление внутреннего мира человека неразрывно связано с общением. Но наиболее существенным в указанном отношении нам представляется тезис Л. С. Выготского о том, что все высшие психические функции человека первоначально формируются как внешние, то есть такие, в реализации которых участвует не один, а минимум два субъекта. И лишь постепенно они становятся внутренними, превращаются из «интерпсихических» в «интрапсихические» (Л. С. Выготский, 1983). Разработка взглядов Л. С. Выготского привела к созданию советскими психологами оригинальной концепции детского развития, в рамках которой развитие ребенка понимается как процесс присвоения детьми общественно–исторического опыта, накопленного предшествующими поколениями человечества (Запорожец А. В., Эльконин Д. Б. // Психология детей…, 1964; Психология личности…, 1965; Леонтьев А. Н., 1983). Опыт описанного рода овеществлен в продуктах материальной и духовной культуры людей, но он скрыт в них таким образом, что непосредственно усмотреть его нельзя – новое поколение может извлечь его только при помощи старших, которые с этой точки зрения являются как бы живыми носителями общечеловеческого опыта (Д. Б. Эльконин, 1978б). Общение со старшими для маленького ребенка служит единственно возможным контекстом, в котором он постигает и «присваивает» добытое людьми ранее. Вот почему общение – главнейший фактор общего психического развития детей. Важно подчеркнуть, что при этом общение играет решающую роль не только в обогащении содержания детского сознания, определяет опосредствованное строение специфически человеческих психических процессов.
Три группы фактов доказывают решающую роль общения в общем психическом развитии ребенка:
1) изучение «детей–маугли»;
2) исследование природы и причин так называемого госпитализма;
3) прямое выявление влияния общения на психическое развитие в формирующих экспериментах.
«Детей–маугли» изредка находят среди животных (главным образом волков), и они всегда привлекают к себе пристальное внимание ученых и неспециалистов. Результаты психологического исследования детей, выросших в изоляции от общества, обнаруживают у них глубокое и необратимое недоразвитие (R. Davis, 1940; A. Gesell, 1941). Правда, выяснить связь психической отсталости с изоляцией от человеческого общества до сих пор строго не удается (см., например, критический анализ некоторых случаев этого рода у Л. Стоуна (L. Stone, 1954)). Но сегодня никто не сомневается, что приспособление к жизни среди животных вызывает у маленького ребенка, попавшего в их среду, отклонение от пути, по которому обычно идут человеческие дети. Без поддержки взрослых он не использует свою природную способность стать «человеком разумным», а затем, по–видимому, и вовсе ее теряет. Увы! «Маугли» и «Тарзаны» не прекрасные люди с гордой осанкой и светлым взором, управляющие царством зверей, как их рисуют книги и фильмы, а передвигающиеся на четвереньках существа, полностью зависящие от вскормивших их животных.
Явление госпитализма обнаружилось при первых попытках наладить внесемейное воспитание оставшихся без родителей маленьких детей. В конце прошлого и начале нынешнего века появились частные и государственные приюты, которые вскоре превратились в «фабрики ангелов» – так велика была смертность, особенно в первые месяцы и годы жизни детей. Дети, которые оставались жить, резко отставали в общем физическом, и особенно в психическом развитии: к 3 годам они не владели простейшими навыками самообслуживания, не соблюдали опрятность, почти не говорили, плохо поддавались воспитательным воздействиям, проявляли поразительную пассивность или, напротив, суетливость и агрессивность. Описанный комплекс и получил название госпитализма. Грубые формы госпитализма привлекали внимание общественности также в период второй мировой войны, когда в европейских странах многократно увеличилось количество сирот.
Драматические картины госпитализма нарисовал в своих работах Р. Спитц (R. Spitz, 1945, 1946а, в). Он наблюдал, например, детей одного детского дома, которые с 3 мес. воспитывались без родителей. При хорошем питании и уходе 37 % из них погибли в первые 2 года. В живых остался 21 ребенок, младшему было к описываемому автором моменту 2 года, а старшему – 4 года 1 мес.; 5 из них совсем не умели передвигаться и сидеть, 3 лишь сидели без поддержки, 8 ходили с посторонней помощью и 5 – самостоятельно, 12 детей не умели есть с ложки, 20 – сами одеваться. Поразительно слабым было развитие речи детей: 6 из 21 не говорили совсем, 12 произносили по 2–5 слов и лишь один умел составлять фразы. Р. Спитц описал особое невротическое состояние детей, назвав его «аналитической депрессией»; его симптомами были печаль, замыкание ребенка в себе, ареактивность, заторможенность, потеря аппетита, бессонница.
Р. Спитц, а также другие психологи – сторонники неофрейдистского направления связывают госпитализм с отсутствием материнского ухода за ребенком. Широко применяя английский термин mothering  (R. Schaffer, 1977) – «материнская забота», образованный от слова mother  – «мать», и не особенно думая о точном научном анализе его содержания, эти исследователи видят в контактах младенца с матерью проявление примитивных социальных влечений ребенка и устраняются от исследования действительной природы содержания этих контактов.
Несомненная заслуга У. Голдфарба (W. Goldfarb, 1943, 1944), М. Риббл (М. Ribble, 1943), P. Спитца (R. Spitz, 1945), а также А. Фрейд и С. Данн (А. Freud, S. Dann, 1951), X. Рейнголд (Н. Rheingold, 1959) и др. состоит в том, что они привлекли внимание ученых и практических работников к общению маленьких детей с близкими взрослыми, показали его великую роль в правильном развитии ребенка и гармоническом формировании его личности, подчеркнули значение самых первых месяцев и лет жизни для замыкания содержательных, глубоко насыщенных контактов детей со взрослыми. Но – вольно или невольно – работы неофрейдистского направления настроили людей против общественного воспитания детей и тем самым тормозили развитие его сети и усовершенствование его методов. Используя термин mothering,  исследователи из психоаналитической группы акцентировали незаменимость именно биологической матери и роковой для ребенка характер разлуки именно с нею – родившей его женщиной. Р. Заззо (1967) отмечал, что во Франции работницы боятся отдавать детей в ясли, опасаясь, что «там из них сделают дураков», а напуганы они были как раз популярными лекциями неофрейдистского типа.
Между тем ничего фатального в разлуке с матерью для ребенка нет. Конечно, если мать жива и может воспитывать ребенка, естественно, проще и лучше всего, когда она сама занимается своими детьми. Ее интерес к ним, ласка, забота имеют, надо думать, определенную биологическую основу, как у всех видов, детеныши которых рождаются беспомощными. Но природная основа – лишь то, с чего начинается развитие родительской любви у человека. Если у животных инстинкты продолжения рода и заботы о потомстве – темное, слепое чувство, то любовь родителей к своим детям – это светлая, высокая, истинно нравственная эмоция, сочетающаяся с пониманием того, что дети – наследники дела отцов, его вершители и продолжатели. Поэтому посторонний человек в принципе способен заменить ребенку мать – целиком, если тот остался сиротой, или частично, если мать есть, но работает. Нужно только, чтобы этот человек четко осознавал свою ответственность и ясно понимал, что и как он должен делать с ребенком. И вот здесь необычайно важна роль науки – нормальной физиологии, педиатрии, педагогики и, конечно, психологии.
Первыми в мире достигли успехов в искоренении госпитализма советские педиатры и физиологи, установившие, что главной причиной этого тяжкого состояния является недостаток контактов маленького ребенка–сироты со взрослыми, или «дефицит общения», по выражению Н. М. Щелованова. Вместе с Н. М. Аксариной он создал научные основы воспитания в нашей стране детей раннего возраста в яслях и домах ребенка, поставив во главу угла педагогическую работу с ними с первых дней жизни и поместив в центр этой работы общение персонала с воспитанниками (Воспитание детей., 1955). Новый подход к ребенку привел к искоренению госпитализма в советских детских учреждениях закрытого типа (домах ребенка, дошкольных детских домах).
Правда, искоренить госпитализм мало – нужно еще постоянно следить за тем, чтобы он не появился снова (М. Ю. Кистяковская, 1970). Последние десятилетия психологи всех стран заняты разработкой путей усовершенствования воспитания ребенка в детских учреждениях разного типа. Значение последних признают теперь во всем мире: в США (B. L. White, 1975), Англии (P. Leach, 1979), Швеции (V. Carlsson, L. Carlsson, M. Akerman, 1976) и в социалистических странах (Шмидт–Кольмер Е., Атанасова–Вукова А. // Социальная адаптация…, 1980). В Польше и Чехословакии пробуют создавать детские учреждения нового типа (например, «семейные» детские дома), в Венгрии постоянно совершенствуют систему воспитания в детском доме, в частности педагоги М. Винце, Э. Пиклер, А. Тардош и др. (см.: М. Davit, G. Appef, 1973). И это понятно. Ведь традиции семейного воспитания складывались тысячелетиями, а общественное воспитание, в общем, дело и детище XX в.
Психологи считают, что в общественной сфере все еще сохраняется основа для сглаженных, мягких форм госпитализма, и поэтому ученые и практики не должны ослаблять свои усилия, постоянно работая над развитием и усовершенствованием воспитательных воздействий на детей.
Итак, полная изоляция детей от взрослых, по–видимому, не позволяет им стать людьми и оставляет на положении полуживотных. Недостаточность контактов со взрослыми («дефицит общения») тоже драматическим образом влияет на психическое развитие ребенка, снижая его сопротивляемость болезням, темп психического развития и его уровень, достигнутый в младенческом и раннем возрасте. Однако надо признать, что факты, указывающие на роль общения в развитии ребенка и относящиеся к двум рассмотренным выше группам, являются результатом крайне неблагоприятных условий. Никто не создает их специально, и никто не будет намеренно воспроизводить их в научных целях. Но отсюда следует вывод о том, что их убедительность невелика. Ведь в каждом описанном в литературе случае действовал целый комплекс условий, сравнительное значение которых невозможно проконтролировать. Так, «дети–маугли» встречаются чрезвычайно редко, и трудно выяснить, были ли они вполне здоровы до того, как попали на воспитание к зверям, получили ли они там физические и психические травмы и пр. Дети с признаками госпитализма обычно рождаются у родителей с различными социальными болезнями, их чаще всего не желают и не ждут, или даже пытаются избавиться от них в начале беременности, их появление на свет часто сопровождается патологическими родами и т. д. Поэтому отсутствие матери и дефицит общения накладываются на целый ряд других неблагоприятных факторов, значение которых заведомо также велико. Вот почему мы придаем особое значение группе позитивных фактов, демонстрирующих роль общения в развитии ребенка, полученных не в отрицательно влияющих ситуациях, а путем целенаправленного включения общения в жизнь детей и выявления возникающих при этом сдвигов. Когда мы приступили 20 лет назад к исследованию генезиса общения детей, таких фактов никто еще систематически не собирал. Поэтому мы поставили перед собой в качестве одной из главных задач установить влияние общения с окружающими людьми на общее психическое развитие ребенка: путем интенсификации и целенаправленного формирования контактов ребенка с ними. Тем самым мы намеревались получить прямые экспериментальные доказательства основного тезиса советской детской психологии о том, что развитие психики ребенка совершается на основе усвоения им опыта предшествующих поколений, в контексте общения с живыми его носителями – старшими детьми и взрослыми. Это подтвердило бы в сфере детской психологии верность общего тезиса о том, что «развитие индивида обусловлено развитием всех других индивидов, с которыми он находится в прямом или косвенном общении» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 440).

Влияние общения на общее психическое развитие ребенка

Некоторые результаты наших исследований влияния общения на развитие ребенка представлены в различных сборниках научных трудов (Общение и его влияние., 1974; Исследование по проблемам., 1980). Коротко резюмируя описанные в них факты, можно сделать следующие выводы.
Общение со взрослыми влияет на развитие детей на всех этапах раннего и дошкольного детства. Нет оснований говорить о том, что с возрастом ребенка роль общения усиливается или уменьшается. Правильнее сказать, что его значение становится все сложнее и глубже, по мере того как обогащается душевная жизнь ребенка, расширяются его связи с миром и появляются все новые его способности.
Основное и, быть может, наиболее яркое позитивное влияние общения состоит в его способности ускорять ход развития детей.
Так, в своей работе (Лисина М. И. Развитие общения…, 1974) мы сопоставляли особенности любознательности у младенцев, с которыми были организованы специальные сеансы общения, и у их ровесников контрольной группы (К–группы), не получавших такой «добавки». Наши занятия длились по 7–8 мин. в день и состояли в том, что экспериментатор ласкал ребенка, поглаживал и тормошил, улыбаясь и приговаривая нежные слова, примерно так, как это делает со своим малышом очень любящая мать в минуты особой нежности. Мы отметили, что внимание взрослого и его обращения к ребенку вызывали у детей бурную радость: дети смеялись, тянули ко взрослому ручки, в восторге вскрикивали или певуче гулили, их глаза сияли и лучились. Они демонстрировали все восхищение, на которое способен ребенок 2–4 мес. (а таков был возраст наших маленьких испытуемых). После 2–3 занятий дети уже с нетерпением ждали экспериментатора; завидев его издали, оживлялись и призывно вокализировали. Тщательная проверка показала, что в экспериментальной (Э) группе дети не только интенсивно общались со взрослым – у них вскоре обнаружилось быстрое развитие внимания и интереса ко всему окружающему миру в периоды, когда взрослого возле ребенка уже не было. Статистически надежные различия касались следующих особенностей поведения детей:
1) в Э–группе дети дольше занимались игрушками;
2) они совершали при этом больше разнообразных действий;
3) дети чаще радовались впечатлениям от игрушек и испытывали более глубокое удовольствие от них и от своих действий с ними;
4) они исследовали игрушки полнее, чем их товарищи из К–группы, и использовали при этом более разнообразные средства: рассматривали предметы, ощупывали их, обследовали губами, слушали, какой они издают звук, и т. д.;
5) у них было больше сложных и меньше примитивных действий.
Если вспомнить, что на занятиях мы не трогали с детьми игрушки, становится ясно, что именно общение взрослого оказалось той силой, которая продвинула детей, позволив им значительно обогнать своих ровесников.
Влияние общения обнаруживается не только в ускорении обычного темпа развития ребенка, но и в том, что оно позволяет детям преодолеть неблагоприятную ситуацию. Так, широко известно, что в детских учреждениях закрытого типа у маленьких детей очень отстает развитие речи (Г. М. Лямина, 1960; М. И. Попова, 1968). В. В. Ветрова (1973) попыталась облегчить формирование у детей пассивной и активной речи. Систематическое прослушивание магнитофонной записи речи детьми ускорило их вербальное развитие, но только при соблюдении двух условий: если у ребенка была создана потребность в понимании речи взрослых и если, слушая магнитофон, он одновременно видел взрослого, который вместе с ним воспринимал звуки разговора. Другими словами, обогащение опыта детей прослушиванием речи помогает детям преодолеть неблагоприятное влияние обстоятельств жизни и ликвидирует их отставание только в том случае, если занятия включены в живое общение ребенка с окружающими людьми.
Влияние общения может также способствовать исправлению дефектов, возникших у детей при неправильном воспитании.
Так, Т. М. Сорокина (1978) сумела преодолеть у детей раннего возраста конфликтное состояние, выражающееся в постоянной робости, смущении и беспокойстве малышей в присутствии новых взрослых. Видя интерес этих детей к людям, она предположила, что в семье у них не были воспитаны средства для адекватного контакта с ними. На занятиях дети 2–го года жизни с ее помощью овладели способами «делового» общения с посторонними людьми, и их конфликт был разрешен. Одновременно они стали активнее, смелее также и в своих отношениях с товарищами, успешнее овладевали навыками практического использования предметов, у них сформировалось более точное представление о себе и своих возможностях.
Влияние общения прослеживалось в различных сферах психического развития ребенка:
1) в самой области общения (Х. Т. Бедельбаева, 1978б; Е. О. Смирнова, 1980);
2) в области любознательности детей (Д. Б. Годовикова, 1976; Сарториус Т. Д. // Проблемы общей…, 1979);
3) в сфере их эмоциональных переживаний (С. Ю. Мещерякова // Общение и его влияние., 1974);
4) при формировании любви ко взрослому (С. В. Корницкая, 1973) и дружеских привязанностей к ровесникам (Р. А. Смирнова, 1981);
5) в сфере овладения речью (М. Г. Елагина, 1977а, б; А. Г. Рузская // Общение и его влияние., 1974);
6) в сфере личности и самосознания детей (Н. Н. Авдеева, М. И. Лисина; И. Т. Димитров; А. И. Силвестру // Исследования по проблемам…, 1980).
Мы не станем останавливаться здесь подробнее на этих работах, потому что в последующих главах о них еще будет идти речь. Пока достаточно указать, что влияние общения в форме его положительного воздействия прослеживается во всех сферах психической жизни ребенка – от процессов восприятия до становления личности и самосознания. Сказанное дает нам право утверждать, что общение – действительно решающий фактор общего психического развития ребенка в раннем и дошкольном детстве.

Пути влияния общения на психическое развитие детей

Проведенные под нашим руководством исследования позволяют проследить некоторые пути, по которым осуществляется воздействие общения на те или иные стороны психики ребенка.
Так, для самых маленьких детей очень важно, что взрослый – необыкновенно богатый источник разнообразных воздействий. Младенец, еще не умеющий передвигаться и вынужденный ожидать, когда неподалеку от него что–то случится, в лице взрослого имеет динамичный объект, приближенный к нему (особенно при кормлении и гигиенических процедурах) на самое лучшее для эффективного восприятия расстояние. Взрослый одновременно адресуется к разным чувствам ребенка – зрению, слуху, обонянию и осязанию; он стремится привлечь внимание младенца, варьируя, видоизменяя свои воздействия с учетом реакций младенца; взрослый сосредоточенно ловит еще такое неустойчивое, слабое внимание детей. Таким образом, общение с ухаживающим за ним взрослым становится для ребенка источником не сравнимых ни с чем других ярких, переменчивых и лично адресованных ему воздействий, без которых младенец может испытывать недостаток впечатлений.
Сторонники необихевиористского направления часто говорят о «сенсорном голоде» детей (L. Yarrow, 1961). Но механистический подход к общению в рамках этого направления приводит их к ложным выводам. Так, например, Л. Каслер (L. Casler, 1965) полагает, что чем больше взрослых ухаживают за ребенком, тем лучше для детей: ведь количество воздействий при этом увеличивается! Между тем частая смена воспитателей вредна для младенца: он не успевает установить личностные связи ни с одним из них, не может уловить их индивидуальных требований, становится беспокойным и тревожным. Поэтому понимание достоинств взрослого как объекта  для восприятия младенца необходимо соотносить с учетом его гораздо более важных качеств как субъекта  общения с ребенком. Там, где объектные качества вступают в конфликт с субъектными (как при бесконечной смене воспитателей), первые идут во зло. Кроме того, с возрастом, когда активность детей многократно повышается и они способны сами легко отыскивать новые впечатления, бродя по дому или за его пределами, значение объектных качеств взрослого уменьшается.
Еще один путь воздействия общения на развитие детей – это обогащение опыта ребенка. Взрослый знакомит малышей с книгами, берет их с собой в путешествия, он открывает для них мир музыки. Да и в самом общении взрослый, обращаясь к детям и откликаясь на их призыв, дает детям возможность испытывать сладость утешения, впервые открыть для себя радость взаимопонимания, несравненное удовлетворение от сопереживания, от чувства общности, совпадения своих мнений и оценок со взглядами мудрого и намного более опытного старшего человека.
Далее, в общении взрослые нередко прямо ставят перед детьми задачу овладеть каким–то новым знанием, новым умением. Настаивая на решении задачи, взрослые добиваются того, что ребенок с нею справляется. В качестве примера можно сослаться на овладение речью. Ничто в предметной действительности не заставляет ребенка заговорить. Лишь требования взрослых да реально создаваемая ими необходимость вынуждают ребенка проделать гигантский труд, который для этого требуется. Когда ребенок овладевает словом, перед ним раскрываются поистине необозримые горизонты для развития мышления и самосознания, для овладения самым ценным в копилке человеческого знания. Однако мы не хотим, чтобы сказанное было воспринято как согласие с позицией психологов, считающих, что приобщение ребенка к человеческой культуре – это насильственная акция ломки каких–то природных тенденций детей (такой взгляд восходит к 3. Фрейду // Г. Уэллс, 1968). Напротив, мы постоянно наблюдаем в своих исследованиях, что ребенок, состоящий в тесном общении со взрослым, с огромным желанием стремится походить на него, действовать по его образцу. В отношении речи и предметных действий это отлично описал на примере своего внука Андрея Д. Б. Эльконин (1978б). В общении задача, выдвигаемая взрослым, естественно, с готовностью принимается ребенком; в общении ребенок черпает и энергию для ее решения.
И тут мы обнаруживаем еще один путь влияния общения на развитие психики детей – это подкрепление взрослым усилий ребенка, их поддержка и коррекция. Нет сомнения, что открытый И. П. Павловым (1949) закон образования временных связей в самом широком смысле слова приложим к рассматриваемому случаю. Любимый ребенком взрослый, значимый для него человек своим одобрением подкрепляет его успешные действия, способствует их закреплению, а упрек взрослого играет для него роль дифференцировочного, отрицательного сигнала и ведет к тому, что ребенок отказывается от неодобряемого действия, затормаживает его. Однако мы хотели бы предостеречь от упрощенной и потому ложной интерпретации, которую получили законы высшей нервной деятельности (ВНД) И. П. Павлова у сторонников бихевиористской концепции «социального научения» и «обусловливания» (В. Skinner, 1943; H. W. Stevenson, 1965; У. Бижу, Д. Баер, 1966; Y. ВгаскЫП, 1967). Они не учитывают особой природы подкрепления, возникающего в ходе общения между людьми, и видят лишь количественные различия между голодом в прямом смысле слова, «сенсорным голодом» и «голодом на общение» (J. Gewirtz, 1959v, 1961). В результате социальная по своей природе коммуникативная деятельность превращается в общебиологическую активность, и для ее понимания охотно привлекаются результаты опытов с животными, например знаменитых опытов X. Харлоу с макаками–резусами (Н. Harlow, M. Harlow, 1970). Между тем влияние словесно выраженной оценки взрослого на деятельность ребенка можно понять лишь в том случае, если проанализировать ее подкрепляющее (в терминах учения о ВНД) действие с учетом не только динамических, но, прежде всего, содержательных особенностей происходящего при этом процесса. А для этого приходится выйти за рамки физиологии и проделать специфический анализ. Главное состоит в том, чтобы понять природу коммуникативной потребности, на которой основано подкрепляющее действие исходящих от взрослого мнений и оценок. Но об этом мы поговорим подробно в следующей главе.
Важнейший путь влияния общения на психическое развитие детей состоит в том, что ребенок в контактах со взрослым наблюдает его деятельность и черпает в ней образцы для подражания. Мы не склонны описывать указанное явление с помощью термина «идентификация», поскольку он тесно связан с фрейдистской концепцией. В последние годы его охотно применяют психологи различных направлений, но, на наш взгляд, едва ли правильно использовать понятие, выдвинутое в рамках неприемлемой теории, – ведь оно обязательно носит печать использования его для иных целей. «Идентификация» чрезмерно расширительно объединяет разнообразные явления, куда входит в качестве частного случая и стремление следовать примеру любимых, вообще, значимых людей. Кроме того, это понятие не позволяет проследить связь такого стремления с общением. Мы же связываем указанное стремление с отношением ко взрослому, которое складывается у ребенка в процессе коммуникативного взаимодействия с ним.
Мы не ставили целью исчерпывающим образом указать все пути влияния общения со взрослыми на развитие психики в онтогенезе, а хотели назвать лишь те из них, которые имеют основное значение для детей раннего дошкольного возраста.
Все сказанное выше относится главным образом к общению ребенка со взрослыми. Но на детей, несомненно, воздействует также и общение со своими сверстниками. В научной литературе пока нет единодушного мнения о роли и путях влияния общения с ровесниками на развитие психики маленького ребенка. Это отмечают У. Хартап (W. Hartup, 1970), Дж. Брайан (J. Bryan, 1975), Я. Л. Коломинский (1976) и многие другие психологи. В нескольких своих публикациях (М. И. Лисина; М. И. Лисина, Л. Н. Галигузова // Исследования по проблемам…, 1980) мы постарались рассмотреть этот вопрос. Основываясь на наблюдениях общения между детьми раннего и дошкольного возраста, мы выдвинули гипотезу, согласно которой контакты ребенка с ровесниками имеют основное значение для раскрытия его творческого, оригинального начала. Отсутствие ограничений и запретов старших способствует, по нашим данным, повышенной раскованности детей и их свободному самовыявлению. Выдвинутая нами гипотеза в настоящее время проверяется в экспериментальных исследованиях сотрудников лаборатории психического развития и воспитания дошкольников в НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР.
Итак, мы рассмотрели, что такое общение. Подведем краткий итог сказанному.
Напомним, что мы определили общение как взаимодействие двух или более людей, направленное на согласование и объединение их усилий с целью налаживания отношений и достижения общего результата.
Общение всегда тесно связано с деятельностью, и само может рассматриваться как особый вид деятельности. «Общение» и «коммуникативная деятельность» для нас синонимы.
Для анализа общения можно использовать общепсихологические концепции деятельности. Мы воспользовались теорией деятельности, разработанной в советской психологии А. Н. Леонтьевым.
Общение выполняет многообразные функции в жизни людей. Мы выделяем среди них 3 функции: организации совместной деятельности, формирования развития межличностных отношений и познания людьми друг друга.
Значение категории общения определяется тем, что оно позволяет вскрыть общественную сущность человека и его личности, а также понять развитие психики ребенка как процесс, происходящий путем присвоения детьми общественно–исторического опыта человечества в контексте реального общения со взрослым, живым носителем этого опыта.
Решающая роль общения в психическом развитии ребенка доказывается глубоким и необратимым недоразвитием детей, выросших в изоляции от человеческого общества («дети–маугли»); явлениями госпитализма, наблюдающимися при дефиците общения детей со взрослыми; позитивными фактами, полученными в формирующих экспериментах.
Влияние общения на психическое развитие маленького ребенка происходит следующим образом:
1) благодаря благоприятным «объектным» качествам взрослого, сочетающимся с его свойствами как субъекта общения;
2) благодаря обогащению взрослыми опыта детей;
3) путем прямой постановки взрослыми задач, требующих от ребенка овладения новыми знаниями, умениями и способностями;
4) на основе подкрепляющего действия мнений и оценок взрослого;
5) благодаря возможности для ребенка черпать в общении образцы действий и поступков взрослых;
6) вследствие благоприятных условий для раскрытия детьми своего творческого, самобытного начала при общении их друг с другом.
Познакомившись с тем, что такое общение, перейдем теперь к следующему вопросу – как оно возникает?

ГЛАВА 2
Возникновение общения у ребенка

Мы придаем важнейшее значение исследованию возникновения общения потому, что, наблюдая, как оно появляется, можно отчетливо увидеть специфические черты коммуникативной деятельности и глубже понять ее природу.
Верные своим исходным позициям, мы считали необходимым сосредоточить основное внимание на формировании потребностно–мотивационной сферы ребенка.
Что побуждает его к общению и существует ли вообще особая, отдельная от других потребность в общении с другими людьми?
Ради чего вступает ребенок в контакты с окружающими, какие мотивы им при этом движут?
Наконец, где и как он находит средства, чтобы удовлетворить свое стремление к общению?
Ответ на три перечисленных выше вопроса, по нашему мнению, дает возможность понять, как возникает общение: ведь коммуникативная деятельность появляется как раз вследствие возникновения особой, коммуникативной потребности, на основе «опредмечивания» ее в своих специфических объектах и с помощью отправления соответствующих делу коммуникативных операций. Вот почему мы включили в главу 2 три основных раздела: «Потребность в общении», «Основные мотивы общения», «Средства общения».

Потребность в общении

Изучение потребностей – одна из труднейших проблем психологии, потому что увидеть их непосредственно нельзя и судить об их наличии у человека, об уровне их развития и особенностях содержания приходится на основании косвенных данных. Большинство психологов у нас и за рубежом утверждают, что у человека существует особая потребность в общении (А. Г. Ковалев, 1963; М. Ainsworth, 1964; Н. Ф. Добрынин, 1969; J. Bowlby, 1969; А. В. Петровский, 1970; Е. Maccoby, J. Masters, 1970; К. Обуховский, 1972; А. Кемпински, 1975). Но природу этой потребности они либо не определяют, либо формулируют тавтологически, как «стремление к общению» (Отношения между сверстниками., 1978), «желание быть вместе» (B. C. Мухина, 1975). При этом остается невыясненным, почему люди стремятся друг к другу и зачем им нужно быть вместе.
Не решен и вопрос о происхождении потребности в общении. Лишь немногие считают ее целиком врожденной (А. В. Веденов, 1963; D. T. Campbell, 1965). Гораздо чаще выдвигается иная точка зрения, состоящая в утверждении того, что потребность в общении складывается прижизненно, в ходе реальной практики общения человека с окружающими людьми (С. Л. Рубинштейн, 1973; Ф. Т. Михайлов, 1976; А. В. Запорожец // Принцип развития…, 1978; А. Н. Леонтьев, 1983). В известной нам литературе мы не нашли данных об экспериментальном исследовании этого вопроса, и потому он остается, по существу, открытым.
По сути дела, остается открытым и вопрос о специфике потребности в общении – о ее качественном своеобразии и несводимости к любым другим потребностям. На словах ее часто признают, но на практике коммуникативную потребность нередко сводят к другим потребностям – во впечатлениях (М. Ю. Кистяковская, 1970), в безопасности (А. Пейпер, 1962), в комфорте от соприкосновения с мягким теплым телом (Н. Harlow, M. Harlow, 1966) или в совокупности всех благ (У. Бижу,
Д. Баер, 1966).
В главе 1 мы сообщали о том, что считаем коммуникативную потребность стремлением человека к познанию и оценке других людей, а через них и с их помощью – к самопознанию и самооценке. При этом мы отталкивались от того, что одна из исходных функций общения состоит в организации совместной с другими людьми деятельности для активного приспособления к окружающему миру, включающему и его преобразование. Следовательно, у человека существует жизненно важная нужда в общении: ведь для эффективного совместного действия важно, чтобы участники группы хорошо знали и правильно оценивали и себя, и своих товарищей. Это обстоятельство и определяет возникновение у них потребности в познании и оценке друг друга и самих себя. Но общение создает и отличные возможности для отражения любых своих качеств и качеств друг друга благодаря тому, что предметом общения является другой человек как субъект и в ходе общения на него направлена интенсивная психическая активность партнеров. Таким образом, коммуникативная деятельность требует оценки себя и партнеров и создает для нее оптимальные возможности.
Как же и когда появляется потребность в общении у детей?
В поисках ответа на этот вопрос мы провели систематическое наблюдение за детьми начиная с 16–го дня жизни. В нашей работе (М. И. Лисина, 1974а) взрослый раз в 1–2 дня систематически воздействовал на детей. Это были 5 поочередных 30–секундных действий, включавших появление в поле зрения ребенка, поглаживание, улыбку и ласковую речь, сначала порознь, а затем в едином комплексе. Г. Х. Мазитова (Проблемы периодизации…, 1976; Экспериментальные исследования…, 1976) использовала 14 вариантов разнообразных воздействий. За пятью, описанными выше, следовали другие, в которых взрослый молча сидел рядом с ребенком, представляя тому проявить свою инициативу; и наконец, одновременно появлялись трое разных взрослых, из которых один был ребенку незнаком, второй – знаком, а третий приходился ему родным. В опытах Г. Х. Мазитовой участвовали дети от 1–го до 12–го мес. жизни включительно. С. Ю. Мещерякова (Экспериментальные исследования…, 1975; Проблемы периодизации…, 1976) многократно применяла только одно сложное воздействие (взгляд с улыбкой, поглаживанием и речью), но она варьировала последующий ответ взрослого на поведение ребенка: в одних случаях взрослый безмолвно наблюдал за ним, никак на него не реагируя (ситуация одностороннего воздействия), а в другом – активно поддерживал и одобрял все ответные проявления радости и инициативы младенца (ситуация с двусторонними актами общения). Испытуемыми С. Ю. Мещеряковой служили дети от начала 1–го и до 7–го мес. жизни.
Результаты наблюдений были подвергнуты затем количественной и качественной обработке. Они позволили проследить, как постепенно изменялось поведение младенцев в отношении взрослых.
В первые 2 нед. появление взрослого не вызывало изменения поведения младенца, когда тот лежал в кроватке. И только в «положении под грудью» (Н. Л. Фигурин, М. П. Денисова, 1949) длительный ласковый разговор и поглаживания приводили к появлению у младенца сосредоточения: он замирал и напрягался.
С 3–й нед. воздействия взрослого начали вызывать у детей ориентировочно–исследовательскую активность, направленную на ознакомление с этим человеком. Сначала дети пристально вглядывались во взрослого, а позднее начинали следить за ним, рассматривать его лицо. Далее в обследование вовлекались помимо глаз головка и все тело ребенка.
Затем в ответ на воздействие взрослого у детей появлялись эмоциональные реакции. В начале 4–й нед. жизни у ребенка можно было наблюдать улыбку в ответ на улыбку, а потом и на иное воздействие взрослого. Затем ребенок начинал улыбаться людям по своей инициативе, лишь завидев издали фигуру взрослого.
На 2–м мес. жизни у детей сложилась форма поведения, которая получила в работах школы Н. М. Щелованова название «комплекс оживления» (Н. Л. Фигурин, М. П. Денисова, 1949). Она свидетельствовала одновременно:
• о все возрастающей радости ребенка при виде взрослого;
• о стремлении ребенка привлечь внимание взрослого, показать ему свои способности и умения;
• о его желании повторять те действия, которые понравились взрослому.
Эта форма поведения включала разнообразные виды двигательного оживления детей, а также вокализации: короткое гукание, певучее гуление и возбужденные вскрики. В дальнейшем описанная сложная форма поведения у детей закреплялась и до конца первого полугодия с большим постоянством появлялась в различных ситуациях взаимодействия со взрослыми.
Итак, результаты наших наблюдений свидетельствуют о том, что сразу после рождения ребенок никак не общается со взрослым: он не отвечает на обращения старших, и, конечно, сам к ним не адресуется. А после 2 мес. младенцы вступают во взаимодействие со взрослыми, которое можно считать общением; они развивают особую активность, объектом которой является взрослый, и стремятся привлечь внимание взрослого, чтобы самим стать объектом такой же активности с его стороны.
Но как точнее определить, есть ли уже у младенца коммуникативная потребность, а если нет – то на каком этапе становления она находится?
Отправляясь от нашего определения общения, от понимания его предмета и природы коммуникативной потребности, мы выделили 4 критерия, одновременное наличие которых служит свидетельством того, что у ребенка уже есть потребность в общении.
Первым критерием служит для нас внимание и интерес ребенка ко взрослому; в этом критерии обнаруживается направленность ребенка на познание взрослого и тот факт, что взрослый стал объектом особой активности детей.
Вторым критерием мы считаем эмоциональные проявления ребенка в адрес взрослого; в них обнаруживается оценка взрослого ребенком, наличие у ребенка отношения ко взрослому, которое неразрывно связано со знанием о нем.
Третий критерий состоит в инициативных действиях ребенка, направленных на то, чтобы привлечь интерес взрослого, проявить себя перед старшим партнером; в этом поведении обнаруживается стремление ребенка познакомить взрослого с собою и самому еще раз увидеть свои возможности через реакции другого человека.
Наконец, четвертым критерием служит для нас чувствительность ребенка к отношению взрослого, в которой обнаруживается восприятие детьми той оценки, что дает им взрослый, и их самооценки.
Проявления, соответствующие 4 критериям, возникают в поведении детей не сразу, а одно за другим в указанной последовательности. Взятые в совокупности, они, по нашему мнению, дают возможность, во–первых, ответить на вопрос, есть ли у данного ребенка потребность в общении со взрослыми, и, во–вторых, охарактеризовать уровень сформированности этой потребности. Применение указанных критериев позволяет сделать вывод о том, что у детей в первые месяцы жизни происходит постепенное оформление потребности в общении, осуществляющееся в 4 этапа по мере появления 4 критериев и завершающееся к 2 мес. В пользу предлагаемого вывода говорит, кстати, также и тот факт, что именно после 2 мес. у детей возможно выработать условные рефлексы, используя воздействие взрослого (его вид, улыбку, разговор) в качестве особого рода подкрепления (Н. Rheingold, J. Gewirtz, H. Ross, 1959; Y. Brackbill, 1967; H. Papousek, 1970; С. Ю. Мещерякова, 1975).
Как мы видели, процесс становления первичной коммуникативной потребности протекает стремительно и занимает около 2 мес. Не означает ли это, что указанная потребность унаследована и лишь «проявляется» после рождения ребенка? Мы отвечаем на этот вопрос отрицательно. Наша точка зрения состоит в утверждении целиком прижизненного формирования потребности детей в общении с окружающими людьми. Доказательство выдвигаемого тезиса мы находим в некоторых работах по госпитализму.
Так, например, М. Ю. Кистяковская (1970) наблюдала, что в условиях госпитализма дети не проявляют ко взрослым ни внимания, ни интереса даже по истечении 2–3 лет жизни. Но стоило педагогу наладить взаимодействие с ребенком, как в течение короткого времени детей удавалось далеко продвинуть по пути развития, сформировать у них активное отношение к людям и окружающему миру. При этом педагог практически проводил ребенка через те этапы, которые были выделены и описаны выше как этапы развития потребности ребенка в общении со взрослыми. Дело начиналось с пробуждения у ребенка познавательного интереса ко взрослому.
Чуть позднее у ребенка появлялось аффективное отношение к людям и предметам. И в заключение у детей формировалось инициативное поведение, направленное на самовыявление и на получение оценки от окружающих людей.
Откуда берется у ребенка потребность в общении, если при рождении она отсутствует и сама собой (например, при госпитализме) не возникает?
Мы полагаем, что она может быть построена только на основе других потребностей, которые начинают функционировать ранее. По–видимому, первоначально некоторые элементы будущей деятельности общения выполняются в составе иных видов активности, побуждаемых другими потребностями. Ведь любая деятельность всегда многограннее, чем предусматривается предварительной задачей, и лишь потом постепенно эти элементы выделяются, объединяются и составляют новый вид деятельности. При этом деятельность общения и потребность в общении конституируются почти одновременно, и исходным пунктом в обоих случаях служит выделение взрослого в качестве объекта особой активности ребенка.
Но наше рассуждение немедленно выдвигает два новых вопроса.
1. На основе каких потребностей формируется потребность ребенка в общении со взрослыми?
2. Какие факторы обеспечивают приобретение ею специфических черт, отличающих ее от тех потребностей, на базе которых она возникает, и необходимых для того, чтобы ее можно было считать истинно новой потребностью?
Мы считаем основой коммуникативной потребности органические жизненные нужды ребенка (в пище, тепле) и многие, многие другие, которые с такой полнотой перечислила в свое время М. Риббл (М. Ribble, 1943). Будучи беспомощным и не умея удовлетворить их самостоятельно, младенец сигнализирует о дискомфортных состояниях и тем добивается их устранения. Но его беспокойство и крики являются сигналами, и очень точными (J. Dunn, 1977; J. Gibson, 1978), только объективно. Субъективно он никому их не адресует, и это дало повод авторитетным психологам утверждать, что в первые дни и недели жизни младенец либо вовсе не подозревает о существовании близких взрослых, ухаживающих за ним, либо ощущает их присутствие крайне смутно, толком не отделяя родителей ни от себя, ни от остального мира (J. Piaget, 1954; Л. С. Выготский, 1984).
Однако жизненная практика в конце концов помогает ребенку открыть существование взрослого как единого источника поступления к нему всех благ, а интересы эффективного «управления» таким источником создают нужды ребенка в том, чтобы его выделить и исследовать.
Но органические потребности – не единственная основа потребности в общении. Мы придаем также великое значение изначальному стремлению ребенка к новым впечатлениям (D. Berlyne, 1960; G. Cantor, 1963; R. Fantz, 1966; Л. И. Божович, 1968; М. Ю. Кистяковская, 1970). Взрослый человек – самый богатый информацией объект в мире младенца.
Однако нужда ребенка в удовлетворении органических потребностей и его стремление к информации – лишь та основа, которая заставляет младенца первоначально выделить взрослого в окружающем мире, обратить на него особое внимание. Это еще не общение. Решающее значение для возникновения последнего имеет поведение взрослого, его позиция в отношении к ребенку. Дело в том, что взрослый с самого начала относится к младенцу как к субъекту и ведет себя с ним как партнер по общению. Более того, взрослый нередко «играет» и за ребенка как за второго участника общения, авансом наделяя его действия смыслом и значением, которого они еще не имеют.
Такое поведение взрослого в ходе практического взаимодействия с младенцем создает дополнительную необходимость и возможность для выделения его ребенком как объекта, а постепенно с его помощью открыть новые – субъектные – качества и в самом себе. Специфика коммуникативной потребности состоит, как говорилось выше, в устремленности ребенка на понимание и оценку себя и других людей – тех, с которыми он общается. Возникшая у ребенка с открытия фундаментального свойства – субъективности «личности» взрослого и самого себя – потребность в общении и дальше постоянно побуждает детей к выявлению все новых и новых качеств у себя и окружающих людей, их возможностей и способностей, важных для успеха совместной деятельности.
Рождение новой потребности не сводится к надстройке новых сигналов над прежней потребностью, когда вид взрослого, звук его голоса и прикосновение напоминают ребенку о предстоящем насыщении или смене мокрого белья на сухое. Это в корне отличает наше понимание рождения коммуникативной потребности от концепции «социального научения». В рамках указанной концепции потребность в общении – это вторичная потребность, не только основанная на нужде в помощи взрослого, но и сводящаяся к ней (У. Бижу, Д. Баер, 1966). Мы же утверждаем, что в первые недели жизни у ребенка появляется именно новая, отсутствовавшая ранее потребность в общении – для понимания себя и других, равно одаренных активностью, но бесконечно разнообразных субъектов, контакты с которыми приносят ребенку совершенно особое, ни с чем не сравнимое удовлетворение. Это не корыстная нужда в полезном человеке, а высокая духовная «потребность в том величайшем богатстве, каким является другой человек» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 42. С. 125).
Решающее значение социальных воздействий взрослого в деле возникновения и развития у детей потребности в общении подтверждается многими нашими экспериментами.
Так, в своей статье (Развитие общения…, 1974) мы сравнивали развитие у воспитанников дома ребенка комплекса оживления. При этом выяснилось, что в условиях систематического общения со взрослыми (Э–группа) комплекс оживления у детей возрастал дольше и достигал максимума не в 3 мес. 7 дн., как у их ровесников из К–группы, а в 4 мес. Максимальная интенсивность комплекса оживления у этих детей также была значительно больше (222,1 усл. ед. против 149,6 в среднем по двум группам). Преимущество детей, получивших дополнительные коммуникативные воздействия взрослых, особенно ярко выступило при сравнении длительности вокализаций и интенсивности двигательного оживления. Влияние занятий общением было сильнее всего у детей, имевших к началу их возраст 2 мес., и ослаблялось у детей постарше, которым к началу занятий уже исполнилось 4 мес.
Описанные опыты показали, что в условиях, когда взрослый систематически обращался к нему как к личности, к любимому партнеру по общению, коммуникативная деятельность младенца бурно расцветала, что можно считать проявлением у него потребности в общении. А ведь экспериментатор не участвовал в уходе за ребенком и не удовлетворял его первичные нужды!
Г. Х. Мазитова (1977) привлекала к опытам три группы детей: младенцев из семьи, имеющих родных, и две группы воспитанников из дома ребенка – сирот и детей, имеющих родителей, которые посещали их примерно раз в 3 мес. Она установила, что дети с родителями независимо от того, где они воспитывались – в семье или в доме ребенка, имели высокие и близкие между собой показатели общения (латентный период вступления в общение у них был мал, а количество ответных реакций и инициативных действий, их интенсивность и частота высоки); показатели сирот резко от них отставали. Г. Х. Мазитова делает вывод о том, что энергетическая характеристика коммуникативной деятельности детей сильно зависит от отношений ребенка с близкими взрослыми и решающее значение имеет то, что родители значительно чаще, чем персонал дома ребенка, обращаются к ребенку как к субъекту ухода. Описанные выше факты также можно считать аргументом в пользу тезиса о решающем влиянии «личностных» воздействий взрослого на развитие коммуникативной деятельности и побуждающей ее коммуникативной потребности у детей.
Наконец, особое положение коммуникативной потребности детей среди других нужд, в том числе и тех, на основе которых она родилась, подтверждают наши исследования, где она сопоставлялась с потребностями другого рода. Изучение развития звуковысотного (М. И. Лисина, Т. К. Мухина // Развитие восприятия…, 1966) и фонематического слуха детей (М. И. Лисина, М. Лопес Гевара, 1972, 1973), а также поведения детей 1–2–го года жизни при восприятии звуков человеческой речи в сопоставлении с разнообразными иными звуками и шумами (Д. Б. Годовикова, 1969; В. В. Ветрова, 1975) показало, что уже в 1,5 мес. у младенцев появляется, а затем все более развивается избирательное отношение к звукам человеческой речи.
Аналогичные данные в связи с воздействиями уже не звуковой, как выше, а зрительной модальности также тщательно изучались в нашем коллективе. Опыты С. Ю. Мещеряковой с младенцами (Экспериментальные исследования., 1975), Л. Н. Галигузовой с детьми 2–3–го года жизни (1978) и Х. Т. Бедельбаевой с дошкольниками (М. И. Лисина, Х. Т. Бедельбаева // Общение и его влияние…, 1974; Х. Т. Бедельбаева, 1978а, б) подтвердили аналогичные сообщения Т. Бауэра (Т. G. Bower, 1966, 1975), Р. Фанца (R. Fantz, S–Nevis, 1970) и других исследователей о том, что и в сфере зрительно воспринимаемых воздействий соблюдается правило первоочередной и преимущественной ориентировки ребенка на «социальные», то есть исходящие от взрослого, сигналы. Мы объясняем эти факты с точки зрения иерархии потребностей (М. И. Лисина, В. В. Ветрова, Е. О. Смирнова // Общение и его влияние., 1974). По–видимому, предпочтительное отношение детей к воздействиям, исходящим от человека, можно рассматривать как свидетельство положения коммуникативной потребности в верхней части этой иерархии (A. Pick, D. Frankel, L. Hess, 1975).
Выше мы говорили о рождении потребности ребенка в общении со взрослыми. Но в последующие годы у детей появляется также стремление общаться друг с другом.
Как рождается эта новая коммуникативная потребность?
Для ответа на этот вопрос мы обратились сначала к научной литературе. В советской детской психологии природа потребности детей в общении друг с другом исследована мало и главным образом начиная с подросткового возраста (Д. Б. Эльконин, Т. В. Драгунова // Возрастная и педагогическая психология, 1973; В. Н. Лозоцева, 1978; Н. Э. Фокина, 1978). Для маленьких детей вопрос о ее природе либо не ставится, либо «решается» тавтологически со ссылкой на ставшие знаменитыми слова 6–летнего мальчика, обращенные к матери: «Мне надо ребенков, а ты не ребенок». Впервые их привел Е. А. Аркин (1968), а потом их часто цитировали B. C. Мухина (1975), Я. Л. Коломинский (1976) и многие другие. Но из слов мальчика нельзя понять, почему ребенку нужны другие дети и зачем они ему требуются.
На наш взгляд, потребность в общении имеет единую природу независимо от того, каков возраст партнера: главное, это узнать о себе и оценить себя через другого и с его помощью. А кто является тем зеркалом, в которое ты смотришься, определяет только, как именно можно использовать партнера для целей самопознания и самооценки.
Изучение общения подростков привело Т. В. Драгунову к выводу, что «сверстник выступает в качестве объекта сравнения с собой и образца, на который подросток равняется. Подростку легче сравнивать себя со сверстником… Взрослый – это образец, практически трудно досягаемый, его качества проявляются в жизненных ситуациях и отношениях, часто отсутствующих у подростка, а сверстник – это мерка, которая позволяет подростку оценить себя на уровне реальных возможностей, увидеть их воплощенными в другом, на которого он может прямо равняться» (Возрастная и педагогическая психология, 1973. С. 121–129). Думается, что сказанное справедливо и для детей более младшего возраста.
Что касается происхождения потребности ребенка в общении со сверстниками, то здесь также нет полной ясности.
Некоторые исследователи утверждают, что она имеется уже у младенцев (С. М. Кривина, Э. Л. Фрухт, 1975). Э. Л. Фрухт пишет, что «взаимодействие детей старше 8–9 мес. можно считать первой формой социального контакта» (Проблемы периодизации…, 1976. С. 123). С. В. Корницкая, напротив, приходит к выводу, что «взаимодействие младенцев побуждается не особой потребностью в общении друг с другом, а градиентами потребностей во впечатлениях, активной деятельности и в общении со взрослым» (Воспитание, обучение…, 1977. С. 38). Б. Спок (1971) сообщает, что на 1–м году жизни ребенок может наблюдать за другими детьми. М. Льюис и Дж. Брукс (М. Lewis, J. Brooks, 1974) отмечают положительную реакцию младенцев на незнакомого ребенка.
Но что все это означает?
Для обоснованного суждения о том, имеется ли у детей потребность в общении между собой, логично использовать те же 4 критерия, которые были нами предложены для изучения генезиса потребности детей в общении со взрослыми.
Совместно с Л. Н. Галигузовой (Исследования по проблемам…, 1980) мы предприняли экспериментальное исследование потребности в общении со сверстниками у детей от 1–го года до 3 лет. Они составили три возрастные группы: от 1 до 1,06, от 1,06 до 2 и от 2 до 3 по 10 человек в группе. Каждый ребенок участвовал в трех сериях опытов, где он мог видеть взрослого, своего сверстника и игрушки, изображенные на слайдах или реальные. Сочетая по–разному эти объекты, экспериментатор старался определить, какова сравнительная сила у детей различных коммуникативных и некоммуникативных потребностей. В I серии опытов дети могли видеть игрушку, сверстника или взрослого на слайдах; во II – они же были представлены ребенку реально, но на некотором расстоянии и в III – ребенок мог с ними взаимодействовать, вступать в контакт. Во всех трех сериях опытов дети отдавали предпочтение «социальным» объектам – взрослому и сверстнику. Судя по вниманию и эмоциональным проявлениям детей, на первом месте у них стояла потребность в общении со взрослым, особенно обострявшаяся в условиях, когда тот мог стать реальным партнером ребенка. На следующем месте стояли потребности ребенка во впечатлениях и в активном функционировании. В наших опытах ребенок мог удовлетворить их двумя путями: взаимодействуя со сверстником и манипулируя игрушками. Неразвитость практических контактов с ровесником быстро разрушала намечавшееся сотрудничество детей. А «фетишизация» игрушек (Д. Б. Эльконин, 1971) создавала у детей повышенную склонность выбирать игрушки для действий с ними и активного получения различной информации. Таковы оказались результаты суммарного анализа деятельности детей всех трех возрастных групп.
Далее мы анализировали поведение детей раздельно каждого возраста и установили любопытные факты. Выяснилось, что во всех группах в поведении детей между собой были действия, не зависевшие от свойств объекта (неспецифические), и действия специфические, встречающиеся лишь при взаимодействии ребенка с ровесниками (табл. 1.1).
Таблица 1.1 
Частота разных видов действий детей при восприятии реальных объектов (II серия) и в ходе практического взаимодействия с ними (III серия), усл. ед.

При этом в младшей группе  (от 1 до 1;06) действия, ориентированные на сверстника, носили только неспецифический характер. Они включали обследование
и эмоциональные проявления, одинаковые для взрослого и игрушек (1); действия, специфические для манипуляций с игрушками: бьет рукой, не реагирует на крик сверстника, наступает на ногу или на живот соседа, тянет его с интересом за волосы, сосредоточенно тычет пальцем в ухо (2); действия, специфические для взрослого: заглядывает в глаза, смотрит с улыбкой в лицо, прикасается к руке (3).
В средней группе  (от 1,06 до 2) сохранились неспецифические действия, общие для всех трех объектов (1); возросло количество действий, общих для взрослого и сверстника (3): сюда вошли выразительные жесты, адресованные партнеру выражения эмоций, коммуникативные вокализации; уменьшилось количество действий, общих для предмета и сверстника (2); дети стали иногда прекращать их в ответ на протест сверстника или при выражении им неудовольствия, специфические только для сверстника (4).
В старшей группе  (от 2 до 3) сохранились неспецифические действия самого общего характера (1); еще более увеличилось число действий, общих для взрослого и сверстника (3): сюда присоединились речевые высказывания, инициативные обращения к партнеру; почти исчезли действия, характерные для манипуляций с игрушкой (2); сложились действия нового типа, встречавшиеся только при контактах со сверстниками (4). Действия 4–го вида отличались рядом примечательных особенностей. Прежде всего, они носили особо раскованный характер, были оригинальны и неожиданны подчас для самого ребенка (дети нарочно опрокидывались, принимали вычурные позы, издавали необычные звуки, швыряли игрушки, подушки). Кроме того, они сопровождались бурным выражением эмоций (заливистым смехом, восторженным визгом, криками изумления, прыжками, приседаниями). Среди специфических только для взаимодействия со сверстниками действий отмечались многочисленные случаи подражания, приводившие детей к играм рядом и попыткам сотрудничества; намеренное повторение ребенком действия или слова, вызвавшего одобрение сверстника; речевые диалоги; инициативные действия разного типа, направленные на привлечение внимания сверстников. Количественные данные, показывающие описанные сдвиги, приведены в табл. 1.1.
Мы применили к описанным фактам 4 критерия сформированности коммуникативной потребности. Оказалось, что в младшей и средней группах (1–1,6 и 1,06–2) в поведении детей обнаруживались только два первых – внимание ребенка к сверстнику и эмоциональное отношение к его действиям (обычно интерес и улыбка). И лишь в старшей группе (2–3) систематически проявлялись также два следующих критерия: стремление ребенка продемонстрировать свои возможности и способности и его чувствительность к отношению, высказываемому сверстником.
В целом результаты описанного исследования приводят нас к следующим выводам.
На 2–м году жизни потребность в общении со сверстниками еще не сформировалась. Взаимодействие ровесников побуждается потребностями в общении со взрослым, в активном функционировании и в новых впечатлениях.
На 3–м году жизни такая потребность уже существует, о чем свидетельствуют:
1) исчезновение действий со сверстником как с объектом и сохранение по отношению к нему действий только субъектного характера;
2) выделение особой категории субъектных действий, применяемых только к сверстнику, но не ко взрослому;
3) появление попыток «показать себя» сверстнику;
4) развитие чувствительности к отношению сверстника.
Содержание потребности в общении со сверстником на 3–м году жизни связано, очевидно, со стремлением к свободной «пробе сил» и эмоциональной разрядке.
Исследования Л. Н. Галигузовой (Исследования по проблемам., 1978) подтверждают развитые выше представления о происхождении коммуникативной потребности на основе ранее сложившихся, исходных потребностей. Они позволяют увидеть, что общение со сверстником строится из компонентов других видов деятельности. Сами эти компоненты несколько иные, чем в случае с происхождением потребности в общении со взрослым. Кстати, эта последняя потребность сама ложится в основу потребности в общении со сверстником. Но в принципе процесс рождения новой потребности протекает в обоих случаях аналогично и подчиняется тому же самому правилу, сформулированному А. Н. Леонтьевым: «Осуществленная деятельность богаче, истиннее, чем предваряющее ее сознание» (1983. Т. 2. С. 168) – и интересно проинтерпретированному В. Г. Асеевым (1978). В этом процессе возникает специфическое, новое образование, не сводимое к тем, которые послужили для него источником. Таким новообразованием в данном случае следует считать отношение к сверстнику как к равному себе субъекту, как к «зеркалу», с помощью которого можно увидеть себя и узнать себя с новой стороны.
Итак, исследование потребности ребенка в общении с окружающими людьми привело нас к следующим выводам.
Коммуникативная потребность специфична и не сводится к каким–либо иным, более простым потребностям.
По своей природе эта потребность состоит в стремлении человека к познанию и оценке самого себя через посредство других людей и с их помощью.
Потребность в общении не врожденна. Она возникает в ходе жизни и функционирует, формируется в жизненной практике взаимодействия индивида с окружающими людьми. В этой практике складывается необходимость познания и оценки других людей и самого себя в их особом – субъектном – качестве. В этой практике открываются и оптимальные возможности для познания и самопознания, оценки и самооценки.
Коммуникативная потребность строится на основе некоторых других, существующих до ее появления потребностей, но связана с возникновением нового качества и не ограничивается надстройкой новой («вторичной») системы сигналов над прежним фундаментом.
Потребность в общении оформляется одновременно с самой коммуникативной деятельностью, потому что решающим моментом для обоих процессов является выделение объекта общения – другого человека как личности, как субъекта, как потенциального партнера по общению.
Потребность ребенка в общении со взрослыми возникает в первые 2 мес. жизни на основе первичных органических нужд детей и их потребности в новых впечатлениях. Решающим фактором служит поведение взрослого человека, опережающего достигнутый ребенком уровень и изначально истолковывающего его поведение как деятельность разумного субъекта.
Потребность ребенка в общении с другими детьми возникает в раннем детстве и отчетливо выявляется на 3–м году жизни. Она строится на основе потребности детей в новых впечатлениях, в активном функционировании и в общении со взрослым.
Становление потребности в общении можно проследить, применяя к анализу поведения детей 4 критерия, выявляющих:
1) внимание ребенка к партнеру;
2) эмоциональное отношение к его воздействиям;
3) стремление продемонстрировать себя;
4) чувствительность к отношению партнера.
1–й и 3–й критерии свидетельствуют о построении когнитивных, а 2–й и 4–й критерии – аффективных компонентов формирующегося в результате общения образа самого себя (3 и 4) и другого человека (1 и 2). Эти критерии равно применимы к анализу становления потребности ребенка в общении как со взрослым, так и со сверстниками.

Основные мотивы общения

Прежде чем перейти к вопросу о возникновении мотивов общения, необходимо коротко остановиться на том, как мы понимаем, что такое мотив вообще.
Понятие мотива в концепции деятельности А. Н. Леонтьева.  Как известно, термин «мотив» толкуется разными психологами весьма неодинаково (П. М. Якобсон, 1969; К. В. Madsen, 1974). В этой концепции деятельности, которую мы взяли за основу при интерпретации общения, понятие мотива тесно связано с понятием потребности. А. Н. Леонтьев пишет об этом так: «В самом потребностном состоянии субъекта предмет, который способен удовлетворить потребность, жестко не записан. До своего первого удовлетворения потребность ««не знает» своего предмета, он еще должен быть обнаружен. Только в результате такого обнаружения потребность приобретает свою предметность, а воспринимаемый (представляемый, мыслимый) предмет – свою побудительную и направляющую деятельность функцию, то есть становится мотивом» (1983. Т. 2. С. 205). Таким образом, мотив деятельности совпадает с ее предметом. Следовательно, для каждого участника взаимодействия мотивом общения служит другой человек, его партнер по общению.  В случае коммуникации со взрослым мотивом общения, побуждающим ребенка обратиться ко взрослому, совершив инициативный акт общения, или ответить ему, совершив реактивное действие, является сам взрослый человек. При коммуникациях со сверст ником мотивом общения является другой ребенок.
Но и ровесник, и взрослый очень сложны и разнообразны. Кроме того, они постоянно изменяются под влиянием различных событий и обстоятельств. В разные периоды детства ребенок способен увидеть в своем партнере лишь часть его действительных качеств. Взрослея, ребенок постигает других людей в их все более существенных и глубоких свойствах. Параллельно изменяется и то в партнере, что мотивирует социальные акты детей на различных ступенях дошкольного детства. Так возникают разные категории мотивов общения и происходит развитие каждой из них.
Очень важно учитывать тот факт, что в процессе общения активны все участники взаимодействия. Следовательно, если между ребенком и взрослым разворачивается общение, то не только взрослый оказывается мотивом социального поведения ребенка: ребенок тоже обязательно становится объектом – а значит, и мотивом – деятельности общения у взрослого человека. Эти два мотива принадлежат разным людям: один – ребенку, а другой – его партнеру, но они функционируют в едином взаимодействии этих людей и поэтому взаимно обусловливают друг друга. Изучая мотивы общения детей со взрослыми и сверстниками, мы столкнулись с переплетением их встречных мотивов, настолько тесным, что в большинстве случаев разделить их можно только путем сложного анализа. Мы постоянно вынуждены говорить не только о том, что привлекает ребенка в партнере, но и о том, что он получает от него, становясь мотивом (объектом) активной коммуникативной деятельности последнего.
Итак, мотив – это опредмеченная потребность. Естественно поэтому, что для выделения основных мотивационных категорий общения необходимо отыскать те главные потребности маленького ребенка, которые он не может удовлетворить самостоятельно. В поисках помощи взрослого дети адресуются к окружающим людям. Между ними развертывается взаимодействие, в процессе которого ребенок узнает их со стороны того качества, которое они проявили в ходе общения, и в следующий раз вступает в контакт с этими (или другими) взрослыми ради этого их качества, уже заранее рассчитывая на него. Так возникают, по нашему мнению, мотивы общения у детей.
Каковы же ведущие потребности детей, порождающие их различные коммуникативные мотивы?
Основные группы мотивов общения детей с окружающими людьми.  Анализируя результаты экспериментальных работ, мы пришли к выводу, что мотивы, побуждающие ребенка вступать в общение со взрослыми, связаны с тремя его главными потребностями:
1) потребностью во впечатлениях;
2) потребностью в активной деятельности;
3) потребностью в признании и поддержке.
Общение со взрослым составляет лишь часть более широкого взаимодействия ребенка и взрослого, в основе которого лежат указанные нужды детей. Для того периода детства, который мы изучали, наиболее типичны, по мнению многих исследователей, именно те 3 потребности, перечисленные выше.
О существовании у детей острой потребности во впечатлениях  свидетельствуют работы многих исследователей (D. Berlyne, 1960; L. Yarrow, 1961; C. D. Smock, B. G. Holt, 1962; Л. И. Божович, 1968; М. Ю. Кистяковская, 1970; A. M. Фонарев, 1977).
После появления на свет ребенок обнаруживает тягу к новым впечатлениям, жадно ловя лучи света, напряженно прислушиваясь к разным звукам, замирая от прикосновения к своему телу. При этом чем сложнее и необычнее (то есть информативнее) объект, чем больше он приковывает внимание, тем дольше к нему интерес ребенка. С течением времени потребность во впечатлениях постоянно увеличивается и возрастает (J. Piaget, 1930; J. Brunner, 1970). Но возможности ребенка самостоятельно удовлетворить эту потребность невелики. Длительность состояния беспомощности приводит к тому, что долгое время лишь через посредство взрослых дети могут насытить свою жажду впечатлений. Таким образом, потребность в новых впечатлениях рождает у детей стремление вступить в контакт со взрослыми. Так возникает первая группа мотивов общения, которые мы называем познавательными,  или мотивами общения детей со взрослыми на познавательные темы. Согласно предлагаемой концепции, этим мотивом является сам взрослый в одном своем определенном качестве: как источник сведений и как организатор новых впечатлений ребенка.
Потребность в активной деятельности  присуща детям столь же очевидно, как и потребность во впечатлениях. Всякий, кто наблюдал ребенка, поражается его неуемной активности. Непоседливость детей, переход их в течение дня от одной деятельности к другой говорят об остроте испытываемого ими голода активности (М. McGrow, 1943; D. Elkind, 1971). Вялость ребенка, его пассивность служат безошибочным признаком его болезненного состояния (Б. Спок, 1971) или дефектов развития (см. описание «анаклитической депрессии» у детей с явлениями госпитализма (R. Shitz, 1946a, b). Возможно, потребность детей в активной деятельности представляет собой частный случай того явления, которое обозначают как «нужду органа в функционировании» (Н. А. Бернштейн, 1947). Но для целей анализа достаточно, что такая потребность присуща детям.
На протяжении первых семи лет активность, проявляемая детьми, достигает высокого уровня развития и по своей форме, и по содержанию. Но для достижения максимальной эффективности детям всегда требуется участие и помощь взрослого. Это приводит к тому, что в деятельности детей появляется взаимодействие со взрослым, а среди разных видов взаимодействия постоянное место устойчиво занимает тот его вид, который мы называем общением. Так, потребность детей в активной деятельности становится источником побуждений для обращения ко взрослому и порождает особую группу мотивов общения, которые мы назвали деловыми,  подчеркнув тем самым основную роль того дела, которым занят ребенок, и служебную, подчиненную роль общения, в которое ребенок вступает с целью скорейшего достижения некоторого практического результата (предметного или игрового). Согласно развиваемым представлениям, деловым мотивом общения является взрослый в своем особом качестве – как партнер по совместной практической деятельности, помощник и образец правильных действий (Д. Б. Эльконин, 1978б).
Потребность детей в признании и поддержке  подчеркивается многими исследователями. О наличии такой потребности у детей школьного возраста пишет Д. Б. Эльконин, Т. В. Драгунова (Возрастные и индивидуальные…, 1967); на нее указывает Л. И. Божович, 1968 (Л. И. Божович, Л. В. Благонадежина // Изучение мотивации., 1972). В общей форме о потребности человека в признании говорят А. Маслоу (A. Maslow, 1954) и С. Л. Рубинштейн (1973); утверждающий нужду человека в нежности Л. Фестингер (L. Festinger, 1954). О той же потребности фактически говорят и исследователи раннего возраста, называя ее потребностью в материнской заботе и любви (J. Bowlby, 1969; J. Dunn, 1977; R. Schaffer, 1977) или ласке (Н. М. Щелованов, Н. М. Аксарина // Воспитание детей…, 1955; L. Gardner, 1972). При ближайшем рассмотрении оказывается, что потребность детей в признании и поддержке – это их стремление к общению, потому что только в результате этой деятельности они могут получить от окружающих оценку своей личности и реализовать стремление к общности с другими людьми.
Это общение не составляет «служебную» часть более широкой деятельности ребенка – познавательной или продуктивной, а обособлено от остальных видов взаимодействия и замыкается на себе. Характерной особенностью описываемого рода общения следует признать его сосредоточенность на личности людей – на личности самого ребенка, который ищет поддержки; на личности взрослого, который выступает как носитель правил нравственного поведения, и других людей, познание которых служит, в конечном счете, делу самопознания детей и познания ими социального мира. Поэтому мы и назвали мотивы третьей группы личностными.  В отличие от познавательных и деловых мотивов общения, которые играют служебную роль и опосредствуют более далекие, конечные мотивы, рождающиеся из потребностей во впечатлениях и в активной деятельности, личностные мотивы получают в деятельности общения свое конечное удовлетворение. В качестве этого последнего мотива перед ребенком предстает взрослый человек как особая личность, как член общества, представитель определенной его группы.
Описанные группы мотивов, перечисленные выше, были выделены применительно к контактам ребенка со взрослыми. Можно предполагать, что при общении сверстников перечисленные мотивы тоже имеют значение, хотя, по–видимому, отличаются некоторым своеобразием, как свидетельствуют первые работы в этой области (Я. Л. Коломинский, 1976; И. С. Кон, 1980; М. И. Лисина, Т. Д. Сарториус // Психология формирования личности…, 1980; Р. А. Смирнова, 1981). Так, некоторые работы заставляют думать, что маленькие дети, общаясь с ровесниками, мало видят их самих, но зато очень пристально всматриваются в свое собственное отражение в их «зеркале». Л. Н. Галигузова (1980) установила, например, что дети раннего возраста нередко не могут узнать среди трех товарищей того, с кем 15 раз (!) перед этим встречались наедине и подолгу играли. Даже дошкольники после 3–5 совместных занятий не всегда могут сказать, как зовут их друга; почти никогда не расспрашивают ровесников об их жизни (Р. А. Смирнова, 1981). Если ребенок этого возраста встречается со взрослым, то личный интерес к нему оказывается неизмеримо более глубоким.
Ведущие мотивы общения.  Познавательные, деловые и личностные мотивы появляются в период становления коммуникативной деятельности практически одновременно. В реальной жизненной практике ребенка все три группы мотивов сосуществуют и тесно переплетаются между собой. Но в разные периоды детства их относительная роль изменяется: то одни, то другие из них занимают положение ведущих. Причем речь идет не об индивидуальных особенностях взаимоотношения разных мотивов (Н. Н. Власова, 1977), а об особенностях именно возрастных, типичных для большинства или для многих детей соответствующего возраста. Выдвижение на передний план определенной группы мотивов связано с изменением содержания общения, а последнее отражает особенности общей жизнедеятельности ребенка: характер его ведущей деятельности, степень самостоятельности (М. И. Лисина // Проблемы общей…, 1978).
Полученные факты показали, что в первом полугодии жизни ведущим мотивом общения детей со взрослыми является личностный мотив. Он олицетворяется в персоне взрослого как ласкового доброжелателя, который в то же время служит центральным объектом познания и деятельности детей. Работы А. Г. Рузской (Общение и его влияние…, 1974), С. Ю. Мещеряковой (1975), Г. Х. Мазитовой (Проблемы периодизации…, 1976) подтверждают этот вывод. Может показаться невероятным, как такой маленький ребенок воспринимает взрослого и себя в личностном плане. Конечно, личностные мотивы общения младенцев весьма примитивны. Они воспринимают лишь внимание и нежность старших и переживают самое аморфное, глобальное чувство своей значимости для них. Но все же для младенца личностные мотивы и доступны, и необычайно важны. Интересные аргументы в пользу такого взгляда содержат исследования Н. Н. Авдеевой (Проблемы периодизации…, 1976; Воспитание, обучение…, 1977; Экспериментальные исследования…, 1979; Исследования по проблемам., 1980).
В ее опытах экспериментатор сидел возле кроватки младенца. Он выбирал два примерно одинаковых по частоте действия ребенка и начинал одно из них сопровождать запрещением, а другое – разрешением. Запрещение состояло в том, что каждый раз, когда младенец, например, подносил игрушку ко рту, взрослый, наклонившись, улыбался и произносил: «Нет, так не надо!» – и качал головой. А потом запрещение сменялось разрешением, правда, уже другого действия (например, размахивания погремушкой), которое взрослый сопровождал каждый раз словами: «Да, так вот и делай!» Сеансов с запрещением было 7 подряд, по 5 запретов в сеанс, с разрешением – также 7. Порядок опытов с разрешением и запрещением был различен у разных детей.
Термины «запрещение» и «разрешение» были выбраны нами не случайно. Запрет не лишал ребенка ничего приятного и не причинял ему прямого неудовольствия, и потому его нельзя считать ни отрицательным подкреплением, ни наказанием. В голосе взрослого и его мимике выражалась лишь мягкая укоризна, и это делало запрещение отличным от разрешения даже для детей в возрасте 1,5 мес. Уже в 3 мес. младенцы оказались способными выделять в поведении взрослого запреты и разрешения, четко различать их; каждое запрещение взрослого угнетало действие ребенка, а разрешение усиливало его. При повторении запрещений у детей развивалось торможение, ослаблялись положительные эмоции, обеднялась общая картина поведения; последовательное же разрешение повышало радость детей, увеличивало число инициативных действий.
Но младенцы, оказывается, уже на 2–м мес. жизни скоро улавливали, что экспериментатор всегда относится к ним тепло и с нежностью. Отношение взрослого выражалось в знаках, остро ощущаемых детьми первых месяцев жизни: взрослый выбирал среди группы младенцев именно данного испытуемого; относил его на руках в соседнее помещение и по дороге заботливо его придерживал и произносил несколько успокаивающих нежных слов; в ходе опыта взрослый сидел рядом, внимательно следя за действиями ребенка и улыбаясь даже во время запрещений; после опыта взрослый снова брал бережно ребенка на руки и относил назад. И вот ребенок, пока взрослый нес его назад, с любовным вниманием всматривался в лицо взрослого, старался прильнуть к нему, издавал тихие звуки удовольствия, выражая свое удовлетворение от общения. Привязанность младенца ко взрослому возрастала от встречи к встрече независимо от того, что происходило на опытах: давал ли экспериментатор разрешения или накладывал запреты. По–видимому, помимо них младенец воспринимал и более общее отношение взрослого к себе как к субъекту, не зависящее от его (младенца) конкретных действий. Исследования Н. Н. Авдеевой показали удивительную чуткость младенца к ласке и нежности взрослого, даже если они сочетались с запрещениями, оказывающими на поведение младенца противоположное действие, чем знаки внимания.
Начиная со второго полугодия жизни и позднее, вплоть до 2,5 лет, ведущим становится деловой мотив общения. Он воплощается в лице взрослого как искусного партнера по игре, образца для подражания и эксперта по оценке умений и знаний ребенка. В раннем возрасте дети продолжают ценить внимание взрослого, радуются его похвалам (Т. М. Сорокина // Экспериментальные исследования…, 1976; Проблемы периодизации., 1976; 1977), но на первое место у них выдвигается стремление к совместной деятельности и соответственно те качества взрослого, которые делают из него хорошего партнера в этом деле. «Пустая», ни с чем не связанная ласка обычно раздражает малыша, заставляет его увертываться от поглаживающей руки, а похвала за успешное действие вызывает и особую радость ребенка, и даже опережающий ее поиск отношения взрослого. Мы наблюдали (М. И. Лисина // Развитие общения., 1974), что дети 2–3–го года жизни выражают свое расположение взрослым тем, что несут им свои игрушки, устраиваются играть поблизости, время от времени показывая взрослому какой–то предмет, приглашая вместе порадоваться ему.
В дошкольном возрасте в становлении мотивов общения наблюдаются три периода: сначала ведущее место занимают деловые мотивы общения, затем познавательные и, наконец, как у младенцев, личностные. Указанная закономерность ярко выступала в исследовании А. Г. Рузской (Развитие общения., 1974).
Желая изучить мотивы деятельности дошкольников, она использовала в своей модификации методику, описанную У. Бижу и Д. Баером (1966). Она приглашала ребенка поиграть «в телевизор» и приводила его в изолированное помещение, где на столике стояла ширма с раздвигающимися занавесками. После этого ребенку последовательно предлагали следующие варианты:
1) в одиночестве поглядеть на заводную игрушку, появляющуюся из–за занавески;
2) увидеть взрослого, который молча улыбался и, протянув руку из–за занавески, гладил ребенка;
3) поиграть вместе со взрослым в игрушку, например в машину, которую взрослый выкатывал из–за экрана, а потом ловил обратно из рук ребенка;
4) послушать сказку, которую появляющийся из–за занавесок взрослый рассказывал ребенку;
5) побеседовать со взрослым на одну из предложенных тем, касающихся самого ребенка и его жизни.
Нажатием на кнопку ребенок мог сам раздвинуть занавес, который оставался открытым всего 30 сек. Если ребенку нравилось предложенное взаимодействие, он мог продлить его, нажав на кнопку, когда занавес начинал закрываться. О том, насколько привлекательны для ребенка разные варианты взаимодействия, экспериментатор мог судить по количеству нажатий на кнопку. Опыт проводился в ином виде: на панели перед ребенком находились пять кнопок, и он мог самостоятельно включать наиболее интересную для него программу, нажав на соответствующую ей кнопку. Результаты опытов А. Г. Рузской представлены в табл. 1.2.
Таблица 1.2 
Выбор детьми 2–7 лет интересного для них варианта взаимодействия со взрослым, количество детей, %

Она делает следующие выводы: «Младшие дети (2–3 года) чаще всего поддерживали игровое взаимодействие со взрослым. Из этого факта можно заключить, что основным мотивом для их общения со взрослым являются игрушки и действия с ними, а также сам этот человек, но только в качестве старшего партнера ребенка по игре.
Детей 3–4 лет. привлекали новые впечатления.
В 4–5 лет дошкольники выразили свое предпочтение к… ситуации, где взрослый рассказывал им сказку. Очевидно, сведения, сообщаемые взрослым, и он сам как рассказчик служили мотивом поведения детей при выборе ими ситуации.
В 5–6 и в 6–7 лет отмечалось преобладание познавательных и личностных мотивов, удовлетворяемых детьми при общении со взрослыми» (А. Г. Рузская // Развитие общения…, 1974. С. 201–202).
Выводы А. Г. Рузской получили подтверждение в исследованиях Х. Т. Бедельбаевой (1978а, б), З. М. Богуславской (Развитие общения…, 1974), E. О. Смирновой (Общение и его влияние…, 1974, 1975, 1977) и в других работах, проведенных с использованием иных методик, близких к естественному эксперименту. По мере взросления дошкольники переходят от практического сотрудничества со взрослыми к сотрудничеству более умственного – «теоретического» – толка и, наконец, к контактам углубленного нравственно–личностного плана. Параллельно происходит смена ведущих мотивов общения – деловые уступают место познавательным, а те – снова личностным.
Познавательные мотивы заставляют детей задавать взрослым десятки вопросов на самые разнообразные темы – от причин поломки игрушек до тайн мироздания. Маленькие «почемучки» сначала почти не слушают ответы взрослых – им важно высказать свое недоумение, они не замечают противоречий в словах взрослого (З. М. Богуславская // Развитие общения…, 1974). Но постепенно стремление спрашивать сменяется стремлением узнавать, и тут дети могут вступать со взрослыми в спор, многократно переспрашивать их, проверяя уверенность и надежность сообщаемых ими знаний (Е. О. Смирнова, 1980).
Исследование мотивов общения детей со взрослыми приводит к следующим выводам.
Мотивом общения является партнер в тех своих качествах, ради которых ребенок инициативно обращается к нему или поддерживает предпринятую взрослым коммуникативную деятельность. Поэтому мотив общения совпадет с его объектом.
В мотивах общения опредмечиваются потребности ребенка, заставляющие его искать помощь взрослого, при этом потребность в новых впечатлениях порождает познавательные мотивы общения, потребность в активном функционировании – деловые мотивы общения, а потребность в признании и поддержке – личностные мотивы общения.
В каждом периоде детства один из мотивов общения выдвигается на передний план и занимает ведущее положение. Так, в первые полгода жизни в общении детей ведущим является личностный мотив, в раннем возрасте таковым становится деловой, в первой половине дошкольного детства – познавательный, а во второй его половине – снова личностный мотив.
Смена ведущего мотива определяется изменением ведущей деятельности ребенка и положения общения в системе общей жизнедеятельности детей.
Все группы мотивов общения интенсивно развиваются и изменяются на протяжении первых лет жизни. Так, личностное общение позволяет младенцу чутко воспринимать доброжелательное внимание взрослого, не замечать других его качеств. Личностные же мотивы старших дошкольников обеспечивают им достаточно разностороннее, глубокое и богатое знание о существенных свойствах окружающих взрослых.

Средства общения

Основные разновидности средств общения.  Поскольку общение ребенка с окружающими людьми есть деятельность, оно протекает в форме действий, составляющих единицу этого процесса. Действие характеризуется целью, на достижение которой направлено, и задачей, которую решает. Оно служит смысловой составной деятельности общения, но само по себе представляет зачастую довольно сложное образование, в состав которого входят в том или ином сочетании несколько более мелких единиц, названных нами средствами общения. По терминологии А. Н. Леонтьева (1972), средства общения равнозначны операциям. Они представляют собой нити живой ткани деятельности общения.
Итак, под средствами общения мы понимаем те операции, с помощью которых каждый участник строит свои действия общения и вносит свой вклад во взаимодействие с другим человеком.
В психологии и смежных науках существует большая литература, посвященная описанию, классификации и анализу операций, называемых нами средствами общения (М. Argyl, A. Kendon, 1967; A. Mehrabian, 1969, 1971; А. А. Леонтьев, 1973 и др.). Подход к общению как к деятельности и изучение генезиса общения выдвигают требования особого характера к решению вопроса и открывают новые стороны в средствах общения. Значение изучения средств общения в рамках развиваемой нами концепции мы видим в том, что, составляя самый внешний, поверхностный слой среди феноменов коммуникативной деятельности, они ближе всего к наблюдателю, прямо и непосредственно открываются его глазам. Поэтому психолог–экспериментатор в ходе опыта регистрирует в протоколе именно разнообразные средства общения. Под нашим руководством были разработаны детальные шкалы операций, применяемых детьми для целей общения с окружающими людьми. Среди них можно выделить 3 основные категории средств общения:
1) экспрессивно–мимические средства общения,  к которым относятся улыбка, взгляд, мимика, выразительные движения рук и тела, выразительные вокализации;
2) предметно–действенные средства общения:  локомоторные и предметные движения, а также позы, используемые для целей общения; к этой категории средств общения относятся приближение, удаление, вручение предметов, протягивание взрослому различных вещей, притягивание к себе и отталкивание от себя взрослого; позы, выражающие протест, желание уклониться от контакта со взрослым или, наоборот, стремление прижаться к нему, быть взятым на руки;
3) речевые средства общения:  высказывания, вопросы, ответы, реплики.
Три категории средств общения перечислены выше в том порядке, в котором появляются в онтогенезе; они составляют основные коммуникативные операции в дошкольном детстве.
Экспрессивно–мимические средства общения.  Более всего изучены взгляды, мимика, жесты и экспрессивные вокализации (М. И. Лисина // Развитие общения…, 1974, 1974а; В. В. Ветрова, 1975; С. В. Корницкая, 1975; С. Ю. Мещерякова // Экспериментальные исследования…, 1975, 1975; Г. Х. Мазитова, 1977; Л. М. Царегородцева, 1979).
В первое время после рождения ребенка эти средства отсутствуют, и лишь затем они постепенно формируются. Своеобразие выразительных средств общения в том, что они служат проявлением эмоциональных состояний ребенка, и в этом их первая функция. Но они одновременно используются как активные жесты, адресованные окружающим людям (А. Валлон, 1967). В этой своей второй функции экспрессии соединяют индивидуальное переживание с принятой в данном обществе системой эталонов и становятся знаком, понятным другим людям. Третья функция выразительных средств общения состоит в том, что они служат индикатором отношения одного человека к другому, обнаруживая их расположение или неприязнь друг к другу. Необходимо вместе с тем признать, что характерной чертой экспрессивных средств общения является некоторая их неоднозначность и аморфность.
Экспрессивно–мимические средства общения возникают в онтогенезе первыми, но они сохраняют свое значение для взаимодействия с окружающими людьми на протяжении всей остальной жизни изолированно или в сочетании с другими коммуникативными операциями.
Непреходящее значение экспрессивных средств общения состоит в том, что они выражают содержание отношений, не передаваемое больше никакими иными средствами с такой полнотой и в таком качестве.
Прежде всего, они ярче, точнее и полнее всех операций передают внимание  и интерес  одного человека к другому. Взгляд в сочетании с мимикой, придающей взгляду каждый раз новую окраску, – лучшее проявление сосредоточенности слушающего или смотрящего человека на другом.
Вспоминаю, как женщина–юрист, работающая с несовершеннолетними заключенными, рассказывала:
«Пока мой «подопечный» говорит мне что–то, глядя в сторону и избегая встретиться со мной глазами, я слушаю его, но ничего не записываю: это еще все не то. И только когда мы встретились глазами, я начинаю фиксировать его слова: вот теперь он обращается ко мне, что–то пытается мне поведать».
Никакое слово и никакое действие в отсутствие взгляда не убеждают так в истинном внимании собеседника.
Столь же максимально адекватны экспрессивно–мимические средства общения для передачи доброжелательности, общего расположения одного человека к другому. Здесь достоинством становится и некоторая многозначность выразительных средств, как, например, улыбка. Она адресуется человеку в целом, сочетаясь со взглядом в его глаза, и поэтому люди обычно не относят ее только к отдельному своему действию.
Поскольку внимание и доброжелательность остаются постоянными компонентами содержания потребности человека в общении, понятно, что постоянно сохраняют свое значение и выражающие их экспрессивно–мимические средства общения.
Наибольшее внимание психологов среди всех экспрессивных средств общения уже давно привлекла улыбка. Это всем хорошо известное явление окутано ореолом таинственности. Откуда появляется у ребенка улыбка и что она означает? Кажется, что ответ на этот вопрос прост: улыбка означает, что ребенку хорошо, а ее особенная форма обусловлена генетически – ведь младенец начинает улыбаться чрезвычайно рано. Но простота и очевидность такого ответа – всего лишь иллюзия.
Прежде всего, улыбка вовсе не обязательно связана с состоянием удовлетворенности. Разве человек всегда улыбается после вкусной трапезы? В первые дни и недели после рождения ощущение младенцем комфорта от сытости, чистого белья, мягкой постели вызывает у него сонливость, и он, удовлетворенный, погружается в дремоту. А. Пейпер справедливо замечает: «До того, как грудной ребенок научится улыбаться, его хорошее настроение выражается в мимике тем, что исчезают выражения неудовольствия» (1962. С. 11З). Правда, иногда на лице его появляются краткие, беглые, очень легкие гримаски, напоминающие улыбку, но они совсем не похожи на более позднюю улыбку. Психологи называют эти улыбки «гастрическими» (А. Gecell, 1941), «аутистическими» или «рефлекторными» (М. Shirley, 1933). Лишь в конце 1–го мес. младенец начинает улыбаться «по–настоящему», на 2–м же мес. у него появляется яркая, широкая, длительная улыбка, расцветающая на его лице в минуты полного бодрствования и сочетающаяся с ясным взглядом на другого человека (В. White, 1975; М. Bosinelli, A. Venturing, 1968). Улыбка не просто автоматически сопровождает всякое удовольствие, и хотя она, несомненно, связана с радостными эмоциями, связь эта не очень проста и понятна.
А каков биологический смысл улыбки? Крик, слезы с этой точки зрения вполне понятны: их услышат близкие взрослые, они заставят их подойти к ребенку и устранить причину огорчения. А как действует улыбка? Если она появляется после удовлетворения, то в чем ее польза для ребенка?
Изучением улыбки занимались многие психологи. Они выясняли, какие воздействия ее вызывают (R. Washburn, 1929; J. Ambrose, 1961), сравнивали улыбку у детей, развивающихся в разных условиях жизни и воспитания, прослеживали ее длительность, частоту, стойкость в разные периоды раннего детства (R. Spitz, 1946; М. Bosinelli, A. Venturini, 1968). И выяснилось, что улыбки не связаны с приятными впечатлениями, как думали Л. И. Божович (1968) и М. Ю. Кистяковская (1970). Такие впечатления вызывают у детей сосредоточение, а потом двигательное возбуждение, обычно не сопровождаемое улыбкой (ребенок вытягивается, двигает конечностями, у него округляются глаза, и он отрывисто гукает, напряженно глядя на игрушку).
Наиболее признана ныне точка зрения А. Валлона (1967), утверждавшего, что улыбка – это жест, адресованный ребенком взрослому. Она с самого начала предназначена тому человеку, с которым ребенок общается, и сообщает другому о радости, которую испытывает улыбающийся ребенок. А. Пейпер (1962) напоминает: «Уже Дарвин указывал, что выразительные движения. способствовали взаимопониманию людей и, следовательно, служили им на пользу» (1962. С. 116).
Можно отметить, что по мере развития ребенка, вместе с усложнением его внутреннего мира обогащается и содержание, передаваемое им собеседнику с помощью улыбки; происходит дифференциация улыбок, среди которых начинают различаться робкие, живые, застенчивые, кокетливые, озорные и многие, многие другие. При этом у детей, имеющих родителей, положительные экспрессии намного превосходят по интенсивности и по богатству оттенков аналогичные показатели у сирот того же возраста. Отсюда мы делаем вывод, что эти экспрессии и возникают, и развиваются в ходе общения ребенка со взрослыми и для целей общения.
Предметно–действенные средства общения.  Такие средства возникают в совместной деятельности ребенка со взрослым и представляют собой преобразованные для целей коммуникации «эскизные» предметные движения, локомоции и статичные позы. Их основное назначение – выразить готовность ребенка к взаимодействию со взрослым и в своеобразной форме показать, к какому сотрудничеству он приглашает взрослого. Приближаясь ко взрослому, принимая позу, в которой взрослый берет его на руки, протягивая игрушку или другой предмет, ребенок как бы изображает эпизод желательной для него совместной деятельности и использует его как адресованный взрослому знак – приглашение к такой деятельности.
Интересно рассказывает Л. С. Выготский (1983) о происхождении у ребенка указательного жеста: оказывается, его основой является неудавшееся хватание. Нам также приходилось наблюдать возникновение у детей предметно–действенных средств общения. Их появление и особенности у детей раннего возраста изучались в ряде работ (М. И. Лисина // Развитие общения…, 1974; С. В. Корницкая, 1975; Т. М. Сорокина, 1977; Л. Н. Галигузова // Исследования по проблемам…, 1978).
Мы наблюдали, например, комичные эпизоды, в которых отношение ребенка ко взрослому совершенно наглядно проявлялось в его локомоциях. Экспериментатор обращался к малышу 2–3–го года жизни и с улыбкой звал его подойти поближе, делая и приглашающий жест рукой. Две трети воспитанников яслей в этих обстоятельствах сразу же кидались ко взрослому, они спешили, обходили препятствия, иногда падали и ушибались, но тут же снова поднимались и опять отправлялись в путь. Добежав до взрослого, они с радостной улыбкой смотрели ему в лицо, очень довольные собой и той игрой, которую затеял с ними взрослый. Но примерно треть детей в этих же группах яслей вели себя по–другому: они тоже направлялись ко взрослому, но довольно скоро их движение замедлялось, потом застопоривалось совсем, а немногие даже поворачивали обратно. Несколько детей все же добирались до взрослого, но так медленно и неуверенно, что он иногда уже упускал их из виду и только вдруг обнаруживал, что ребенок к нему все же пришел и стоит рядом, опустив головку и избегая его взгляда.
Таким образом, в описанных обстоятельствах приближение ребенка ко взрослому весьма красноречиво свидетельствовало о том, насколько ребенок готов к общению и желает его. Желание общаться со взрослым выражается также в позах, например малыш 2–го года жизни при виде приятного ему человека поднимает ручки и напряженно вытягивается, как он это обычно делает перед тем, как взрослый берет его на руки.
По нашим наблюдениям, для коммуникативных целей детьми широко использовались движения рук. Так, дети привлекали внимание взрослого, трогая его за платье, за руку; просили повторить заинтересовавшие их манипуляции, настойчиво вкладывая в руку взрослому игрушку. Очень характерно для маленьких детей выражать свое расположение взрослому, собирая мелкие игрушки и вручая их ему, как только он появляется поблизости. В таких случаях дети не преследуют прямо никакой практической цели – завязать, скажем, совместную игру со взрослым. Это ясно следует из того, что, подав очередную игрушку, ребенок, едва взглянув на взрослого, спешит за другой, и так много раз подряд.
Мы сделали на основе описанных фактов заключение, что совместная со взрослым деятельность, на фоне которой происходит общение с ним ребенка, обогащает средства общения новыми действиями, преобразованными и приспособленными для коммуникации. С. В. Корницкая (1975) наблюдала у детей раннего возраста в ходе занятий активность, которую она назвала «специфической». Это были действия, усвоенные детьми при встречах со взрослым, который занимался с ними гимнастикой, декламировал детям стихи и играл с ними разными предметами. И вскоре дети при виде психолога начинали забавно потягиваться, изображая «гимнастику»; они постукивали рукой, как бы отбивая ритм стиха, а один мальчик иногда демонстрировал манипуляции с игрушкой и произносил лепетные звуки, подражая «чтению» стихов.
В последующем, после возникновения у детей активной речи, предметно–действенные средства общения теряют свое значение; если они и используются дошкольниками, то, как правило, в сочетании со словом, в виде дополняющего жеста. Самостоятельное использование средств общения описываемой категории сохраняется у некоторых робких детей, избегающих активного словесного взаимодействия с партнерами (А. И. Силвестру, 1978а, б).
В раннем детстве предметно–действенные средства общения обычно отличаются интенсивной эмоциональной окраской и нередко сочетаются с призывами или повелительными вокализациями типа вскриков или коротких громких звуков, назначение которых – привлечь внимание взрослого.
Вторая категория средств общения представляет собой несомненный шаг вперед по отношению к первой. Ее более высокий уровень выражается прежде всего в усложнении и содержательности ее функций: с помощью предметно–действенных приемов ребенок не только выражает свою готовность к общению со взрослым, но и сообщает о том, какого именно рода взаимодействие ему желательно. Сравнивая предметно–действенные средства общения с экспрессивно–мимическими, следует подчеркнуть следующее важное различие между ними. Более ранняя по своему возникновению категория коммуникативных средств не содержала никаких произвольно регулируемых движений, опосредствованных употреблением предмета или усвоенных в ходе совместной со взрослым деятельности. Вторая по времени появления в онтогенезе категория включала именно произвольно употребляемые детьми усвоенные движения. Различна и та знаковая функция, которую выполняют средства каждой категории: экспрессивно–мимические жесты – выразительные,  а предметно–действенные жесты – изобразительные.  Если улыбка и взгляд выражают эмоциональное состояние ребенка, связанное с присутствием взрослого и его воздействием, то предметные действия, выполняемые ребенком, изображают элемент той деятельности, в которую вместе со взрослым ребенок так стремится вступить. Изобразительную функцию имеют и позы ребенка, не только выражающие его нетерпение и желания, но и рисующие, чего именно он ждет от взрослого. Следовательно, предметно–действенные средства общения – это своеобразные пиктограммы актов общения или другой совместной деятельности, желательной для ребенка.
Все сказанное позволяет заключить, что предметно–действенные средства общения помогают ребенку добиться от взрослого желательного взаимодействия быстрее и точнее, чем экспрессивно–мимические, конструктивная и инициативная роль которых гораздо скромнее. Однако наибольшей эффективности, несомненно, достигают речевые средства общения.
Речевые средства общения.  Эти средства появляются в онтогенезе позднее всего, после того как экспрессивно–мимические и предметно–действенные средства общения уже достигли высокого развития и большой сложности. И тем не менее использование речи для целей коммуникации имеет принципиальное значение. Л. С. Выготский указывал, что «общение, не опосредствованное речью или другой какой–либо системой знаков или средств общения, возможно только самого примитивного типа и в самых ограниченных размерах. В сущности это общение с помощью выразительных движений не заслуживает названия общения, а, скорее, должно быть названо заражением» (1982. С. 18). И далее: «Для того чтобы передать какое–либо переживание или содержание сознания другому человеку, нет другого пути, кроме отнесения передаваемого содержания к известному классу, к известной группе явлений, а это. непременно требует обобщения. Итак, высшие, присущие человеку формы психического общения возможны только благодаря тому, что человек с помощью мышления обобщенно отражает действительность» (1982. С. 19).
А. А. Леонтьев (1973) подчеркивает, что речевая деятельность есть основной вид общения, в наибольшей мере воплощающий в себе ее специфику.
Из того, что мы говорили выше, следует, что мы не согласны с признанием общения только на основе владения речью. Однако нет сомнения, что использование речи необыкновенно расширяет возможности общения и его влияние на другие виды деятельности ребенка. Относительно позднее возникновение речи в онтогенезе – на 2–м году жизни ребенка – затрудняет анализ ее истоков, тем более что она практически строится на основе достижений по нескольким различным линиям, из которых линия развития общения лишь одна из составляющих, хотя, по нашему мнению, и основополагающая.
Однако среди разнообразных аспектов, выделенных в психологии в связи с изучением возникновения и развития речи, мы выбрали именно этот. Главным для нас было признание общения в качестве того решающего условия, которое определяет сам факт появления слова, сроки возникновения и темпы развития речи у ребенка. Следовательно, в генезисе речевых средств общения мы придаем решающее значение опыту общения детей с окружающими людьми. Нисколько не умаляя важности других факторов, и прежде всего развития чувственного познания и первичных обобщений, которые ложатся в основу первых произносимых детьми слов (М. М. Кольцова, 1967), а также фонематического слуха и артикуляторных движений, без которых было бы невозможно построение членораздельной речи ребенка по образцу слышимой им речи окружающих людей (Н. Х. Швачкин, 1948; В. И. Бельтюков, 1977), мы считаем, что главное внимание необходимо уделять функции речи ребенка – тому, зачем и для чего она возникает, так как именно назначение речи делает необходимым ее появление, все же остальные условия приобретают значение только тогда, когда выяснится необходимость речи.
Если подходить к речи ребенка с позиций анализа функции, которую она выполняет, то приходится признать, что она первоначально возникает  как средство общения  ребенка с окружающими людьми. Первые слова ребенка адресованы взрослому, с которым ребенок взаимодействует, и предназначены для того, чтобы выразить ему желание ребенка, неудовлетворимое без взрослого, путем обозначения предмета или действия.
Но если общение вызывает к жизни речь, то отсюда следует, что сроки появления и темпы развития ее зависят от того, как сложилась у детей деятельность общения ранее, на довербальных уровнях, потому что только они могли подготовить почву для более сложного взаимодействия, которое уже невозможно осуществить, не прибегая к слову.
В соответствии с этой позицией мы сформулировали три гипотезы об условиях, стимулирующих возникновение речи у детей, согласно которым оно обеспечивается:
1) их эмоциональным контактом со взрослыми на 1–м году жизни;
2) их совместной деятельностью со взрослым и в конце 1–го – начале 2–го года жизни;
3) их своеобразным «голосовым» взаимодействием со взрослым, в котором взрослый оказывает на ребенка полноценное словесное воздействие, а ребенок употребляет разнообразные неречевые вокализации (М. И. Лисина, 1974б).
Эти три гипотезы следует рассматривать не как альтернативы, а как взаимодополняющие положения, составляющие законченное целое лишь в совокупности друг с другом. Другими словами, наше предположение состоит в том, что речь у детей возникает только в том случае, если у них имеется эмоциональный контакт со взрослым (он обусловливает желание ребенка что–то сказать взрослому); если они выполняют вместе с ним общую деятельность (она дает повод детям для словесного обращения ко взрослому, обусловливает, что именно будет ими сказано); и наконец, если у ребенка есть опыт восприятия членораздельной речи взрослого и некоторые собственные попытки вокализирования (они обусловливают знание ребенка, как сказать то, что он желает, понимание им того, что свое желание ему следует именно высказать).
Гипотезы, перечисленные выше, были подвергнуты экспериментальной проверке. Коротко охарактеризуем полученные результаты.
Решающее значение для доказательства роли эмоционального контакта со взрослым  как фактора возникновения и развития речи у детей мы придаем формирующим экспериментам, выполненным А. Г. Рузской (Общение и речь., 1985).
В этих экспериментах участвовали 30 детей, разделенных на две группы: контрольную (К) и экспериментальную (Э), различавшиеся тем, что с детьми последней группы систематически проводились занятия, направленные на установление эмоционального контакта. Для этого взрослый брал ребенка на руки, ласкал его, водил за ручку по комнате, произносил нежные слова и пр. Возраст детей к началу занятий колебался от 9 до 12 мес. Всего детям было дано 20 таких занятий. За это время с разными испытуемыми Э–группы взрослый достиг эмоционального контакта различной полноты и глубины. У детей исчезала напряженность, они становились раскованными и радостными. У них резко (в 1,5–2 раза) повышалась реактивность на воздействия взрослого, в 2–4 раза возрастало количество инициативных актов общения. Последующие пробы на активную речь и на понимание речи взрослого обнаружили превосходство детей Э–группы над детьми К–группы. При этом наибольшие успехи были обнаружены у тех детей, которые в ходе занятий установили наиболее полный эмоциональный контакт со взрослым. В этой работе удалось выяснить и те пути, по которым осуществлялось влияние на речь эмоционального взаимодействия ребенка и взрослого. Было установлено, что у детей последней четверти 1–го года жизни эмоциональная поддержка взрослого вызывала повышение общего уровня функционирования всех процессов, и в частности ориентировочно–исследовательской деятельности.
На детей старше 1 года эмоциональные контакты оказывали и более специфическое влияние, они освободили ребенка от смущения и скованности в присутствии говорящего человека, позволили ему прямо и смело глядеть в глаза взрослого, а также тщательно изучать движения его губ взглядом и даже с помощью прикосновения пальчиков к его рту. Все это вместе взятое облегчало детям принятие выдвигаемой взрослым задачи произнести слово–образец и решение этой задачи путем подражания артикуляторным движениям внешних органов речи взрослого. В целом оказалось, что детям Э–группы понадобилось в 2–3 раза меньше занятий, чем детям К–группы, чтобы произнести свое первое активное слово; они обнаружили и лучшее понимание речи окружающих взрослых. Значение эмоционального контакта в развитии речи детей раннего возраста подтверждают также работы болгарских ученых (В. Манова–Томова, 1969; Т. Татозов, 1976).
Выдвигая нашу вторую гипотезу о роли совместной деятельности ребенка и взрослого  в возникновении речи у детей, мы исходили из установленного в психологии факта: свои первые слова дети адресуют взрослому в непосредственной связи с деловым практическим взаимодействием, которое между ними разворачивается. Значит, предположили мы, совместная деятельность служит той основой, на которой вырастает речевое взаимодействие ребенка со взрослым.
Высказанная в общей форме, гипотеза кажется аксиомой, не нуждающейся в доказательствах и не требующей специальных исследований. Однако на поверку дело оказывается гораздо сложнее. Из практики известно, что дети, умеющие повторять за взрослым названия предметов или действий и знающие связь слова с обозначаемым объектом, могут все же долгое время не говорить – месяцы, а иногда и годы (Е. К. Каверина, 1950; Г. М. Лямина, 1960; М. Н. Попова, 1968), что отрицательно сказывается на их общем развитии. С теоретической точки зрения трудно понять, что мешает детям овладеть активной речью.
Чтобы разобраться в причинах этого явления, М. Г. Елагина (1977а, б; Общение и речь., 1985) привлекла к опытам 33 ребенка от 1 года 1 мес. до 1 года 7 мес.; все дети умели произносить за взрослым 2–3 слова и понимали их значения, но активной речью не владели, то есть по своей инициативе не обращались ко взрослому с речевыми высказываниями.
Экспериментатор на занятиях показывала ребенку игрушку, называла ее и потом отодвигала, так что ребенок не мог до нее дотянуться. Ребенок получал ее, только если активно называл ее нужным словом, воспроизведя его хотя бы приблизительный звуковой контур. В ходе опытов 82 % детей научились активно называть игрушку.
Наблюдая за переходом детей от пассивной речи к активной, М. Г. Елагина увидела, что он был связан с преобразованием общения ребенка и взрослого. Первоначально дети настойчиво требовали от взрослого подать игрушку. О своем желании они заявляли самым «натуральным» способом: кричали, плакали, пытались сами достать игрушку или показывали жестами, как им хочется дотянуться до нее. Но взрослый стоял на своем: мягко, но решительно он качал головой, и повторял: «Не шуми, скажи лучше «матрешка», матрешка» – и тщательно артикулировал нужное слово. И вот в конце концов дети прекращали свои бесплодные попытки прямо достать игрушку и больше не кричали, требуя от взрослого помощи. Они замолкали, поворачивались к экспериментатору и внимательно в него вглядывались. Вскоре после того как ребенок начинал ориентироваться на взрослого как на центр ситуации, он выделял требование экспериментатора – произнести название предмета. После этого задача быстро решалась. Таким образом, между детьми и взрослым возникало сотрудничество нового типа.
Но 18 % детей не достигали успеха на опытах. Как оказалось, они не сумели в ходе занятий подняться до сотрудничества нового типа. Суть же последнего, по мнению М. Г. Елагиной, «состоит во включении в сотрудничество… культурно фиксированных, общепринятых по способам своего решения задач. Сотрудничество. создает в своем развитии необходимые предпосылки – специфические отношения между ребенком и взрослым, при которых взрослый начинает ставить новую задачу, а ребенок ее принимает… Ребенок ее принимает лишь потому, что (а) взрослый этого хочет, (б) взрослый сам так делает и (в) взрослый поощряет это» (1977а. С. 14–15). Дети, не овладевшие активной речью к концу занятий, остались на более низком уровне непосредственно–эмоциональных контактов со взрослым и построения предметных действий «в логике руки», а не в соответствии с социально фиксированной функцией предметов и условными правилами их употребления.
Наконец, третья из взаимосвязанных гипотез общения – о влиянии опыта прослушивания речи взрослых  на развитие речевых средств – была апробирована в исследованиях В. В. Ветровой (1972, 1973, 1975; Проблемы периодизации…, 1976).
Она провела с экспериментальной группой из 9 детей конца 1–го – начала 2–го года жизни занятия, предлагая им слушать записанный на магнитофон отрывок из детской радиопостановки по сказке Г. Х. Андерсена «Дюймовочка» (разговор Крота, Мыши и Дюймовочки) длительностью 6 мин. В ходе прослушивания экспериментатор сидела рядом с кроваткой, где находился ребенок, и с улыбкой наблюдала за ним, разделяя его переживания. Такие занятия велись ежедневно, общее их число составило 60. До занятий, через 30 и 60 занятий были проведены контрольные пробы, направленные на установление развития у детей активного вокализирования, понимания речи и общения со взрослыми. Такие же замеры производились и у детей К–группы, каждый из которых был уравнен по исходному уровню развития активной и пассивной речи с одним из детей Э–группы. Кроме замеров, никаких других занятий с детьми К–группы не проводилось. В опытах участвовали воспитанники домов ребенка. Это составило I серию экспериментов.
Анализ показал, что изменение голосовой активности от замера к замеру шло в одинаковом направлении в обеих группах, но в Э–группе прогрессивная перестройка вокализаций происходила в ускоренном темпе, и после 60 занятий 3 детей Э–группы произнесли свои первые слова, в то время как в К–группе никто из воспитанников не заговорил. Аналогичное положение было обнаружено при сравнении понимания речи в обеих группах.
В Э–группе возрастала социальная активность детей, их радость от воздействия взрослого и общая доброжелательность в отношении к разным людям; между тем аналогичные замеры в К–группе обнаружили появление у детей этого возраста сдвиги в неблагоприятном направлении.
Итак, полученные данные говорили о положительном влиянии прослушивания речи на вербальное развитие детей раннего возраста. Однако помимо речевой программы положительное воздействие на ребенка могло оказывать присутствие взрослого, а также острота потребности ребенка в общении со старшими. С целью выявления относительной роли каждого из перечисленных факторов были проведены еще 3 серии экспериментов, в которых варьировались:
• прослушиваемая программа (во II серии дети слушали отрывки из симфонической сказки С. Прокофьева «Петя и Волк», музыку вместо речи);
• наличие взрослого (в III серии дети слушали прежний отрывок из «Дюймовочки», но экспериментатор находился за ширмой, и дети не могли его видеть);
• острота потребности детей в общении со взрослым, опосредствованном словом (в IV серии перед прослушиванием речевой программы проводились занятия, где для успешной игры со взрослым от ребенка требовалось понимать связь слова с обозначаемым предметом).
В экспериментах II–IV серий принимали участие другие дети.
Результаты показали, что прослушивание музыки (II серия) не ускоряло речевого развития детей, но в ходе опытов они проявляли привязанность к экспериментатору. По–видимому, опыт детей не позволял им соединить в своем восприятии взрослого и инструментальную музыку. Речевая программа и отсутствие видимого взрослого (III серия) также не способствовала вербальному развитию детей; ко взрослому же они обнаружили интенсивную привязанность, как и в I серии, но проявляли ее вне ситуации занятий, когда взрослый приносил и уносил ребенка на эксперимент. Прослушивание речевой программы и взаимоотношения с экспериментатором существовали для детей раздельно и во времени, и в пространстве. Вместо единого отношения к обстановке опыта у детей складывались две не связанные друг с другом системы отношений, во–первых, к слышимой речи, и во–вторых, к экспериментатору. Словесные воздействия выпали из контекста общения и потому остались для детей в буквальном смысле слова «пустым звуком».
Специальное обострение у детей потребности в овладении словом для общения со взрослым (IV серия) дало оптимальные результаты. В замерах дети этой Э–группы проявили быстрые сдвиги по всем трем линиям, которые мы выделили: в активном вокализировании, в понимании речи окружающих людей и в социальном поведении. При этом характер развития поведения детей на занятиях и темпы перестройки у них вокализаций, вплоть до произнесения первого слова, значительно превосходили соответствующие показатели в Э–группе (I серия). 30 занятий после игры словами с экспериментатором оказались более эффективными, чем длительное (в течение 60 занятий) прослушивание речи в присутствии молчащего взрослого.
В. В. Ветрова делает следующий вывод: «Опыты. позволяют нам утверждать, что в организации слуховых впечатлений у детей раннего возраста особую и решающую роль играет факт общения. Прослушиваемая программа оказывает специфическое влияние на вербальное развитие ребенка только в связи с общением, как об этом свидетельствуют наши опыты с разными экспериментальными группами. Основными факторами, способствующими положительному влиянию слышимой ребенком речи, является, во–первых, присутствующий в поле зрения ребенка взрослый, включенный во времени и в пространстве в единый контекст с прослушиваемой речью, и, во–вторых, наличие у детей потребности в использовании речи при взаимодействии со взрослыми» (1975. С. 21).
В период становления активной речи детей обнаруживается ряд любопытных явлений. Одно из них состоит в употреблении ребенком хорошо усвоенных слов не по назначению. Так, в опытах М. Г. Елагиной (Общение и речь…, 1985) ребенок мог уже прекратить попытки достать игрушку и понять, что ему следует произнести слово. Но первоначально некоторые дети пробовали использовать те слова, которые давно умели говорить: «мама», «Катя» (кукла). И только повторение взрослым нужного слова (например, «матрешка») помогало им понять, что важно не просто что–то говорить – следует говорить «то, что нужно». Этот интересный феномен показывает, что ребенок при овладении активной речью сначала принимает общую задачу на речевое высказывание и лишь во вторую очередь эту задачу уточняет и конкретизирует.
Другое любопытное явление, отмеченное многими исследователями, например Л. Уайтом (L. White, 1975), получило в нашей лаборатории название «лепетное говорение» (В. В. Ветрова, М. Г. Елагина, М. И. Лисина // Воспитание, обучение…, 1977). Оно состоит в том, что дети, не владеющие еще речью, нередко обращаются к близким взрослым, произнося поток бессмысленных звуков, настоящую «абракадабру». Но по интонации и ритму такое «говорение» очень похоже на настоящую речь. Как оказалось, оно помогает ребенку овладеть выразительной стороной речи, отодвинув на время в сторону слишком трудную пока для него задачу построения осмысленного высказывания.
Итак, мы выделили три основные категории средств общения, с помощью которых дети взаимодействуют со взрослыми: экспрессивно–мимические, предметно–действенные и речевые операции.  Все они формируются у ребенка прижизненно в процессе реальных контактов детей с окружающими людьми. Каждая категория средств общения имеет свои специфические возможности, определяющие их функцию и роль во взаимодействии ребенка и взрослого.
Экспрессивно–мимические средства возникают в онтогенезе первыми. Их своеобразие состоит в том, что они одновременно служат и проявлением эмоциональных состояний ребенка, и активными жестами, адресованными окружающим людям. Несмотря на индивидуализированность, выражение эмоций у ребенка становится знаком, понятным другим людям, благодаря усвоению детьми соответствующих эталонов, принятых в данном обществе.
Экспрессивно–мимические средства общения являются выразительными. Они выражают содержание общения, не передаваемое с такой четкостью и полнотой другими категориями общения (внимание, интерес, доброжелательность) и составляющее обязательный компонент потребности в общении на любом уровне развития. Это и определяет непреходящее значение экспрессивно–мимических средств общения на протяжении всей жизни человека.
Предметно–действенные средства общения возникают в онтогенезе позднее. Они тоже имеют знаковую функцию, без которой невозможно взаимопонимание между разными людьми. Эти средства отличаются высокой степенью произвольности и позволяют детям достаточно быстро и точно добиться от взрослого желательного взаимодействия.
Наиболее эффективны, конечно, речевые средства общения, позволяющие ребенку выйти за пределы частной ситуации и наладить со взрослым более широкое взаимодействие. Мы связываем появление речи главным образом с развитием довербальных уровней общения, усложнение которых делает для ребенка необходимым понимание речи взрослых и активное владение ею как точным, емким и общепонятным знаком.
В подготовке к появлению у детей речи, по нашим данным, играют решающую роль их эмоциональный контакт со взрослым, деловое сотрудничество с ним и насыщение опыта детей речевыми воздействиями взрослых, включенными в живое общение их между собой. Взятые в совокупности, эти три условия создают объективные и субъективные возможности, оптимальные для овладения детьми речью.
В общении с окружающими людьми дети используют средства общения всех категорий, которыми уже овладели, в совокупности, выдвигая на передний план те или иные из них в зависимости от решаемой в данный момент задачи и своих индивидуальных особенностей.
Итак, подведем некоторые итоги.
В первые дни жизни у ребенка полностью отсутствуют какие–либо элементы коммуникативной деятельности. Новорожденный основное время суток погружен в себя и просыпается лишь из–за ощущения голода, холода и другого дискомфорта. Неприятные переживания заставляют ребенка беспокоиться, морщиться, издавать звуки неудовольствия – от кряхтения до громкого безутешного крика. Эти сигналы привлекают внимание взрослых, ухаживающих за ребенком, которые и устраняют вызвавшую их причину. Ухаживая за ребенком, взрослые часто оказываются поблизости от него, на расстоянии, которое позволяет детям увидеть и услышать старших, воспринять их с помощью соприкосновения и других чувств. Таким образом, вскоре после рождения ребенка близкие ему взрослые становятся для него источником, средством устранения дискомфорта и наиболее ярким, привлекательным объектом восприятия. Благодаря описанному процессу взрослый начинает удовлетворять первичные потребности ребенка: в еде, тепле и пр. – и его потребность в новых впечатлениях. В системе этих двух видов потребностей взрослый приобретает важное значение в жизни ребенка, и дети, естественно, начинают отыскивать его, интересоваться им.
В пору такого «корыстного» интереса ко взрослым ребенок еще не общается с ними, но у него уже развивается поисковая и познавательная активность, связанная со взрослым. И вот тут–то решающее значение приобретает инициатива взрослого, заранее наделяющего ребенка личностью и сознанием. Взрослый обращается с ним не как с предметом, вещью, а как с субъектом, и потому в воздействиях взрослого, помимо объективно необходимых, появляются еще и дополнительные компоненты особого свойства: взрослый о чем–то спрашивает младенца, он рассказывает ему о событиях своей, взрослой жизни, обращается с ним любовно и бережно, самозабвенно и преданно. Сначала младенец пропускает все эти «нежности» мимо ушей, но постоянное их повторение, в конце концов, обращает на себя его внимание. Так «по ходу дела» – при кормлении, перепеленывании, укачивании – ребенок все яснее улавливает коммуникативные воздействия взрослого. Они вызывают у него совершенно особенное удовлетворение – это не сытость, не тепло, а ощущение своей важности для окружающих, своего значения для них. И это значение не завоевано какими–либо его поступками, а обусловлено особым его свойством, тем, что он личность, субъект, хотя пока еще только в потенции. Коммуникативные воздействия взрослого не связаны с каким–то одним делом, которое совершает этот человек (кормлением, гигиеническими процедурами), а исходят из «личностности» взрослого, из того, что он субъект деятельности общения. Следовательно, ребенок почти одновременно выделяет свойство «личностности», «субъектности» у себя и у взрослого.
А как только это происходит – оформляется предмет деятельности общения и потребность в общении, и последняя тут же «опредмечивается» в мотивах общения, среди которых ведущее положение занимает личностный мотив. Возникают и быстро обогащаются выразительные средства общения, которые приобретают понятный обеим сторонам смысл в практике взаимодействия ребенка и взрослых.
Отношение взрослых к ребенку как к личности – решающее условие становления коммуникативной деятельности. Отсутствие такого отношения или его недостаточность препятствуют возникновению коммуникативных потребностей и оставляют ребенка на положении «личинки», не реализовавшей свою природную возможность стать человеком. Так бывает в случаях изоляции ребенка от общества и при формальном отношении персонала к воспитанникам. Но даже в случаях сильной задержки развития детей, как при госпитализме, взрослые могут помочь детям овладеть общением. Для этого требуется окружить их любовью и вниманием. Родители и педагоги должны отчетливо понимать всю меру своей ответственности за формирование в ребенке человека.
Такой же, по существу, процесс протекает в раннем возрасте, когда у ребенка возникает общение со своими сверстниками. Он совершается медленнее, потому что в отличие от взрослого сверстник не формирует активно «личностность», «субъектность» в своих товарищах. Он в лучшем случае только отстаивает свои права, о которых узнал в общении со взрослыми. Огромную роль играют воздействия взрослого при общении детей между собою: он помогает детям увидеть в ровеснике равного им самим человека, уважать его и дорожить им.
Итак, две первые главы помогли нам ответить на вопросы о том, что такое общение и как оно возникает.
А теперь постараемся кратко рассмотреть развитие общения в первые 7 лет жизни ребенка.

ГЛАВА 3
Развитие общения у детей в первые 7 лет жизни

Описание развития любого аспекта психической жизни ребенка всегда представляет значительные трудности. Прежде всего необходимо определить для себя представление о самом процессе развития. В советской детской психологии реализуется подход к развитию как превращению постепенно накапливающихся количественных изменений в коренные качественные (Д. Б. Эльконин, 1960; А. В. Запорожец, Д. Б. Эльконин // Психология детей…, 1964; Психология личности…, 1965; А. Н. Леонтьев, 1972). Отправляясь от него, мы и пришли к характеристике развития общения детей с окружающими людьми как смены нескольких особых форм общения. Наиболее тщательно мы проследили этот процесс в сфере общения ребенка со взрослыми.

Понятие формы общения

Изменения отдельных аспектов, характеризующих развитие разных структурных компонентов общения – потребностей, мотивов, операций и пр., – в совокупности порождают интегральные, целостные образования, представляющие собой уровни развития коммуникативной деятельности. Эти качественно специфические образования, являющиеся этапами онтогенеза общения, были названы нами «формами общения» (А. В. Запорожец, М. И. Лисина // Развитие общения у дошкольников, 1974).
Итак, формой общения  мы называем коммуникативную деятельность на определенном этапе ее развития, взятую в целостной совокупности черт и характеризуемую по нескольким параметрам. Основными среди них являются следующие 5 параметров:
1) время  возникновения данной формы общения на протяжении дошкольного детства;
2) место,  занимаемое ею в системе более широкой жизнедеятельности ребенка;
3) основное содержание потребности,  удовлетворяемой детьми при данной форме общения;
4) ведущие мотивы,  побуждающие ребенка на определенном этапе развития к общению с окружающими людьми;
5) основные средства общения,  с помощью которых в пределах данной формы общения осуществляются коммуникации ребенка с людьми.
Прежде чем двигаться дальше, следует сделать одно разъяснение. Оно касается термина «содержание потребности в общении».
В главе 2, говоря о коммуникативной потребности, мы определили ее общую природу (стремление человека к самопознанию и самооценке через познание и оценку других людей и с их помощью); подчеркнули специфику (несводимость к каким–либо другим потребностям); выделили 4 критерия для описания процесса первичного становления потребности в общении (он завершается к 2 мес. в сфере общения ребенка со взрослыми и к 2 годам в сфере его общения с другими детьми). Но после оформления потребности в общении процесс ее развития не заканчивается: скорее, можно сказать, что он только начинается. На протяжении многих последующих лет коммуникативная потребность преобразуется, видоизменяется. На каждом возрастном этапе возникает новое содержание потребности в общении:  что именно ищет ребенок в других людях, ради чего он к ним обращается и что с их помощью желает понять в самом себе.
Экспериментальные исследования общения детей со взрослыми привели нас к выделению в первые 7 лет жизни следующих четырех видов содержания потребности в общении:
1) потребности в доброжелательном внимании  (0,02–0,05, то есть от 2 до 5 мес.);
2) потребности в сотрудничестве  (0,06–3, то есть от 6 мес. до 3 лет);
3) потребности в уважительном отношении  взрослого (3–5);
4) потребности во взаимопонимании и сопереживании  (5–7).
Содержание потребности ребенка в общении с другими людьми зависит от общего характера его жизнедеятельности и места в ней общения среди других видов активности.
В табл. 1.3 мы представили сведения, характеризующие основные генетические формы общения со взрослыми у детей от рождения до 7 лет.
Их описание с разной степенью детальности представлено в некольких наших публикациях (Развитие общения у дошкольников, 1974; Принцип развития…, 1978; Проблемы общей…, 1978). Количество выделяемых нами форм, их названия и другие особенности постоянно уточняются и модифицируются. Возможно, стоит разделить ситуативно–деловое общение на довербальную и вербальную коммуникации, которые отличаются не только тем, овладел ли ребенок речью, но, главное, тем, каков ведущий тип его сотрудничества со взрослым (М. Г. Елагина // Общение и речь., 1985). Но и в своем нынешнем виде схема форм общения приносит определенную пользу при описании развития коммуникативной деятельности детей. Перейдем к характеристике каждой формы общения.
Таблица 1.3 
Развитие форм общения со взрослыми у детей от рождения до 7 лет

Ситуативно–личностная форма общения
Эта форма общения возникает в онтогенезе первой – примерно в 2 месяца – и имеет самое короткое время существования в самостоятельном виде – до конца первого полугодия жизни. В главе 2, размышляя о первичном становлении общения, мы уже немало рассказали о ситуативно–личностном общении и поэтому сейчас постараемся лишь добавить некоторые важные материалы и суммировать все сведения об этой форме общения.
Итак, самая существенная черта ситуативно–личностного общения – удовлетворение потребности ребенка в доброжелательном внимании взрослых. Для младенца особенно важно внимание взрослого. И это понятно, так как присутствие близкого человека возле ребенка и его сосредоточенность на малыше, по существу, гарантируют последнему безопасность и тот поток ласковых, любовных воздействий, который дети уже успели выделить из всех других проявлений взрослого и оценить как необычайно важные действия. Яркой иллюстрацией правильности нашего утверждения может служить рис. 1, основанный на материалах А. И. Сорокиной (М. И. Лисина, С. Ю. Мещерякова, А. И. Сорокина, 1983).

Рис. 1.  Интенсивность поведения детей раннего возраста в ответ на различные воздействия взрослого
Чем разнообразнее ответное поведение ребенка, тем выше оценивающий его балл. Преимущественно позитивная эмоциональная окраска поведения ребенка обеспечивает расположение балла выше оси абсцисс, преобладание отрицательных переживаний заставляет столбик опускаться вниз. В первом полугодии жизни безразличие взрослого вызывает совершенно особенную реакцию ребенка: он встревожен, угнетен, огорчен, его ответное поведение резко затормаживается.
Рисунок позволяет увидеть важную характерную черту детей первого полугодия жизни: они чутко реагируют на различия в интенсивности внимания взрослого (появление, улыбка, разговор), но не умеют отличить их от отрицательных экспрессий взрослого (укоризна, гнев). Различия в поведении детей в ответ на доброжелательность старших и на их неудовольствие не достигают статистической значимости. И лишь во втором полугодии жизни младенцы воспринимают экспрессии и неудовольствия взрослого как нечто принципиально отличное от его положительного отношения и реагируют на них поведением иного состава (хмурятся, отстраняются, некоторые обиженно плачут). Получается, что потребность в доброжелательном внимании взрослого в рамках ситуативно–личностного общения создает у детей невосприимчивость к негативным эмоциям близких взрослых; ребенок выделяет в порицаниях только проявление внимания к нему взрослого и реагирует лишь на него, пропуская остальное «мимо ушей».
Еще одна необычайно своеобразная особенность ситуативно–личностного общения состоит в том, что в рамках этой формы коммуникативной деятельности младенцы умеют тонко различать градации внимания взрослого и в то же самое время не отличают одного взрослого человека от другого. Тщательное экспериментальное исследование Г. Х. Мазитовой (1979; Психологические основы…, 1979) показало, что лишь к концу первого полугодия жизни младенцы обнаруживают уверенное узнавание матери, но и в этом случае феномены узнавания у них носят иной характер, чем у детей постарше. Хорошо известно, что примерно в 8 мес. ребенок при виде незнакомых людей проявляет страх и неудовольствие (E. Maccoby, J. Masters, 1970; B. L. White, 1975) или хотя бы смущение и замешательство (Е. О. Смирнова, И. А. Кондратович, 1973).
Дети не старше 6 мес. обнаруживают свое умение узнавать близких взрослых тем, что при взаимодействии с ними они больше радуются и чаше проявляют инициативу, чем при контактах с людьми посторонними. Значит, незнакомые вызывают у них такое же отношение, что и родные люди, а различия выражаются в степени удовольствия детей в пределах того же самого качества, то есть количественно. Установленный факт привел Г. Х. Мазитову к выводу о существовании особого феномена «положительного узнавания», обусловленного как раз характером коммуникативной потребности младенцев при ситуативно–личностной форме общения.
Нет сомнения, что отмеченные выше особенности первой формы общения в высшей степени полезны для адаптации ребенка к условиям существования в этот период жизни. Не имея самостоятельного приспособительного поведения, дети адаптируются к миру через посредство взрослых. Готовность ребенка радоваться любому взрослому и всякому знаку внимания с его стороны обеспечивает ему установление контактов с любым человеком, который будет за ним ухаживать.
Ведущим мотивом общения в описываемый период жизни детей является личностный мотив.  Может показаться странным разговор о личностных мотивах в условиях, когда дети не умеют толком различать разных людей. Да, действительно, это очень своеобразный вид личностных мотивов, ведь дети отражают взрослых очень нечетко, аморфно; в их персоне для ребеночка высвечиваются лишь внимательность да доброжелательность, причем последняя, как мы говорили выше, – в специфической форме. И все же главное во взрослом, что побуждает ребенка к взаимодействию с ним, – это отделенное от совместного познания или общего дела свойство его быть личностью. Поэтому общение малышей со взрослыми не обслуживает какое–либо иное их взаимодействие, а выступает как самостоятельные эпизоды обмена выражениями нежности и ласки. Это общение непосредственное  – факт, который мы подчеркивали в прежнем названии ситуативно–личностного общения, – «непосредственно–эмоциональное» (см. главу 2).
И здесь мы подходим к очень важному своеобразию первой формы общения – к ее теснейшей связи с эмоциями. В главе 2 мы говорили, что экспрессии составляют специальную категорию коммуникативных операций. Но такая связь общения с эмоциями вызывает у многих специалистов сомнения: нужно и можно ли в данном случае говорить об общении? Не достаточно ли ограничиться признанием того, что тут просто обнаруживаются эмоции детей, их радостные ответные переживания, вызванные воздействиями взрослых? Сомнение кажется тем более основательным, что младенцы первых месяцев жизни практически еще не способны произвольно регулировать свои действия, – так можно ли говорить об их деятельности? А ведь общение – это, по нашему определению, коммуникативная деятельность!
Деятельность у младенцев, конечно, весьма своеобразна. У них нет субъективного отражения потребностей и мотивов, аналогичных отражению их у старших детей. Нет осознания коммуникативных целей и задач. Нет даже произвольно контролируемого выбора и применения коммуникативных средств, в которых ребенок отдавал бы себе отчет. Но вот что важно: отсутствие субъективного плана отражения указанных структурных компонентов деятельности сочетается с фактом их объективного существования.
К такому выводу нас привело экспериментальное исследование (М. И. Лисина // Развитие общения., 1974).
Мы установили, что радость и внимание детей ко взрослым изменяются при варьировании условий не по законам пассивной реакции, а по правилам активной акции: они усиливаются при слабых воздействиях взрослого (здесь надо привлечь взрослого, удержать его, стимулировать к общению) и ослабляются при сильных (ребенок уже получил то, к чему стремился). Поэтому на коленях матери ребенок тих, умиротворен, а завидев ее издали и еще не зная, подойдет ли она к нему, возбужденно двигается, вскрикивает. Детальные наблюдения показали, что уже на 2–м мес. жизни дети проявляют любовь ко взрослому не только в ответ на его ласку, но и инициативно, – факт, имеющий важнейшее значение для понимания поведения младенцев как общения (вспомним третий критерий сформированности коммуникативной потребности). И наконец, выяснилось закономерное соответствие, казалось бы, простой эмоциональной реакции детей характеру воздействия взрослого по содержанию. Изучение связи между ними позволило сделать вывод, что «входящие в состав комплекса оживления компоненты обеспечивают успешное выделение ребенком из окружающей среды взрослого человека (замирание), осуществление мимического (улыбка) и специфического голосового (гуление) общения со взрослым человеком и активное привлечение взрослого к общению (движения конечностей и тела)» (Развитие общения…, 1974. С. 64).
Углубленное изучение функций комплекса оживления было проведено С. Ю. Мещеряковой (1975; Проблемы периодизации…, 1976, 1979).
В опытах, где участвовали 35 детей в возрасте от 29 дн. до 6 мес. 2 дн., на малышей взрослый систематически разнообразно воздействовал, показывал им игрушки. Выяснилось, что интенсивность комплекса оживления и всех его компонентов, кроме сосредоточения, достоверно выше при контактах со взрослым человеком (р < 0,01). В ходе общения со взрослым в составе поведения детей были одинаково хорошо представлены все компоненты комплекса, в то время как при виде предметов у младенцев наблюдалось лишь сосредоточение и сменившее его двигательное возбуждение при слабой улыбке и редких вокализациях. Далее, в общении со взрослым комплекс оживления оказался динамичнее, чем при воздействиях игрушек, где он изменялся не по составу, а только количественно. И наконец, выяснилось, что включение в опыт воздействий взрослого повышало интерес детей также и к предметам: сосредоточение повышалось у них с 12 баллов до 21, а двигательное оживление – с 16 до 21. Повторение экспозиции одних предметов снижало интерес к ним детей.
С. Ю. Мещерякова делает заключение, что эмоциональные экспрессии детей выполняют две функции – и выразительную, и коммуникативную. Но «коммуникативная функция комплекса оживления является генетически исходной и ведущей по отношению к экспрессивной функции» (1979. С. 16). Этот комплекс первоначально формируется для целей общения и лишь позднее становится также и привычным способом выражения детьми радости от любых впечатлений.
С. Ю. Мещерякова привела также и серьезные аргументы в пользу вывода о том, что ситуативно–личностное общение занимает положение ведущей деятельности в первом полугодии жизни. Этот вывод имеет первостепенное теоретическое значение, потому что включает раннее младенчество в общую схему возрастной периодизации психического развития на основе принципа ведущей деятельности, выдвинутого А. Н. Леонтьевым (1972) и разработанного затем другими советскими психологами. Однако до сих пор самый первый период жизни выпадал из этой системы вследствие нерешенности вопроса о том, что тут является ведущей деятельностью. Вывод о главенствующей роли общения со взрослым в первом полугодии жизни важен также и для правильной организации раннего воспитания детей в семье и в детских учреждениях, так как он заставляет взрослых сосредоточить основное внимание и усилия на развитии общения с младенцем и понять, что такой путь наиболее эффективен в обеспечении развития детей и по всем прочим линиям.

Ситуативно–деловая форма общения

Эта форма общения появляется в онтогенезе второй и существует у детей в возрасте от 6 мес. до 3 лет. Но она очень сильно отличается от первой генетической формы общения.
Начать с того, что она уже не занимает место ведущей деятельности – на это место выдвигается теперь предметно–манипулятивная деятельность детей. Общение со взрослыми вплетается в новую ведущую деятельность, помогая ей и обслуживая ее. Главные поводы для контактов детей со взрослыми связаны теперь с их общим делом – практическим сотрудничеством, и поэтому на центральное место среди всех мотивов общения выдвигается деловой мотив.  Ребенка необычайно занимает, что и как делает с вещами взрослый, и старшие раскрываются теперь детям именно с этой стороны – как удивительные умельцы и искусники, способные творить с предметами истинные чудеса.
Мы сажали годовалого малыша за столик и разыгрывали перед ним крошечное и совсем непритязательное представление: игрушечная собачка скачет по дорожке (дощечке), находит тарелку с «косточкой» (кусочком поролона), грызет ее, а потом, довольная и сытая, укладывается спать. Ребенок наблюдал за представлением, затаив дыхание. Когда оно кончалось, он стряхивал с себя оцепенение, с улыбкой взглядывал на взрослого и нетерпеливо тянулся за игрушками. Как правило, ему не удавалось повторить с ними так понравившиеся ему действия, и он, немного повозившись, начинал настойчиво совать собачку в руки экспериментатора, умоляя повторить спектакль. А тем временем вокруг столика собирались другие воспитанники группы (дело было в яслях) и с увлечением следили за всем происходящим.
Что же за потребность опредмечивалась в описанных деловых мотивах? Мы пришли к выводу, что по своему содержанию это была коммуникативная потребность ребенка в сотрудничестве  со взрослым. Прежнее стремление детей к доброжелательному вниманию полностью сохранялось. (Забегая вперед, скажем, что и во всех последующих случаях более раннее содержание потребности в общении всегда сохраняется, а новое для данного возрастного этапа содержание надстраивается над ним и занимает руководящее положение. В табл. 1.3 мы попытались изобразить свое представление о том, как это происходит.) Дети по–прежнему и даже еще более настойчиво требовали присутствия взрослого, протестовали против его ухода; они постоянно устраивались со своими вещичками и игрушками по соседству со взрослым, частенько даже приваливались к его ногам, опирались на его колени. Но в резком отличии от младенцев (то есть тех, кто моложе 6 мес.), начиная со второго полугодия дети уже не соглашались просто обмениваться с ним ласками. Если взрослый брал ребенка на руки, тот тут же либо затевал игру (прятался, шутливо отворачивался в сторону, а потом «пугал» взрослого, внезапно приближая к нему лицо), либо включал в прежнее – «чистое», ничем не опосредствованное – общение какие–либо объекты: показывал пальчиком на окно, на другого ребенка, приглашал полюбоваться своей пуговицей или иной безделицей.
Когда контакты со взрослым включались в дело и одобрение старших означало похвалу за какое–то достижение малыша (залез на диван, взобрался по ступенькам, сделал «куличик»), обнаруживалось, что описанные изменения не означают, будто дети теперь меньше ценят взрослых или не так дорожат их вниманием: нет, значение взрослых в их жизни полностью сохраняется, даже увеличивается, но качественно изменяется по своему характеру. Ребенок теперь нуждается в том, чтобы взрослый сотрудничал с ним в деле, организуя его, помогая в трудную минуту, подбадривая при неуспехе, хваля за достижения.
В наших опытах (М. И. Лисина // Развитие общения…, 1974) мы сравнивали поведение 10–15–месячных детей в условиях различного взаимодействия со взрослым. В I серии опытов взрослый организовывал так называемый обращенный показ. Он развертывал перед ребенком представление с участием игрушек вроде той «пьесы» с собачкой, о которой рассказано выше. В ходе обращенного показа экспериментатор постоянно адресовался к ребенку по имени, часто взглядывал на него, ответно ему улыбался. Когда ребенок сам действовал с игрушкой, взрослый мимикой и словами поощрял каждую попытку малыша повторить показанные манипуляции. Во II серии – с так называемым необращенным показом – все оставалось по–прежнему, за исключением единственной детали: взрослый не обращался больше лично к ребенку. В III серии ребенку просто давали игрушку, ничего не показывали ему и предоставляли полную возможность заниматься с ней по своему усмотрению (серия без показа).
Сравнение поведения детей в трех сериях опытов показало, что меньше всего и беднее всего они манипулировали в серии без показа, там они быстро теряли всякий интерес к предметам. Показ взрослого стимулировал ребенка, вызывал у него прилив энергии. В опытах с необращенным показом активность ребенка имела характер беспорядочного возбуждения: дети многократно повторяли одно и то же примитивное действие (размахивали, стучали игрушкой о стену, стол, возили ею по столу), шумели, кричали. В экспериментах с обращенным показом повышенная активность детей была направлена на попытки повторить действия взрослого, а манипуляции здесь оказались и намного богаче, и качественно более высокими.
Установленные факты говорят о высокой чувствительности детей к личностному общению, но при условии включения их в совместные со взрослым деловые контакты.
Итак, при ситуативно–деловом общении детям необходимо присутствие взрослого и его доброжелательное внимание, но этого недостаточно – ему нужно, чтобы взрослый имел отношение к тому, чем занимается ребенок, и участвовал в этом процессе.
В главе 2 мы уже говорили о коммуникативных операциях предметно–действенной категории. Поэтому здесь ограничимся тем, что подчеркнем их ведущее положение в ситуативно–деловом общении. Как раз вследствие роли этих средств общения на втором уровне развития коммуникативной деятельности мы и называли некоторое время вторую форму общения «предметно–действенной». Однако позднее было решено в основу наименования форм общения класть не средства, а мотивы как более существенный аспект деятельности, а также упоминать степень ситуативности контактов. При второй форме контакты детей со взрослыми приурочены к данному месту и времени, они в высшей степени ситуативны. И это несмотря на то, что в середине 2–го года жизни многие дети начинают говорить. Они ухитряются даже речь подчинить ситуации и во многих случаях строят высказывания так, что понять их можно, только учитывая сиюминутные обстоятельства.
Подобно тому как ситуативно–личностное общение обусловливает адаптацию младенца к обстоятельствам его жизни и в конечном счете его выживание, так и ситуативно–деловое общение имеет важнейшее значение в жизни детей раннего возраста. В тесном взаимодействии со взрослым, имеющем практический характер и одновременно согретом теплом взаимного личностного духовного соприкосновения «большого и маленького», ребенку открывается редкая возможность постичь заложенное в предметах общественно–историческое содержание и овладеть им, употребляя эти предметы по назначению и в соответствии с той функцией, для которой они были созданы. Привязанность ко взрослому рождает у ребенка естественное желание следовать в своих действиях поведению старших как образцу. Благодаря личному контакту замечания взрослого – его похвалы и упреки – приобретают для детей огромное значение при усвоении нужных, правильных действий с предметами. Иначе говоря, существование ситуативно–делового общения – это время, в течение которого дети переходят от неспецифических примитивных манипуляций с предметами ко все более специфическим, а затем – к культурно–фиксированным действиям с ними (Р. Я. Лехтман–Абрамович, Ф. И. Фрадкина, 1949). Процесс преобразования предметных действий был неоднократно прослежен советскими психологами (А. В. Запорожец, Д. Б. Эльконин // Психология детей…, 1964; Психология личности., 1965). Решающая роль общения в их преобразовании показана в ряде работ (В. В. Ветрова, 1975; М. Г. Елагина, 1977; Т. М. Сорокина, 1978; Д. Б. Эльконин, 1978).

Внеситуативно–познавательная форма общения

В первой половине дошкольного детства у ребенка можно наблюдать следующую, третью форму коммуникативной деятельности. Как и вторая, она опосредствованна, но вплетена не в практическое сотрудничество со взрослым, а в совместную познавательную деятельность – можно сказать, в «теоретическое» сотрудничество. Предметные манипуляции детей раннего возраста во многом также были направлены на выявление свойств предметов; практические «пробы и ошибки» ребенка служат основой, на которой складываются потом его ориентировочные и перцептивные действия (А. В. Запорожец, 1960а, б; Н. Н. Поддьяков, 1977). Но примитивность ранних манипуляций и элементарные формы сотрудничества со взрослыми позволяют детям установить только самые поверхностные, малосущественные свойства вещей. Однако развитие любознательности и постоянное совершенствование способов ее удовлетворения (восприятие, наглядно–действенное, а позднее и наглядно–образное мышление на базе овладения речью) заставляют ребенка ставить перед собой все более сложные вопросы. Показано, что дошкольник пытается понять ни мало ни много, как происхождение и устройство мира, взаимосвязи в природе, тайную суть вещей (J. Piaget, 1930, 1954; Дж. Флейвелл, 1967).
Но возможность понять такие проблемы самостоятельно у маленького ребенка очень ограничена. Единственным реальным путем к их пониманию становится для него общение с окружающими взрослыми. «Дети–почемучки» обрушивают на старших лавину вопросов. Естественно поэтому, что ведущий в третьей форме общения познавательный мотив.  Взрослый выступает перед детьми в новом качестве – как эрудит, способный разрешить их сомнения, дать им нужные сведения, обеспечить необходимой информацией. А поскольку в ходе «теоретического сотрудничества» обсуждаются проблемы, далекие от обстановки взаимодействия детей и старших, общение приобретает – впервые после рождения ребенка – выраженный внеситуативный  характер.
Большие трудности вызвало у нас понимание содержания коммуникативной потребности у детей с внеситуативно–познавательной формой общения. В своих наблюдениях мы постоянно наталкивались на одну распространенную черту детей младшего и особенно среднего дошкольного возраста – на их повышенную обидчивость. Специальные опыты с использованием разных программ отношения взрослого к ребенку (похвалы, порицания, безразличие) показали его обостренную чувствительность к оценкам окружающих людей. З. М. Богуславская (Развитие общения., 1974), Е. О. Смирнова (1977) сообщают, что слова ободрения вызывают у дошкольников несоразмерный восторг: дети прыгают, хлопают в ладоши, испускают победные крики, они даже способны расцеловать малознакомого им человека. Но зато и самый мягкий упрек может восприниматься ими с крайним преувеличением: дети спорят, сердятся, некоторые плачут, иные тут же уходят из комнаты, а при следующей попытке встретиться они отказываются идти на опыт.
Мы предположили, что подобная повышенная чувствительность детей к отношению взрослого не случайна: по–видимому, она отражает какие–то важные преобразования потребности в общении детей. Напомним, что в первом полугодии жизни младенец вообще не воспринимает порицаний и реагирует на них как на знаки внимания, и такое поведение естественно вытекало из потребности детей этого возраста в доброжелательном внимании. Значит, и гиперреактивность детей младшего и среднего дошкольного возраста должна быть связана с содержанием их коммуникативной потребности. Все сказанное привело нас к выводу, что для внеситуативно–познавательной формы общения характерно стремление ребенка к уважению  взрослого. Дети хотят похвал и не желают мириться с замечаниями, они их воспринимают как личную обиду.
Почему же потребность ребенка в уважении взрослого опредмечивается в познавательных мотивах? Нам думается, что связь потребности и мотивов в данном случае объясняется тем, что только отношение старших к вопросам детей как к чему–то по–настоящему важному обеспечивает ребенку серьезность взрослого, желание глубоко разобраться в проблемах, а не отмахнуться от них. Ребенок ощущает большую неуверенность, вступив в область умозрительных рассуждений и потеряв привычную опору на чувственно данную наглядность. Сотрудничество со старшими в этой новой сфере представляется ему возможным только в том случае, если они не станут смеяться над ним, а отнесутся с должным признанием. Единственным же убедительным показателем признания дети считают похвалу. Истолкование потребностей и мотивов общения при третьей форме коммуникативной деятельности подтверждается в наших материалах их фактической связью в реальной жизни: дети с познавательными мотивами общения обидчивы, обнаруживают склонность к аффективному поведению, а обидчивые дети строят свое общение со взрослым на познавательных мотивах (Д. Б. Годовикова // Общение и его влияние…, 1974; Х. Т. Бедельбаева, 1978а). В пользу такого понимания потребности и мотивов общения детей с внеситуативно–познавательной формой общения говорит также тот факт, что описанная обидчивость детей не чисто индивидуальная особенность, а именно возрастной феномен: на определенной ступени развития он наблюдается практически у всех детей, хотя и не в одинаковой мере. Аффективные вспышки особенно свойственны детям среднего дошкольного возраста, потому что среди младших многие еще остаются на уровне ситуативно–делового общения.
Потребность детей в уважении может стать основой для серьезных нарушений поведения и деятельности ребенка: он начинает упрямиться, делается плаксивым, уклоняется от контактов. Но это вовсе не обязательно и вполне устранимо. З. М. Богуславская (Общение и его влияние…, 1974) опробовала в своих взаимоотношениях с детьми разнообразные приемы и доказала, что мягкая шутка взрослого, бережное отношение к ребенку, допустившему промах, а главное – постоянная демонстрация своей уверенности в его способностях, талантах и доброй воле быстро успокаивают ребенка, развязывают его инициативу и восстанавливают его стремление к сотрудничеству со взрослым.
Основным средством общения у детей с внеситуативно–познавательной (так же как и с внеситуативно–личностной) формой являются, конечно, речевые операции: ведь только они одни дают детям возможность выйти за пределы ограниченной ситуации в беспредельный окружающий мир. Интересно, что дошкольники не только используют слово, но и превращают его в особый объект изучения. У детей появляется тяга к словотворчеству, к игре со словом (К. И. Чуковский, 1965), благодаря которой они великолепно овладевают родной речью.
Говоря о предыдущих формах общения, мы связывали их особенности с ведущей деятельностью соответствующего возрастного периода. В дошкольном возрасте главное значение среди всех видов активности ребенка приобретает игра. Специальные исследования показали, что на начальных этапах развития игры дети пытаются в ходе ее отразить по преимуществу внешний, «вещный» аспект деятельности взрослых, которую они прорабатывают путем обыгрывания (Д. Б. Эльконин, 1978а; М. И. Лисина, 1978). Поэтому они придают большое значение использованию разных предметов–заменителей, символизирующих «взрослое» оборудование, профодежду и характерные атрибуты. Кстати, подыскивание подходящих «заместителей» позволяет ребенку лучше осмыслить функции и значение разных продуктов человеческой культуры и тоже питает его жадную любознательность. Так познавательное общение тесно переплетается с игрой детей.
В сочетании оба эти вида активности обеспечивают стремительное расширение познаний детей об окружающем мире, углубление их сведений о чувственно невоспринимаемых сторонах действительности, то «конструирование реальности», о котором писал Ж. Пиаже (J. Piaget, 1954), имея в виду построение ребенком субъективного образа мира.

Внеситуативно–личностная форма общения

К концу дошкольного возраста у детей появляется четвертая, и высшая для дошкольников форма общения со взрослым – внеситуативно–личностная. Как видно из ее названия (личностная), она аналогична первой генетической форме общения и знаменует, что процесс развития завершил, таким образом, первый виток и, описывая спираль, перешел на второй виток.
Различие между первой и четвертой генетическими формами состоит в том, что одна из них ситуативная, а другая – внеситуативная. Но разница в степени ситуативности оборачивается на деле величайшими различиями, в возможности контактов, их природе и влиянии на общее психическое развитие детей. Ситуативность примитивного личностного общения у младенца определяла аморфность восприятия им взрослого и самого себя, своеобразную ограниченность анализа воздействий окружающих людей и способность выражать свое отношение к ним только непосредственно–эмоционально.
Личностный мотив  общения – ведущий в четвертой форме коммуникативной деятельности – имеет совершенно иной характер, чем в первой. Взрослый выступает перед детьми в наибольшей полноте своих дарований, характерных черт и жизненного опыта. Он теперь для дошкольника не просто индивидуальность или абстрактная личность, но конкретное историческое и социальное лицо, член общества, гражданин своей страны и своего времени. Ребенок отражает не только ту сторону, которой взрослый прямо повернут к нему в данной ситуации, где взрослый его лечит, кормит, учит, – взрослый получает в глазах ребенка свое собственное, независимое существование. Для дошкольников приобретают живое значение такие детали из жизни взрослого, которые никак их не касаются (есть ли у тети сыночек, где она живет, умеет ли водить машину), но позволяют воссоздать в полноте конкретных подробностей полнокровный образ этого человека.
Исследование Е. О. Смирновой (1977) убедительно показало, что в разговорах дошкольников с познавательными мотивами общения преобладают темы о живой природе, зверях, предметах, а дошкольники с личностными мотивами проявляют основной интерес к людям и говорят о себе, своих родителях, товарищах, расспрашивают взрослых об их жизни, работе, семье. И хотя у детей с четвертой формой общения сотрудничество со взрослым тоже носит «теоретический» характер (вопросы, обсуждение, споры) и вплетено тоже в познавательную деятельность, но здесь обнаруживается сосредоточенность ребенка на социальном окружении, так сказать, на «мире людей», а не предметов.
Внутреннее преобразование личностных мотивов общения у детей при переходе от младенчества к дошкольному возрасту, наполнение их совершенно новым материалом свидетельствуют о том, что и опредмеченная в них коммуникативная потребность приобрела теперь новое содержание. И действительно, для старших дошкольников характерно стремление не просто к доброжелательному вниманию взрослых, а к взаимопониманию  и сопереживанию  с ними. Новое содержание коммуникативной потребности выражается в том, что ребенок не настаивает теперь обязательно на похвале: гораздо важнее для него знать, а как нужно. И хотя он огорчается, если действовал неверно, он охотно соглашается внести поправки в свою работу, изменить свое мнение или отношение к обсуждаемым вопросам, чтобы достичь общности взглядов и оценок со взрослым. Совпадение своей позиции с позицией старших служит для ребенка доказательством ее правильности. Ребенок ныне не спешит спорить со взрослыми – он чутко настраивается на их волну и старается сначала получше понять старших, найти причину, почему те думают так, а не иначе.
Е. О. Смирнова (1977, 1980) описывает, как реагируют дошкольники с разными формами общения на непривычные сведения, рассказанные экспериментатором. «Волк хороший, – говорит экспериментатор ребенку и показывает рисунок клыкастого зверя, – он не топчет траву, бегает по дорожкам, очень любит цветы. А заяц плохой: грызет на огороде капусту, морковку, он вредный». Трехлетний ребенок с ситуативно–деловой формой общения тут же протестует: «А мне мама читала, что волк плохой, он бабушку съел!». И когда через неделю его спрашивают снова, он уверенно заявляет: «Волк плохой, а заяц хороший».
Ребенок с внеситуативно–познавательной формой общения может хорошо запомнить слова взрослого и потом верно их повторить, если его заинтересует рассказ экспериментатора. В противном случае он засыпает его посторонними вопросами: «А где вы взяли такие рисунки? А почему волк нахмурился? А где зайцы живут? У них есть домик или они прячутся в норе?». И тогда, конечно, ничего не запомнит и все перепутает. А дети с внеситуативно–личностной формой общения активно стараются понять взрослого и найти объяснение его словам. «Вообще–то волки хищники, но этот действительно хороший, – сказал один мальчик. – Вон и хвостик у него какой… пушистенький». Естественно, что такие дети особенно долго и хорошо помнят то, что услышали от взрослого.
Стремление к общности взглядов со старшими дает детям опору при обдумывании нравственных понятий, при становлении моральных суждений, ведь по самому своему происхождению правила поведения в обществе, взаимоотношения с товарищами социальны, и лишь овладевшие социальным опытом старшие могут помочь ребенку определить правильный путь. Было установлено (А. Г. Рузская, Л. Н. Абрамова // Исследования по проблемам., 1980), что очень многие жалобы детей на своих товарищей по группе детсада вызваны желанием проверить себя, так ли они усвоили, что и как следует делать. Жалуясь, дошкольники часто не желают наказания другому ребенку – они только ждут, как рассудит их взрослый. Следовательно, внеситуативно–личностное общение повышает восприимчивость детей к воспитательным воздействиям и благоприятствует быстрому усвоению наставлений взрослых.
Новая форма общения тесно связана с высшими для дошкольного детства уровнями развития игры. Ребенок теперь обращает меньше внимания на вещную сторону воспроизводимой им действительности – нынче его интересуют главным образом те сложные отношения, которые складываются между людьми в семье и на работе. В общении со взрослыми ребенок черпает материал для своих игр, зорко наблюдает за всеми оттенками поведения старших при их столкновениях между собой. Контакты со взрослыми и со старшими по возрасту детьми открывают ребенку перспективу его будущей жизни на ближайшие годы: он узнает, что скоро будет учиться в школе.
Важнейшее значение внеситуативно–личностного общения состоит в том, что благодаря ему ребенок узнает о взрослом как об учителе и постепенно усваивает представление о себе как об ученике. Подробное исследование роли общения в подготовке детей к школе провели Е. О. Смирнова (Психология формирования личности., 1980), Х. Т. Бедельбаева (1978а, б), совместно Х. Т. Бедельбаева и Е. О. Смирнова (1980). Установленные ими факты свидетельствуют о том, что наиболее успешно дети усваивают новые знания в условиях, приближенных к занятиям, или в обычной жизни, если владеют внеситуативно–личностной формой общения (табл. 1.4).
Таблица 1.4 
Процент правильно запомненных элементов у дошкольников с разными формами общения (Е. 0. Смирнова, 1977)

Рассмотрение таблицы приводит к выводу, что усвоение новых сведений детьми улучшается с возрастом, но внутри каждой возрастной группы наихудшие результаты имеют дети с ситуативно–деловой, а наилучшие – дети с внеситуативно–личностной формой общения. Дети с внеситуативно–познавательной формой коммуникативной деятельности занимают промежуточное положение. Опыты Б. О. Смирновой (1977), а также З. М. Богуславской (Развитие общения…, 1974), Д. Б. Годовиковой (Общение и его влияние., 1974) и Х. Т. Бедельбаевой (1978а, б) позволили, кроме того, установить, что специальное формирование у дошкольников внеситуативно–личностного общения сопровождалось повышением их внимания к воздействиям взрослого, организованности и целенаправленности поведения. Параллельно увеличивалась и эффективность усвоения ими сведений в 1,5–2 раза.
Обычно считается, что наличие познавательных мотивов – главное условие успешности учения (А. Н. Леонтьев, Л. И. Божович // Очерки психологии…, 1950; Н. С. Лейтес, 1971). Наша работа как будто противоречит бесспорным свидетельствам авторитетных психологов. Но это только кажущееся противоречие. Дело в том, что мы говорим не о познавательных мотивах учения, а о познавательных мотивах общения.  И тут, действительно, результаты наших исследований свидетельствуют о том, что при внеситуативно–познавательном общении дети усваивают материал недостаточно хорошо. Наблюдения за поведением детей на опытах показали, в чем тут причина.
Оказалось, что дети с внеситуативно–познавательным общением с интересом относятся к заданиям, их увлекает содержание заданий, самый процесс установления связей в материале. Чем интереснее задание, тем легче они с ним справляются. Малопривлекательные задания эти дети выполняют хуже. Особенной помехой в их деятельности служат трудности и ошибки, вызывающие замечания со стороны взрослого. Обостренная потребность в уважительном отношении, в похвалах взрослого влечет за собой обиды; на вполне доброжелательное замечание они реагируют слезами, спорами и даже отказом от дальнейшей деятельности, что, конечно, мешает им в достижении успеха.
А вот при доминировании личностных мотивов общения центром ситуации становится для ребенка взрослый. Дети с повышенным вниманием относятся к его словам и действиям, свои ошибки видят как бы его глазами и потому реагируют на замечания без обиды, деловым образом, вносят необходимые изменения в свою деятельность. Настроенность на взрослого позволяет детям с внеситуативно–личностной формой общения без труда понять, что в ситуации учения он выступает в особой функции – как педагог, как учитель, и, следовательно, им надлежит вести себя с ним, как положено ученикам: внимательно смотреть и слушать, запоминать, стараться все делать как можно лучше, исправлять допущенные промахи. Понимание детьми с внеситуативно–личностной формой коммуникативной деятельности своей позиции видно из того, что они не отвлекаются, тщательно прослеживают все действия взрослого, не затевают разговоров на темы, не имеющие отношения к заданию. Таким образом, личностные мотивы общения сочетаются с наиболее адекватными для целей учения общими действиями в поведении ребенка. Вот почему мы выдвинули понятие о коммуникативной готовности  ребенка к школьному обучению,  понимая под ним сформированность у него внеситуативно–личностного общения.
Внеситуативно–личностное общение – высшая форма коммуникативной деятельности, наблюдающаяся у детей моложе 7 лет. Ее роль в жизни ребенка состоит, как мы пытались показать, в освоении детьми правил поведения в социальном мире, в постижении некоторых его законов и взаимосвязей.
Мы закончили краткое описание четырех генетических форм коммуникативной деятельности, наблюдающихся на протяжении раннего и дошкольного детства.
Последовательность появления форм общения в онтогенезе, насколько показывают наблюдения, строго фиксирована. А вот их связь с возрастом не имеет такого строгого характера. Так, в табл. 1.4 были приведены данные о существовании двух высших внеситуативных форм общения уже у младших дошкольников. К концу дошкольного детства уменьшается количество детей с ситуативно–деловой формой общения и увеличивается доля детей с внеситуативными формами общения. И все–таки даже к 7 годам нетрудно встретить ребенка, у которого способность к внеситуативным контактам со взрослыми еще не сложилась, особенно на почве личностных мотивов. Правда, появление высших (внеситуативных) форм не ведет к исчезновению низших (ситуативных) – в определенных обстоятельствах ребенок стремится приласкаться к матери, просто посидеть с нею рядом, прижавшись и не разговаривая, не обсуждая мировых проблем. Но он владеет внеситуативными формами коммуникативной деятельности. От этого принципиально отличаются случаи задержки в появлении у детей способности к более серьезному и глубокому контакту со взрослыми. Так, описаны случаи «застревания» детей на уровне примитивного ситуативно–личностного общения (С. В. Корницкая, 1973; Т. М. Сорокина, 1977) и на всех последующих ступенях преобразования общения (Х. Т. Бедельбаева, 1978а, б).
Была разработана и проверена на практике методика целенаправленного формирования более высоких форм общения у детей, отстающих в социальном развитии (Х. Т. Бедельбаева, Е. О. Смирнова, 1980). В основе методики лежат воздействия взрослого, направленные на организацию коммуникативной деятельности детей. Взрослый отправляется от уровня, которого ребенок уже достиг в развитии общения. А затем старший партнер предлагает детям новые и все более сложные по содержанию контакты, поддерживает и поощряет все усилия малышей в нужном направлении.
Так, Т. М. Сорокина (1977) учила «деловому общению» детей 2–го года жизни, задержавшихся на уровне ситуативно–личностных контактов и страдавших от этого проявлениями конфликтности в поведении (смущением, робостью) в присутствии посторонних взрослых. На первом этапе такого обучения она вступала в эмоциональный контакт с малышом – брала его на руки, ласкала, улыбалась, а когда тот смелел – прижимала к себе, сажала на колени. На втором этапе она с ребенком на коленях показывала ему заводные игрушки и добивалась того, что ребенок начинал сопереживать ей, а потом и сам активно делился с нею своими переживаниями от ярких и красочных впечатлений. Далее, как бы на третьем этапе обучения общению более высокого уровня, взрослый и ребенок вместе играли с разнообразными предметами. В конце концов, ребенок научался обращаться ко взрослому уже главным образом по «деловым» вопросам и больше не ограничивался тем, что льнул к нему, как младенец. Подобная работа занимала около 2 мес. и требовала примерно 50 непродолжительных встреч с интервалами в 1–2 дня. Но достигнутый результат был необыкновенно важен. Ребенок разительно изменялся: он становился бодрым, радостным, активным и в предметной деятельности, и в общении, причем и с разными взрослыми, и со сверстниками. Некоторые изменения отражены в табл. 1.5, составленной Т. М. Сорокиной (1977) по данным, полученным ею в ходе специальных контрольных проб до начала занятий и после их окончания.
Таблица 1.5 
Изменение в результате формирующих занятий поведения детей с конфликтными проявлениями (в сумме по группе), усл. ед.

* р   0,05.
В поведении детей исчезла или резко ослабилась прежняя конфликтность, от стремления к физическому контакту дети перешли к практическому сотрудничеству со взрослым. Наблюдения показали, что отмеченные изменения произошли благодаря прогрессу предметной деятельности детей и быстрому их переходу от примитивных манипуляций к процессуальным играм.
Следовательно, понимание решающей роли взрослых в обогащении коммуникативной потребности детей позволяет эффективно влиять на развитие общения детей в раннем и дошкольном возрасте.
Но как совершается смена форм общения в обычных обстоятельствах?

Механизм смены форм общения

Описание генетических форм общения детей со взрослыми, последовательное появление которых составляет развитие коммуникативной деятельности, было бы неполным без указания на механизмы, обеспечивающие поступательный ход развития. Поэтому в заключение этой главы мы предлагаем гипотезу, объясняющую смену форм общения в первые 7 лет жизни ребенка. Более подробно она изложена и аргументирована в нашей диссертации (1974а) и в одной из статей (Принцип развития., 1978). Здесь же мы представим ее вкратце.
Анализ развития механизмов общения и причин, обусловливающих переход детей от одной формы общения с окружающими взрослыми к другой, привел нас к выводу, что они представляют собой частный случай диалектического взаимодействия формы и содержания. До определенного времени сложившаяся на определенном этапе детского развития форма общения соответствует его содержанию, которое зависит от общего развития ребенка и его взаимоотношений с окружающими людьми. В течение какого–то времени эта форма общения обеспечивает возможности обогащения его содержания, а следовательно, и общего психического развития ребенка. Однако наступает момент, когда содержание общения как бы перерастает свои прежние формы и приходит в противоречие с ними. Тогда старая форма общения оттесняется на второй план, а ее место занимает новая, более совершенная форма.
Таким образом, происходит непрерывное взаимодействие двух линий, которые можно отделить друг от друга только условно: первая линия касается общего психического развития ребенка, а вторая – развития его общения. При этом изменения по первой линии создают условия, необходимые  для преобразования форм общения, но недостаточные для него. Они становятся достаточными  только в совокупности с социальными воздействиями взрослого, которые относятся, конечно, уже ко второй из выделенных нами линий.
В результате оказывается, что развитие общения обеспечивается активностью обоих его участников:
• активность взрослого выражается в его опережающей истинные достижения ребенка инициативе, раскрывающей ребенку новые горизонты коммуникативной деятельности;
• активность ребенка выражается в его собственной деятельности, с помощью которой он только и способен усвоить новое содержание, передаваемое ему взрослым.
Значение ситуативно–личностного общения  состоит в том, что оно стимулирует формирование у младенцев перцептивных действий в разных анализаторных системах. Вначале эти действия обслуживают общение, но, усвоенные в социальной сфере, начинают затем использоваться и для знакомства с предметным миром, что приводит к общему значительному прогрессу когнитивных процессов у детей. Важнейшее достижение первого полугодия жизни – овладение хватанием – тоже связано с деятельностью общения, так как вскидывание ручек составляет один из элементов комплекса оживления, а происходящие при этом столкновения с предметами кладут начало формированию целенаправленного действия хватания.
Возникновение хватания – первого собственно приспособительного поведенческого акта младенца – приводит к тому, что дети начинают манипулировать с предметами, и со второго полугодия жизни предметные действия–манипуляции занимают положение ведущей деятельности. Умеющий действовать с предметами ребенок становится в новую позицию по отношению ко взрослому. Место ситуативно–личностного общения, ничем не опосредствованного, занимает новая, более сложная форма, которую мы назвали ситуативно–деловым общением.
Значение ситуативно–делового общения  мы видим главным образом в том, что оно приводит к дальнейшему развитию и качественному преобразованию предметной деятельности детей (к переходу от отдельных действий к процессуальным играм) и возникновению и развитию речи. Но овладение речью позволяет детям преодолеть ограниченность ситуативного общения и перейти от чисто практического сотрудничества со взрослым к сотрудничеству, так сказать, «теоретическому». Рамки прежней формы общения через некоторое время становятся тесными, разламываются, и дети переходят к более высокой форме коммуникативной деятельности, которую мы называем внеситуативно–познавательным общением.
Значение внеситуативно–познавательного общения  детей со взрослыми состоит, на наш взгляд, в том, что оно помогает детям неизмеримо расширить рамки мира, доступного для их познания, позволяет им приоткрыть взаимосвязь явлений, узнать о существовании причинно–следственных и иных отношений между предметами и явлениями. Поддержка взрослого, его постоянная помощь становятся важным условием развития мышления детей. Вместе с тем познание мира предметов и физических явлений вскоре перестает исчерпывать интересы детей. Их все больше привлекают события, происходящие в социальной сфере, тем более что большинство предметов, окружающих детей, также являются продуктами деятельности ума и рук человека. Развитие мышления и познавательных интересов дошкольников выходит за рамки третьей генетической формы общения, где оно получало опору и стимул, и преобразует общую жизнедеятельность детей, в соответствии с которой преобразуется и деятельность их общения со взрослым.
Значение внеситуативно–личностного общения  в общем психическом развитии ребенка мы видим в том, что оно вводит ребенка в сложный по своей структуре мир людей и позволяет ему занять в этом мире адекватное место. Ребенок научается ориентироваться в социальной сфере и устанавливает многообразные сложные отношения с окружающими людьми. Он усваивает правила общежития, понятие о своих правах и обязанностях. Наконец, ребенок приобщается к моральным и нравственным ценностям общества, в котором живет. Усвоенный опыт и знания дошкольники моделируют в сюжетно–ролевых играх и применяют в своей реальной жизненной практике под контролем и руководством взрослого. Благодаря достижениям детей во внеситуативно–личностном общении они приходят в состояние готовности к школьному обучению, важной частью которого является умение ребенка воспринять взрослого в роли учителя и занять по отношению к нему позицию ученика со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Подведем краткий итог тому, что обсуждалось в данной главе.
Развитие общения – смена качественно–своеобразных целостных образований, представляющих собою определенный генетический уровень коммуникативной деятельности и называемых нами формами общения.
Каждая форма общения характеризуется по ряду параметров, из которых главными являются дата возникновения, содержание коммуникативной потребности, ведущие мотивы, основные операции и место общения в системе общей жизнедеятельности ребенка.
В первые 7 лет жизни мы выделяем 4 формы общения: ситуативно–личностную, ситуативно–деловую, внеситуативно–познавательную и внеситуативно–личностную. 
Знание возрастных форм общения полезно для анализа индивидуальной коммуникативной деятельности и для организации коррекционной работы с детьми, имеющими отклонения в развитии социального поведения.
Развитие общения детей со взрослыми осуществляется как частный случай взаимодействия формы и содержания: обогащение содержания деятельности детей и их взаимоотношений с окружающими приводит к смене устаревших форм общения новыми, а последние дают простор для дальнейшего психического прогресса ребенка.
Важнейшее значение в возникновении и развитии у детей общения имеют воздействия взрослого, опережающая инициатива которого постоянно «подтягивает» деятельность ребенка на новый, более высокий уровень по механизму «зоны ближайшего развития» (Л. С. Выготский, 1982). Организуемая взрослым практика взаимодействия с детьми способствует обогащению и преобразованию их социальных потребностей. Без постоянной поддержки взрослого, особенно в первые месяцы и годы жизни, развитие общения детей с окружающими замедляется или даже прекращается. Но активное вмешательство взрослого способно в относительно короткий срок вызвать благоприятные сдвиги в общении детей даже старшего дошкольного возраста, выправить дефекты и отклонения в их коммуникативной деятельности.

ГЛАВА 4
Продукты общения

Строго говоря, в общепсихологической концепции А. Н. Леонтьева не выделяется специально вопрос о продуктах общения. Но, вместе с тем, он естественно встает перед психологом – и экспериментатором, и теоретиком, – работающим на основе этой концепции.
Прилагая активность к тому или иному объекту, человек в итоге деятельности обязательно должен иметь некоторый результат – материальный или духовный, а точнее – и материальный, и духовный. Человек вступает в деятельность ради определенного результата и по ходу дела получает кроме запланированного еще целый ряд дополнительных продуктов, часто не менее важных, чем прямая цель.
Так, например, в советской психологии интенсивно разрабатывается идея об образе объекта, или ситуации, или даже об «образе мира» (С. Д. Смирнов, 1981; А. Н. Леонтьев, 1983) в целом как о продукте деятельности человека. А. В. Запорожец (1966), С. Л. Рубинштейн (1973), Б. Г. Ананьев (1980), А. Н. Леонтьев (1983) и другие психологи проследили основные закономерности активного построения человеком «субъективного образа объективной действительности». Использование принципа деятельности в психологии познания позволило образ рассматривать как вторичный по отношению к объективной реальности и возникающий в процессе активного построения его субъектом. Возникший образ, в свою очередь, направляет и регулирует деятельность, постоянно уточняясь в ходе жизненной практики человека.
В детской психологии с этих позиций было тщательно исследовано возникновение и развитие у детей ориентировки в мире при восприятии формы и величины видимых предметов, высоты и тембра звуков (А. В. Запорожец и др., 1966; А. В. Запорожец, М. И. Лисина // Развитие восприятия, 1966; А. Н. Леонтьев, 1972, 1983; П. Я. Гальперин, А. В. Запорожец, С. Н. Карпова, 1978). Процесс чувственного восприятия был интерпретирован как особая деятельность по построению образа на основе общественно выработанной системы сенсорных эталонов и нормативных действий (А. В. Запорожец, 1966; А. Н. Леонтьев, 1983). По словам В. П. Зинченко, «восприятие следует рассматривать как действие субъекта, посредством которого осуществляются различные виды преобразования стимулов в образ» (1964. С. 232). Была доказана та особая роль в построении адекватных образов действительности, которую играют ориентировочно–исследовательская деятельность (А. В. Запорожец, 1960а, б; Н. Н. Поддьяков, 1977) и перцептивные действия (Л. А. Венгер, 1969). Подтвердилось предположение о латентном научении как об одном из путей построения образа действительности в результате деятельности (Д. Б. Годовикова, 1959, 1965).
Во всех перечисленных выше работах речь шла об отражении человеком физической действительности. И это понятно, так как в них рассматривалась деятельность людей в системе «человек – объект». Но общение характеризуется субъект–субъектными отношениями, причем обоюдными, двусторонними. Значит, и продукты деятельности здесь должны иметь особый характер. Логично предположить, что в результате коммуникативной деятельности должны сформироваться образы людей – другого человека, партнера по общению, и самого себя, поскольку благодаря взаимной активности партнеров в общении возникает уже упомянутый ранее эффект «зеркала» (К. Маркс).
Поэтичный образ человека, познающего себя, всматриваясь в свое отражение, мы находим у прекрасного русского писателя М. Пришвина: «В природе вода лежит, и ее зеркало отражает небо, горы и лес. Человек, мало того, что сам встал на ноги, он поднял вместе с собой и зеркало, и увидел себя, и стал всматриваться в свое изображение. Собака в зеркале видит в себе другую собаку, но не себя. Понять самого себя в зеркальном изображении скорее всего может только человек. Вся история культуры и есть рассказ о том, что увидел человек в зеркале, и все будущее наше в том, что еще в этом зеркале он увидит» (1969. С. 22).
Таким зеркалом каждому из нас служат другие люди. Поэтому возникли в психологии проблемы межличностной перцепции; в советской науке они связаны главным образом с именем А. А. Бодалева (1965, 1970). Так появился новый аспект изучения психологии самосознания и самопознания (С. Л. Рубинштейн, 1973; Н. И. Непомнящая, 1975; Н. Н. Чеснокова, 1977; И. С. Кон, 1978). Стала актуальной и проблема взаимоотношений, поскольку, по своей сути, «психология общения. рассматривает, как двое, вступая в контакт, создают нечто третье, что и представляет собой отношение между ними» (К. А. Абульханова–Славская // Проблема общения…, 1981. С. 224–225).
Психологические продукты общения разнообразны и многочисленны, но это предмет уже другой книги. А мы ограничимся самым кратким изложением материалов, касающихся лишь двух продуктов общения – взаимоотношений ребенка с окружающими людьми  и образа самого себя,  который у него возникает в результате коммуникативной деятельности. И тот и другой вопросы имеют, пожалуй, наибольшее значение для понимания проблем самопознания, а ведь в нашей книге в центре внимания как раз и находится соотношение общения и самопознания.

Взаимоотношения ребенка с окружающими людьми

Изучение связей между людьми представляет острейший практический интерес: ведь от того, как они складываются, зависит настроение людей, их духовный комфорт, «психологический климат» в семье, учебном заведении, на производстве. Взаимоотношения людей в огромной степени влияют на эффективность труда, на качество материального продукта и духовных ценностей, созидаемых коллективом.
Жизненная важность проблемы взаимоотношений обусловила возникновение в 30–е гг. ХХ в. особой отрасли психологии – «микросоциологии», или «психологии малых групп» (J. Moreno, 1934), цель которой изучить структуру группы, вскрывая взаимоотношения ее членов. Была разработана особая методика – социометрия, – позволявшая, по мнению ее создателей и сторонников, с математической точностью измерить и максимально объективно изобразить межличностные отношения в группе людей. В 60–е гг. социометрическое изучение взаимоотношений стало широко использоваться и в СССР, хотя советские психологи, отвергая исходные позиции социометрии как тестологического направления прагматического толка, развернули методологическую критику идеалистических основ буржуазной социометрии (А. В. Петровский, 1970). Социометрическое изучение взаимоотношений детей разного возраста также получило широкое распространение (Л. И. Уманский, 1971; Х. И. Лийметс, 1973; Я. Л. Коломинский, 1976; Отношения между сверстниками…, 1978).
Однако у нас вызывает серьезное сомнение адекватность применения методики социометрического выбора к изучению взаимоотношений детей раннего и дошкольного возраста. Мы относимся также с большой осторожностью к характеристике дошкольной группы как «малой группы». Применение социометрии в этих случаях основано на молчаливом предположении, что и группа, и взаимоотношения в группе дошкольников подобны аналогичным явлениям у старших детей и у взрослых. Поэтому их и можно изучать теми же самыми методами. Между тем в дошкольной психологии нет фактов, которые бы убедительно подтверждали подобное предположение. Зато есть работы, свидетельствующие о том, что у детей 3–7 лет действуют качественно своеобразные по сравнению с другими возрастами закономерности. У детей 3 лет лишь начинают складываться отношения с некоторыми – немногими! – ровесниками (W. Hartup, 1970; B. L. White, 1975; Л. Н. Галигузова, 1978), развиваются они небыстро и долгое время носят весьма необычный характер, а их субъективное отражение также весьма своеобразно. Кроме того, на взаимоотношения дошкольников совершенно специфическое влияние оказывают взрослые люди, их мнения и оценки (Р. Б. Стеркина, 1977; A. M. Счастная, 1980).
Социометрия в принципе не способна в полной мере учесть указанные особенности дошкольников. Ведь эта процедура вынуждает ребенка к выбору, даже если у него отсутствуют те психологические основания, которые управляют выбором у старших детей, – не имея предпочтений, он все равно по требованию экспериментатора кого–то называет, кому–то преподносит подарок. Поэтому акт выбора у дошкольников может в действительности быть артефактом. Нужно полагать, что социометрические опыты с маленькими детьми особенно сильно нуждаются в сопряжении с иными методами и требуют тщательного изучения того образования, которое в последующих возрастах станет группой.
Впрочем, применение социометрии как единственного или даже главного метода изучения взаимоотношений вызывает возражения и по той причине, что до сих пор не вполне ясна природа той связи между людьми, которая при этом обнаруживается. Причина указанной неясности, на наш взгляд, та, что выбор товарища для какой–то совместной активности здесь полностью отсечен от реального взаимодействия с ним. Другими словами, взаимоотношения совершенно отделяются от совместной деятельности людей и их общения между собой. Подобное отделение даже специально подчеркивается как методологически ценное (Я. Л. Коломинский, 1981). Анализ фактов показывает существенное несовпадение выбора партнера в воображаемой ситуации («Если бы ты шел в разведку, кого бы ты выбрал в товарищи?») и в реальной ситуации (Я. Л. Коломинский, 1976). Тем самым уничтожается самая простая возможность проверки словесного ответа через сопоставление его с действительным поведением человека. Резко затрудняется и понимание источников социометрического выбора.
Перечисленные выше недостатки социометрии делают ее неприемлемой для наших целей изучения взаимоотношений детей с окружающими людьми в раннем и дошкольном возрасте как одного из важнейших продуктов общения. Поэтому мы предприняли исследование взаимоотношений в тесной связи с общением, полагая, что в общении складываются отношения ребенка с окружающими людьми, в общении они проверяются и на общение обратно влияют.
Исходная гипотеза наших работ состояла в том, что характер взаимоотношений детей с другими людьми зависит от того, насколько общение с ними соответствует уровню развития коммуникативной потребности, достигнутой данным ребенком. Если общение с партнером складывается так, что при этом удовлетворяется содержание коммуникативной потребности, то, думали мы, ребенок почувствует к нему симпатию, он станет предпочитать его другим людям, которые требуют при контактах с ребенком либо больше того, на что он способен (опережают уровень его коммуникативной потребности), либо намного меньше (отстают от него).
Выдвигая гипотезу о зависимости взаимоотношений от потребности в общении, мы опирались на следующие факты. В психологии давно и хорошо установлено влияние потребностей человека на избирательность его отношения к воздействиям разного рода (подборка соответствующих данных содержится у Х. Т. Бедельбаевой (1978а), М. И. Лисиной и Х. Т. Шерьяздановой (1980). Люди скорее всего выделяют в потоке поступающей к ним информации то, что связано с их нуждами, они точнее всего воспринимают и тоньше всего дифференцируют воздействия, наиболее прямо относящиеся к их интересам. Важное место коммуникативной потребности ребенка среди прочих его нужд определяет то предпочтение, которое дети отдают сигналам, исходящим от взрослого, среди всех прочих сигналов действительности. Следовательно, потребности обусловливают феномен избирательности.
Но избирательность ярко обнаруживается также и во взаимоотношениях ребенка с другими людьми: он предпочитает одних, равнодушен к другим, не любит третьих.
Естественно предположить, что предпочтения во взаимоотношениях, как и во всех прочих областях, определяются потребностями, и прежде всего потребностями коммуникативного характера. «Функция формирования и развития межличностных отношений – это, пожалуй, наиболее важная и сложная, но менее всего изученная функция общения» (Б. Ф. Ломов // Проблема общения…, 1981. С. 11). Я. Л. Коломинский, тщательно разграничивая общение и взаимоотношения, вместе с тем признает, что «общение – это такое информационное, предметное и т. д. взаимодействие между людьми, в процессе которого реализуются, проявляются и формируются межличностные отношения» (1981. С. 10). Таким образом, интересующую нас проблему можно сформулировать как проблему формирования избирательных привязанностей ребенка к другим людям в ходе общения с ними и под определяющим влиянием удовлетворения в этом процессе его коммуникативных потребностей.
Избирательные привязанности детей находят свое наиболее яркое воплощение в феномене дружбы. В работах И. С. Кона (1979, 1980) убедительно показано, как давно волнуют умы человечества проблемы дружбы – со времен античности и до наших дней. Дружбу изучают философы, социологи, психологи, о ней создают легенды и пишут художественные произведения. Но она по–прежнему таит неразгаданные тайны, и мы все еще не знаем толком, как и за что выбираем себе друзей. Р. А. Смирнова (1981) составила небольшую сводку тех особенностей, которые указывают психологи в качестве основы дружеских привязанностей между детьми в основном дошкольного возраста (табл. 1.6).
Таблица 1.6 
Особенности ребенка, обеспечивающие привязанность к нему ровесников (по данным разных исследователей)

Рассматривая табл. 1.6, нетрудно убедиться, что в большинстве случаев исследователи подчеркивают значение личных особенностей ребенка для его успеха в дружеских отношениях, причем в основном они характеризуют стиль общения дошкольников со своими товарищами – это мягкость, внимание, эмоциональная уравновешенность, отзывчивость. Вместе с тем ярко подчеркивается и значение совместной деятельности, в которой дошкольник выявляет эти качества, а кроме того, демонстрирует свои интеллектуальные, операциональные («деловые») и волевые возможности. Постоянно обнаруживается значение для дружеских связей между дошкольниками условий, обеспечивающих частые встречи и общие дела детей (проживание по соседству, одинаковые занятия). Что же, казалось бы, все ясно? Оказывается, нет. Психологи еще не умеют вскрыть тайну обаяния даже малыша для малышей. А если дошкольника дети не любят, то взрослым очень трудно разобраться в причинах его непопулярности и порой просто не под силу создать расположение к нему товарищей (А. А. Рояк, 1974). Также неясны на сегодняшний день причины, по которым дети симпатизируют одним взрослым и сторонятся других, хотя даже в раннем возрасте они быстро и уверенно определяют свои предпочтения (H. W. Stevenson, 1965). Известно расхожее мнение, что дети умеют узнавать хорошего человека и что тот человек, которого любят дети, хороший. Но никто определенно не знает, каким образом ребенок выясняет достоинства взрослого. Да что там! Мы ведь все еще не имеем вразумительного ответа на вопрос о том, за что ребенок любит свою собственную мать:
• одни связывают сыновнюю и дочернюю любовь с тем, что мать, кормя и пеленая малышей, удовлетворяет их примитивную – «оральную» или «анальную» – сексуальность (A. Freud, 1946);
• другие подчеркивают, что мать чаще бывает возле ребенка и тот просто «запечатлевает» ее образ (J. Ambrose, 1961);
• третьи ссылаются на эмоциональную общность матери и ребенка, восходящую к их биологической общности в период внутриутробного развития (W. S. Condon, L. W. Sander, 1974).
Но уже сама множественность и разнородность выдвигаемых обоснований наводят на мысль о бесконечной сложности проблемы и о ее неразрешенности на сегодняшний день.
Мы далеки от мысли, будто сумели сделать то, что оказалось не под силу множеству мыслителей и исследователей. Нам вообще представляется, что в основе избирательных привязанностей лежит сложный комплекс разнообразных причин, разобраться в котором можно только постепенно. Но в центре комплекса, несомненно, должны стоять коммуникативные потребности, связь которых с феноменами избирательности во взаимоотношениях пока изучена явно недостаточно. Вот почему была выдвинута сформулированная выше гипотеза и предприняты первые попытки ее экспериментально проверить.
Наибольшей завершенности достигли два исследования – о влиянии потребности в общении на формулирование привязанности детей ко взрослому (С. В. Корницкая, 1975) и о воздействии коммуникативных потребностей на становление дружеских привязанностей между детьми (Р. А. Смирнова, 1981).
Обратимся сначала к исследованию С. В. Корницкой. Помимо научного оно может иметь и житейское, рабочее название: «За что дети любят взрослого?». С. В. Корницкая исходила из предположения о том, что удовлетворение потребности ребенка в общении и процесс реального взаимодействия со взрослым человеком должны в большой степени обусловливать формирование привязанности к этому взрослому в случае, когда содержание контактов с ним адекватно уровню развития коммуникативной потребности ребенка. Если же содержание общения не соответствует достигнутому ребенком уровню развития коммуникативной потребности – сильно опережает или отстает от него, – то его расположение ко взрослому будет ослабляться вследствие постоянно переживаемой ребенком по вине взрослого неудовлетворенности.
Для проверки гипотезы были разработаны три программы взаимодействия взрослого с ребенком, представляющие собой модели трех форм общения:
 ситуативно–личностного  (или эмоционального – Э), предположительно удовлетворяющего потребность детей в доброжелательном внимании взрослого;
 ситуативно–делового  (С), предположительно удовлетворяющего их потребность в сотрудничестве со взрослым;
 внеситуативного  (В), предположительно удовлетворяющего потребности детей в уважении, взаимопонимании и сопереживании со взрослыми.
Предварительные наблюдения позволяли ожидать, что I программа (Э) окажется адекватной для младенцев первого полугодия жизни, II программа © – для детей раннего возраста, а III программа (В) – для дошкольников. Соответственно этому предположению к участию в опытах были привлечены 6 младенцев, имевших к началу опытов возраст от 1 мес. 21 дн. до 2 мес. 28 дн. жизни; 6 детей раннего возраста от 8 мес. 24 дн. до 1 года 5 мес. 3 дн. и 6 дошкольников от 6 лет 3 дн. до 6 лет 9 мес. 8 дн. к началу опытов.
Для того чтобы каждая программа отчетливо выступила перед ребенком и чтобы у него успело сложиться на ее основе определенное отношение ко взрослому, экспериментатор предлагал ее детям на протяжении 20 занятий подряд с интервалами в 1–3 дня. Порядок введения трех программ общения варьировался в опытах с разными детьми, что позволяло учесть возможное влияние последовательности различных моделей общения на результаты эксперимента. Каждая программа менялась в зависимости от возраста испытуемых, но имела следующие общие особенности.
I программа (Э)  предусматривала ласку взрослого, выражавшую его доброжелательное внимание к ребенку, и включала улыбку, прикосновение и поглаживание, взятие на руки (в отношении двух младших групп) или на колени, покачивание, сопровождаемые негромкой ласковой речью, комментировавшей действия взрослого и содержавшей похвалы ребенку.
II программа  (С) предусматривала общение, опосредствованное игрушкой (для младших детей) или набором игрушек для сюжетных и дидактических игр (для старших). Взрослый совместно с ребенком действовал с игрушками, постоянно предоставляя малышу инициативу и проявляя активность только в случае необходимости, вызванной скованностью или вялостью ребенка.
III программа (В)  предусматривала только чисто вербальное общение. В опытах с младшими детьми взрослый разговаривал с ребенком, декламировал стихи, произносил прозаические тексты, с вниманием глядя на испытуемого. В опытах с дошкольниками программа В протекала в виде бесед на самые разные темы, причем и здесь особое внимание уделялось поддержанию и поощрению инициативы детей.
Помимо занятий проводились также контрольные пробы, цель которых состояла в том, чтобы выявить сложившееся у ребенка отношение ко взрослому. Для этого взрослый пребывал наедине с ребенком в комнате, где находились разные игрушки, и оставался пассивным, предоставляя ребенку проявлять любую инициативу. Все обращения ребенка он встречал доброжелательно и поддерживал их. Контрольные пробы производились четыре раза: до начала всех занятий и по окончании каждой из трех программ.
Занятия с детьми вел только экспериментатор. В контрольных пробах в тот же день, что и экспериментатор, с детьми встречалась незнакомая им женщина. Пробы с нею позволили учесть взросление детей. При первой встрече она и экспериментатор вызывали примерно одинаково слабое расположение испытуемых.
Всего с каждым ребенком на протяжении 4–5 мес. было проведено 84 опыта: 60 занятий и 24 контрольные пробы (12 – с экспериментатором и 12 – с посторонней женщиной). Для суждения об отношении детей к экспериментатору и о его изменении под влиянием общения были выделены 63 показателя, в которых проявлялись основные параметры поведения ребенка: эмоциональное состояние и экспрессии детей; взаимодействие со взрослым с помощью предметных действий, вокализаций и речевых высказываний; инициативные попытки ребенка поддержать или изменить общение; внимание ко взрослому.
Анализ статистически надежных различий, установленных в ходе занятий и на контрольных пробах, позволил С. В. Корницкой сделать следующие выводы.
Предпочтение к программам увеличивается с возрастом: у младенцев оно прослеживается по 9 показателям из 63, в раннем возрасте – по 13, а у дошкольников – уже по 17. При этом у младенцев различия в поведении проявляются почти исключительно по количеству отвлечений (7 случаев из 9), в то время как у детей постарше они касаются и остальных параметров поведения.
Младенцы  не проявили четкого предпочтения к какой–либо программе (судя по их поведению на занятиях) и ко взрослому в связи с нею (судя по их поведению на контрольных пробах). Можно было только видеть, что речь взрослого (программа В) вызывала у них меньше всего отвлечений, а программа С – больше всего (и отвлечений, и активности при взаимодействии). Программа Э занимала промежуточное место.
В раннем возрасте  дети явно предпочитали программу С, что обнаружилось в минимальном количестве эмоционально–волевых проявлений, в которых ребенок выражал свое нежелание контактировать со взрослым, и отвлечений, а также в наиболее активном взаимодействии. Как на занятиях с игрушками, так и в контрольных пробах после этих занятий программа В вызывала отрицательное отношение детей, судя по наибольшему количеству эмоционально–волевых проявлений и максимуму отвлечений на занятиях.
Дошкольники  продемонстрировали предпочтение к программе В (наиболее частый смех и наивысшая активность при взаимодействии на занятиях). Менее всего им нравилась программа С (наиболее частые отвлечения и эмоционально–волевые проявления). На занятиях по программе Э дошкольники обнаружили максимальную сосредоточенность, но реже всего смеялись, были менее всего активны во взаимодействии и показали меньше всего эмоционально–волевых действий.
Таким образом, результаты количественного анализа подтвердили исходную гипотезу в отношении потребности в сотрудничестве (программа С) у детей раннего возраста и потребности в уважении, взаимопонимании и сопереживании (программа В) у дошкольников, но не выявили избирательности младенцев в отношении потребности в доброжелательном внимании (программа Э).
Был предпринят также качественный анализ поведения детей при встречах с экспериментатором, при переходе вместе с ним в помещение лаборатории, при расставании и во все время занятий и контрольных проб. Этот анализ подтвердил, что младенцев радовали все три программы занятий и примерно в равной степени. Их потребность в доброжелательном внимании удовлетворялась тем ласковым, спокойным голосом экспериментатора, той индивидуальной адресованностью его воздействий и взглядов ребенку, которые были присущи всем занятиям. Правда, удалось подметить, что дети наиболее радовались программе Э благодаря наличию в ней эпизодов физического соприкосновения со взрослым и после этих занятий были наиболее веселы и оживленны, но указанное различие было статистически несущественно.
Дети раннего возраста четче двух других групп продемонстрировали свое предпочтение программе С, содержание которой наиболее отвечало характеру их ведущей деятельности (предметные действия–манипуляции) и связанному с нею содержанию их коммуникативной потребности в сотрудничестве. Эту потребность дети не могли удовлетворить на занятиях по двум другим программам: в программе Э отсутствовали манипуляции с игрушками, а в программе В они еще не могли адекватно контактировать со взрослым. Дети постоянно стремились перестроить занятия по программам Э и В, сократить их время. Указанная тенденция обнаружилась особенно ярко, когда программа С предшествовала в опытах двум другим.
Исключение составили две девочки раннего возраста, которые наиболее радовались программе Э и постоянно искали физического соприкосновения с экспериментатором. Их поведение отчетливо выражало потребность в доброжелательном внимании, как у младенцев. Обе девочки много болели, провели на 1–м году жизни более 2 мес. в больнице, их редко посещали родные, и они испытывали недостаток тепла и ласки. Хотя они умели манипулировать с предметами, при появлении экспериментатора они оставляли игрушки и тянулись ко взрослому. Содержание потребности в общении (в доброжелательном внимании) не соответствовало их ведущей деятельности (предметному манипулированию) и было с нею в дисгармонии.
Дошкольников наиболее удовлетворяли занятия по программе В, на которых они с увлечением обсуждали с экспериментатором свои дела и другие волнующие их вопросы. Однако дети этого возраста благодаря высокой инициативности умели извлечь личностные моменты и из занятий по другим программам. Так, по программе Э дети воспринимали слова экспериментатора как похвалу себе, как проявление его уважения; некоторые серьезно добавляли к его «величанию» дополнительные сообщения о своих достоинствах («Я и читать научилась», «А я еще малышей не обижаю!»). В ходе игры дети часто, отставив игрушки, рассказывали экспериментатору о своих делах, делились секретами, расспрашивали о его семье и работе, превращая игру в доверительную беседу.
В ходе занятий с экспериментатором у детей всех трех возрастов складывалось к нему отношение симпатии, достигавшее после наиболее предпочитаемой программы максимальной интенсивности, доступной данному ребенку, и временами превосходившее по своей силе расположение ребенка к матери и привязанность к воспитательнице. Отношение ребенка выражалось в радости при встрече, в настойчивых просьбах взять на занятие, даже если для этого приходилось уйти из группы или отложить встречу с матерью, в неудовольствии и протестах по окончании опыта, в горе и слезах при расставании с ним. Дети ласкали экспериментатора, сулили ему всяческие подарки, рассказывали о себе самые сокровенные вещи.
Следует сказать, что отношение к постороннему взрослому за это время не претерпело особых изменений – оно либо осталось прежним, либо (у некоторых детей) окрасилось неприязнью.
Исследование С. В. Корницкой позволяет утверждать, что содержание общения со взрослыми – действительно важный фактор, обусловливающий развитие отношения ребенка к окружающим людям. Вместе с тем оно говорит в пользу наших представлений о конкретном содержании коммуникативной потребности на некоторых этапах раннего и дошкольного детства.
Работа Р. А. Смирновой (1981) решала аналогичные вопросы, но уже во взаимоотношениях детей между собой. Она поставила целью выяснить, возможно ли целенаправленно сформировать в опыте избирательные привязанности дошкольников друг к другу на основе удовлетворения их потребности в общении со сверстником. Более частный характер имела вторая задача: выяснить, зависит ли глубина привязанности ребенка к товарищу от содержания той потребности в общении, которая удовлетворяется при контактах с ним.
Методика, разработанная Р. А. Смирновой, была во многом аналогична методике С. В. Корницкой. Здесь тоже проводилось 20 занятий по трем различным программам и контрольные пробы, выявлявшие отношение ребенка–испытуемого к своим партнерам. Основное различие состояло в том, что в качестве партнера выступал не взрослый, а равный испытуемому по возрасту ребенок. Поскольку малолетнему партнеру трудно было бы справиться с задачей выполнять разные программы общения, экспериментатор подбирал троих партнеров, каждый из которых вел занятия только по одной–единственной программе. Большую трудность представлял предварительный выбор программ общения, потому что в 1975 г., когда Р. А. Смирнова начинала свое исследование, мы еще не знали, видоизменяется ли коммуникативная потребность в общении детей со сверстниками.
Учитывая близость (или единство?) двух сфер общения, мы решили воспользоваться моделями, разработанными С. В. Корницкой, применительно к новым обстоятельствам.
На занятиях по I программе, В (внимание),  партнер удовлетворял потребность ребенка в доброжелательном внимании. Дошкольник выполнял привлекательную для него деятельность по заданию партнера, последний внимательно наблюдал за действиями дошкольника и на протяжении опыта 10 раз хвалил ребенка («Молодец!», «Хорошо!», «Умница!»). На занятиях дети рисовали, лепили, конструировали, вырезали.
На занятиях по II программе, И (игра),  партнер удовлетворял потребность дошкольника в сотрудничестве. В течение 20 встреч дети занимались различными играми: спортивными («Кто ловкий», «Кольцеброс»), дидактическими («Домино», «Чудесный мешочек»), ролевыми («Уложим куклу спать», «Больница»). Партнеру не требовалось хвалить ребенка. Оба ребенка были примерно равно активны.
На занятиях по III программе, С (сопереживание),  партнер удовлетворял потребность ребенка в сопереживании. Для этого партнер показывал испытуемому диафильмы, настольный театр, книжные иллюстрации и по ходу дела подчеркнуто выражал свои переживания – восторг, ужас, сострадание; он также активно поддерживал все проявления чувств у партнера.
Занятия по всем трем программам проводились в одно и то же время дня, чередуясь в случайном порядке.
Экспериментатор заранее обучал партнеров вести себя на занятиях в соответствии с программой, потом незаметно поправлял их и напоминал о нужных действиях, если ребенок не выполнял задание. Дети–партнеры были сверстниками испытуемых, посещали тот же детский сад, но не были знакомы с ними. В исследовании участвовали дети трех возрастных групп: младшие (3–4 года), средние (4–5 лет) и старшие (5–7 лет) дошкольники, по 5 испытуемых и по 3 партнера в группе. С каждым ребенком проводилось в общей сложности 60 занятий и 15 контрольных проб (до занятий, через 10 и 20 занятий). Контрольные пробы включали беседу по фотографии о трех партнерах ребенка, беседу о них же в связи с рассказом о положительном герое и об отрицательном персонаже, выбор товарища для прогулки, вручение ему подарка, наблюдения за детьми при их встрече и прощании. Во всех случаях словесные ответы ребенка составляли лишь скромную часть реального взаимодействия детей; в протоколе фиксировались с максимальной полнотой не только слова, но и все другие проявления (колебания, переживания, сопутствующие действия), что коренным образом отличает методику Р. А. Смирновой от социометрических приемов, даже таких, как «выбор в действии» (Я. Л. Коломинский, 1976; Отношения между сверстниками., 1978).
Детей–партнеров оказалось непросто научить вести себя в точном соответствии с программой. Особенно частые срывы на первых занятиях допускали партнеры, приглашенные выполнять программу В, – ведь от них требовалось ограничиваться наблюдением и похвалами, а они так стремились сами действовать с интересными вещами и игрушками! Но после 3–5 занятий все партнеры научились вести себя правильно, постепенно «вошли во вкус» и примерно с 10–й встречи начинали работать с выдумкой, – с инициативой, соблюдая все установленные правила. И это при том, что младшим партнерам было чуть больше 3 лет, а старшим – меньше 7.
Основные результаты исследования Р. А. Смирновой представлены в табл. 1.7.
Таблица 1.7 
Формирование привязанностей у дошкольников к сверстникам, по всей выборке, баллы

Знакомство с таблицей показывает, что до начала занятий партнеры либо не пользовались у детей никакой симпатией, либо вызывали легкую неприязнь. После 10 проведенных занятий у детей появляется некоторая привязанность ко всем партнерам, особенно заметная по отношению к сверстникам, выполнявшим программу В. Максимальные изменения происходят после 20 проведенных занятий: привязанность к партнерам с программой В достигает максимального уровня, привязанность к партнерам с программой И имеет промежуточную величину, к партнерам с программой С она оказалась минимальной. Статистические тесты и качественный анализ подтвердили высокую надежность установленных различий.
Эти данные свидетельствуют в пользу гипотезы о том, что отношение дошкольников к сверстникам зависит от программы их общения между собой. Исходя из этого можно целенаправленно формировать добрые отношения детей на основе удовлетворения их потребности в общении. Далее, исследование избирательных привязанностей у дошкольников свидетельствует о том, что здесь, так же как и в общении со взрослыми, потребность в доброжелательном внимании и воплощающие ее личностные мотивы общения составляют самый фундамент коммуникативной деятельности. И наконец, было установлено взаимодействие потребности в общении с другими потребностями ребенка, влиявшее на степень привязанности ребенка к товарищам. Так, потребность дошкольников в активном функционировании на занятиях по программам И и С либо отвлекала внимание ребенка (например, при совместной игре), либо вызывала у него досаду (когда сверстник, например, был хозяином интересных вещей и не допускал к ним ребенка). Эта некоммуникативная потребность, по–видимому, и была той причиной, которая снижала расположение дошкольников к партнерам по программе И, а особенно – по программе С.
Взятые в совокупности исследования С. В. Корницкой и Р. А. Смирновой весьма надежно подтверждают наше мнение о коммуникативной потребности как о важнейшем (хотя, конечно, не единственном) факторе возникновения любви и дружбы у маленьких детей ко взрослым и к своим ровесникам. Они также свидетельствуют о плодотворности подхода к взаимоотношениям как продукту общения, в особенности при изучении взаимоотношений в неразрывной связи их становления с реальным процессом коммуникативной деятельности.

Образ самого себя

Мы подошли, наконец, к последнему вопросу, которым завершаем книгу, – это вопрос об образе самого себя как еще одном продукте общения. Объем нашего труда заставляет ограничиться формулировкой некоторых основных понятий и посылок о связи образа самого себя у дошкольников с их деятельностью общения и кратко представить экспериментальные факты о ранних этапах его развития.
Напомним сначала, что понимание предмета общения, сути коммуникативной деятельности и природы потребности в общении с логической неизбежностью приводит к выводу о становлении в общении образа самого себя. Мы называем его аффективно–когнитивным образом. 
Термин «образ» позволяет поставить представление о себе в единый ряд со всеми теми конструктами, которые возникают в результате деятельности; мы уже говорили о них на первых страницах этой главы. К представлению о себе полностью относится все сказанное об образе вообще: указание на его вторичность, субъективность и связь с порождающей его активностью индивида. К нему относятся и другие особенности образа, не упомянутые нами: избирательность отражения в нем оригинала, динамизм и изменчивость образа, сложная архитектоника его строения, непростая связь с процессами осознания и пр.
Слово аффективный  мы используем для акцентирования отношения человека к себе, составляющего часть образа самого себя. Говоря о когнитивном  компоненте целостного образа, мы имеем в виду представление или знание о себе. Следовательно, в образе самого себя в неразрывной связи представлены знание человека о себе и отношение к себе. Образ самого себя – целостный аффективно–когнитивный комплекс. Два аспекта образа могут быть разделены лишь в абстракции, реально они нераздельны. Однако для научных целей полезно специально сосредоточить внимание то на одном, то на другом из них. Аффективную часть образа, абстрагированную от знания, мы называем самооценкой  ребенка. А когнитивную часть предпочитаем именовать представлением  ребенка о себе,  чтобы подчеркнуть ее связь по происхождению и по природе с познавательными процессами индивида. Остановимся подробнее на каждом из предложенных понятий.
Самооценку  мы понимаем более узко, чем принято в психологической литературе последних лет (Е. И. Савонько, 1970; Р. Б. Стеркина, 1977), поскольку отделяем ее от элементов представления, от знания ребенка о себе. Общую самооценку мы связываем с целостным отношением ребенка к себе как к любимому окружающими, важному для них или, напротив, незначимому существу. Мы полагаем, что ее нужно характеризовать не количественно (насколько она высока), а качественно – каков ее состав и окраска (положительная–отрицательная, полная–неполная и т. д.). Конкретная самооценка выражает отношение ребенка к успеху своего отдельного, частного действия. Мы различаем также абсолютную и относительную самооценку. Первая из них выражает отношение ребенка к себе вне сопоставления себя с другими людьми, это переживание им того, любят ли его вообще (или кто–то определенный) или не любят. Вторая выражает отношение ребенка к себе в сопоставлении с другими людьми («Так же ли я хорош, так же ли меня любят, как другого ребенка?»).
В психологии, кроме того, принято говорить об адекватности самооценки (Л. И. Божович, Л. В. Благонадежина // Изучение мотивации…, 1972) или об ее реалистичности (Р. Б. Стеркина // Отношения между сверстниками…, 1978). Адекватной считается при этом самооценка, соответствующая объективной ценности индивида. Мы избегаем употреблять два последних термина применительно к общей самооценке по следующим причинам.
Во–первых, каждая человеческая личность уникальна, поэтому самой адекватной общей самооценкой любого человека можно считать величину бесконечно большую. В этом смысле завышенная общая самооценка просто невозможна. Заниженная же самооценка имеет подчеркнуто количественный характер, в то время как она должна характеризоваться, скорее всего, качественно.
Во–вторых, любая самооценка не выбирается человеком по своему капризу, произвольно, а закономерно определяется объективными обстоятельствами. Поэтому она всегда объективно обусловлена, всегда адекватна породившим ее обстоятельствам (М. И. Лисина // Принцип развития…, 1978).
А вот применительно к представлениям  ребенка о себе  мы считали вполне оправданным говорить об их точности. Ведь здесь речь идет о конкретных фактах, либо верно отраженных индивидом, либо искажаемых им – занижаемых («заниженные представления») или завышаемых («завышенные представления»). Представление о себе, как и любое другое представление, берет начало в восприятии; в дальнейшем образ восприятия перерабатывается в памяти (Л. А. Венгер, 1969), обобщается, обогащается элементами когнитивных процессов более высокого порядка – наглядным мышлением и даже чисто умозрительными схемами (В. Я. Ляудис, 1976).
Образ самого себя имеет сложную архитектонику.  Так, выяснилось, в частности, что существуют некоторые особенности структуры образа, так сказать, по горизонтали. По–видимому, есть центральное, или ядерное, образование, на которое конвергируют все новые впечатления, получаемые индивидом (Н. Н. Авдеева, А. И. Силвестру, Е. О. Смирнова // Воспитание, обучение…, 1977). В этом образовании представлено в наиболее переработанной форме знание о себе как о субъекте, о личности, в нем рождается общая самооценка, тут она постоянно существует и функционирует. Кроме центра у образа имеется и «периферия» – так мы называем ближе или дальше отстоящие от центра участки, куда приходят самые новые и свежие сведения человека о себе. На «периферию» поступают главным образом конкретные факты, частные знания. Но они немедленно преломляются через призму центрального образования и обрастают аффективными компонентами. Действие последних способно вызвать искажение представлений – завышение или занижение их. Но не только центр влияет на периферию: одновременно идет влияние и в обратном направлении. Благодаря влияниям периферии общая самооценка постоянно модифицируется, меняет свои краски, увеличивается по полноте.
Следовательно, сложная архитектоника образа самого себя обусловливает его динамизм и постоянное развитие. Взаимодействие центра и периферии обеспечивает разрешение возникающих противоречий между новыми знаниями и прежним отношением к себе и диалектическое рождение нового качества. Хотелось бы повторить еще раз, что образ самого себя не сводится к сумме отдельных «кирпичиков» – частных представлений об отдельных актах и поступках. Он всегда носит интегральный характер. Поэтому и развитие образа не сводится к накоплению новых деталей, а есть процесс перестройки, качественного преобразования всего образа в целом.
Но каковы факторы, которые определяют становление и развитие образа? Откуда берет человек знания о себе и как он формирует то или иное отношение к ним? На этот очень сложный вопрос мы отвечаем так. Есть два основных источника построения образа:
1) опыт индивидуальной (одиночной) деятельности человека;
2) опыт его общения с окружающими людьми. Опыт общения подразделяется, в свою очередь, на:
а) общение со взрослыми;
б) общение со сверстниками (рис. 2).

Рис. 2.  Факторы и источники построения образа самого себя у дошкольников (схема)
Функционирование организма, несомненно, служит простейшим источником сигналов человеку о его существовании. Еще И. М. Сеченов (1970) говорил о роли темного «системного чувства» в возникновении у ребенка самоощущения. В последние годы близкую точку зрения высказывает Р. Заззо (R. Zazzo, 1978), подчеркивающий фундаментальное значение сигналов о «жизни тела» в происхождении личностных структур и самосознания. Однако неизмеримо больше и содержательнее та роль, которую играет в этих процессах предметная деятельность человека. Уже примитивные предметные действия рождают у детей первые переживания гордости за себя и свои успехи, а также и первые разочарования; сознание взрослого человека рождается в его социально–исторической деятельности, в практике активного преобразования окружающей физической и социальной среды (Б. Г. Ананьев, 1980; С. Л. Рубинштейн, 1973). Человек познает себя по своим делам и оценивает себя по своим успехам и достижениям.
Общение среди других видов активной деятельности создает наиболее благоприятные условия для формирования у человека образа самого себя. Оно побуждается потребностью в самопознании, и поэтому великий и тяжкий труд самопознания черпает здесь энергию и поддержку. Общение сосредоточивает внимание человека на партнере и на его отношении к себе, поэтому новые сведения, касающиеся человека, здесь стоят в центре его активности и воспринимаются с максимальной остротой.
Наконец, множество эпизодов общения прямо нацелены на то, чтобы выявить, обсудить, уточнить представление человека о себе, оценить отдельные факты достижений и поражений. Благодаря совместным обсуждениям человек может наилучшим образом обобщить и осознать представление о себе, отношение к себе.
Кратко изложим наши взгляды на связь общения с самопознанием.
Важно подчеркнуть еще, что образ самого себя строится в принципе так же, как и образ другого человека; мы узнаем о себе не как–то «изнутри», а по своим действиям, поступкам, которые затем подвергаем оценке (С. Л. Рубинштейн, 1973). Для ранних этапов онтогенеза не менее важно также понимать, что образ самого себя формируется у детей в постоянном реальном соотнесении с построением образа других людей. Ведь чтобы выделить себя в мире, ребенку нужно отделить себя от близких людей – взрослых. И такая двусторонняя зависимость представлений «я» и «другие люди» постоянно сохраняется на всех последующих этапах развития.
Наш краткий очерк выглядит, наверно, довольно умозрительным и недостаточно фактически обоснованным. Между тем в действительности представление о природе образа самого себя сложилось у нас в ходе экспериментального исследования детей раннего и дошкольного возраста. В предыдущих главах были представлены некоторые материалы, позволяющие судить о том, каков образ взрослого у детей в разную пору раннего и дошкольного детства. В частности, характер и содержание образа взрослого обнаруживались в содержании коммуникативной потребности ребенка и, главное, в ведущих мотивах общения. Проведенные в последние годы исследования дают нам возможность понять и некоторые особенности образа самого себя у детей на разных этапах онтогенеза. Мы имеем в виду прежде всего работы Н. Н. Авдеевой (Проблемы периодизации…, 1976; Экспериментальные исследования…, 1979), А. И. Силвестру (1978а, б), И. Т. Димитрова (1979; Психологические основы формирования…, 1979; Исследования по проблемам., 1980), М. И. Лисиной, Н. Н. Авдеевой (Исследования по проблемам…, 1980), М. Г. Елагиной (1982), М. И. Лисиной, А. И. Силвестру (1983). Коротко охарактеризуем их результаты.
Многие исследователи отрицают наличие у ребенка младенческого возраста  образа самого себя.
Так, Л. С. Выготский (1984) писал, что у младенца есть образ «пра–мы», то есть примитивного, исходного («пра») и слитного со взрослым, не отделенного от него («мы», а не «я») образования.
Ж. Пиаже (J. Piaget, 1921, 1925, 1927) также считал, что младенцы не выделяют самих себя и даже не умеют понять, где кончается их тело и начинается остальной мир.
Мы полагаем, что собранные во всем мире за последние годы факты заставляют усомниться в правильности подобных утверждений (А. В. Запорожец, Б. М. Величковский, 1979; Бауэр, 1979). С точки зрения концепции генезиса общения, изложенной в предыдущих главах, ясно, что уже самый первый коммуникативный акт свидетельствует об отделении младенцем себя от взрослого, к которому он обращается. Общение начинается как раз с появления двух субъектов – «Я» и «Ты» – и без него немыслимо. Конечно, субъектность младенца совершенно особого свойства и качественно отличается от субъектности взрослого, но это еще не причина, чтобы вовсе ее отвергать.
В образе себя у младенцев акцентирован аффективный компонент. По–другому и быть не может, поскольку ведущая деятельность младенца имеет эмоциональный характер и осуществляется экспрессивными средствами. Знание ребенка о себе на самом раннем этапе онтогенеза мизерно и почти полностью ограничивается сигналами о «жизни тела», так как ни объектно–ориентированной деятельности, ни каких–либо предметных ее результатов у него попросту еще нет. По–видимому, образ самого себя у младенца сводится к общей и абсолютной самооценке. Ребенок воспринимает себя глазами взрослого вне сопоставления с кем–либо еще и не связывает отношение к себе взрослого с какими–то своими конкретными делами, тем более что таких дел он тоже пока не совершает. Главным источником образа самого себя у младенцев служит общение со взрослыми, прежде всего с близкими ему людьми. Кстати, как раз в общении с ними он и черпает уверенность в своей абсолютной ценности и оптимистический взгляд на мир (Л. И. Божович, 1968).
В раннем возрасте  дети также выделяют свое «Я» по преимуществу в общении со взрослым, но постепенно все больше увеличивается роль их общения со сверстниками. Качественное преобразование представления о взрослом и контакты со сверстниками многократно обогащают представление ребенка о себе, углубляют его отношение к себе как к субъекту деятельности. Н. Н. Авдеева (Экспериментальные исследования…, 1979) установила, что самое мягкое по форме замечание взрослого способно вызвать в конце 1–го года жизни обиду ребенка или даже его протест, гнев, в которых обнаруживается понимание ребенком своего права на выбор и на инициативу. В этом возрасте аффективный компонент образа себя все еще преобладает, хотя и когнитивная его часть уже приобретает силу и значение. То же самое можно сказать и о конкретности самооценки: ребенок раннего возраста адресует отношение взрослого к себе как к личности и испытывает трудности, если ему нужно принять в расчет оценку отдельного, конкретного действия. Иначе говоря, общая самооценка детей доминирует над конкретной.
Наблюдения показывают, что дети не сравнивают себя с ровесниками, они совершенно равнодушны к их успехам, потому что их самооценка все еще остается абсолютной. Возможности взрослых по–прежнему настолько превосходят возможности детей, что не задевают их самолюбия. Источники для построения образа себя в раннем детстве значительно изменяются по сравнению с младенческим периодом. Мы уже отмечали, что индивидуальная практика приносит детям множество свидетельств об их способностях в той или иной области. Свои крохотные победы малыш переживает как триумф: взобравшись на ступеньку или перевалившись через бортик в песочницу, он оборачивается к матери с таким сияющим лицом, что гордость его за себя несомненна. Но опыт общения сохраняет свою роль, особенно для поддержания общей положительной самооценки детей. Наблюдения говорят о том, что общение и предметная деятельность пока мало связаны между собой – ребенок раннего возраста не склонен обсуждать со взрослым свое поведение или дела сверстников, и потому два основных источника формирования образа самого себя функционируют нередко в отрыве друг от друга. Отсюда нечеткость у детей опыта индивидуальной практики, быстрое забывание ими прежних результатов или их искажение.
В дошкольном возрасте  представление ребенка о себе складывается в соотнесении с образами и взрослых, и сверстников. Аффективный и когнитивный компоненты образа самого себя уже относительно хорошо уравновешены. Основой для их баланса служит стремительное обогащение индивидуальной практики и углубление содержательных контактов детей в общении как со старшими, так и с равными им по возрасту партнерами. Происходит тесное переплетение опыта индивидуальной деятельности и опыта общения. Ребенок с жадным любопытством наблюдает за другими детьми, ревниво сравнивает их достижения со своими, с огромным интересом он обсуждает со старшими свои дела и дела товарищей. Поэтому результаты индивидуальной практики четко фиксируются в памяти дошкольника и довольно ясно осознаются. В дошкольном возрасте представления детей о себе также могут искажаться, но уже не вследствие аберраций памяти, а из–за действия того механизма взаимодействия центра и периферии в архитектонике образа, о котором мы писали выше.
Важнейшее достижение дошкольников – отделение у них общей самооценки от конкретной. Наибольшего совершенства оно достигает при внеситуативно–личностном общении и выражается в способности детей по–деловому – спокойно и открыто – относиться к замечаниям взрослого. Четкая и уверенная конкретная самооценка – важнейшее достижение дошкольного возраста, обеспечивающее (наряду с другими неотъемлемыми условиями) готовность детей к обучению в школе, поскольку без нее невозможно построение у детей учебных действий и рефлексии (В. В. Давыдов, 1977).
У дошкольников сохраняется общая положительная самооценка, ее по–прежнему обеспечивают любовь и бескорыстная забота старших. Ее наличие обусловливает типичную склонность дошкольников завышать представление о своих возможностях, отмечаемую многими исследователями (Л. И. Божович, 1968; Е. И. Савонько, 1970; Р. Б. Стеркина, 1977). Впрочем, такая неточность образа очень полезна для развития детей, потому что поощряет их ставить перед собой трудные задачи и максимально мобилизовать силы для их достижения. После 3 лет у детей все интенсивнее развивается относительная самооценка (Л. В. Илюшкина // Проблемы общей., 1979) путем активного сопоставления себя с товарищем. После 3 лет мы отмечали пристрастный, ревнивый характер отношения дошкольников к результатам деятельности своих ровесников. Но он как раз свидетельствует о включении в действие психологических механизмов относительной самооценки.
Образ самого себя у дошкольников экспериментально изучал А. И. Силвестру (1978а, б). Его работа направлена на выяснение основных источников и факторов формирования представления о своих возможностях у детей 3–7 лет. Он предлагал своим маленьким испытуемым прыгать в длину. Пол в комнате, куда он приводил ребят, был расчерчен горизонтальными полосами. У конца каждой линии стояла какая–нибудь игрушка. В одних сериях дети прыгали, как хотели, в других экспериментатор просил их проследить за своими действиями и определить, до какой игрушки они могут допрыгнуть. Прогноз ребенка принимался иногда молча, а иногда экспериментатор или специально приглашенный на опыт сверстник оспаривали слова испытуемого, завышая или занижая его способности.
Результаты экспериментов А. И. Силвестру представлены в табл. 1.8, где видно, что уже в индивидуальном опыте большинство дошкольников могут оценить свои способности, причем 32 % из них – точно.
Таблица 1.8 
Характер ответов испытуемых о своих прыжках в разных экспериментальных ситуациях, %

Выдвижение взрослым специальной задачи оценить себя дает возможность получить ответы уже у всех детей, и 72,5 % из них делают это точно. В некоторых сериях опытов экспериментатор до прыжка ребенка высказывал свое предположение о его успехе. Оказалось, что слова взрослого сильно влияли на самооценку дошкольника. Ошибочные предположения взрослого искажали ответы детей, а точные прогнозы способствовали почти максимальной (98 %) точности их ответов. Оценки сверстника тоже влияли на самооценку дошкольника, но намного слабее. В условиях групповых, совместных прыжков ребенок мог прямо сравнивать себя с товарищами. Дети использовали сопоставление результатов для повышения точности своих ответов. Но если их прыжок был хуже, чем у сверстника, то нежелание признать свое отставание снижало точность ответов дошкольников. Исследование А. И. Силвестру позволило отметить склонность детей завышать свои истинные показатели, и лишь в редких случаях (10–12 %) дошкольники их преуменьшали.
Эти материалы позволяют сделать заключение, что «важнейшая функция индивидуального опыта состоит. в обеспечении когнитивной части образа самого себя конкретными данными о себе» (А. И. Силвестру, 1978б. С. 10), а «опыт общения… составляет в основном материал для построения его аффективной части. При этом общение со взрослыми и общение со сверстниками выполняет неодинаковые функции» (там же. С. 11).
Опыт общения со взрослыми выступает как:
1) источник оценочных воздействий для формирования отношения детей к себе и к миру;
2) источник организации индивидуального опыта ребенка;
3) контекст для сравнения ребенком себя с идеалом, с эталоном.
Общение со сверстниками выполняет функции:
1) контекста для сравнения ребенком себя с равными ему существами;
2) средства взаимного обмена оценочными воздействиями.
А. И. Силвестру были получены очень яркие свидетельства сложной архитектоники образа самого себя у дошкольников и диалектического взаимодействия его центра с периферией. Во–первых, ему удалось констатировать связь между искажением представления ребенка о своих способностях далеко прыгать и общими личностными особенностями детей. И, во–вторых, он сумел, отправляясь от периферии, существенно преобразовать в формирующем эксперименте ядро образа. А. И. Силвестру отметил, что дети с точными представлениями вели себя адекватно условиям, при трудностях проявляли настойчивость и старание, их отличали общительность, умение не только сотрудничать с окружающими, но и постоять, когда нужно, за себя. Таких детей было немного в младшем и среднем возрасте, но в старшем их доля превышала 73 %. При заниженных представлениях дети в тех же условиях были малоподвижны, необщительны, недоверчивы, они легко обижались, не верили в свои силы, не умели сотрудничать и защищать свои интересы. В младшей группе таких детей не было совсем, а в средней и старшей они составляли примерно 10 %. У детей с завышенными представлениями отмечалась несдержанность, они мало старались и не обращали должного внимания на трудности, не всегда умели ладить с окружающими людьми, в случае неуспеха очень расстраивались, быстро обижались. Доля таких детей была наибольшей в младшей группе (78 %), а потом снижалась. Установленные факты А. И. Силвестру истолковал как результат влияния центра на периферию образа самого себя, как проявление общей самооценки в конкретных представлениях о себе. Он выдвинул гипотезу, что для коррекции ошибочных представлений детей нужно обогатить индивидуальный опыт ребенка новыми реальными знаниями о пределах своих сил и создать у него благоприятный опыт взаимоотношений с окружающими людьми.
Для опытов были отобраны 5 дошкольников, стойко занижавших свои достижения в прыжках (более 50 % их ответов отклонялись от фактов в сторону преуменьшения результатов). В течение 2 мес. с каждым из них было проведено 16 занятий. На занятиях испытуемый прыгал вместе со специально подобранными товарищами, достижения которых были заметно ниже, чем у него, а уверенность в себе намного выше. Взрослый ободрял всех детей, хвалил и высоко их оценивал. Результаты формирующих занятий представлены в табл. 1.9.
Таблица 1.9 
Ответы испытуемых о дальности своих прыжков и прыжков других детей до и после формирующих занятий (в среднем по группе), %

Из этой таблицы видно, что после занятий дети дали 84 % точных ответов по сравнению с 36 % до них. Среди неточных ответов отсутствовали случаи недооценки своих прыжков, а в 16 % случаев испытуемые даже завышали свои показатели, чего раньше никогда не делали.
Умение детей анализировать и оценивать успехи других детей также повышалось. Но изменения коснулись не только отношения детей к своим прыжкам. Они стали смелее, 3 из 5 детей даже решились пройти по качающейся доске. Исчезли их скованность и нерешительность, они теперь намного чаще контактировали с товарищами, проявляли активность и инициативу. По–видимому, итоги формирующих опытов свидетельствуют о влиянии периферии образа себя у ребенка на его центр.
В целом исследование А. И. Силвестру значительно обогащает наши знания о становлении и развитии образа самого себя у дошкольников. Рассмотренная работа, а также другие работы имеют прямое практическое значение. Они показывают родителям и воспитателям, что представление ребенка о себе и его отношение к себе не являются врожденными, а возникают в ходе общения. При этом, в первые 7 лет жизни наиболее сильное влияние оказывают воздействия взрослых людей. Это накладывает на них особую ответственность, но одновременно открывает им и большие возможности для воспитания у детей желательных качеств личности, связанных с особенностями представления ребенка о себе.
Подведем краткие итоги тому, о чем говорили в главе 4.
Общение, как и всякая другая деятельность, завершается определенным результатом. Результат общения можно рассматривать как его продукт.
Общение приводит к созданию многочисленных и разнообразных продуктов. Среди них важное место занимают взаимоотношения и образ самого себя.
Характер общения обусловливает особенности взаимоотношений людей. Но и взаимоотношения, раз возникнув, в свою очередь, воздействуют на процессы общения.
Взаимоотношения людей носят избирательный характер. Избирательность в отношениях определяется потребностями человека. Избирательные взаимоотношения между людьми в высокой степени зависят от коммуникативной потребности.
Партнер, который позволяет ребенку удовлетворить потребность в общении на достигнутом детьми уровне развития, вызывает у него симпатию и расположение. Чем больше общение с партнером соответствует конкретному содержанию потребности ребенка (во внимании, уважении, сопереживании), тем больше тот его любит.
Зависимость взаимоотношений от содержания потребности в общении обнаруживается как в общении детей со взрослыми, так и в общении их между собой. В фундаменте добрых отношений в общении с обоими партнерами лежит удовлетворение потребности ребенка в доброжелательном внимании окружающих людей; она «опредмечивается» в личностных коммуникативных мотивах.
Образ самого себя возникает у ребенка в ходе различных видов жизненной практики: опыта индивидуальной (одиночной) деятельности и опыта общения. Функционирование организма («жизнь тела») создает элементарную основу для самоощущения ребенка. Решающее значение в качестве источника и фактора развития у детей представления о себе и отношения к себе имеет предметная деятельность, активно преобразующая окружающий мир и имеющая социально–исторический характер. Общение среди прочих видов такой деятельности вызывает особенно острую нужду в самопознании и создает наилучшие условия для его протекания.
Образ самого себя мы понимаем как аффективно–когнитивный комплекс. Его аффективную часть мы называем самооценкой, а когнитивную – представлением ребенка о себе. В раннем и дошкольном детстве можно наблюдать переход от абсолютной самооценки к относительной, а также общую и конкретную самооценки. Представления детей о себе с возрастом становятся все более точными, но возможны и их устойчивые искажения (занижение, завышение) под влиянием аффективного компонента образа.

Заключение

Мы рассмотрели в нашей книге проблему общения детей с окружающими людьми – его природу, возникновение, развитие в первые 7 лет жизни и некоторые продукты общения. Наша цель состояла в том, чтобы показать, как ребенок после появления на свет постепенно вступает в контакты сначала со взрослыми, а потом и со сверстниками. Он реализует при этом свою прирожденную способность стать человеком. Не будь ее – никто и ничто не помогло бы ему; все попытки воспитать человека из животных, даже таких, как антропоиды, всегда терпели неудачу (Н. Н. Ладыгина–Котс, 1935).
Но одного этого недостаточно – в изоляции от мира людей ребенок остается полуживотным («дети–маугли», дети с тяжелыми формами госпитализма). Он становится человеком, только присваивая общественно–исторический опыт человечества в процессе общения со старшими по возрасту людьми, живыми носителями такого опыта. Следовательно, общение – условие и важнейший фактор психического развития ребенка.
Общение по своей природе не сводится к внешне наблюдаемым контактам людей – оно в них лишь обнаруживается и представляет собой сложную деятельность, имеющую внешне развернутую феноменологию, видимую наблюдателю, а также обширную духовную часть, скрытую от его глаз, с многоуровневой структурой. Коммуникативная деятельность побуждается своими особыми потребностями и мотивами, она направлена на решение задач, не поддающихся иным, некоммуникативным средствам.
В общение человек вступает, движимый потребностью к самопознанию, и удовлетворяет ее через познание других людей и с их помощью. Вот в чем состоит, на наш взгляд, самое главное в общении, что не позволяет растворить его в других видах деятельности. В общении человек удовлетворяет свою нужду не в пище, не в тепле и не в безопасности, но в том величайшем богатстве, которым являются другие люди, – в их духовности, личностности, субъективности, в их истинно и собственно человеческой сущности.
Ребенок вступает в общение не сразу. И в том, чтобы заработали «встроенные» в него биологические системы, а на их основе возникли связи малыша со всем миром людей, чтобы проснулось в нем его человеческое начало, решающую роль играет взрослый. Взрослый провидит в новорожденном будущего человека – только поэтому новорожденный и становится человеком. В общении обе стороны – и большой, и маленький – получают ни с чем не сравнимую, высокую и светлую радость, она во многом обеспечивает успех великого труда по первоначальному включению малыша в мир людей. Никак нельзя умалять и значение собственной активности ребенка. Он не просто приемлет пассивно то, что исходит от старших, а преломляет через призму своих способностей и возможностей. Он раскрывается навстречу взрослому в своем неисчерпаемом богатстве. И поэтому каждое новое поколение дополняет общечеловеческий опыт новыми ценностями и обеспечивает его дальнейший прогресс.
Область общения для психолога все еще полна тайн и секретов. Недаром некоторые научные книги имеют такие волнующие заголовки, как «Открытие «Я»» (И. С. Кон, 1978) или «Загадка человеческого Я» (Ф. Т. Михайлов, 1976). Но тщательные наблюдения и эксперименты позволяют проникнуть в самые сокровенные глубины общения, понять его потребности и мотивы, увидеть, как оно движет жизнь личности. Они приоткрывают завесу над тем, что представляет собой малыш и как он себя представляет.

Список литературы

1. Маркс К., Энгельс Ф.  Сочинения. 2–е изд. Т. 3, 12, 23, 42.
2. Авдеева Н. Н.  Развитие эмоционального самоощущения у ребенка первого года жизни // Новые исследования в психологии, 1976. – № 2 (15). – С. 75–79.
3. Ананьев Б. Г.  Человек как предмет познания // Избр. психол. тр.: В 2 т. – М., 1980а. Т. 1. – С. 16–178.
4. Ананьев Б. Г.  К постановке проблемы развития детского самосознания // Избр. психол. тр.: В 2 т. – М., 1980б. Т. 2. – С. 103–127.
5. Андреева Г. М.  Социальная психология. – М., 1980а. – С. 416.
6. Андреева Г. М.  Принцип деятельности и построение системы социально–психологического знания // Вестн. Моск. ун–та. Сер. 14. Психология, 1980. – № 4. – С. 3–13.
7. Аркан Е. А.  Ребенок в дошкольные годы. – М., 1968. – С. 442.
8. Асеев В. Г.  О диалектике детерминации психического развития // Принцип деятельности в психологии. – М., 1978. – С. 21–38.
9. Бауэр Т.  Психическое развитие младенца. – М., 1979. – С. 320.
10. Бедельбаева Х. Т.  Развитие избирательного отношения к зрительным воздействиям у детей дошкольного возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1978а. – С. 28.
11. Бедельбаева X. Т.  Влияние общения на избирательное отношение детей к «социальным» и «физическим» зрительным сигналам // Новые исследования в психологии, 1978б. – № 2 (21). – С. 55–68.
12. Бедельбаева Х. Т., Смирнова Е. О.  Общение с взрослыми – основной источник психического развития ребенка (о формировании внеситуативных форм общения) // Дошкольное воспитание, 1980. – № 2. – С. 32–35.
13. Бельтюков В. И.  Взаимодействие анализаторов в процессе восприятия и усвоения устной речи (в норме и патологии). – М., 1977. – С. 175.
14. Бернштейн Н. А.  О построении движений. – М., 1947. – С. 254.
15. Бижу У., Баер Д.  Некоторые методологические достижения функционального анализа процесса развития ребенка // Изучение развития и поведения детей. – М., 1966. – С. 199–240.
16. Бодалев А. А.  Восприятие человека человеком. – Л., 1965.– С. 123.
17. Бодалев А. А. и др.  Новые данные к проблеме «социальной перцепции» // Вопросы психологии, 1910. – № 3. – С. 126–131.
18. Божович Л. И.  Личность и ее формирование в детском возрасте. – М., 1968. – С. 464.
19. Валлон А.  Психическое развитие ребенка. – М., 1967. – С. 195.
20. Веденов А. В.  Вопросы коммунистического воспитания и психологическая наука // Вопросы психологии, 1963. – № 7. – С. 7–20.
21. Венгер Л. А.  Восприятие и обучение. – М., 1969. – С. 365.
22. Ветрова В. В.  Развитие предречевых вокализаций у детей от 5 до 19 месяцев // Новые исследования в психологии и возрастной физиологии, 1972. – № 2 (6). – С. 56–61.
23. Ветрова В. В.  Влияние слышимой речи на предречевые вокализации детей раннего возраста // Новые исследования в психологии, 1973. – № 1 (7). – С. 41–43.
24. Ветрова В. В.  Влияние прослушивания речи взрослых на вербальное развитие детей раннего возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1975. – С. 23.
25. Власова Н. Н.  Изучение особенностей доминирования мотивов у детей младшего школьного возраста // Вопросы психологии, 1977. – № 1. – С. 97–106.
26. Возрастные и индивидуальные особенности младших подростков / Под ред. Д. Б. Эльконина, Т. В. Драгуновой. – М., 1967. – С. 360.
27. Возрастная и педагогическая психология / Под ред. А. В. Петровского. – М., 1979. – С. 284.
28. Воспитание детей раннего возраста в детских учреждениях / Под ред. Н. М. Щелованова, Н. М. Аксариной. – М., 1955. – С. 139.
29. Воспитание, обучение и психическое развитие / Под ред. А. В. Запорожца, B. В. Давыдова. – М., 1977. Ч. I. – С. 207.
30. Восприятие и деятельность / Под ред. А. Н. Леонтьева. – М., 1976. – С. 320.
31. Выготский Л. С.  Мышление и речь // Собр. соч.: В 6 т. – М., 1982. Т. 2. – C. 5–361.
32. Выготский Л. С.  История развития высших психических функций // Собр. соч.: В 6 т. – М., 1983. Т. 3. – С. 5–328.
33. Выготский Л. С.  Младенческий возраст // Собр. соч.: В 6 т. – М., 1984. Т. 4. – С. 269–317.
34. Галигузова Л. Н.  Развитие потребности в общении со сверстниками в раннем возрасте // Новые исследования в психологии, 1978. – № 2 (19). – С. 60–64.
35. Галигузова Л. Н.  К вопросу о происхождении и специфике потребности в общении со сверстниками у детей раннего возраста // Новые исследования в психологии, 1980. – № 2 (23). – С. 31–36.
36. Гальперин П. Я.  Развитие исследований по формированию умственных действий // Психологическая наука в СССР. – М., 1959. Т. 1. – С. 441–469.
37. Гальперин П. Я., Запорожец А. В., Карпова С. Н.  Актуальные проблемы возрастной психологии. – М., 1978. – С. 120.
38. Годовикова Д. Б.  Роль предварительного зрительного ознакомления с условиями задачи в формировании двигательного навыка у детей дошкольного возраста // Вопросы психологии, 1959. – № 2. – С. 144–156.
39. Годовикова Д. Б.  Исследование латентного научения // Вопросы психологии, 1965. – № 4. – С. 165–175.
40. Годовикова Д. Б.  Особенности реакции младенцев на «физические» и «социальные» звуковые раздражители // Вопросы психологии, 1969. – № 6. – С. 79–91.
41. Годовикова Д. Б.  Влияние отношения детей к взрослому на развитие их познавательной активности // Некоторые актуальные психолого–педагогические проблемы воспитания и воспитывающего обучения. – М., 1976. – С. 222–226.
42. Давыдов В. В.  Психологические проблемы воспитания и обучения подрастающего поколения // Вопросы психологии, 1977. – № 5. – С. 35–47.
43. Димитров И. Т.  Целостная деятельность и «образ самого себя» у дошкольников // Новые исследования в психологии, 1979. – № 2 (21). – С. 64–69.
44. Добрынин Н. Ф.  Активность личности и принцип значимости // Проблемы личности. – М., 1969. – С. 450–458.
45. Елагина М. Г.  Возникновение активной речи в процессе сотрудничества с взрослыми у детей раннего возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1977а. – С. 16.
46. Елагина М. Г.  Влияние некоторых особенностей общения на возникновение активной речи в раннем возрасте // Вопросы психологии, 1977б. – № 2. – С. 135–142.
47. Елагина М. Г.  Общая и конкретная самооценка у детей раннего возраста // Новые исследования в психологии, 1982. – № 2 (27). – С. 48–54.
48. Заззо Р.  Психическое развитие ребенка и влияние среды // Вопр. психологии, 1967. – № 2. – С. 11–24.
49. Запорожец А. В.  Развитие произвольных движений. – М., 1960а. – С. 430.
50. Запорожец А. В.  Развитие восприятия и деятельность // Тез. XVIII Между–нар. психол. конгресса. – М., 1960б. – С. 54–63.
51. Запорожец А. В., Величковский Б. М.  Предисловие // Т. Бауэр. Психическое развитие младенца. – М., 1979. – С. 5–10.
52. Запорожец А. В. и др.  Восприятие и действие. – М., 1966. – С. 323.
53. Зинченко В. П.  Теоретические проблемы психологии восприятия // Инженерная психология. – М., 1964. – С. 231–264.
54. Изучение мотивации детей и подростков / Под ред. Л. И. Божович, Л. В. Благонадежиной. – М., 1972. – С. 351.
55. Ильенков Э. В.  Что же такое личность? // С чего начинается личность. – М., 1979. – С. 183–237.
56. Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. В. В. Давыдова, М. И. Лисиной. – М., 1978. – С. 163.
57. Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1980. – С. 168.
58. Каверина Е. К.  О развитии речи у детей первых двух лет жизни. – М., 1950. – С. 121.
59. Каган М. С.  Человеческая деятельность. – М., 1974. – С. 328.
60. Кемпински А.  Психопатология неврозов. – Варшава, 1975. – С. 400.
61. Кистяковская М. Ю.  Развитие движения у детей первого года жизни. – М., 1970. – С. 224.
62. Ковалев А. Г.  Психология личности. – Л., 1963. – С. 262.
63. Коломинский Я. Л.  Психология взаимоотношений в малых группах. – Минск, 1976. – С. 217.
64. Коломинский Я. Л.  Психология личных взаимоотношений в группе сверстников: Автореф. докт. дис. – М., 1981. – С. 59.
65. Кольцова М. М.  Обобщение как функция мозга. – Л., 1967. – С. 181.
66. Кон И. С.  Общение и самосознание // Социально–психологические и лингвистические характеристики форм общения и развития контактов между людьми. – М., 1971. – С. 85–108.
67. Кон И. С.  Открытие «Я». – М., 1978. – С. 367.
68. Кон И. С.  Психология юношеского возраста. – М., 1979.– С. 175.
69. Кон И. С.  Дружба. – М., 1980. – С. 220.
70. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения на отношение детей раннего возраста к взрослым // Вопросы психологии, 1973. – № 4. – С. 65–70.
71. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения со взрослым на отношение к нему ребенка: Автореф. канд. дис. – М., 1975. – С. 23.
72. Кривина С. М., Фрухт Э. Л.  Особенности развития детей раннего возраста. – М., 1975. – С. 46.
73. Ладыгина–Котс Н. Н.  Дитя шимпанзе и дитя человека в их инстинктах, эмоциях, играх, привычках и выразительных движениях. – М., 1935. – С. 207.
74. Лейтес Н. С.  Умственные способности и возраст. – М., 1971. – С. 279.
75. Леонтьев А. А.  Психология общения. – Тарту, 1973. – С. 208.
76. Леонтьев А. А.  Деятельность и общение // Вопр. философии, 1979а. – № 1. – С. 121–132.
77. Леонтьев А. А.  Педагогическое общение. – М., 1979б. – С. 48.
78. Леонтьев А. Н.  О значении понятия предметной деятельности для психологии // Тез. докл. к XX Междунар. психол. конгрессу. – М., 1972. – С. 104–115.
79. Леонтьев А. Н.  Избранные психологические произведения: В 2 т. – М., 1983.
80. Лехтман–Абрамович Р. Я., Фрадкина Ф. И.  Этапы развития игры и действий с предметами в раннем детстве. – М., 1949. – С. 73.
81. Лийметс Х. И.  О некоторых исходных положениях в исследовании ученических групп и коллективов // Изменения в исследовании проблем воспитания. – Тарту, 1973. – С. 37–41.
82. Лисина М. И.  Влияние отношений с близкими взрослыми на развитие ребенка раннего возраста // Вопросы психологии, 1961. – № 3. – С. 117–124.
83. Лисина М. И.  Возрастные и индивидуальные особенности общения со взрослыми у детей от рождения до 7 лет: Автореф. докт. дис. – М., 1974а. – С. 36.
84. Лисина М. И.  Общение ребенка со взрослым как основной фактор возникновения активной речи в раннем возрасте // Материалы симпозиумов XXIV Все–союз. совещания по проблемам высшей нервной деятельности, посвященного 125–летию со дня рождения И. П. Павлова. – М., 1974б. – С. 295–297.
85. Лисина М. И.  О механизмах смены ведущей деятельности у детей первых семи лет жизни // Вопросы психологии, 1978. – № 5. – С. 73–78.
86. Лисина М. И., Ветрова В. В., Смирнова Е. О.  Об избирательном отношении к речевым воздействиям взрослого у детей раннего и дошкольного возраста // Проблемы общения и воспитания. – Тарту, 1974. – С. 128–146.
87. Лисина М. И., Галигузова Л. Н.  Изучение становления потребности в общении со взрослыми и сверстниками у детей раннего возраста // Психолого–педагогические проблемы общения. – М., 1979. – С. 60–79.
88. Лисина М. И., Лопес Гевара Г. М.  Развитие избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение I. Различение фонем родного и иностранного языка у русских детей // Новые исследования в психологии и возрастной физиологии, 1972. – № 2 (6). – С. 45–50.
89. Лисина М. И., Лопес Гевара Г. М.  Развитие избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение II. Различение фонем родного языка у кубинских взрослых и детей // Новые исследования в психологии, 1973. – № 2(8). – С. 36–38.
90. Лисина М. И., Мещерякова С. Ю., Сорокина А. И.  Эмоциональное развитие младенцев в общении // VI Всесоюз. съезд психологов. – М., 1983. – С. 77–79.
91. Лисина М. И., Силвестру А. И.  Психология самопознания у дошкольников. – Кишинев, 1983. – С. 109.
92. Лисина М. И., Шерьязданова Х. Т.  К вопросу об избирательности отношения к зрительным воздействиям // Изв. АН Казахской ССР, 1980. – № 1. – С. 59–65.
93. Лозоцева В. Н.  Особенности отношения подростка к сверстнику как к образцу: Автореф. канд. дис. – М., 1978. – С. 20.
94. Ломов Б. Ф.  Психические процессы и общение // Методологические проблемы социальной психологии. – М., 1975.– С. 151–164.
95. Лямина Г. М.  Развитие понимания речи у детей второго года жизни // Вопросы психологии, 1960. – № 3. – С. 106–121.
96. Ляудис В. Я.  Память в процессе развития. – М., 1976.– С. 256.
97. Мазитова Г. Х.  Развитие дифференцированных взаимоотношений с окружающими взрослыми у младенцев: Автореф. канд. дис. – М., 1977. – С. 22.
98. Мазитова Г. Х.  Взаимоотношения с окружающими взрослыми как фактор развития личности ребенка на первом году жизни // Вопросы психологии личности. – Ташкент, 1979. – С. 62–74.
99. Манова–Томова В.  Эмоции и говор у малкото дите. – София, 1969. – С. 195.
100. Мещерякова С. Ю.  Особенности «комплекса оживления» у младенцев при воздействии предметов и общении с взрослыми // Вопросы психологии, 1975. – № 5. – С. 81–99.
101. Мещерякова С. Ю.  Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Автореф. канд. дис. – М., 1979. – С. 16.
102. Михайлов Ф. Т.  Загадка человеческого Я. – М., 1976. – С. 287.
103. Мухина B. C.  Психология дошкольника. – М., 1975. – С. 240.
104. Мышление и общение / Под ред. Ц. Л. Фридман, А. А. Брудного. – Алма–Ата, 1973. – С. 347.
105. Мясищев В. Н.  Личность и неврозы. – Л., 1960. – С. 224.
106. Непомнящая Н. И.  Опыт системного исследования психики ребенка. – М., 1975. – С. 232.
107. Обуховский К.  Психология влечений человека. – М., 1972. – С. 237.
108. Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 209.
109. Общение и речь: Развитие речи у детей в общении со взрослым / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1985. – С. 208.
110. Отношения между сверстниками в группе детского сада (опыт социально–психологического исследования) / Под ред. Т. А. Репиной. – М., 1978. – С. 200.
111. Очерки психологии детей младшего школьного возраста / Под ред. А. Н. Леонтьева, Л. И. Божович. – М., 1950. – С. 190.
112. Павлов И. П.  Избранные сочинения. – М., 1949. – С. 638.
113. Парыгин Б. Д.  Основы социально–психологической теории. – М., 1971. – С. 351.
114. Пейпер А.  Особенности деятельности мозга ребенка. – М., 1962. – С. 519.
115. Петровский А. В.  О некоторых проблемах социально–психологических исследований // Вопросы психологии, 1970. – № 4. – С. 3–10.
116. Поддьяков Н. Н.  Мышление дошкольника. – М., 1977. – С. 272.
117. Попова М. И.  Особенности речевых проявлений детей первого полугодия второго года жизни // Вопросы психологии, 1968. – № 4. – С. 116–122.
118. Поршнев Б. Ф.  Социальная психология и история. – М., 1966. – С. 213.
119. Принцип развития в психологии / Под ред. Л. И. Анцыферовой. – М., 1978. – С. 8.
120. Пришвин М.  Незабудки. – М., 1969. – С. 368.
121. Проблемы общей, возрастной и педагогической психологии / Под ред. В. В. Давыдова. – М., 1978. – С. 238.
122. Проблемы общей, возрастной и педагогической психологии / Под ред. В. В. Давыдова. – М., 1979. – С. 160.
123. Проблема общения в психологии / Под ред. Б. Ф. Ломова. – М., 1981. – С. 277.
124. Проблемы периодизации развития психики в онтогенезе / Под ред. В. В. Давыдова, Д. Б. Эльконина и др. – М., 1976. – С. 156.
125. Проблемы формирования социогенных потребностей / Под ред. Ш. Н. Чхартишвили, Н. И. Саржвеладзе. – Тбилиси, 1974. – С. 308.
126. Психологические основы формирования личности в условиях общественного воспитания / Под ред. И. В. Дубровиной и др. – М., 1979. – С. 261.
127. Психология детей дошкольного возраста / Под ред. А. В. Запорожца, Д. Б. Эльконина. – М., 1964. – С. 352.
128. Психология личности и деятельности дошкольника / Под ред. А. В. Запорожца, Д. Б. Эльконина. – М., 1965. – С. 294.
129. Психология формирования личности и проблемы обучения / Под ред. Д. Б. Эльконина, И. В. Дубровиной. – М., 1980. – С. 168.
130. Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте / Под ред. А. В. Запорожца, М. И. Лисиной. – М., 1966. – С. 300.
131. Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца, М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 288.
132. Рояк А. Л.  Психологическая характеристика трудностей взаимоотношений со сверстниками некоторых детей дошкольного возраста // Вопросы психологии, 1974. – № 3. – С. 71–83.
133. Рубинштейн С. Л.  Основы общей психологии. – М., 1946. – С. 704.
134. Рубинштейн С. Л.  Проблемы общей психологии. – М., 1973. – С. 424.
135. Савонько Е. И.  Возрастные особенности ориентации ребенка на самооценку и оценку его другими людьми // Новые исследования в психологии и возрастной физиологии, 1970. – № 1 (14). – С. 129–132.
136. Сеченов И. М.  Избранные произведения. – М., 1970. – С. 771.
137. Силвестру А. И.  К вопросу о развитии самооценки в дошкольном возрасте // Новые исследования в психологии, 1978а. – № 2 (19). – С. 80–84.
138. Силвестру А. И.  Роль индивидуального опыта и опыта общения в формировании у дошкольников представлений о своих возможностях: Автореф. канд. дис. – М., 1978б. – С. 18.
139. Смирнов С. Д.  Мир образов и образ мира // Вестн. Моск. ун–та. Сер. 14. Психология, 1981. – № 2. – С. 15–29.
140. Смирнова Е. О.  Влияние отношений между ребенком и взрослым на эффективность обучения в дошкольном возрасте // Новые исследования в психологии. – 1975. – № 1 (12). – С. 37–39.
141. Смирнова Е. О.  Влияние общения ребенка со взрослыми на эффективность обучения дошкольников: Автореф. канд. дис. – М., 1977. – С. 22.
142. Смирнова Е. О.  Влияние формы общения со взрослым на эффективность обучения дошкольников // Вопросы психологии, 1980. – № 5. – С. 105–112.
143. Смирнова Е. О., Кондратович И. А.  Проявление некоторых особенностей в общении со взрослым у детей раннего и дошкольного возраста // Дошкольное воспитание, 1973. – № 9. – С. 18–21.
144. Смирнова Р. А.  Формирование избирательных привязанностей у детей дошкольного возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1981. – С. 20.
145. Сорокина Т. М.  Исследование феномена «амбивалентного поведения» у детей раннего возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1977. – С. 20.
146. Сорокина Т. М.  О некоторых индивидуально–возрастных особенностях общения детей раннего возраста // Вопросы обучения и воспитания. – Горький, 1978. – С. 142–154.
147. Социальная адаптация детей в дошкольных учреждениях / Под ред. Р. В. Тонковой–Ямпольской, Е. Шмидт–Кольмер, А. Атанасовой–Вуковой. – М., 1980. – С. 235.
148. Спок Б.  Ребенок и уход за ним. – М., 1971. – С. 456.
149. Стеркина Р. Б.  Роль деятельности в формировании самооценки у детей дошкольного возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1977. – С. 15.
150. Счастная A. M.  Психологические особенности межличностных отношений детей шестилетнего возраста в условиях детского сада и подготовительных классов школы: Автореф. канд. дис. – Киев, 1980. – С. 21.
151. Татозов Т.  Влияние на эмоционалите съсотояния върху говорната активност на деца от 2 до 3–годишна възраста: Автореф. канд. дис. – София, 1976. – С. 39.
152. Теоретические и прикладные проблемы психологии познания людьми друг друга / Под ред. А. А. Бодалева. – Краснодар, 1975. – С. 186.
153. Уманский Л. И.  Критерии диагностики общественной активности группы как коллектива // Социально–психологические вопросы общественной активности школьников и студентов. – Курск, 1971. – С. 4–25.
154. Уэллс Г.  Крах психоанализа. От Фрейда к Фромму. – М., 1968. – С. 288.
155. Фигурин Н. Л., Денисова М. М.  Этапы развития поведения детей в возрасте от рождения до одного года. – М., 1949. – С. 101.
156. Флейвелл Еж.  Генетическая психология Жана Пиаже. – М., 1967. – С. 653.
157. Фокина Н. Э.  Развитие моральных суждений у младших школьников и подростков: Автореф. канд. дис. – М., 1978. – С. 23.
158. Фонарев А. М.  Развитие ориентировочных реакций у детей. – М., 1977. – С. 87.
159. Чеснокова И. И.  Проблема самосознания в психологии. – М., 1977. – С. 144.
160. Чуковский К. И.  От двух до пяти. – М., 1965. – С. 186.
161. Швачкин Н. Х.  Развитие фонематического восприятия речи в раннем возрасте // Изв. АПН РСФСР, 1948. – Вып. 13. – С. 101–132.
162. Экспериментальные исследования по проблемам общей и педагогической психологии / Под ред. В. Н. Пушкина. – М., 1975. – С. 186.
163. Экспериментальные исследования по проблемам общей, социальной психологии и дифференциальной психофизиологии / Под ред. В. А. Голубевой, В. Б. Ольшанского. – М., 1976. – С. 144.
164. Экспериментальные исследования по проблемам педагогической психологии / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1979. – С. 160.
165. Эльконин Д. Б.  Детская психология. – М., 1960. – С. 328.
166. Эльконин Д. Б.  К проблеме периодизации психического развития в детском возрасте // Вопросы психологии, 1971. – № 4. – С. 6–21.
167. Эльконин Д. Б.  Психология игры. – М., 1978а. – С. 304.
168. Эльконин Д. Б.  Заметки о развитии предметных действий в раннем возрасте // Вестн. Моск. ун–та. Сер. 14. Психология, 1978б. – № 3. – С. 3–12.
169. Якобсон Ц. М.  Психологические проблемы мотивации поведения человека. – М., 1969. – С. 320.
170. Ainsworth M.  Patterns of Attachment Behavior Seen by the Infant Interaction with His Mother. – Merrill, 1964. – 123 p.
171. Ambrose]. A.  The Concept of a Critical Period for the Development of Social Responsiveness // B. M. Foss (Ed.). Determinants of Infant Behavior. – London – New–York, 1961. – № 2. – P. 27–49.
172. Argyle M., Kendon A.  The Experimental Analysis of Social Performance // Advances in Experimental Social Psychology. – N. Y., 1967. – P. 55–98.
173. Berlyne D. E.  Conflict, Arousal and Curiosity. – N.Y., 1960. – P. 274.
174. Bosinelli M., Venturini A.  Il Costituirsi del Rapporto Oggetuale nel Primo Anno di Vita: Ricerche Sperimentali Sulla Risposta del Sorriso // Revista di Psychologia. Anno LXII, fase, 1968. – № 1. – P. 54–72.
175. Bower T. G.  The Visual World of Infants. – N. Y., 1966. – 318 p.
176. Bower T. G.  Infant Perception of the Third Dimention and Object Concept Development // Infant Perception: from Sensation to Cognition. – N. Y.; S–fco; L., 1975. – P. 7–72.
177. Bowlby].  Maternal Care and Mental Health. – Geneva, 1951a. – 166 p.
178. Bowlby].  Soins Maternels et Sante Mental. – Geneva, 1951b. – 199 p.
179. Bowlby].  Attachment // Attachment and Love. – L.,1969. Vol. I. – 104 p.
180. Brackbill Y.  The Use of Social Reinforcement in Conditioning of Smiling // Behavior in Infancy and Early Childhood. – N. Y., 1967. – P. 31–55.
181. Bruner]. S.  Beyond the Information Given: Studies in the Psychology of Knowing. – L., 1970. – 216 p.
182. Bryan]. H.  Children's Cooperation and Helping Behavior // Review of Child Development Research. – Chicago, 1975. Vol. 5. – P. 127–182.
183. Campbell D. T.  Ethnocentric and Other Altruistic Motives // Nebraska Symposium on Motivation. – Nebraska, 1965. – P. 283–311.
184. Cantor G. N.  Reactions of Infants and Children on Complex and New Stimuli // Advances in Child Development and Behavior. – N. Y.; L., 1963. – P. 114–147.
185. Carlsson V., Carlsson L., Alderman A.  Barn 0–2 Arux. Utveckling i Samspel. – Lund, 1976. – 78 p.
186. Casler L.  The Effects of Extra Tactile Stimulation on a Group of Institutionalized Infants // Gen. Psychol, 1965. – № 71. – P. 167–175.
187. Condon W. S., Sander L. W.  Synchrony Demonstrated Between Movements of the Neonate and Adult Speech // Child Development, 1974. Vol. 45. – P. 45–53.
188. David M., Appel G.  Loczy ou le Maternage Insolite. – Paris, 1973. – 176 p.
189. Davis K.  Extreme Social Isolation of a Child // Amer. J. Sociol, 1940. Vol. 45. – P. 554–565.
190. Dunn J.  Distress and Comfort. – Cambridge: Mass, 1977. – 208 p.
191. Elkind D.  Cognitive Growth Cycles in Mental Development // Nebraska Symposium on Motivation, 1971. Vol. 19. – P. 1–31.
192. Fantz R. L.  Pattern Discrimination and Selective Attentions as Determinants of Perseptual Development from Birth // Perceptual Development in Children. – N. Y., 1966. – P. 54–91.
193. Fantz R. L., Nevis S.  Pattern Preference and Perceptual–Cognitive Development in Early Infancy // Readings in Child Development and Personality. – N. Y.; L., 1970. – P. 75–96.
194. Festinger L.  Motivation Leading to Social Behavior // Nebraska Symposium on Motivation, 1954. – P. 191–220.
195. Freud A.  The age and the Mechanisms of Defence. – N. Y., 1946. – 252 p.
196. Freud A., Dann S.  An Experiment in Group Upbringing // Psychoanalytic Study of the Child. – N. Y., 1951. Vol. 6. – P. 117–141.
197. Gardener L.  Infants Look for Care // Scientific American, 1972. Vol. I. – P. 271–291.
198. Gesell A.  Wolf Child and Human Child. The Life History of Kamala, the Wolf Girl. – L., 1941. – 117 p.
199. GewirtzJ. L.  Discussion on the Use of Operant Conditioning Techniques with Children // Child Research in Psychopharmacology. – Springfield, 1959. – P. 127–136.
200. GewirtzJ. L.  A Learning Analysis of the Effects of Normal Stimulation, Privation and Deprivation on the Acquisition of Social Motivation and Attachment // Determinants of Infant Behavior. – L., 1961. – P. 213–299.
201. GewirtzJ. L., Baer D. M.  The Effect of Brief Social Deprivation on Behaviors for a Social Reinforcement // J. Abnorm. Sos. Psychol, 1955. – № 56. – P. 504–529.
202. Gibson J.  Growing up: A Study of Children. – Reading: Mass, 1978. – 526 p.
203. Goldfarb W.  Infants Rearing and Problem Behaviors // Amer. J. of Orthopsychiatry, 1943. Vol. 13. – P. 29–47.
204. Goldfarb W.  Effects of Early Institutional Care on Adolecent Personality // Amer. J. of Orthopsychiatry, 1944. Vol. 16. – P. 72–98.
205. Harlow H. F., Harlow M.  Learning to Love // Amer. Sei., 1966. Vol. 55. – № 3. – P. 293–315.
206. Harlow H. F., Harlow M.  Learning to Love // Readings in Child Development and Personality. – N. Y.; L., 1970. – P. 118–145.
207. Hartup W.  Peer Interaction and Social Organization // Carmichael's Manual of Child Psychology. – N. Y., 1970. Vol. 2. – P. 730–774.
208. Leach P.  Baby and Child: From Birth to Age Five. – L., 1979. – 512 p.
209. Lewis M., Brooks.  Self, Other and Fear Infants' Reaction to People // The Origin of Fear. – N. Y., 1974. – P. 47–81.
210. Maccoby Er, Masters]. S.  Attachment and Dependency // Carmichael's Manual of Child Psychology. – N. Y., 1970. Vol. 1. – P. 314–368.
211. McGrow M.  The Neuromuscular Maturation of the Infant. – N. Y., 1943. – 284 p.
212. Madsen K. B.  Modern Theories of Motivation. – Copenhagen, 1974. – 159 p.
213. Maslow A. M.  Motivation and Personality. – N. Y., 1954. – 405 p.
214. Moreno].  Who Shall Survive. – N. Y., 1934. – 204 p.
215. Mehrabian A.  Significance of Posture and Position in the Communication of Attitude and Status Relationships // Psychol. Bull., 1969. Vol. 71. – P. 359–372.
216. Mehrabian A.  Nonverbal Communication // Nebraska Symposium on Motivation., 1971. Vol. 19. – P. 107–161.
217. Papousek H.  Experimental Studies of Appetitional Behavior in Human Newborns and Infants // Readings in Child Development and Personality. – N. Y.; L., 1970. – P. 85–103.
218. Piaget].  Essai sur Quelques Aspects du Developpement de la Notion de Partie Chez L'enfant // J. Psychol. Norm. Path, 1921. Vol. 18. – P. 449–480.
219. Piaget].  De Quelques Formes Primitives de Causalite Chez L'enfant // L'annee Psychol, 1925. Vol. 26. – P. 31–71.
220. Piaget].  La Premiere Annee de L'enfant // Brit. J. Psychol., 1927. Vol. 18. – P. 97–120.
221. Piaget].  The Child's Conception of Physical Causality. – L., 1930. – 120 p.
222. Piaget].  The Construction of Reality in the Child. – N. Y., 1954. – 135 p.
223. Pich A., Frankel D. C, Hess V. L.  Children's Attention: the Development of Selectivity // Rev. Ch. Research. – Chicago; London, 1975. Vol. 5. – P. 325–383.
224. Ribble M.  The Right of Infants: Early Psychological Needs and Their Satisfaction. – N. Y., 1943. – 172 p.
225. Rheingold H. L., Gewirtz]. L., Ross H. W.  Social Conditioning of Vocalizations in the Infant // J. Comp. Psychol. Physiol., 1959. Vol. 52. – P. 68–73.
226. Schaffer R.  Mothering. – Fontana, 1977. – 127 p.
227. Shirley M.  In Murchison's Handbook of Child Psychology. 2 Aufl. S. 236. – Worcester: Mass, 1933.
228. Skinner B. F.  Science and Human Behavior. – N. Y., 1943. – 238 p.
229. Smock C. D., Holt B. G.  Children's Reaction to Novelty: an Experimental Study of «Curiosity Motivation» // Child Development, 1962. Vol. 33. – P. 631–642.
230. Spitz R.  Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood // Psychoanal. Study of Child. – N. Y., 1945. Vol. 1. – P. 53–74.
231. Spitz R.  Hospitalism: A Follow–up Report on Investigation Described in Vol. 1., 1945 // Psychoanal. Study of Child. – N. Y., 1946a. Vol. 2. – P. 11–31.
232. Spitz R.  Analytic Depression: An Inquiry into Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood // Psycholog. Study of Child. – N. Y., 1946b. – № 2. – P. 217–234.
233. Stevenson A. W.  Social Reinforcement of Children's Behavior // Advances in Child Development and Behavior, 1965. Vol. 2. – P. 98–124.
234. Stone L. Y.  A Critique of Studies of Infant Isolation // Child Development. – N. Y., 1954. Vol. 25. – № 1. – P. 187–217.
235. Washburn R. W.  A Study of the Smiling and Laughing in the First Years of Life // Genet. Psychol. Mon., 1929. – № 6. – P. 422–453.
236. White B. L.  The First Three Years of Life. – N. Y., 1975. – 285 p.
237. Yarrow L.  Maternal Deprivation: Toward an Empirical and Conceptual Revaluation // Psychol. Bull., 1961. – № 58. – P. 459–490.
238. Zazzo R.  Corps et Comportement // Actes du XXI–e Congress International de Psychologie. – Paris, 1978. – P. 203–224.

Общение детей со взрослыми и сверстниками: общее и различное

I. Задачи сопоставительного изучения общения детей со взрослыми и сверстниками

Коллектив лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста НИИ общей и педагогической психологии АПН в течение полутора десятилетий занимается изучением общения детей со взрослыми. Исследовалось, как это общение впервые возникает в первые недели и месяцы жизни после появления ребенка на свет и как оно в дальнейшем преобразуется и изменяется.
Подход к общению как к особого рода коммуникативной деятельности (А. В. Запорожец, М. И. Лисина, 1974) и применение для его анализа общей концепции деятельности, развиваемой в психологии А. Н. Леонтьевым (1976), позволили составить достаточно четкое представление о структуре общения и о содержании его на разных этапах раннего и дошкольного детства (М. И. Лисина, 1974а). Исследование общения в системе других деятельностей ребенка открыло возможность для понимания его роли в общем психологическом развитии ребенка, а также для выяснения путей и механизмов влияния общения на другие стороны детской психики и взаимодействия его с ними (см., например, М. И. Лисина, 1976).
Однако чем дальше продвигалось исследование, тем яснее становилось, что формирование социального поведения и личности ребенка нельзя понять, если ограничиваться изучением контактов детей только со взрослыми. Большое и все увеличивающееся с возрастом место в жизни ребенка занимает также его общение с другими детьми. Поэтому перед нами, естественно, встала задача расширения сферы исследования и включения в нее общения детей не только со взрослыми, но и со сверстниками. В настоящее время коллектив лаборатории лишь приступает к выполнению своей задачи. Тем важнее на этом этапе определить свои исходные позиции и сформулировать рабочие гипотезы в тех пунктах, где это уже представляется возможным. Естественно, что работа, проделанная ранее относительно общения детей со взрослыми, может служить той основой, от которой мы отправляемся дальше. Поэтому в начале пути было решено изучать общение со сверстниками в постоянном сопоставлении его с общением со взрослыми. Впрочем, история нашего исследования – и вопросы преемственности его этапов – лишь одна и не самая главная причина, обусловившая выдвижение вопроса о сходстве и различии двух сфер общения с окружающими людьми у маленьких детей.
Более важной причиной является единая, на наш взгляд, природа обеих сфер общения как разновидностей одной и той же по существу деятельности – коммуникативной. Главное, что объединяет обе сферы, состоит в предмете  деятельности: в обоих случаях таким предметом служит другой человек, партнер ребенка по общению. Будучи направлена на один и тот же объект, эта деятельность в обоих ее вариантах должна давать и единый продукт – самопознание и самооценку через познание и оценку партнера (и партнером). Но тогда и сама активность ребенка в целом – природа лежащей в ее основе потребности и побуждающих ее мотивов, составляющие эту активность действия и операции – в обоих случаях оказывается в принципе одной и той же. Основное, что различает эти сферы общения, сводится к тому, кто именно является партнером ребенка – взрослый или другой ребенок. Различие немаловажное, но нам думается, что оно не отменяет единства обеих сфер коммуникативной деятельности. По–видимому, оно определяет лишь то, каким образом  работают два варианта единого механизма. Ниже мы вернемся к этому тезису и рассмотрим его более подробно.
Следует указать на еще одну немаловажную причину, побуждающую исследовать общение со сверстником в сопоставлении с общением со взрослыми, – это их действительная связь между собой в жизни ребенка. Можно даже думать, что общение со взрослыми реально во многом определяет  возникновение, развитие и особенности контактов ребенка с другими детьми. Право на такое предположение нам дает тот факт, что в онтогенезе дети сначала научаются общаться со взрослыми и лишь значительно позднее завязывают связи между собою. Кроме того, результаты проведенных нами исследований, свидетельствующие о том, что взрослый остается центром мира детей вплоть до семи лет (верхней границы избранного нами для изучения периода детства), заставляют ожидать, что отношения с ним будут сильно влиять на взаимодействие ребенка со своими сверстниками. Поскольку в то единое социальное окружение, в котором растет ребенок раннего и дошкольного возраста, входят и взрослый, и остальные дети, понятно, что личность взрослого, столь значимая для ребенка, конечно, опосредствует его связи со сверстниками.
Из тех предварительных соображений, которые были высказаны выше, вытекают две самые общие гипотезы.
1. Общение со сверстником есть особая – коммуникативная – деятельность, такая же по своей природе, как и общение со взрослым. Следовательно, для ее анализа можно применить приемы, разработанные при изучении общения со взрослыми. Это относится, в частности, к критериям для определения того, возникла ли уже у ребенка деятельность общения со сверстниками и на каком этапе становления она находится.
2. Общение со сверстниками возникает и развивается в тесной связи с общением ребенка и взрослых и испытывает мощное влияние из этой второй сферы. Следовательно, при исследовании контактов детей между собой необходимо учитывать индивидуальные и возрастные особенности общения каждого из них со взрослыми.
После высказанных выше предварительных замечаний попытаемся представить себе, что же такое общение ребенка со сверстниками, когда оно появляется, как развивается и какую роль играет в общем развитии психики детей.

II. Роль и функции общения со сверстниками в психическом развитии детей

Начнем с последнего вопроса и укажем, что насчет роли общения со сверстниками и его функции в онтогенезе мы не встретили пока в психологии общепринятого содержательного мнения. Конечно, подавляющее большинство авторов соглашается с тем, что «правильно поставленное» и «адекватное возрасту» взаимодействие с детьми «полезно» для развития ребенка вообще, для формирования его личности в частности. Но насколько важно это условие? Этот вопрос в общем остается пока без ответа. Нельзя не признать справедливости замечания Я. Л. Коломинского, который пишет:
«Предстоят еще специальные исследования для выяснения той конкретной роли, которую играет общение со сверстниками, взаимоотношения с ними, в психическом развитии ребенка, для выяснения специфического значения, которое имеют эти факторы по сравнению с общением и взаимоотношениями, с одной стороны, со взрослыми, а с другой – с людьми более молодыми. Можно предполагать, что каждая из обозначенных сфер общения и взаимоотношений – со сверстниками, старшими, людьми более молодыми – имеет свои специфические особенности не только со стороны задач, содержания и средств, но и по функции в психическом развитии и психической жизни человека» (1976. С. 49).
Нам представляется, что в приведенных выше словах очень точно выражено, чего не хватает психологии общения сверстников – именно понимания той жизненной роли, которую, по–видимому, имеет этот фактор в общем психическом развитии ребенка. И это в то время, когда аналогичный вопрос относительно важности общения со взрослыми имеет ясный и однозначный ответ: без общения со взрослыми невозможно психическое развитие детей, так как именно в контексте этой деятельности ребенок усваивает общественно–исторический опыт человечества и сам приобщается к человеческому роду. А в первые годы жизни этот фактор приобретает витальное – без всякого преувеличения! – значение. Вот почему конечной целью предпринимаемого нами цикла исследований и становится выяснение того, какова жизненная функция общения со сверстниками в развитии детей; что теряет  ребенок, растущий без сотоварищей в раннем и дошкольном детстве, и что он специфическое приобретает,  если имеет с ними достаточные по количеству и качеству контакты.
Рассмотрим некоторые сведения о жизненной функции общения, которые можно найти в зарубежной литературе. Знакомство с некоторыми работами, вышедшими из печати в последние годы, убеждает нас в существовании указанного пробела. Так, в книге выдающегося американского детского врача Б. Спока (1971) затрагивается множество вопросов, связанных с практикой воспитания детей. Автор не мог обойти и тему общения ребенка со сверстниками. И что же он говорит по этому поводу?
На страницах своей книги Б. Спок неоднократно советует родителям способствовать контактам детей: «систематически приучать детей обмениваться игрушками и делиться лакомыми кусочками»; всюду, когда это возможно, помещать ребенка в общество других детей хотя бы 1–2 раза в неделю по 2–3 часа каждый раз и даже годовалого ребенка «водить туда, где есть дети». Каков же смысл этих рекомендаций? В общем, разъяснения автора сводятся к указанию на то, что общество детей необходимо ребенку, «чтобы научиться жить в коллективе, что является главной задачей его жизни». Б. Спок утверждает, что то, «насколько взрослый человек умеет ладить с людьми на работе, в семье, со знакомыми, зависит от того, как хорошо он умел в детстве ладить с другими детьми». Дело в том, – поясняет автор, – что, регулярно общаясь с другими детьми, «ребенок научается сердиться и стоять за свои права». Если же он не бывал в обществе детей, ему понадобится много месяцев, чтобы привыкнуть к ним.
Книга американского врача Б. Спока приобрела широкую популярность на Западе благодаря тому, что в основе ее лежит материал многолетних наблюдений и знание фактов, добытых смежными науками, в том числе и психологией. Однако приходится признать, что в вопросе о значении общения со сверстниками рекомендации знаменитого педиатра не имеют достаточно солидного обоснования. Мы не знаем ничего достоверно о том, как и насколько пребывание вне общества сверстников мешает ребенку в последующем устанавливать приятельские и дружеские отношения с товарищами. И уж совсем мало известно о том, насколько изоляция от сверстников в детстве препятствует деловым и иным контактам с окружающими людьми человеку, когда он становится взрослым.
Недаром в своей сводке последних экспериментальных материалов соотечественница Спока Дж. Данн (1977) сетует на то, как мало известно о гибкости и сложности отношений с окружающими у маленьких детей, и специально подчеркивает тот факт, что «мы особенно не осведомлены об отношениях детей с другими детьми».
На фоне тех скудных сведений, которые нам удалось разыскать в последних изданиях относительно значения общения со сверстниками для общего психического развития ребенка, пристальное внимание привлекает работа супругов X. и М. Харлоу (1966), хотя она и выполнена на обезьянах, и даже не на антропоидах, а на макаках–резусах. Это, конечно, ограничивает значение полученных в ней фактов, которые, разумеется, никак нельзя прямо распространять на человека. Но, исследуя животных, авторы получили право на такое вмешательство в их жизнь, которое немыслимо в отношении человеческих детей. Поэтому материалы, полученные Харлоу, имеют уникальный характер и заслуживают специального рассмотрения.
Широко известны эксперименты X. Харлоу, в которых маленьких резусов растили в изоляции от матери или в обществе различного рода манекенов, исполнявших роль «суррогатной матери» младенца. Такие эксперименты позволили выяснить важнейшую роль отношений с матерью в развитии макак и установить значение некоторых факторов в процессе формирования привязанности («любви», по терминологии Харлоу) младенцев обезьян к своей матери. Значительно меньше известны более поздние работы супругов Харлоу. Между тем несколько лет спустя после первого цикла исследований были заложены новые опыты с «целью сопоставить относительную важность взаимоотношений детенышей с матерью и важность аффективных отношений между детенышами в процессе социализации». Для этого сирот, отлученных сразу после рождения от матерей, воспитывали либо в полном одиночестве; либо в полуизоляции, когда детеныши–резусы видели и слышали друг друга, но не могли соприкасаться; либо, наконец, группами по четыре сидели в одной клетке.
Наблюдения показали, что в последнем случае отношения между детенышами сильно отличались от нормальных, развивающихся в условиях, когда каждый детеныш живет с матерью и свободно общается со сверстниками. В частности, во взаимоотношениях сирот появлялись отсутствующие в естественных условиях рефлекторная и манипулятивная стадии, состоявшие в длительном физическом контакте малышей между собою, во взаимном разглядывании и ощупывании. Игровое же взаимодействие годовалых резусов протекало более вяло, чем в норме.
Значение общения со сверстниками резко выступило в последующих опытах, когда двух экспериментальных детенышей объединяли в клетке с двумя контрольными резусами того же возраста, но выросшими в обычных условиях с матерью и со сверстниками. Полгода частичной  изоляции долгое время мешали экспериментальным животным контактировать с контрольными, но взаимодействие между ними все же происходило. Полгода полной  изоляции долгое время препятствовало всякому взаимодействию, а 12 месяцев изоляции давали необратимый эффект, длившийся все последующее время наблюдений. (Через 4 недели опыт пришлось прекратить, потому что контрольные животные «очень обижали» экспериментальных, и дело шло к тому, что могли их в конце концов убить.) Экспериментальные животные боялись контрольных, но у тех, кто пробыл шесть месяцев в полной изоляции, возникала иногда и странная, неадекватная обстоятельствам, «самоубийственная», по определению авторов, агрессия. Подчеркивается, что интеллект экспериментальных животных оказался в полной сохранности.
Животные, выросшие в сиротских группах, сексуально созрели прежде обычного, а самочка, принесшая детеныша, оказалась нежной и заботливой матерью. Этот факт резко контрастирует с тем, что сироты–одиночки обычно не вступали в брачные отношения, а если все же рождали детенышей, то вели себя с ними анормально – либо совершенно индифферентно, либо агрессивно.
Харлоу сообщает также об опытах Александера, в которых детеныши росли с матерью, но в изоляции от сверстников 15 дней, 4 или 8 месяцев. В последующем появление сверстников вызывало у экспериментальных животных опаску и агрессию, выраженность которых была пропорциональна длительности изоляции. Но постепенно отношения детенышей нормализовались.
Размышляя над итогами своих экспериментов, авторы считают неправильным свое первоначальное намерение противопоставить влияние матери влиянию сверстников. Они заключают, что «и нормальная мать, и нормальные отношения со сверстником – крайне важные переменные при социализации макак–резусов и, предположительно, высших приматов…». Нет сомнения, что «легче и безопаснее стать нормальной обезьянкой, если научиться любить и мать, и сверстников и жить и с той, и с другими» (С. 272).
Значение описанной работы состоит, на наш взгляд, в том, что в остром эксперименте она показала тяжкие дефекты развития обезьян в условиях полной «социальной» изоляции и возможность ослабления дефектов, а также их компенсации в случаях, когда детеныш имеет партнера по общению. При этом благом являются отношения и с матерью, и со сверстниками, а оптимальным условием становится общение и с той, и с другими.
К сожалению, авторы не производят в известной нам статье анализа особой роли общения с разными партнерами – ни количественно (что имеет большее значение), ни – что было бы особенно важно – качественно (на что именно и как влияет общение с партнером каждого рода). Более четко выясняется то общее,  что есть в эффекте обеих сфер общения: это, по–видимому, смелость, умение постоять за себя, отстоять свои права – мысль, очень близкая к той, которую высказывает и Б. Спок (1971). Общими представляются и некоторые механизмы влияния общения с обоими партнерами. Одним из таковых, очевидно, можно считать чувство безопасности, уверенности, достигаемое в первые месяцы жизни с помощью физического соприкосновения, когда два тела (или более) буквально соединяются между собою, становясь как бы крупнее, и приобретают дополнительную способность к сопротивлению внешним неблагоприятным силам.
Исследование X. и М. Харлоу как будто свидетельствует о том, что общение с разными партнерами до известной степени взаимозаменяемо. Поэтому недостаток в одной сфере коммуникаций может быть компенсирован благополучным положением дел во второй сфере. Вместе с тем, вчитываясь в страницы статьи, можно обнаружить имплицитно содержащееся в ней утверждение по крайней мере об одной специфической функции, которую выполняет в жизни приматов общение с равными по возрасту детенышами. Ее – эту функцию – можно сформулировать как определение отдельной особью своего места в иерархизированной структуре групповых отношений.
Описывая обычный ход развития взаимоотношений между детенышами в естественных условиях, авторы сообщают о важной стадии, названной ими «игровым взаимодействием». Внутри нее выделяются подуровни игровой «борьбы» (с физическим соприкосновением партнеров), догонялок (без такого контакта), игры с обоими этими признаками и (у детенышей старше одного года) агрессивной игры с нанесением ран. К концу периода игрового взаимодействия определяются избирательные привязанности между отдельными особями и иерархическое место каждой из них в группе.
Так вот, помещение детенышей, лишенных ранее общества сверстников, в группу других обезьян выявляло отсутствие у них знания «своего места», а также средств для завязывания контактов и отвоевывания благоприятного места в новой группе. Если они выросли без общества детенышей, но с матерью, то все же пытались вступить в общение со сверстниками и через некоторое время достигали в этом относительного успеха. Если же они выросли в обществе других сирот и без матери, то стремились к примитивным контактам с ними типа соприкосновения, а не игры, систематически отвергались сверстниками и в результате попадали в невыгодное, подчиненное положение. Если же обезьяны первые месяцы жизни находились в полной изоляции, у них не оказывалось вовсе никаких средств, чтобы общаться с любыми другими особями, и они терпели полное фиаско и в «дружеских», и в брачных отношениях.
Можно ли применить представление Харлоу об общении со сверстниками, как о контексте, в котором вырабатывается умение постоять за себя и наладить отношения с равными себе, к человеческому ребенку? По мнению ряда авторов, такая функция общения со сверстниками представляется важной и весьма специфической. Выше мы уже приводили мнение на этот счет доктора Б. Спока. Обратимся теперь к свидетельству Дж. Данн (1977).
Сравнивая поведение в яслях двухлетних детей, пришедших из семьи, и детей, которые уже с 9 месяцев посещали дневные группы специального детского центра, она отметила, что в течение первой недели вторые были менее напряжены, чаще взаимодействовали с другими детьми и были «счастливее» семейных. При обследовании спустя 4 и 7 месяцев выяснилось, что дети, общавшиеся со сверстниками с первого года жизни, реже контактировали с воспитателями и меньше подчинялись желаниям последних сравнительно с семейными детьми. Автор сообщает по этому поводу о том, что «маленькие дети, которые росли вместе с первого года, очень сблизились друг с другом; они извлекают из присутствия друг друга заметное чувство безопасности; и оно помогает им справиться с новизной ясельной среды и радоваться ей». С этими данными перекликаются описания связей между детьми, выросшими в киббутцах (Дж. Л. Гевиртц и др.).
Попытки увидеть специфическую функцию общения со сверстниками в вызываемом им чувстве безопасности; подчеркнутый интерес авторов к агрессивным столкновениям сверстников и значение, придаваемое ими «борьбе за власть» у детей, начиная с самого раннего возраста, восходят к психоаналитической традиции. В фактах наблюдения и экспериментов не удается пока найти серьезного подтверждения этой линии рассуждений – как это типично для сторонников психоанализа, высказанные интерпретации остаются на уровне умозрительных рассуждений. Нет сомнения, что и подтверждение – да и опровеждение, конечно, тоже – неофрейдистского подхода к пониманию общения сверстников требует новых тщательных исследований этой сферы коммуникативной деятельности и накопления фактов, поддающихся более прямой и однозначной интерпретации.
Известный интерес могут представлять в этом отношении и болезненные случаи, изучаемые в клинике неврозов и психозов. Надо думать, не случайно в книге Антони Кемпински «Психопатология неврозов» (1975) неоднократно ставится вопрос об общении детей со сверстниками. Автор видит важную функцию этой сферы общения в «освобождении от семейных связей генеалогического рода». Без такого освобождения ребенка его близкие отношения с членами семьи, – утверждает А. Кемпински, – покупаются ценою индивидуальной свободы; чувства к родным окрашиваются эгоизмом и подвергаются амбивалентному раздвоению («люблю–ненавижу»). Автор напоминает, что больные З. Фрейда характеризовались в большинстве случаев чрезмерно тесными связями с семейной группой.
Итак, общение со сверстниками позволяет детям преодолеть чреватую опасными последствиями привязанность к семье. Но это только полдела. Вторая – и не менее важная – половина состоит, по мнению А. Кемпински, в том, что при общении со сверстниками для ребенка создаются возможности наладить контакты с равными ему людьми. Для иллюстрации этой мысли автор использует яркий образ: плоскость контактов ребенка со взрослыми – наклонная, он смотрит на родителей снизу вверх, в результате чего их образ в его глазах всегда огромен. Общаясь же со сверстниками, ребенок научается жить на «горизонтальной плоскости», строить отношения «на равных». Конечно, психопатологический аспект ни в коем случае нельзя абсолютизировать. Известно, к чему привела в свое время такая попытка З. Фрейда. Однако болезненные отношения позволяют осветить некоторые стороны процесса, которые имеются и в норме, но остаются в этом случае в тени. Это, относится, в частности, к вопросу о необходимости еще в раннем и дошкольном возрасте преодолеть узкую фиксированность ребенка на взаимоотношениях с близкими взрослыми. Сходную мысль можно найти у С. Л. Рубинштейна, предостерегавшего, что любовь к ближнему, «с кем сжился», может легко стать «расширенным эгоизмом», а «эгоизм вдвоем (это)… обособление от всех людей» (1976. С. 372). Вполне вероятно, что общение с другими детьми позволяет преодолеть замкнутость социального мира ребенка и неизмеримо расширяет его рамки.
В просмотренной литературе нам удалось встретить и несколько работ поведенческого направления, или, как предпочитают его именовать сами авторы, «социального научения». Главный вопрос, стоящий в центре этих работ, состоит в анализе процесса «обусловливания» поведения ребенка, в котором поведение других детей выступает в качестве нового класса стимулов или источника особого рода подкрепления. Впрочем, «нового» и «особого» только в смысле «еще одного» – при этом качественная специфика этих стимулов и подкреплений не становится предметом анализа. В лучшем случае сообщается о том, что они количественно слабее других (например, аналогичных воздействий взрослого).
Так, У. Хартап и Б. Коутс (1967) изучали склонность детей подражать своим сверстникам и установили, что она возрастала пропорционально силе вторичного подкрепления, исходившего от сверстников. В качестве такого подкрепления выступали подарки, одобрение или поддержка сверстника. Поведение последнего рассматривалось в качестве «модели», или «моделируемого раздражителя», а подражательное поведение ребенка анализировалось согласно общепринятой схеме «обусловливания», без выявления отличительных особенностей этого процесса в данном конкретном случае.
Еще более ярким примером применения методологии «социального изучения» может служить работа группы авторов – К. Аллена, Б. Харт, Дж. Бьюелл, Ф. Харрис и М. Вулф (1964), в которой описан естественный эксперимент следующего рода.
В детский сад пришла девочка Энн, 4;3 года. Наблюдения показали, что лишь 20 % времени она взаимодействует с детьми, а 40 % времени ищет контактов со взрослыми, демонстрируя свои (действительно, незаурядные) знания и умения или взывая к их помощи по поводу мнимых недомоганий. Было решено переориентировать Энн на общение со сверстниками. Для этого внимание и одобрение взрослого отныне сопровождали только попытки Энн взаимодействовать с детьми, стремление же к общению со взрослыми поощрения не получало. Через 30 минут в первый же день работы по новой программе количество контактов Энн с детьми повысилось до 60 %, а доля взаимодействия со взрослыми упала до 20 и даже 12 %. Тогда взрослые снова вернулись к исходному положению дел, отвечая на все обращения к ним девочки участливо и ласково. Немедленно восстановилось и первоначальное соотношение числа контактов со взрослыми и с детьми. На последнем этапе эксперимента воспитатели длительное время подкрепляли контакты девочки только со сверстниками, и это обусловило их устойчивый подъем и прочное закрепление в репертуаре поведения ребенка.
Вывод авторов состоит в том, что внимание взрослого – это положительное социальное подкрепление, а его отмена ведет к развитию торможения выработанного ранее с его помощью условного рефлекса. Одобрение сверстников – это тоже подкрепление, но относительно более слабое.
В описанном исследовании поражает механистический взгляд на поведение ребенка. Взрослые будто дергают за шнурки, а дошкольница, словно паяц на ниточке, послушно совершает ответные движения. Большой коллектив авторов работы не счел важным поразмышлять о том, почему у девочки сначала преобладала склонность к общению со взрослыми. Ведь поразительная скорость преобразования ее поведения – за первые же полчаса в первый же день опыта! – говорит о наличии у нее умения общаться со сверстниками, а то, какой «счастливой» чувствовала себя Энн, по словам авторов, играя с ребятами, свидетельствует о хорошей не только операциональной, но и мотивационной оснащенности этой сферы ее коммуникаций. Ведь, по данным А. А. Рояк (1976), дошкольники уклоняются от общения со сверстниками «не от хорошей жизни» – у них либо отсутствуют игровые умения, либо нет адекватных мотивов. Из работы А. А. Рояк нам известно также, как нелегко бывает педагогу помочь такому малышу, – и это потому, что в основе его поведения лежит сложная система отношений со взрослыми и со сверстниками, и сформировать новое поведение можно, только если преобразовать эту систему и заменить ее новой, не менее сложной.
Значит ли сказанное, что мы не доверяем фактам, описанным в статье группы американских авторов? Нет, не значит, потому что хорошо известны их научная честность, традиционная точность и даже скрупулезность в описании наблюдаемых событий. Но как и почему происходило то, что они описали, – действительно остается загадкой. Для решения ее необходимо было провести и сбор фактов, и, в особенности, их анализ намного глубже. И тогда ребенок четырех лет от роду наверняка перестал бы выглядеть паяцем на ниточке, а предстал бы во всей своей реальной сложности. Пока же приходится констатировать, что традиции «социального научения» ведут к примитивизации психологической проблемы общения, а коммуникации со сверстниками выступают как явление однопорядковое с коммуникациями ребенка и взрослых, разве чуть «пожиже» и послабее. По существу, тем самым вопрос о специфической функции общения со сверстниками в общем психическом развитии детей попросту снимается.
Выше мы рассмотрели некоторые варианты постановки и решения вопроса о жизненной функции общения детей со сверстниками на материалах зарубежной психологической литературы. Как же рассматривают его отечественные психологи? Для того чтобы лучше обрисовать положение дел в нашей науке, необходимо представить взгляды на общение у разных авторов в более целостной форме.

III. Исследование общения со сверстниками в отечественной психологии

Нужно сказать, что в нашей психологии складывается подход к изучению общения со сверстниками, принципиально отличный от тех позиций в зарубежной психологии, которые мы рассмотрели выше.
Общение с окружающими людьми выступает для большинства авторов как особого рода деятельность. Акты этой деятельности, осуществляясь многократно и в разнообразных вариантах, становятся основой для формирующихся между партнерами взаимоотношений. Но и на этом дело не кончается. Самое важное заключается, пожалуй, в том, что взаимоотношения, в свою очередь, составляют базу для познания человеком самого себя. Основой для последнего тезиса послужили положения философии о сущности самосознания и о природе познания человеком самого себя и других людей. Суть их состоит в утверждении, что отношения человека с окружающими людьми служат основным источником самосознания и являются главным средством самопознания. Раскрывая психологический смысл известной формулы К. Маркса о том, что человек Петр начинает относиться к себе, как к человеку, лишь отнесясь к человеку Павлу, как к себе подобному (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч. Т. 23. С. 62), С. Л. Рубинштейн подчеркивает:
«Значит, дело не только в том, что мое отношение к себе опосредствовано моим отношением к другому, но и в том, что мое отношение к самому себе опосредствовано отношением ко мне другого» (1976. С. 333). «Для всего моего существования как человека, – продолжает С. Л. Рубинштейн, – фундаментальным является существование другого человека, то, что я существую для него, каким я ему представляюсь» (С. 369). И заключает, что эмпирически в жизни человека у ребенка отношения других людей к нему определяют его отношения к ним и формируют его отношение к себе и самосознание.
Таким образом, для отечественной психологии общение – не самодовлеющий, замкнутый на себе акт, а деятельность, имеющая свои, так сказать, «долговременные» продукты. В качестве ближайшего такого продукта можно рассматривать отношения, складывающиеся между партнерами по общению (Я. Л. Коломинский, 1976), а конечным продуктом является, по–видимому, образ других людей и самого себя у субъекта общения.
Необходимо подчеркнуть принципиальное отличие в этом пункте исходных позиций отечественной психологии от позиций иных школ и направлений. Наиболее ясно ее несовпадение с точки зрения бихевиоризма, для которой в поле зрения остаются только протекающие видимо для глаза наблюдателя реакции индивида на воздействия других людей. Анализ их осуществляется так, как если бы акты общения не порождали никаких длительно существующих образований сложной структуры в виде системы взаимоотношений, которые реально опосредствуют все последующее поведение людей. Никак не изучается и еще более отдаленный продукт общения – складывающееся у человека представление о самом себе и о других людях и значение для возникновения этого продукта восприятия человеком отношения к нему других людей. Общение сводится к реагированию на «социальные» стимулы и к приятию «социального» подкрепления.
Психоаналитическая концепция, в особенности новейшие ее варианты вроде теории «привязанности» Дж. Боулби (1969) или мотивации «зависимости» О. Маккоби, Дж. Мастерс (1970) подвергают деятельность общения более глубокому анализу. Особое внимание уделяется как раз факту формирования системы связей между контактирующими партнерами. Но эти связи рассматриваются как структуры почти абсолютно аффективные – эмоциональные и эмоциогенные (Дж. Данн, 1977). Когнитивное начало в них нередко игнорируется, и поэтому не совершается переход от опосредствующего образования – системы взаимоотношений – к важнейшему конечному продукту – формирующемуся самопознанию и самосознанию через познание другого человека и учет его отношения к себе. Еще чаще это когнитивное начало преуменьшается в своем значении – и тогда такие структуры, как «эго», «суперэго» и т. д., естественно трактуются как весьма далекое от истинного отражения действительных качеств субъекта «кривое зеркало» Я.
Вернемся, однако, к характеристике позиции отечественной психологической школы. И здесь нам придется говорить не только о достижениях и успехах, но и о недоработках, о пробелах, ждущих своего заполнения. Мы рассмотрим два звена тезиса, сформулированного выше, – о понимании общения как деятельности, и о самопознании как продукте общения. Важный вопрос о системе взаимоотношений, формирующихся между партнерами по общению, мы оставим в настоящей статье в стороне и сделаем это по двум причинам. Во–первых, мы не изучали его экспериментально. Во–вторых, результаты изучения взаимоотношений между сверстниками на разных этапах детства представлены и подробно проанализированы в книге Я. Л. Коломинского (1976).
Общение со сверстником как деятельность.  Итак, общение есть деятельность. Мы уже неоднократно останавливались на нашем понимании деятельностного подхода к общению (см., например, М. И. Лисина, 1974б), которое во многом совпадает с тем, как его интерпретируют и другие психологи (В. В. Давыдов, 1977). Поэтому в настоящей статье подчеркнем лишь, что интерпретация общения как коммуникативной деятельности требует определения всех структурных компонентов, присущих любой деятельности, и прежде всего – ее объекта и специфической потребности.
Несмотря на то что большинство авторов охотно декларирует продуктивность и даже необходимость деятельностного подхода к пониманию общения детей со сверстниками, весьма редко приходится видеть его реализацию на деле. Возьмем вопрос об объекте деятельности  в сфере общения. Ясную его формулировку можно найти, пожалуй, лишь в работах, выполненных Т. В. Драгуновой, Д. Б. Элькониным и их сотрудниками (1967), где говорится, что «предметом этой деятельности является другой человек–товарищ–сверстник, как человек» (С. 317). Между тем четкая формулировка того, что служит объектом общения детей между собой, – необходимое условие для понимания главного в этой деятельности, поскольку предмет деятельности – важнейшее определяющее ее специфики (А. Н. Леонтьев, 1972).
Еще труднее обстоит дело с определением той специфической потребности, которую удовлетворяет ребенок в ходе своего общения со сверстниками. Чаще всего вопрос вообще оставляется открытым. В тех же немногих работах, где он затрагивается, зачастую предлагается упрощенное его решение. Так, в работах B. C. Мухиной (1975), Т. А. Репиной (1965), Я. Л. Коломинского (1976) цитируются слова шестилетнего мальчика, обращенные к матери: «Мне надо ребенков, а ты не ребенок» – как свидетельство наличия у этого дошкольника потребности в общении со сверстниками.
Нам кажется, однако, что подобного рода высказывания не позволяют ни понять, в чем же состоит потребность в общении со сверстниками, ни даже просто констатировать, что она уже сложилась у данного ребенка. Другие дети могут требоваться ему для достижения иной – некоммуникативной – цели, которая не может быть реализована им в одиночку. Такая чисто практическая, прагматическая, нужда в сверстнике определяет и то, в каком качестве  выступает он как объект деятельности ребенка. И в этом пункте вопрос о потребности в общении  тесно сплетается с вопросом о предмете  коммуникативной деятельности. Нам думается, что говорить о наличии специфической потребности в общении можно тогда, когда у ребенка возникает нужда  в других детях, но применительно только к тем случаям, когда пунктом приложения активности ребенка становится «сверстник как человек»  (Т. В. Драгунова, 1967).
Последняя формула нуждается в расшифровке. Что значит «сверстник как человек»? Мы склонны конкретизировать этот тезис тем же способом, который уже применили к анализу предмета общения ребенка со взрослым (М. И. Лисина, 1974б. С. 4–5): по–видимому, сверстник, как и взрослый, является предметом именно этой (коммуникативной, а не какой–либо иной) деятельности не всегда, но только в тех случаях, когда он выступает для ребенка как удовлетворяющий его специфическую коммуникативную потребность, то есть когда он предстает перед ним как субъект, одаренный способностью к ответному активному действию того же класса, что и исходящее от ребенка, то есть как потенциальный субъект коммуникативного акта.  Тогда и нужда в сверстнике является потребностью в общении с ним не всегда, а лишь в тех случаях, когда он стал для ребенка индивидом, потенциальным субъектом действия общения.
Но сказанное еще не раскрывает природу потребности ребенка  в общении со сверстниками, оно только позволяет отделить те случаи, когда у него такая потребность имеется, от всех остальных, когда ее нет. Как же подойти к выяснению самой сущности рассматриваемой потребности? Мы полагаем, что и в этом пункте можно воспользоваться логикой рассуждения «от продукта», которую применили ранее к анализу потребности ребенка в общении со взрослыми (М. И. Лисина, 1974а, б). Согласно этой логике потребность, побуждающую к деятельности, следует индентифицировать на основе конечного результата, с достижением которого деятельность завершается и прекращается. Таким конечным пунктом коммуникативной деятельности объективно является построение аффективно–когнитивного образа другого человека, партнера по общению, и самого себя. Отсюда следует, что и основное побуждение к коммуникации рождается из стремления ребенка к самопознанию и самооценке через партнера по общению и с его помощью, и это в одинаковой степени относится к обеим сферам коммуникации детей. Особенность же сферы общения со сверстниками по сравнению со сферой общения со взрослыми состоит, с этой точки зрения, в том, очевидно, как  достигается самопознание и самооценка в каждом из обоих случаев и какие возможности  открываются для этого ребенку в той и в другой сфере.
Самопознание и самооценка как продукт общения со взрослыми и со сверстниками.  И здесь мы переходим от первого из трех пунктов, характеризующих, по нашему мнению, подход отечественной психологии к проблеме общения детей со сверстниками (о деятельностной природе этой сферы общения), – к третьему пункту, касающемуся конечного продукта коммуникативной деятельности.
Выше мы коротко указали на философскую основу такого представления о продукте общения. Сейчас же нам кажется необходимым констатировать своеобразное положение дел: почти все наши исследователи соглашаются с исходными идеями, определяющими понимание результата и продукта коммуникативной деятельности, но мало кто применяет это в реальном экспериментальном или теоретическом исследовании.
Так, в вышедшей недавно работе И. И. Чесноковой (1977) можно встретить высказывания о том, что «с самого начала познание себя – процесс отраженный, производный по отношению к познанию других людей вообще и отношений других людей к себе в частности» (С. 59), о роли в этом процессе общения со взрослыми и сверстниками, которое «становится необходимым условием… познания ребенком самого себя». Но в книге не приводятся материалы, которые позволили бы увидеть особенности самопознания, осуществляемого с помощью общения со взрослыми, сравнительно с познанием себя, которое достигается через общение со сверстниками. Не анализируются систематическим образом и данные онтогенетического характера, которые бы характеризовали возрастные черты исследуемого процесса и позволяли бы сопоставить результаты самопознания и содержание общения ребенка со взрослыми и со сверстниками на разных этапах детства. А без таких данных трудно достичь реального продвижения в конкретизации исходных положений, имеющих – по необходимости – весьма общий характер. Правда, в отношении подростков И. И. Чеснокова сообщает, что их общение друг с другом имеет «прямое отношение к формированию представления о себе, которое складывается в процессе сравнения поступков и качеств товарища со своими собственными» (С. 68), причем с возрастом общение начинает выполнять у подростка «одну из своих функций – познание других и себя в этом процессе» (С. 73). Думается, однако, что автор далеко не полно использовал возможности, предоставляемые ему конкретными исследовательскими материалами.
В качестве очень содержательных фактов следовало бы проанализировать результаты изучения общения со сверстниками у подростков, полученные, например, Т. В. Драгуновой (1967, 1973). Ей удалось показать, что именно внутри общения со сверстниками подросток познает и других, и самого себя и что как раз в этой сфере коммуникаций у детей развиваются средства такого познания. Т. В. Драгунова сравнивает возможности, которые открывает подростку для самопознания общение его со взрослыми и общение с другими детьми: «Сверстник выступает в качестве объекта сравнения с собой и образца, на который подросток равняется, – пишет она. – Подростку легче сравнивать себя со сверстником. Взрослый – это образец, практически трудно досягаемый, его качества проявляются в жизненных ситуациях и отношениях, часто отсутствующих у подростка, а сверстник – это мерка, которая позволяет подростку оценить себя на уровне реальных возможностей, увидеть их воплощенными в другом, на которого он может прямо равняться» (1973. С. 128).
Исследование специфических особенностей общения подростков со сверстниками привело Т. В. Драгунову к определенному пониманию роли этой сферы коммуникаций в общем психическом развитии школьников и к выяснению разнообразных путей ее влияния на прогресс их личности и деятельности. Как известно, Т. В. Драгунова вместе с Д. Б. Элькониным выдвинула в свое время тезис о том, что общение со сверстниками – в своей личностной, интимной, форме – составляет ведущую деятельность в подростковом возрасте. Этот тезис получил в экспериментальных исследованиях авторов и их коллег разностороннее и убедительное обоснование. Так, было показано, что «в сфере общения со сверстниками существуют оптимальные условия для развития и укрепления у подростка ощущения собственной взрослости» (Т. В. Драгунова, 1973. С. 124) – основного новообразования этого периода детства. Поскольку товарищ является для подростка образцом, становится ясно, почему общение с ним служит «источником возникновения новых интересов» (С. 125). Личностный характер общения, принимающего зачастую вид споров и дискуссий, объясняет тот факт, что в ходе контактов со сверстниками формируются убеждения подростка, совершается его интеллектуальное развитие, происходит существенное продвижение в аффективно–волевой сфере.
Таким образом, содержательный анализ общения со сверстниками позволяет рассматривать его как тот контекст, в котором осуществляется познание подростком других людей (своих товарищей), а через них и с их помощью – познание самого себя. Познание же себя приводит к попыткам – иногда неосознанным, а часто и вполне сознательным – активно строить и переделывать свою личность «по образцу», которым служит для подростка любимый товарищ (Лозоцова, 1978; Фокина, 1978). В результате общий философский тезис о роли общения с окружающими людьми для познания человеком самого себя конкретизируется и раскрывается применительно к определенному этапу онтогенеза. При этом открывается, в частности, возможность и оценить сравнительную роль разных партнеров – старшего (взрослого) и сверстника – в данный период детства для развития самосознания и самооценки ребенка. Впрочем, изучение этой роли, в свою очередь, позволяет глубже проникнуть в понимание сущности каждой сферы коммуникативной деятельности.
Так, Я. Л. Коломинский (1976), соглашаясь в общем с предложенным нами толкованием природы потребности человека в общении с другими людьми как стремления к оценке и самооценке, считает, что, отправляясь от него, можно попытаться определить специфику общения со сверстниками по сравнению с общением с людьми иного возраста.
«По–видимому, – рассуждает автор, – взаимоотношения со взрослыми прежде всего способны удовлетворить потребность в оценке,  поскольку взрослый как бы репрезентирует эталонную совокупность общественно признанных ценностей. Общение… с существенно более молодыми партнерами в значительной степени способно удовлетворить потребность оценивать других…  Идентификация со сверстниками позволяет индивиду наиболее адекватно удовлетворить и потребность в оценке, и потребность самому оценивать партнера. Именно сверстник как равноправный партнер по общению выступает для него в качестве реальной объективной «точки отсчета» в процессе познания окружающих и самого себя» (С. 49–50).
Думается, что высказанное предположение может стать интересной гипотезой для экспериментального исследования.
Знакомство с литературой приводит к заключению, что в настоящее время психологи располагают фактами, характеризующими самопознание и самооценку как продукт общения ребенка с окружающими людьми, в основном в отношении детей школьного возраста, главным образом подростков. Значительно меньше таких материалов по более младшим возрастам, причем чем моложе дети, тем менее нам о них известно – как они представляют себя и какова функция их общения с разными людьми в формировании их представления о себе.
Лишь в последние годы стали появляться отдельные исследования на эту тему в связи с дошкольным возрастом. Несомненный интерес представляют работы по самооценке дошкольников (см., например, Р. Б. Стеркина, 1977), а также по изучению «образа Я» у детей разного (в том числе и дошкольного) возраста в ходе системного исследования психики ребенка (Н. И. Непомнящая, 1975; В. В. Барцалкина, 1977). В них содержатся сведения о роли общения в формировании у детей представления о себе. Правда, основной интерес авторов привлекают иные вопросы и прежде всего – влияние структуры и содержания деятельности ребенка на особенности его самопознания. Однако при этом неизбежно выясняется и решающая роль взрослого в создании у детей определенного отношения к себе, к своим действиям и поступкам. Функция общения со сверстниками для протекания этого процесса и для его результатов остается пока в тени.
В отношении дошкольников любопытные материалы можно встретить в книге B. C. Мухиной (1975), где, хотя и не систематически, осуществляется попытка наметить те линии, по которым общение со сверстниками воздействует на общее психическое развитие ребенка. Можно выделить три такие основные линии.
Первая состоит в формировании у дошкольника самой этой сферы деятельности – коммуникаций с другими детьми: «в совместной игре дети учатся языку общения, учатся согласовывать свои действия с действиями другого, учатся взаимопониманию и взаимопомощи». Важное значение автор придает тому, что в коллективе детей ребенок устанавливает особые отношения, которыми он не мог бы овладеть, общаясь только со взрослым: это отношения «не с наставниками», а с равными ему участниками совместной жизни и деятельности.
Вторая линия связана с овладением некоторыми видами деятельности, которые невозможно осуществлять в одиночку. Это, прежде всего, игра, и в частности – те ее разновидности, в которых дети воспроизводят отношения  взрослых, что обязательно требует участия нескольких партнеров. Также сюда относятся все типы занятий, которые требуют предварительного планирования деятельности, ее регуляции по ходу дела, – упражнение в выполнении таких занятий приводит к формированию обобщенных навыков и умений, ценных для отправления в дальнейшем самых разных видов деятельности.
Третья линия связана с влиянием общения на развитие личности детей. Это влияние многообразно. Так, в общении со сверстниками дошкольник учится применять на практике нормы поведения, упражняется в нравственных поступках. В среднем дошкольном возрасте в группе детей впервые складывается общественное мнение, влияющее на формирование личности. Возникают явления конформности. Оценка сверстников приобретает содержательность и начинает оказывать на самооценку дошкольников ясное воздействие.
Что же касается раннего и младенческого возраста, то здесь наши сведения о продуктах общения, имеющих вид представления ребенка о себе, отличаются крайней скудностью. Без выяснения же особенностей самопознания и самооценки на ранних ступенях онтогенеза нельзя создать целостную картину того, как формируется у детей знание себя и отношение к себе.
Высказанные соображения побудили наш коллектив обратиться к экспериментальному исследованию самопознания и самооценки детей, начиная с момента их появления на свет, и к выяснению роли и функции общения ребенка с разными людьми в формировании у них знания о себе и отношения к себе. В настоящей статье мы не можем подробно останавливаться на этой обширной проблеме, а коснемся ее лишь постольку, поскольку это необходимо для выяснения основного интересующего нас вопроса об общем и различном в общении детей со взрослыми и сверстниками. Рассуждения, приводимые ниже, носят характер предположений и должны рассматриваться как рабочие гипотезы, формулируемые в начале исследования.
Мы исходим из того, что ребенок не просто движется в потоке жизни, от одного ее момента к другому, – по мере накопления опыта у ребенка складывается знание о себе (о своих возможностях и об их границах) и отношение к себе. Этот продукт мы называем аффективно–когнитивным образом.  Акцентируя внимание на аффективной части целостного образа, мы говорим об отношении детей  к себе; имея в виду когнитивный – говорим о представлении  детей о себе. Источником формирования образа служит опыт жизни и деятельности. В этом опыте мы предлагаем выделять две неодинаковые части:
1) индивидуальный опыт,  приобретаемый детьми при столкновении с несоциальной средой, в системе «ребенок – физический мир»;
2) опыт общения,  приобретаемый детьми при контактах с социальной средой, в системе «ребенок – социальный мир», или «ребенок – другие люди».
В свою очередь, опыт общения можно подразделить на две части:
а) опыт общения со взрослыми; 
б) опыт общения со сверстниками. 
Задачи исследования состоят в том, чтобы выяснить относительную важность и специфику опыта каждого рода в формировании у ребенка представления о себе и отношения к себе. При этом имеется в виду, что все части опыта ребенка находятся в постоянном взаимодействии друг с другом и оказывают друг на друга взаимное влияние. Ниже мы покажем, как представляется нам сейчас картина развития своего образа у детей под влиянием разных частей опыта жизни и деятельности.
1. Индивидуальный опыт  начинает накапливаться с самого начала жизни ребенка. Он служит фундаментом формирующегося образа, но имеет и свои особенности; в частности, даже у старших детей он может оставаться невербализованным и недоступным для осознания и потому регулировать поведение на непроизвольном уровне – по–видимому, минуя построение отчетливого образа.
2а. Опыт общения со взрослыми  начинает накапливаться очень рано – с первого месяца жизни.
2б. Опыт общения со сверстниками  возникает гораздо позднее – по–видимому, со 2–3–го года жизни. Поэтому на каждом этапе онтогенеза опыт общения со взрослыми, очевидно, значительнее, объемнее опыта общения со сверстниками, причем эта разница должна быть особенно заметна в раннем и дошкольном детстве. Но главное заключается, конечно, в их качественном различии.
Дело в том, что первой формой контактов со взрослыми является ситуативно–личностное общение,  в ходе которого ребенок становится объектом внимания, любви и постоянной заботы старших – и притом без всяких усилий со своей стороны, так сказать, «авансом». Естественно, что опыт такого взаимодействия приводит к формированию у ребенка вполне адекватного ему аффективного компонента собственного образа как своеобразного центра окружающего мира, как существа, наделенного наилучшими качествами и свойствами. Отражая отношение к себе родных и близких и не имея достаточного индивидуального опыта, чтобы скорригировать с его помощью опыт общения с этими взрослыми, ребенок обычно на первом, втором и даже третьем году жизни, естественно, начинает себя ощущать «нормальным и гениальным», как говорила о своем сыне мать в одном эстрадном обозрении. Такому ощущению не препятствует и опыт общения со сверстниками – просто по причине отсутствия такового. (Мы полагаем, что описанное «самоощущение» выступает как первая примитивная форма своего образа у ребенка, как исходная основа для последующего развития самопознания и самосознания в его более зрелых формах.)
Высказанное нами предположение (М. И. Лисина, 1977) не ново, его можно встретить у ряда авторов (см. С. Л. Рубинштейн, 1976; И. И. Чеснокова, 1977). Однако требуется специальная исследовательская работа, чтобы проверить его фактически. Правда, в психологической литературе описаны данные, косвенно свидетельствующие в его пользу. Это, в частности, работы, указывающие на значение для правильного психического развития ребенка наличия у него матери или другого заменяющего ее лица, но обязательно одного и постоянного, в отличие от «множественного материнствования» (Дж. Л. Гевиртц, 1965; Х. Л. Рейнголд и Н. Бейли, 1959).
Но результаты этих и других работ этого рода неоднозначны, а влияние отношения родителей к ребенку не анализируется в них с интересующей нас точки зрения, то есть в его приложении к «самоощущению» детей.
Ближе к делу стоят факты, свидетельствующие о повышении уровня бодрствования и общей активизации детей под влиянием положительных эмоциональных воздействий взрослых, выражающих их внимание и доброжелательность к ребенку (М. И. Лисина, 1966; С. Ю. Мещерякова, 1975). Но и здесь прямо не выявлялись изменения в «образе Я» ребенка, да и возраст детей ограничивался лишь немногими первыми месяцами жизни. Кроме того, необходимо предварительно разработать критерии для суждения о наличии у ребенка представления о себе и отношения к себе и способы для определения особенностей «образа Я» на ранних этапах онтогенеза.
Вот почему нами была предпринята попытка специального изучения своего образа у ребенка в условиях различных программ отношения к нему взрослых – это исследование Н. Н. Авдеевой. Конечно, указанная работа не решает всех вопросов, а является скорее первой разведкой в новом направлении. Но полученные в ней факты говорят в пользу выдвигаемого предположения, а в ряде пунктов и дополнительно развивают, обогащают его.
На втором–третьем году жизни дети располагают уже определенным индивидуальным опытом успехов и неудач от столкновения с несоциальным миром в ходе предметной деятельности, и этот опыт, по–видимому, способен заметно влиять на представление ребенка о себе и на его к себе отношение. Хотя опыт общения со взрослыми сохраняется в принципе тем же, что и на первом году жизни, стиль взаимоотношений ребенка с ними изменяется: старшие выдвигают теперь перед ним требования, ставят задачи действовать определенным образом и в случаях, когда ребенок не справляется с заданием, порицают его или же отменяют поощрение. Кроме того, расширяется круг взрослых, с которыми дети вступают в контакт: помимо родных к ним присоединяются просто знакомые и посторонние люди, отношение которых к малышу уже не столь бескорыстно и пристрастно. Важной темой для экспериментального исследования могло бы стать изучение того, как влияет индивидуальный опыт и опыт общения со взрослыми на преобразование самоощущения, свойственного младенцам, и на развитие «образа Я» в раннем возрасте. Многочисленные зарубежные исследования по этому вопросу (обзор их можно найти у Дж. Данн, 1977) выполнены, к сожалению, как правило, в традициях бихевиоризма и не дают возможности судить о становлении у ребенка тех сложных внутренних психологических структур, которые мы называем образом.
В дошкольном возрасте в действие вступает еще один фактор–опыт общения со сверстниками. Таким образом, дальнейшее развитие представления о себе и отношения к себе после трех лет протекает в существенно изменившихся условиях. Обычно, говоря об этом периоде детства, утверждают, что здесь только начинает складываться самооценка детей, причем ребенок опирается в основном на оценку взрослого (Р. Б. Стеркина, 1977).
По нашему мнению, точнее говорить о том, что самооценка, как отношение к себе – и, следовательно, как аффективный компонент интегрального образа – возникает у ребенка вскоре после рождения, по мере появления у него индивидуального опыта, к которому вскоре присоединяется опыт общения со взрослыми. Одной из особенностей такой ранней самооценки является, очевидно, ее, так сказать, абсолютный характер. Со взрослым ребенок себя не сравнивает – слишком уж сложен и совершенен для него этот образец, а точнее – даже идеал. Разница между ними столь велика, что ребенка не может уязвлять недостижимость для него осуществления намерения быть «как взрослый». В этом смысле ребенок воспринимает себя вне сопоставления с кем–либо. Это мы и имеем в виду, когда говорим об абсолютном характере самооценки в младенческом и раннем возрасте. Кстати говоря, описанное понимание ранних форм самооценки снимает с рассмотрения вопрос о ее адекватности (Е. И. Савонько, 1970) или реалистичности (Р. Б. Стеркина, 1977), ибо она адекватна опыту общения со взрослыми – главному ее детерминатору в этом возрасте и индивидуальному опыту, но соразмерно мизерности последнего. Поэтому когда малыш на вопрос взрослого отвечает, что он «лучше всех» что–то делает (рисует, поет или кушает), то он не демонстрирует завышенную самооценку,  он просто конкретизирует применительно к вопросу свое ощущение того, что он самый любимый, самый дорогой для своих родных и близких. И в этом смысле его самооценка и реалистична, и адекватна. Она точно отражает главное слагаемое его образа – опыт общения со взрослыми (И. Т. Димитров, 1979).
При вступлении ребенка в дошкольный возраст главная трансформация самооценки состоит, по нашему мнению, в том, что она теряет свой абсолютный характер и становится отныне сопоставительной, или сравнительной.  В мире ребенка появляются другие дети  – существа, в общем, того же рода, что и он сам. Ребенок начинает с ними общаться, а значит, познает их, а через них – себя. Конкретно это означает, что он постоянно примеривает их к себе, а себя к ним. Выше мы упомянули о существовании качественных различий во влиянии опыта общения со взрослыми и опыта общения со сверстниками. Но тогда мы ограничились указанием на то, что история коммуникаций со взрослыми начинается у младенцев с ситуативно–личностного общения. Теперь необходимо добавить, что история коммуникаций со сверстниками начинается не только позднее, но и с другого пункта. По–видимому, в своем начале общение детей носит деловой, практический характер. Первые контакты детей возникают в русле познавательной и предметно–манипулятивной деятельности и обслуживают эти виды активности. Факты в пользу такого предположения содержатся в работах С. В. Корницкой и Л. Н. Галигузовой (1978а, 1978б).
Но при таком деловом характере общение детей – равных друг другу партнеров, разумеется, – никак не может порождать того чувства своей исключительности и абсолютной ценности для окружающих, которое возникало у ребенка при общении со взрослыми. Поэтому опыт общения со взрослыми и опыт общения ребенка со сверстниками имеют качественные различия между собою.
Новый фактор – общение со сверстниками, конечно же, взаимодействует с двумя другими, вступившими в действие раньше. Более того, взрослый сохраняет на всем протяжении дошкольного возраста центральное место в мире ребенка, и потому опыт общения со сверстниками постоянно преломляется через опыт общения со взрослыми. Можно предполагать, что стремление к уважению взрослого, к взаимопониманию и сопереживанию с ним (М. И. Лисина, 1974а) нередко порождает ревность и соперничество с другими детьми. А такие чувства способны в значительной мере искажать восприятие детьми опыта общения со сверстниками и отношение ребенка к нему.
Высказанные соображения легли в основу аспирантских работ, выполненных в лаборатории. И. Т. Димитров (1979), А. И. Силвестру (1978а, 1979б), Р. И. Смирнова (1980) апробировали изложенную выше гипотезу об онтогенезе «образа Я» у детей дошкольного возраста. Их исследования позволяют составить достаточно развернутое представление о действии на этот процесс факторов общения со взрослыми и со сверстниками на разных этапах дошкольного детства.
Таковы наши предварительные соображения по поводу возникновения и развития самопознания детей как продукта деятельности их общения со взрослыми и со сверстниками.

IV. Основные этапы развития общения со сверстниками в раннем и дошкольном детстве

Последний вопрос, который будет рассмотрен в статье, касается генезиса общения детей со сверстниками в первые семь лет жизни. Выделение данного аспекта обусловлено генетическим характером нашего цикла исследований, направленного на то, чтобы изучить возникновение этой деятельности, а затем проследить ее развитие в первые годы жизни. Этот вопрос приобретает особую остроту потому, что исследование генезиса любого явления требует четкого определения его критериев: иначе невозможно отделить период отсутствия явления от периода, когда оно возникло. А значит, генетический подход способствует уточнению представления о сущности и природе изучаемого явления.
Тезис об общей природе обеих сфер коммуникаций привел нас к предположению, что общение со сверстниками, так же как и общение со взрослыми, складывается прижизненно, а развитие его происходит как смена качественно специфических форм коммуникативной деятельности. Когда же возникает общение со сверстниками и какие ступени развития проходит в первые семь лет жизни? Ответить на поставленные вопросы можно будет только после завершения намеченного цикла исследований. Тем не менее уже сейчас, в самом начале изучения можно (и полезно) высказать некоторые соображения об онтогенезе общения со сверстниками.
Знакомство с психологической литературой и первые собственные наблюдения привели нас к выделению нескольких важных периодов в онтогенезе рассматриваемой деятельности.
Первый из них – это пункт, в котором общение со сверстниками первоначально возникает; вплоть до выяснения вопроса мы его никак не датируем.
Второй – уже не пункт, а период – охватывает весь первый год жизни.
Третий период включает ранний возраст; можно предполагать, что внутри этого периода в дальнейшем потребуется отделить второй год жизни от третьего.
В четвертый период мы включаем пока весь дошкольный возраст, хотя нет сомнения, что на протяжении четырех лет – от трех до семи – совершаются важные преобразования в сфере коммуникаций со сверстниками, которые предстоит выяснить и изучить.
Рассмотрим каждый из выделенных периодов несколько подробнее.
1. Возникновение деятельности общения со сверстниками.  В первое время после появления на свет ребенок не контактирует с окружающими людьми. Описанные рядом авторов реакции новорожденных на сверстников (например, на их плач) носят характер заражения, имеют, безусловно, рефлекторную природу и, конечно, не являются коммуникацией (Р. Заззо, 1967). Когда же у ребенка складывается общение со сверстниками?
В своей работе мы попытались опереться в поисках пункта возникновения коммуникации ребенка с другими детьми на четыре критерия, позволяющих установить, сложилась ли у ребенка коммуникативная потребность, и выделенные нами в прежних исследованиях общения детей со взрослыми. Мы полагаем, что на это нам дает право то важное общее, что объединяет обе сферы общения. В экспериментах, проведенных ранее, выделенные критерии показали свою продуктивность (М. И. Лисина, 1974а), и это позволяет надеяться, что они окажутся полезными и в приложении к новой сфере коммуникаций.
Коротко напомним эти критерии:
• ребенок разворачивает активность, направленную на ознакомление  со своим партнером;
• он обнаруживает эмоциональное отношение к воздействиям,  которые оказывает на него партнер;
• ребенок стремится проявить перед партнером свои способности и умения – «показать себя» и тем позволить партнеру ознакомиться с собой; 
• он проявляет чувствительность к тому, как относится к нему партнер,  аффективно реагируя на отношение последнего.
Выделенные критерии дают возможность констатировать наличие у ребенка стремления к оценке (первый и второй критерии) и самооценке (третий и четвертый критерии), то есть оформление у него потребности в общении. Те же критерии позволяют установить, конституировалось ли у ребенка отношение к другому человеку как к партнеру по общению: последнее обстоятельство особенно четко выступает в связи с двумя последними критериями, показывающими, рассчитывает ли ребенок на ответ другого человека, на его коммуникативную активность.
Можно думать, что общность потребности и объекта общения в обеих сферах сохраняет валидность критериев, разработанных применительно к партнеру – взрослому и в случаях, когда партнером ребенка становится его сверстник. Значит, определить пункт, когда впервые возникает общение между детьми одного возраста, можно будет, анализируя взаимодействие между ними с точки зрения четырех наших критериев.
2. Первый год жизни.  Общение со взрослым оформляется у детей уже к двум месяцам жизни (М. И. Лисина, 1974а; С. Ю. Мещерякова, 1975). А как обстоят у младенцев дела с общением между собою?
В литературе приходится встречать весьма разноречивые мнения на этот счет. Так, Э. Л. Фрухт полагает, что «взаимодействие детей старше 8–9 месяцев можно считать первой формой социального контакта» (1976. С. 123); свой вывод она основывает на том интересе,  который проявляют друг к другу дети указанного возраста. С. В. Корницкая, напротив, приходит к выводу о том, что «общение младенцев побуждается не особой потребностью в общении друг с другом, а градиентами потребностей во впечатлениях, активной деятельности и в общении со взрослыми» (1977, С. 38). В основе его лежит установление факта неспецифических контактов между детьми, которые были бы невозможны, если бы младенцы видели друг в друге потенциального субъекта общения.
Однако суждения того и другого рода пока не имеют достаточного фактического обоснования. Сведения насчет взаимодействия младенцев скудны и почти полностью исчерпываются утверждением, что на первом году жизни ребенок «любит наблюдать» за другими детьми (Б. Спок, 1971). Между тем в этой области нас, возможно, ожидают непредвиденные обстоятельства. Интригующие факты сообщают, например, М. Льюис, Дж. Брукс (1974). Их наблюдения показали, что младенцы, пугавшиеся незнакомого взрослого, давали положительную реакцию на незнакомого ребенка первых месяцев жизни. Если же с помощью зеркал у ребенка создавали впечатление, что он сам приближается к себе, то младенец высказывал такое же восхищение, как при появлении матери. Льюис полагает, что результаты описанных опытов свидетельствуют о способности младенца сравнивать незнакомца не только с матерью, но и с собою. Тогда незнакомый малыш опознается ребенком, как подобный ему самому и поэтому не таящий угрозы. Интерпретация звучит малоубедительно, но сами факты, несомненно, весьма любопытны.
В целом мы приходим к заключению, что взаимодействие младенцев нуждается в тщательном экспериментальном изучении, а накапливаемые факты необходимо оценивать с использованием четырех критериев, описанных выше. В таком случае «интерес» (первый критерий) и «положительная реакция» на другого ребенка (второй критерий) предстанут как свидетельства, хотя и необходимые, но недостаточные для вывода о том, что у детей уже возникла потребность в общении друг с другом и сама эта сфера коммуникативной деятельности как таковая. 3. Ранний возраст.  На втором и третьем году жизни у детей совершаются важные перемены во взаимодействии друг с другом. Однако в чем именно они состоят и происходит ли преобразование актов взаимодействия детей в истинно коммуникативные контакты, к сожалению, остается все еще неясным. Относительно раннего возраста, как и для младенчества, главная задача состоит в накоплении фактов и в тщательном их анализе с позиций нашего понимания природы коммуникативной деятельности и содержания социогенной потребности.
Среди опубликованных данных можно встретить не очень согласующиеся между собой указания на то, что дети вступают во все более тесные практические контакты, и на то, что между ними возникают эмоциональные связи.
Так, Б. Спок (1971) сообщает, что дети двух лет, хотя еще почти и не играют вместе, любят наблюдать за играми друг друга и «просто быть неподалеку». Если же они играют коллективно, то обходятся «без всяких церемоний», и лишь после трех лет научаются «считаться друг с другом». B. C. Мухина (1975) также сообщает об интересе детей раннего возраста к играм друг друга и считает, что он является основой для дальнейшего сближения детей. Но она утверждает, что уже к середине второго года ребенок «чувствует симпатию к другим детям» – сочувствует, помогает им, иногда чем–то делится; он встречает их «несмелой улыбкой». У Я. Л. Коломинского (1976) имеются аналогичные указания на преимущественно эмоциональный характер связей между маленькими детьми даже и позднее, в дошкольном возрасте.
Так что же верно: то, что малыши относятся друг к другу не церемонясь, или же то, что они способны к эмоциональному сопереживанию и личностным симпатиям? Возможно, что верно и то и другое, но в разных обстоятельствах. Только тщательно проконтролированное исследование поможет установить истину. Работа Л. Н. Галигузовой была задумана как первая попытка в указанном направлении. Ее результаты позволяют проследить становление деятельности общения со сверстниками, ее рождение из смежных видов активности и на их основе. 4. Дошкольный возраст.  После трех лет взаимодействие детей резко изменяется: оно интенсифицируется, появляется инициирование общения (B. C. Мухина, 1975); дошкольники играют не только рядом, но и вместе (Дж. и Л. Брага, 1974); ясно обнаруживается специфически коммуникативная потребность детей в общении друг с другом («мне надо ребенков» – Е. А. Аркин, 1929); ребенок перестает бесцеремонно обижать других детей, чаще делится с ними, получает удовольствие от их общества (Б. Спок, 1971).
По–видимому, перед нами тот период детства, когда уже не приходится сомневаться в наличии между детьми истинной коммуникативной деятельности.
Но картина выглядит чересчур глобально. Требуется тщательная проработка всех ее деталей, с тем чтобы выяснить, не происходит ли на протяжении дошкольного возраста смена нескольких коммуникативных формаций. Напомним для сравнения, что в развитии общения со взрослыми дошкольники преодолевают три ступеньки: от ситуативно–делового общения они поднимаются к внеситуативно–познавательному, а от него – к высшему достижению дошкольного детства – внеситуативно–личностному общению. Главное, что позволяет выяснить характер сдвигов в сфере коммуникаций со сверстниками и отделить количественный рост от качественных модификаций, – это тщательный анализ содержания потребности в общении с ними и ведущих мотивов этой деятельности. Вот почему в планируемом цикле мы предусмотрели специальные работы (Р. И. Деревянко, Р. А. Смирнова), направленные на исследование мотивов и потребностей общения дошкольников друг с другом.
Таковы предварительные соображения по поводу генезиса общения со сверстниками, положенные в основу нашего цикла экспериментальных исследований.

Заключение

Цель настоящей статьи состояла в том, чтобы произвести предварительный анализ психологической проблемы общения детей со сверстниками и определить те исходные позиции, с которых можно было бы продуктивно ее исследовать. В центр внимания были поставлены вопросы генезиса этой деятельности у детей в первые семь лет жизни. Изучение общения со сверстниками было намечено нами в плане сопоставления его с общением ребенка и взрослого с целью выявления и того общего,  что есть в этих сферах, и того специфического,  что отличает коммуникации ребенка именно со своими сверстниками.
Знакомство с литературой вопроса не позволяет пока ясно представить себе ни жизненное значение общения со сверстниками для общего правильного психического развития маленьких детей (во всяком случае, в пределах дошкольного возраста), ни функции этой деятельности на разных этапах раннего и дошкольного детства. По–видимому, она положительно влияет на формирование личности ребенка, но на что и как – мы пока не знаем.
Главный результат проделанной нами предварительной работы мы видим в уточнении путей подхода к изучению генезиса общения детей со сверстниками.
Общение в этой сфере рассматривается нами как деятельность,  объектом которой является другой ребенок, выступающий в качестве потенциального субъекта общения. Потребность  в общении со сверстником, так же как и со взрослым, определяется нами как стремление детей к познанию и оценке партнера и к самооценке и самопознанию через другого ребенка и с его помощью. Основной продукт общения со сверстником состоит, по нашему мнению, в аффективно–когнитивном образе  себя и другого ребенка, формирующемся в результате этой деятельности.
Мы выдвинули предположение о влиянии опыта общения со взрослыми и сверстниками на развитие самопознания и самосознания детей и наметили гипотетическую картину генеза общения со сверстниками у детей первых семи лет жизни. В совокупности с более частными предположениями выдвинутые гипотезы составляют проспект цикла намечаемых исследований.

Список литературы

1. Маркс К., Энгельс Ф.  Сочинения. Т. 23.
2. Аркин Е. А.  Дошкольный возраст. – М.; Л., 1929.
3. Барцалкина В. В.  Формирование познавательной направленности: Автореферат канд. дис. – М., 1977.
4. Давыдов В. В.  Психологические проблемы воспитания и обучения подрастающего поколения // Вопросы психологии, 1977. – № 5.
5. Драгунова Т. В.  Общение с товарищами как особая сфера жизни подростков // Возрастные и индивидуальные особенности младших подростков. – М., 1967.
6. Драгунова Т. В.  Психологические особенности подростка // Возрастная и педагогическая психология. Гл. V. – М., 1973.
7. Заззо Р.  Психическое развитие ребенка и влияние среды // Вопросы психологии, 1967. – № 2.
8. Запорожец А. В., Лисина М. И.  (ред.) Развитие общения у дошкольников. – М., 1974.
9. Кемпински А.  Психопатология неврозов. – Варшава, 1975.
10. Коломинский Я. Л.  Психология взаимоотношений в малых группах. – Минск, 1976.
11. Корницкая С. В.  Особенности контактов между младенцами // Воспитание, обучение и психическое развитие. Ч. I. – М., 1977.
12. Леонтьев А. Н.  О значении понятия предметной деятельности для психологии // Тезисы докладов к XX Международному психологическому конгрессу. – М., 1972.
13. Леонтьев A. Н.  Деятельность. Сознание. Личность. – М., 1977.
14. Лисина М. И.  Влияние словесно–эмоциональных воздействий взрослого на познавательное развитие детей первого полугодия жизни // Обучение и развитие» (материалы к симпозиуму). – М., 1966.
15. Лисина М. И.  Возрастные и индивидуальные особенности общения с взрослыми у детей от рождения до семи лет: Автореферат докт. дис. – М., 1974а.
16. Лисина М. И.  Общение ребенка с взрослыми как деятельность // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника. – М., 1974б.
17. Лисина М. И.  О механизмах смены ведущих деятельностей у детей в первые семь лет жизни // Проблемы периодизации развития психики в онтогенезе. – М., 1976.
18. Лисина М. И.  Развитие отношения к себе у детей в первые семь лет жизни // Воспитание, обучение и психическое развитие. Ч. I. – М., 1977.
19. Мещерякова С. Ю.  Особенности «комплекса оживления» у младенцев при воздействии предметов и общении с взрослым // Вопросы психологии, 1975. – № 5.
20. Мухина B. C.  Психология дошкольника. – М., 1975.
21. Непомнящая Н. И.  (ред.) Опыт системного исследования психики ребенка. – М., 1975.
22. Репина Т. А.  Развитие чувств в дошкольном возрасте // Психология личности и деятельности дошкольника. – М., 1965.
23. Рояк А. А.  Психологическая характеристика трудностей взаимоотношений со сверстниками некоторых детей дошкольного возраста // Вопросы психологии, 1974. – № 4.
24. Рубинштейн С. Л.  Проблемы общей психологии («Человек и мир»). – М., 1976.
25. Савонько Е. И.  Возрастные особенности соотношения ориентации школьников на самооценку и на оценку другими детьми: Автореферат канд. дис. – М., 1970.
26. Спок Б.  Ребенок и уход за ним. – М., 1971.
27. Стеркина Р. Б.  Роль деятельности в формировании самооценки у детей дошкольного возраста: Автореферат канд. дис. – М., 1977.
28. Фрухт Э. Л.  Развитие начальных форм общения между детьми на первом году жизни // Проблемы периодизации развития психики в онтогенезе. – М., 1976.
29. Allen K. E., Hart В, BuellJ. S., Harris F. R., Wolf M. M.  Effects of Social Reinforcement on Isolate Behavior of a Nursery School Children // Child Development, 1964. – 32. – № 2.
30. Bowlby J.  Attachment and Love // Attachment. Vol. 1. – London: Horagth Press, 1969.
31. BragaJ., Braga L.  Growing with Children. – Prentice Hall, inc., Englewood Cliffs, New Jersy, 1974.
32. DunnJJ.  Distress and Comfort. – Cambridge: Harward University press, 1966.
33. GewirtzJ. L.  The Course of Infant Smiling in Four Child–rearing Environments in Israel // В. М. Foss (Ed.) Determinants of Infant Behavior. Vol. 3. – London: Methuen, 1965.
34. Harlow H. F., Harlow M.  Learning to Love //American Scientist, 1966. – № 54. – № 3.
35. Hartup W. W., Coats B.  Imitation of a Peer as a Function of Reinforcement from the Peer Group and Rewardingness of the Model // Child Development, 1967. – 38. – № 4.
36. Lewis M., Brooks J.  Self, Other and Fear: Infants' Reactions to People // M. Lewis, L. A. Rosenblum (Eds.). The Origins of Fear. – N. Y.: Wiley, 1974.
37. Maccoby E., Masters J. S.  Attachment and dependency // P. H. Mussen (Ed.). Carmichael's Manual of Child Psychology. Vol. 1.3–d ed., J. Wiley, inc. – N. Y., 1970.
38. Rheingold H. L., Bayley N.  The Later Effects of an Experimental Modification of Mothering // Child Development, 1953. – Vol. 30. – P. 363–373.

Становление и развитие общения со сверстниками у дошкольников1

В первые дни после рождения младенец не общается с окружающими людьми. Но жизненно важные нужды ребенка в сочетании с активными воздействиями на него близких людей приводят к тому, что к двум месяцам у него уже складывается самая ранняя генетическая форма особого взаимодействия со взрослыми, которую принято называть эмоциональным общением (Дж. Боулби, А. Баллон, А. В. Запорожец, Д. Б. Эльконин). Она составляет первую сферу контактов ребенка с окружающими людьми, значение которой в его жизни трудно переоценить. В советской детской психологии общение со взрослыми рассматривается как тот контекст, в котором дети усваивают опыт предшествующих поколений, чтобы затем обогатить его собственными достижениями (Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, С. Л. Рубинштейн).
Очень скоро выясняется, однако, что ребенку недостаточно контактировать только со старшими: у него появляется и затем все более усиливается потребность в общении с другими детьми. Взаимодействие с ними составляет вторую сферу контактов ребенка с окружающими людьми. Она также очень важна для детей, и они сами остро это ощущают (один дошкольник сказал матери, предлагавшей малышу свою компанию: «Ты большая, а мне надо ребенков»). Однако значение общения со сверстниками для общего психического развития детей изучено намного меньше, чем общение со взрослыми: об этом пишут Я. Л. Коломинский, У. Хартап и другие специалисты по детской психологии.
Важность и недостаточная изученность общения детей со сверстниками побудила нас обратиться к исследованию становления и развития этой сферы социальных контактов ребенка. Мы сосредоточили внимание на событиях, происходящих в первые семь лет жизни ребенка, и исходили при этом из следующих положений.
1. Общение детей с ровесниками имеет ту же природу, что и общение их со взрослыми. Поэтому можно использовать для его анализа результаты исследования генезиса общения детей со старшими, начатого нами 20 лет назад по инициативе А. В. Запорожца.
2. По своей сути общение – это взаимодействие ребенка с окружающими людьми, направленное на объединение усилий с целью выяснения отношений и достижения
1 Доклад на советско–американском симпозиуме, июнь 1983 г.
общей цели. Характерной особенностью общения является отношение его участников друг к другу как к субъектам активности, а не физическим объектам.
3. При рождении ребенок не способен к общению. Эта способность складывается у него в ходе жизни постепенно. Становление общения начинается с формирования особой потребности ребенка в контактах с другими детьми. Природа указанной потребности состоит в стремлении ребенка к самопознанию и самооценке через посредство окружающих и с их помощью.
4. Становление второй сферы общения ребенка – со сверстниками – предполагает оформление у него специфического варианта общей коммуникативной потребности. По–видимому, его особенность состоит в возможности для ребенка сравнивать себя с ровесниками путем прямого наложения сведений о себе на образ равного существа, в то время как взрослый для маленького ребенка – идеал, реально недостижимый (гипотеза Т. В. Драгуновой, А. Кемпински, А. Г. Рузской).
Наличие у ребенка специфической потребности в общении со сверстниками мы определяли по 4 критериям:
1) вниманию его к другим детям;
2) эмоциональному отклику на их действия;
3) стремлению обратить на себя внимание сверстников;
4) чувствительности к их аффективному отношению.
Одновременное наличие всех 4 критериев свидетельствует о желании ребенка познать себя (третий критерий), оценить себя (четвертый критерий) через посредство других детей (первый и второй критерии) и с их помощью (снова четвертый критерий).
Мы провели ряд исследований в области генезиса общения детей со сверстниками. Они позволили выделить в этом процессе 4 этапа.
Первый этап  – это период отсутствия у ребенка самостоятельной и специфической потребности в общении со сверстниками. Он охватывает первый год жизни. С. В. Корницкая и Л. М. Царегородцева наблюдали взаимоотношения младенцев в микрогруппах из 3 человек, в условиях закрытого детского учреждения, где дети живут постоянно и воспитываются в группах по 12 человек. Они установили, что у младенцев выявляются только два критерия: внимание и аффективный отклик. Первый и второй критерии характеризуют отношение ребенка к сверстнику как к объекту – источнику богатых впечатлений. Младенцы с интересом следят за ровесниками, находящимися в отдалении. Соприкосновение обычно вызывает у них опасение или протест, и вполне обоснованно: активные дети чересчур смело исследуют товарищей – трогают их лицо, тело, тянут за волосы, теребят одежду. В конце года возникают эпизодические практические контакты, когда дети вместе рассматривают что–то, раскачивают ограждение манежа, тянут за шнурки ботинок: но они очень кратковременны и быстро прекращаются из–за неумения младенцев произвольно регулировать свое поведение.
Контакты детей со сверстниками побуждаются на первом этапе не специфической потребностью в общении с равными партнерами, а стремлением к активности и новым впечатлениям. Обыкновенные игрушки нередко привлекают младенцев сильнее ровесника, а желание присвоить понравившийся предмет вызывает у них отношение к другому ребенку лишь как к преграде, мешающей достичь цели.
Вмешательство взрослого производит благоприятное действие. Когда он брал одного ребенка на руки, показывал его другим, гладил ручкой этого младенца остальных детей, можно было заметить, как малыши начинали вглядываться в лицо, в глаза ровесника, улыбаться ему. Но эффект был кратковременным: стоило посадить ребенка рядом с другими, дать игрушки – и через минуту они уже забывали друг о друге.
Второй этап  становления общения со сверстниками охватывает второй год жизни. Это этап первичного оформления специфической потребности детей в общении со сверстниками. Исследования Л. Н. Галигузовой, Т. М. Землянухиной, Р. И. Желеску, Т. М. Сорокиной показали, что помимо двух первых критериев в поведении ребенка проявляются также третий и четвертый: малыш старается обратить на себя внимание товарищей, перестраивая с этой целью свои действия. В начале второго года жизни два последних типа проявлений отмечаются редко, и лишь к трем годам они приобретают устойчивый и систематический характер. Таким образом, дети начинают относиться друг к другу как к субъекту потенциального общения; они учитывают способность ровесника воспринимать их действия, реагировать на них и ведут себя в расчете на нее.
На втором этапе контакты с ровесником начинают удовлетворять потребности детей не только во впечатлениях – они позволяют им развивать также бурную активность и строить совместную деятельность: малыши перебрасывают друг другу предметы, вместе занимаются крупными игрушками, переглядываются, пересмеиваются, легко заражаются общим весельем. Взаимодействие детей во многом напоминает их контакты со взрослым: слова, улыбки, ожидание ответа присутствуют в обоих случаях. Но возникает и специфическое содержание взаимодействия именно со сверстником. Его отличает особенно раскованный, свободный характер действий детей и яркая эмоциональная окраска: дети прыгают, принимают причудливые позы, громко визжат, поют и явно испытывают при этом повышенное удовольствие, не возникающее у них ни в одиночестве, ни при общении с заботливыми и вечно осторожными взрослыми. И все же место общения с ровесниками в общей иерархии потребностей ребенка на втором этапе очень скромное. Детей сильно привлекают игрушки, и они действуют с ними главным образом индивидуально. Игра интерферирует с общением. Значение взрослого также несравненно больше, чем привлекательность сверстника. Т. М. Землянухина установила, что дефицит общения с близкими людьми у сирот заметно тормозит развитие контактов детей со сверстниками и мешает становлению отношения к ним как к субъектам общения.
Третий этап  развития общения детей со сверстниками охватывает третий и четвертый годы жизни. Он характеризуется закреплением и стабилизацией успехов, достигнутых детьми к самому концу второго этапа. В поведении детей теперь постоянно проявляются все четыре критерия потребности в общении друг с другом. Присутствует отношение к товарищу как к субъекту общения. Контакты детей множатся и разнообразятся параллельно развитию их практических умений, речи, игровой фантазии. Но дети по–прежнему больше ориентированы на взрослого и без его помощи и участия не умеют наладить сотрудничество и достичь согласия между собой.
С четырех лет до семи включительно длится четвертый этап  развития общения детей со сверстниками. Его начало знаменуется резким переломом в соотношении двух сфер социального поведения ребенка: взрослый сохраняет значение наиболее авторитетного, любимого и необходимого человека в его жизни, но сверстник, как партнер по общению, обгоняет взрослого по своей привлекательности и становится предпочитаемым (Д. Б. Годовикова, Р. И. Деревянко, Л. Б. Митева, Р. А. Смирнова). Если предложить дошкольникам старше четырех лет нескольких партнеров разного возраста для взаимодействия с ними в различных обстоятельствах, то они выбирают и для игры, и для рассматривания книг, и для беседы именно сверстников; дети постоянно относятся к сверстнику как к субъекту, и в их поведении выявляются все четыре критерия сформированности потребности в общении. Но третий и четвертый критерии резко преобладают над двумя первыми. Это означает, что дошкольник относительно слабо интересуется своим товарищем как таковым: он плохо отражает его портретные черты, редко обращает внимание на особенности его душевного состояния, не осведомляется о важных обстоятельствах его жизни (например, не знает, где тот живет, как, кто у него в семье). Зато он чутко воспринимает все тонкие нюансы отношения ровесников к самому себе – ребенок сразу усиливает воздействия, вызывающие одобрительный смех; прилагает разнообразные усилия, чтобы обратить на себя внимание отвлекающихся товарищей. Таким образом, дошкольники относятся к сверстнику как к «невидимому зеркалу» – они ищут в нем лишь свое собственное отражение.
Вместе с тем дошкольник очень внимательно слушает, что говорят старшие о других детях; характерно, что он немедленно примеривает к себе все, что узнал о других детях; он склонен ревниво оспаривать их успехи и преувеличивать их промахи. Такое непрестанное сопоставление себя с другими детьми служит важным средством формирования у дошкольника представления о себе. Исследования И. Т. Димитрова и А. И. Силвестру показали, что в результате общения с друзьями ребенок научается оценивать свои практические умения и получает первое представление о своих знаниях. Правда, его мнение о своих личностных достоинствах явно преувеличено, но это порождает у дошкольников своеобразный детский оптимизм, благоприятствующий успеху ребенка в новых делах и смелости в новых предприятиях.
Общение со сверстниками порождает в дошкольном возрасте избирательные привязанности между детьми. По данным Р. А. Смирновой, в основе дружеских отношений детей лежит удовлетворение потребности в доброжелательном внимании сверстников; оно обеспечивает познание детьми себя в своих лучших качествах. На втором по значению месте для формирования дружеских связей стоит удовлетворение потребности детей в игровом сотрудничестве, а стремление к общности мнений и взглядов занимает лишь скромное третье место.
В пределах дошкольного детства сфера общения детей со сверстниками намного уступает сфере общения со взрослыми по содержательности контактов и глубине личностных связей партнера с ровесниками. Тем не менее она имеет большое значение в жизни ребенка благодаря своему непринужденному раскованному характеру, яркой эмоциональной окраске, щедрой насыщенности элементами воображения и фантазии.
Проведенные исследования позволяют приблизиться к пониманию роли общения со сверстниками у детей первых семи лет жизни. По–видимому, в этой сфере общения создаются условия, своеобразно обеспечивающие самопознание и самооценку ребенка.
Во–первых, здесь дети могут проверить, как они усвоили опыт и наставления старших, прямо сопоставляя свое поведение с действиями других детей, в споре и обсуждениях с ними того, что и как следует делать.
Во–вторых, общение с равными партнерами создает благоприятные обстоятельства для познания детьми своих потенций путем свободного выявления творческого, оригинального начала в отсутствие ограничивающих регламентаций старших. Исследование показывает также решающее значение общения со взрослыми для налаживания гармоничных взаимоотношений детей друг с другом.

ЧАСТЬ II
Общение и психическое развитие ребенка

О механизмах смены ведущей деятельности у детей в первые семь лет жизни

Введение понятия ведущей деятельности и последующая его разработка в трудах Л. С. Выготского, А. В. Запорожца, А. Н. Леонтьева и других советских психологов позволили научно обосновать возрастную периодизацию психического развития ребенка и дать содержательную характеристику отдельных этапов этого процесса. Вместе с тем в последние годы все актуальнее становится потребность в дальнейшем углублении принципов, которые лежат в основе возрастной периодизации, и в уточнении нашего представления о ведущих деятельностях в разные периоды детства.
Так, Д. Б. Эльконин [24] существенно обогатил понимание закономерностей развития психики ребенка, предложив выделить в процессе освоения общественного опыта усвоение мотивов и задач деятельности и усвоение операционально–технической стороны деятельности. Выдвигаются серьезные основания для переосмысления таких типов ведущей деятельности, как, например, игра у дошкольников [8], общение у подростков [22].
Нам представляется также весьма важным стремление многих авторов точнее раскрыть понятие самой деятельности и представить ее не как активность одиночного субъекта, а как часть более сложной – совместной, а в конечном счете – общественной деятельности [6], [11], [18]. Этот тезис необходимо учитывать при анализе деятельности детей любого возраста, начиная с самого их рождения. Мы полагаем, что, помимо прочего, указанный тезис позволяет ближе подойти и к решению коренного вопроса генетической психологии – к пониманию путей перехода от низших уровней развития к высшим, в нашем случае – к пониманию механизмов смены ведущих деятельностей.
Положение об общественном характере деятельности применительно к детям первых семи лет жизни следует, на наш взгляд, раскрывать, используя понятие общения. Наши исследования привели нас к представлению об особом характере общения.
С одной стороны, общение – это самостоятельный вид деятельности. В отдельные возрастные периоды оно может принимать статус ведущей деятельности.  Так, А. В. Запорожец [7] и Д. Б. Эльконин [23] утверждают, что общение является ведущей деятельностью в первом полугодии жизни. Это мнение разделяют
B. В. Давыдов [3], А. К. Маркова [14], а также многие другие психологи. Мы тоже полагаем, что в младенчестве в качестве ведущей деятельности следует признать общение. Нас убеждают в этом экспериментальные исследования (см., например:
C. Ю. Мещерякова [15]), свидетельствующие о том, что в рамках коммуникативной деятельности создаются условия, оптимальные для закладывания основ будущей личности ребенка и благоприятствующие эффективному развитию других видов активности, в том числе и предметных действий, которые выходят на положение ведущей деятельности во втором полугодии первого года жизни.
По мнению ряда авторов, общение вновь выдвигается на положение ведущей деятельности в подростковом возрасте. Правда, это уже не непосредственно–эмоциональное общение со взрослым, как у младенцев, а интимно–личностное общение детей между собою. Наиболее развернуто это положение было сформулировано и аргументировано в исследованиях Т. В. Драгуновой и Д. Б. Эльконина [4]. Интересное развитие этой мысли можно найти в работе Г. Г. Кравцова [10]. В книге M. C. Кагана [8] высказывается также тезис о том, что и в старости, после окончания активных трудовых занятий, общение можно рассматривать как ведущую деятельность, хотя это предположение не получило пока фактического обоснования в известных нам психологических исследованиях.
Но с другой стороны, общение – это не только особый вид деятельности. Очень важно подчеркнуть, что общение с людьми составляет неотъемлемую часть и любой другой деятельности человека, даже если по видимости она выполняется вполне индивидуально, как, например, теоретическая работа ученого в тиши своего кабинета.
Внимание нашей лаборатории (психологии детей раннего и дошкольного возраста НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР) было направлено на изучение общения детей с окружающими взрослыми в ходе того реального взаимодействия, которое между ними разворачивается. И наши исследования позволили установить, что на протяжении первых семи лет жизни общение ребенка с окружающими людьми тесно связано со всеми другими видами его деятельности. В первом полугодии жизни общение со взрослыми является ведущей деятельностью детей и определяет собой развитие всех других видов деятельности, в частности познавательной (М. И. Лисина [12]), а также аффективных процессов (С. Ю. Мещерякова [16]) и первых манипулятивных действий (М. И. Лисина [13]); близкий взрослый первоначально служит основным объектом всех видов психической активности ребенка, ее главным мотивом.
От шести месяцев до полутора лет ведущей деятельностью служат предметные действия детей, которые постепенно усложняются, проходя путь (а) от неспецифических манипуляций, когда ребенок одинаково действует с любыми предметами, через (б) специфические манипуляции, учитывающие лишь физические свойства предметов, (в) к манипуляциям также специфическим, но основанным уже на исторически сложившихся способах употребления предметов. Соответственно характеру действий ребенка перестраивается и его общение с окружающими людьми: оно теряет непосредственно–эмоциональный характер, присущий общению со взрослыми у детей первого полугодия жизни, приобретает «деловую» окраску и развертывается главным образом по поводу практического взаимодействия ребенка со старшими.
Общение, в свою очередь, существенно влияет на ведущую деятельность детей. Соответственно изменяется и роль взрослого: он переходит от позиции организатора и наблюдателя к роли участника и, наконец, образца действий ребенка. Тем самым взрослый в ходе общения с детьми способствует освоению ими новых и все более сложных видов действий.
В раннем и дошкольном возрасте ведущей деятельностью является игра. Она широко разветвляется, приобретая множество разнообразных видов и форм. Наши наблюдения показывают, однако, что в развитии игры можно выделить два больших этапа: первый (примерно до середины дошкольного возраста), когда детей интересует главным образом внешний и даже вещный аспект воспроизводимых ими явлений и отношений, и второй (середина и конец дошкольного детства), когда детей занимает по преимуществу личностный аспект этих феноменов. На каждом из этих этапов общение приобретает свой, особый характер. При обыгрывании внешней стороны событий ребенок вступает со взрослыми в контакт, как правило, на познавательные темы. При воспроизведении же внутреннего содержания событий общение приобретает интимный и доверительный характер; из познавательного оно становится личностным [2], [19], [20].
Общение, в свою очередь, служит для детей постоянным источником тем и образцов для игрового действия, а также контекстом, в котором у ребенка рождается потребность выразить в игре то, что он узнал от окружающих людей и о них.
Итак, в ходе психического развития ведущая деятельность ребенка всегда тесно связана с общением, принимающим форму, адекватную ведущей деятельности. Поэтому при описании каждого периода детства не следует ограничиваться указанием на ведущую деятельность – не менее важно проанализировать и соответствующую ей форму общения. Только в этом случае деятельность ребенка перестанет выглядеть всплеском активности изолированного индивида и предстанет в своем истинном свете как продукт усвоения ребенком опыта окружающих людей, преломляющегося через его собственный опыт и приобретающего свой конечный смысл и значение благодаря сотрудничеству с окружающими людьми.
Однако анализ общения ребенка с окружающими людьми не только обогащает психологическую характеристику каждого возрастного периода. Принимая во внимание общение, можно также приблизиться к пониманию механизмов cмены ведущих деятельностей. Дело в том, что, общаясь по ходу деятельности со старшими детьми и особенно со взрослыми, ребенок действует на уровне, превышающем его обычную норму. Точнее говоря, он оказывается в пределах «зоны ближайшего развития», где сотрудничество с превосходящими его по опыту и знаниям партнерами помогает ему реализовать свои потенциальные возможности. Следовательно, именно в ходе общения ребенок совершает первые вылазки в новые области; благодаря общению подготавливается смена предыдущей деятельности последующей, более высокой по своему развитию.
В работах, выполненных нами и нашими сотрудниками, исследовалось, каким образом общение подготавливает появление некоторых новых ведущих деятельностей у детей первых семи лет жизни.
Мы остановимся на трех таких переходных пунктах и постараемся показать, какую роль сыграло общение со взрослыми в переходе от одного вида ведущей деятельности к другой, более высокой по своему уровню.
1. Упомяну сначала о своей работе [13]. В опытах с младенцами двух и четырех с половиной месяцев мы организовывали на протяжении девяти недель их насыщенное эмоциональное общение со взрослым. По нашей классификации, такое общение относится к ситуативно–личностной форме. В ходе этого общения взрослый ласкал ребенка с доброжелательным вниманием, наблюдал за ответными проявлениями радости у детей и поощрял их жестами и мимикой.
Такие «занятия» имели высокую эффективность, которая проявлялась в том, что дети, участвовавшие в них, достигли очень высокого уровня интенсивности комплекса оживления, намного превосходившего показатели детей контрольной группы, не участвовавших в «занятиях». Этого и следовало ожидать, так как содержание занятий как раз сводилось к эмоциональным контактам детей со взрослыми.
Вместе с тем специальные пробы позволили установить, что эффект занятий оказался шире и выходил за рамки аффективных проявлений детей. Младенцы экспериментальной группы значимо превосходили своих сверстников также и по развитию манипуляций с предметами: они раньше овладевали хватанием, дольше и разнообразнее действовали с игрушками, попадавшими к ним в руки; раньше освобождались от импульсивных малопродуктивных приемов обследования предметов и овладевали более точными и лучше регулируемыми действиями, включавшими сочетанную работу глаза, руки и рта.
Такое влияние ситуативно–личностного общения на предметные манипуляции детей объяснялось тем, что внимание и избирательное поощрение взрослого, действуя как мощное подкрепление, способствовало отбору наиболее эффективных перцептивных и манипулятивных актов детей из числа тех, которые ребенок совершал стихийно. Не менее важное значение имело и то, что взрослый служил тем объектом, в ходе взаимодействия с которым у детей впервые складывались новые и наиболее перспективные перцептивные и манипулярные акты. Позднее они транспонировались и в сферу действия с предметами. По–видимому, именно этим объясняется то обстоятельство, что дефицит общения со взрослыми приводит к отставанию детей в овладении предметными манипуляциями, как это было документально показано советскими авторами [9] и зарубежными исследователями явлений «госпитализма» [25], [26].
В нашей работе было прослежено также и влияние общения со взрослым на переход младенцев к новому виду ведущей деятельности – к манипулятивным действиям с предметами.
2. В ряде исследований сотрудников нашей лаборатории изучалось, как влияет общение на дальнейшее усложнение предметной деятельности, в частности на то, как дети раннего возраста (второй год жизни) переходят к специфическим действиям, основанным на учете исторически сложившихся способов использования предметов. Так, В. В. Ветрова [1] и М. Г. Елагина [5] проследили, какое значение имеет в этом процессе другая форма общения детей со взрослыми, по нашей терминологии – ситуативно–деловая.
В своих опытах они организовывали совместную с детьми деятельность с предметами – показывали ребенку привлекательную игрушку, а затем отодвигали ее подальше, так что он не мог до нее дотянуться. Дети пытались достать игрушку, но взрослый помогал им только в том случае, если они активно произносили название игрушки. В этих условиях между ребенком и взрослым разворачивалось общение по поводу предмета. Сотрудничество партнеров в этих условиях протекало успешно только в том случае, если ребенок отказывался от прежней, устаревшей формы взаимодействия со взрослым, когда старшие лишь подавали ребенку предмет, а дальше тот действовал с ним уже по своему усмотрению. Теперь от детей требовалось взять поведение взрослого за образец, принять выдвигаемое им требование и постараться выполнить его с возможной точностью (например, не просто что–то пролепетать, а произнести совершенно определенное слово).
Когда ребенок решал задачу на активное называние игрушки, он овладевал целым новым классом задач: научался строить высоко условное, принятое в обществе поведение в предлагаемых обстоятельствах, по образцу, задаваемому взрослым. Усвоение такого умения означает важнейший шаг в дальнейшем развитии и усложнении предметной деятельности детей; оно существенным образом подготавливает также возникновение у детей игровой деятельности.
Работы В. В. Ветровой и М. Г. Елагиной, о которых было сказано выше, позволяют утверждать, что указанное умение формируется первоначально именно в сфере общения. Пока ребенок фиксирован на предмете, пока им движет стремление во что бы то ни стало захватить игрушку и действовать с нею, он повторяет бесплодные попытки дотянуться до предмета и приходит в отчаяние от своего неуспеха. И лишь переориентировавшись на взрослого, ребенок отказывается от прежнего способа действия и, опираясь на поддержку старшего, строит новый прием, приводящий его к цели. Мотивы общения продолжают действовать и некоторое время спустя после овладения игрушкой – это выражается в том факте, что многие дети лишь символически обозначают овладение игрушкой, коснувшись ее пальчиком, а потом жестами просят взрослого вернуть ее на прежнее место, после чего возобновляют совместную со взрослым деятельность с предметом, включающую и своеобразную «игру в называние».
Так «деловое» общение создает условия для дальнейшего развития предметной деятельности, а также становится контекстом для появления в раннем возрасте активной речи. 3. В лаборатории исследовался еще один пункт, где происходит смена ведущих деятельностей. Это конец дошкольного детства, когда игра уступает первое место учению. И снова мы получили факты, свидетельствующие о том, что именно в ходе общения совершаются важные перемены, подготавливающие переход к новому типу ведущей деятельности. Так, Л. О. Митева [17] и Е. О. Смирнова [21] установили, что у старших дошкольников преобладает особая форма общения, получившая в нашей классификации наименование внеситуативно–личностной. В основе такого освоения лежит потребность ребенка во взаимопонимании взрослого и в его сопереживании. В практике личностного общения дошкольники усваивают особую позицию в отношении взрослого – позицию ученика, получающего задания от учителя и выполняющего их на основах обязательности и строгой регламентации, задаваемых учителем. Существенно важно, что в практике этого же личностного общения дети впервые овладевают интеллектуальными умениями принимать и перерабатывать внеситуативную информацию, а также самим ее отбирать и обрабатывать для обсуждения с окружающими людьми. Поэтому личностное общение наилучшим образом повышает эффективность запоминания и усвоения детьми материала в условиях, близких к ситуации школьного урока.
В целом мы приходим к заключению, что общение со старшими в ходе осуществления ребенком достигнутой им формы ведущей деятельности позволяет ему накапливать новые знания и умения и постепенно подготавливает его переход к новому виду ведущей деятельности, более высокой по своему уровню. Появление же новой ведущей деятельности неизбежно влечет за собой перестройку предыдущей формы общения с окружающими людьми, после чего цикл повторяется сначала, но уже на следующем витке спирали.

Список литературы

1. Ветрова В. В.  Влияние прослушивания речи взрослых на вербальное развитие детей раннего возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1975.
2. Годовикова Д. Б.  Соотношение активности детей в общении со взрослым и в исследовании новых предметов. Общение и его влияние на развитие психики дошкольника. – М., 1974.
3. Давыдов В. В.  Психологические проблемы воспитания и обучения подрастающего поколения // Вопросы психологии, 1977. – № 5.
4. Драгунова Т. В., Эльконин Д. Б.  Возрастные и индивидуальные особенности младших подростков / Под ред. Д. Б. Эльконина. – М., 1967.
5. Елагина М. Г.  Возникновение активной речи в процессе сотрудничества с взрослым у детей раннего возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1977.
6. Запорожец А. В.  Развитие произвольных движений. – М., 1960.
7. Запорожец А. В., Лисина М. И.  Развитие общения у дошкольников / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
8. Каган М. С.  Человеческая деятельность. – М., 1974.
9. Кистяковская М. Ю.  Развитие движений у детей первого года жизни. – М., 1970.
10. Кравцов Г. Г.  Некоторые психологические особенности учебной деятельности младших подростков // Экспериментальные исследования по проблемам педагогической психологии. Вып. 2. – М., 1976.
11. Леонтьев А. Н.  Сознание. Личность. Деятельность. – М., 1976.
12. Лисина М. И.  Влияние словесно–эмоциональных воздействий взрослого на познавательное развитие детей первого полугодия жизни // Обучение и развитие. – М., 1966.
13. Лисина М. И.  Влияние общения со взрослым на развитие ребенка первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. Гл. III. – М., 1974.
14. Маркова А. К.  Психология усвоения языка как средства общения. – М., 1974.
15. Мещерякова С. Ю.  К вопросу о природе комплекса оживления // Экспериментальные исследования по проблемам общей и педагогической психологии. – М., 1975.
16. Мещерякова С. Ю.  Особенности «комплекса оживления» у младенцев при воздействии предметов и общении с взрослыми // Вопросы психологии, 1975. – № 5.
17. Митева Л.  О генетической отнесенности внеситуативного общения на познавательные и личностные темы: Дипломная работа. – М., 1974.
18. Михайлов Ф. Т.  Загадка человеческого Я. – М., 1976.
19. Рузская А. Г.  Отношение детей дошкольного возраста к разным вариантам общения с взрослыми // Развитие общения у дошкольников. – М., 1974.
20. Смирнова Е. О.  Развитие отношения дошкольников ко взрослому в ситуации обучения // Экспериментальные исследования по проблемам общей и педагогической психологии. – М., 1975.
21. Смирнова Е. О.  Влияние общения ребенка со взрослым на эффективность обучения дошкольников: Автореф. канд. дис. – М., 1977.
22. Фельдштейн Д. И.  Психологические основы организации общественно полезной деятельности как средства нравственного воспитания подростков // Вопросы психологии, 1974. – № 6.
23. Эльконин Д. Б.  Детская психология – М., 1960.
24. Эльконин Д. Б.  К проблеме периодизации психического развития в детском возрасте // Вопросы психологии, 1971. – № 4.
25. BowlbyJ.  The Nature of the Child's Tie to his mother // Intern. Journ. Psychoanal, 1958. – Vol. 39.
26. Spitz R. A.  Hospitalism: an Inquiry into the Genesis of Psychiatric Condition in Early Childhood // R. S. Eissler et al. (eds.) – The Psychoanalytic Study of the Child. – N. Y.: Internat. Univ. Pres., 1945. – Vol. 1.

Общение и психическое развитие

В XX веке в психологической науке произошло немало знаменательных событий. Мы остановимся на одном из них, все значение которого трудно переоценить. Оно состоит в том, что человек как объект психологического изучения перестал рассматриваться в изоляции от человечества – он выступил в своих реальных связях и содержательных отношениях с людьми, составляющими его социальный мир. Была преодолена, наконец, психологическая робинзонада.
В советской психологии изучение психики человека, как существа исторического и общественного, ведется вот уже более шести десятилетий. Оно построено на фундаменте марксистской философии. Мы исходим из следующего:
• сущность личности есть совокупность общественных отношений;
• сознание представляет собою общественный продукт и остается им, пока существуют люди;
• отношение к самому себе как к человеку возникает через отношение к другому человеку как себе подобному;
• деятельность людей имеет общественный характер, даже если и протекает иногда в индивидуальной форме.
Эти тезисы имеют прямое отношение к пониманию психологии не только взрослых, но и ребенка, даже самого маленького. Без усвоения общественно–исторического опыта нельзя стать человеком вообще. Только включившись в общественную практику, ребенок реализует свои потенциальные возможности и становится человеком – сыном своего века и того общества, в котором он живет. В историческом процессе люди, изменяя мир, создают свою собственную природу, а в процессе онтогенеза ребенок, активно участвуя в совместной с другими людьми деятельности, строит свою личность и свое сознание. Поэтому не будет преувеличением сказать, что ребенок становится человеком в ходе и в результате общения с окружающими людьми.
Значение общения для психического развития ребенка признают многие западные психологи. Так, в рамках психоанализа подчеркивается особая функция матери в этом процессе. В поведенческих концепциях акцент ставится на «социальном научении» детей. Однако ведущую роль они отводят инстинктивным влечениям.
Последние рассматриваются как базальный слой поведения детей, над которым надстраивается система вторичных механизмов. Сама же основа остается неизменной; она лишь вытесняется в сферу бессознательного, а «социализированная» таким образом личность просто надевает маску гуманности и альтруизма.
Советские психологи, напротив, утверждают, что маленький ребенок – максимально социальное существо (Л. С. Выготский): он живет в особенно тесных связях с окружающими; отношения с ними опосредствуют все иные его отношения с миром. Сразу после рождения ребенок попадает в созданный человечеством мир материальной и духовной культуры. Он является объектом любви и заботы старших, но сразу же вовлекается ими в разнообразные виды взаимодействия и становится субъектом деятельности [5]. Первая и генетически самая ранняя форма его активности – это общение [16, 17].
В нашей стране были проведены фундаментальные исследования, показавшие, что именно в ходе общения, составляющего неотъемлемую часть обучения и воспитания, дети усваивают основное содержание сознания, умения, навыки – все, что было создано предшествующими поколениями людей (Б. Г. Ананьев, Г. С. Костюк, А. А. Люблинская). Другим – и не менее важным – итогом работ в области детской психологии было заключение о том, что общение детерминирует структуру самого сознания; оно определяет опосредствованное отношение специфических человеческих процессов – восприятия на основе эталонов (А. В. Запорожец, Л. А. Венгер), произвольное внимание (П. Я. Гальперин), память (З. М. Истомина), наглядно–образное и наглядно–действенное мышление (Н. Н. Поддьяков).
Однако развитие самого общения – то есть последовательные изменения содержания, форм, способов и средств общения ребенка с окружающими людьми – долгое время оставалось областью, изученной весьма мало, особенно на ранних этапах онтогенеза. Оно как бы «выносилось за скобки». Между тем без точного знания того, как ребенок общается с окружающими людьми, невозможно по–настоящему понять его влияние на психическое развитие детей.
Двадцать лет назад по инициативе А. В. Запорожца коллектив лаборатории психического развития и воспитания дошкольников предпринял изучение генезиса общения в первые семь лет жизни. В первую очередь мы исследовали общение ребенка со взрослыми, а последние восемь лет занимаемся также общением детей между собой. Мы проанализировали процесс появления общения у ребенка, описали основные этапы развития обеих сфер общения у детей от рождения и до поступления в школу. Мы подходим к общению как к особого рода деятельности. В центр анализа мы ставим систематическое изучение коммуникативных потребностей и мотивов; изучаем составляющие эту деятельность действия и операции, а также цели и задачи, на решение которых она направлена. Наш подход к пониманию деятельности общения представляет собой частный вариант более общей теории предметной деятельности, разработанной в науке А. Н. Леонтьевым [15].
Однако исследование генетических форм общения детей не было конечной целью нашей работы. Установленные закономерности мы применили затем для уточнения представления о том, какую роль играет общение в психическом развитии ребенка и какими путями осуществляется его воздействие. Обобщая результаты нашей работы в указанном направлении, можно подвести следующий итог: общение является тем видом человеческой практики, в котором у маленького ребенка а) впервые рождается внутренний мир; б) формируется его сознание и самосознание; в) строится его личность и г) происходит реальное развитие всех сторон его психики. Кратко рассмотрим каждый результат.
Общение и внутренний мир ребенка.  В своих работах мы наблюдали пробуждение, первые проблески сознания у детей. Новорожденный, который первые дни вел, по существу, растительный образ жизни (питался, спал и совершал физиологические отправления), в какой–то момент обнаруживал другого человека. Обычно это происходило (примерно) на 10–й день его жизни. Он останавливал на взрослом взгляд, и в глубине его глаз возникал слабый отблеск нежности и внимания, исходящих от взрослого. Контакт «глаза в глаза» становился все длительнее, устойчивее, а к 20–му дню к нему присоединялась улыбка, сначала в ответ на улыбку взрослого, а потом и опережающая ее, инициативная. В течение второго месяца ребенок проявлял все больше внимания и радости при виде старших, старался привлечь их интерес и перестраивал поведение, чтобы удержать их возле себя. К двум месяцам складывался «комплекс оживления» (Н. М. Щелованов) – радостное возбуждение, знаменующее рождение потребности ребенка в общении с окружающими людьми. Описанное событие означает появление у ребенка первой духовной потребности (А. В. Запорожец). Ее содержание – внимание и привязанность ко взрослому, чувствительность к его отношению и стремление заслужить одобрение – не врожденно и не является «социальным инстинктом» вроде импринтинга у птенцов. Это новая и специфически человеческая потребность. Подобно тому, как в истории, в ходе общественной практики человечества, возникают, по К. Марксу, его новые потребности, так и в онтогенезе потребность в общении рождается в ходе реального взаимодействия, организуемого взрослым.
Активность ребенка побуждается вначале нуждой в заботе взрослого. Но мать удовлетворяет ее так, что в ее особом отношении младенцу открывается его собственная уникальность и самое первичное представление о своей человеческой сущности. Младенец отражает это содержание в форме смутного переживания, но оно обладает большой мощью и становится основой истинно новой и специфически человеческой потребности в самопознании и самооценке. Стремительный процесс рождения потребности в общении со взрослым повторяется в своих основных чертах позднее, при оформлении второй коммуникативной потребности – в общении со сверстником. Оно длится более двух лет и полностью завершается лишь на третьем году жизни. Обе потребности кладут начало удивительному богатству источников мотивации детской деятельности, которые определяют, в конечном счете, богатства духовной жизни ребенка, полноту раскрытия им своих сущностных сил [6].
В последние годы мы исследовали формирование у детей того, что называлось в философии «идеальным планом» деятельности, а в психологии в наши дни именуют внутренним планом действий – ВПД (Я. А. Пономарев). Наблюдения подтвердили, что жизнь выдвигает перед ребенком задачи, требующие операций с заместителями материальных объектов (образами, символами), причем не развернутых в пространстве, а «в уме» (анализ, синтез, обобщение). Уже у младенца складывается элементарный ВПД, он проявляется в узнавании знакомых объектов. На втором году жизни ребенок узнает оригинал в его изображении (например, мать на черно–белой фотографии), даже если изображение неполное. Дошкольник способен оперировать наглядными моделями и схемами, решает простые задачи даже в чисто словесном плане. И во всех случаях уровень ВПД при работе с изображениями людей был выше, чем в опытах с предметами. Дополнительные эксперименты показали, что формирование у детей более высоких уровней общения всегда влекло подъем уровня ВПД. Коммуникативные задачи, как наиболее важные в жизни детей, раньше других заставляли ребенка овладевать новыми действиями «в уме» и тем самым способствовали его общему развитию [3, 13].
Формирование сознания и самосознания  происходит у детей в разнообразных видах их реальной практики. Но и здесь общение играет центральную роль – ведь оно принадлежит к типу субъект–субъектных взаимодействий. Перефразируя Маркса, можно сказать, что в общении впервые ребенок–Петр вступает в отношение со взрослым–Павлом и начинает относиться к себе и к нему как к человеку.
Наши исследования не подтвердили представления о том, будто весь первый год младенец не способен отделить себя от взрослых и определить, где граница между ним и окружающим миром – предметным и социальным (Л. С. Выготский, Ж. Пиаже). Напротив, они свидетельствуют об очень раннем проявлении у детей переживания своей отдельности и вместе с тем глубинной связи с окружающими – еще в первые месяцы, в общении на основе чисто эмоциональных контактов [1]. В раннем возрасте развитие основ самосознания детей включено в их деловое общение со взрослыми и сверстниками; ребенок отражает себя теперь как субъекта не только коммуникативной, но и практической деятельности. У дошкольников решающее значение приобретают сложные формы общения в ходе познавательных и личностных контактов с окружающими. Ребенок уже не только переживает, но в известной мере и осознает себя и других людей как субъектов познания, как личность в значительной полноте свойств и качеств. Выяснилось при этом, что взрослого дошкольник воспринимает четко и склонен завышать все его достоинства. К ровеснику дети до 6–7 лет относятся как к «невидимому зеркалу»: ищут оценку своих действий, ревниво присматриваются к его успехам и слабо представляют его себе как особую личность. Свои качества дошкольники обычно переоценивают. Наиболее точно они знают свои практические умения, бледнее отражают познания, а личностные качества без колебаний и постоянно преувеличивают. Особенности самосознания детей определяются опытом их индивидуальной деятельности лишь отчасти, а в основном строятся на основе любовного отношения к ним старших [10, 19, 21].
Личность ребенка  развивается в разных видах его практики, но и в этой сфере психическое общение является одним из решающих факторов процесса. Это понятно уже из того, что сущность личности составляет «ансамбль», или «целокупность» (выражение К. Маркса), отношений субъекта. Сюда входят его отношения к другим людям, природному миру и самому себе; на пересечении этих трех линий отношений и возникают специфические личностные образования. Полученные в ряде наших работ факты показали, что отношение детей и ко взрослым, и к сверстникам строится на том, насколько другие люди удовлетворяют их потребность в общении. Любовь к старшим, дружеские чувства к ровесникам основываются прежде всего на доброжелательном внимании людей к ребенку. Отношение ребенка к себе также зависит от характера общения с окружающими [9, 14, 22, 26, 27].
Наиболее общим проявлением отношения личности к себе, другим людям и миру в целом может служить уровень ее активности. Наблюдения и опыты с детьми всех этапов дошкольного детства приводят к предположению, что первоначальная активность ребенка зависит от природных особенностей нервной системы. Но в ходе жизни ее исходный уровень может значительно измениться. Наиболее эффективный способ формирования высокой активности ребенка состоит в развитии его инициативности в сфере общения со взрослыми, а у дошкольников – и со сверстниками. В результате такой работы происходит стойкое повышение также и других видов активности – например, любознательности [7, 8, 12, 18, 20].
Развитие психических способностей и отдельных процессов  у детей также значительно определяется влиянием общения. Мы проследили его воздействие на успехи детей в области восприятия, памяти, мышления, их воображения, творческой игры, усвоения правильных способов действия, эмоциональной сферы, способности к целеполаганию и произвольной регуляции поведения [2, 6, 13, 23, 25, 27]. Но приведем лишь один пример – работы по развитию речи детей [4, 11, 24].
Мы исходили из предположения, что речь возникает у ребенка прежде всего как средство общения, и потому сроки ее появления и темпы усвоения определяются довербальными стадиями коммуникативного взаимодействия ребенка с окружающими людьми. Эксперименты подтвердили, что эмоциональный контакт со старшими обусловливает желание и готовность ребенка обратиться к ним; от него зависит и легкость изучения детьми того, как «делается» речь: ведь для этого требуется прямо, пристально и с близкого расстояния глядеть в лицо говорящего, а то и вкладывать ему в рот пальчики. Далее, ребенок должен получить достаточный опыт прослушивания речи, обязательно видя рядом взрослого; магнитофон тут не помогает, так как дети долго не связывают его звуки с речевым общением. Но главное условие состоит в налаживании особого сотрудничества большого и маленького, при котором поведение взрослого становится образцом для действий ребенка. Только тогда требования сказать или ответить словом становятся естественной основой для великого нервного труда, который нужно совершить ребенку, чтобы заговорить.
Язык есть практически существующее реальное сознание, способ формирования идеального плана. Из средства общения он тут же превращается в важнейший инструмент психической деятельности; из средств межличностной коммуникации – во внутрииндивидуальное орудие, и это лишь один из указанных Л. С. Выготским примеров подобного перехода.
Таким образом, общение со взрослыми и ровесниками обеспечивает обогащение содержания детского сознания, оно детерминирует его структуру, реальное развитие отдельных психических процессов, личности, сознания и самосознания. В конечном счете оно становится тем контекстом, в котором впервые зарождается, а затем быстро прогрессирует духовная жизнь детей, и они реализуют свои человеческие сущностные силы.

Список литературы

1. Авдеева Н. Н.  Развития представления о себе у ребенка первого года жизни: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1982.
2. Бедельбаева Х. Т.  Развитие избирательного отношения к зрительным воздействиям у детей дошкольного возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1978.
3. Болбочану А. В.  Формирование внутреннего плана действий у детей второго года жизни в общении с взрослыми: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1983.
4. Ветрова В. В.  Влияние прослушивания речи взрослых на вербальное развитие детей раннего возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1975.
5. Выготский Л. С.  Младенческий возраст. Личный архив Л. С. Выготского. Рукопись. – 1932.
6. Галигузова Л. Н.  Формирование потребности в общении со сверстниками у детей раннего возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1983.
7. Годовикова Д. Б.  Влияние общения с взрослыми на общение детей со сверстниками // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1980.
8. Годовикова Д. Б.  Соотношение активности детей в общении с взрослыми и исследовании новых предметов // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
9. Деревянко Р. И.  Особенности мотивов общения с взрослыми и сверстниками у дошкольников. Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1983.
10. Димитров И. Т.  Содержание и функции образа самого себя у дошкольников: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1979.
11. Елагина М. Г.  Возникновение активной речи в процессе сотрудничества с взрослыми у детей раннего возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1977.
12. Землянухина Т. М.  Особенности общения и познавательной активности у воспитанников яслей и домов ребенка: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1982.
13. Капчеля Г. И.  Общение с взрослыми как фактор формирования готовности детей к школьному обучению: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1983.
14. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения с взрослым на отношение к нему ребенка: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1975.
15. Леонтьев А. Н.  Деятельность. Сознание. Личность. – М., 1975.
16. Лисина М. И.  Возникновение и развитие непосредственно эмоционального общения с взрослыми у детей первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. – М., 1974.
17. Лисина М. И.  О механизмах смены ведущих деятельностей у детей в первые семь лет жизни // Вопросы психологии, 1978. – № 5.
18. Лисина М. И.  Развитие познавательной активности детей в ходе общения с взрослыми и сверстниками // Вопросы психологии, 1982. – № 4.
19. Лисина М. И., Димитров И. Т.  Общение и самопознание. – София, 1982 (на болг. яз.).
20. Лисина М. И., Сарториус Т. Д.  Влияние общения со сверстниками на познавательную активность дошкольника // Психология формирования личности и проблемы обучения. – М., 1980.
21. Лисина М. И., Силвестру А. И.  Общение и самопознание. – Кишинев, 1983.
22. Мазитова Г. Х.  Развитие дифференцированных взаимоотношений с окружающими взрослыми у младенцев: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1977.
23. Мещерякова–Замогильная С. Ю.  Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1979.
24. Рузская А. Г.  Влияние эмоционального контакта со взрослым на появление первых слов у детей конца первого – начала второго года жизни // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
25. Смирнова Е. О.  Влияние общения ребенка с взрослым на эффективность обучения дошкольников: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1981.
26. Смирнова Р. А.  Формирование избирательных привязанностей у детей дошкольного возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1981.
27. Сорокина Т. М.  Исследование феномена «амбивалентного» поведения у детей раннего возраста: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1977.

Развитие познавательной активности детей в ходе общения со взрослыми и сверстниками

Более десяти лет в лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста проводится изучение влияния общения на развитие познавательной активности ребенка. Цель нашей статьи – изложить результаты, полученные в ходе исследования. Однако предварительно нужно уточнить понятия, которыми мы оперируем.

1. Понятие познавательной активности

Активность.  Понятие «активность» примерно одинаково часто применяется в психологии и смежных науках для обозначения трех неодинаковых явлений:
1) определенной, конкретной деятельности  индивида, в романских и англогерманских языках для двух разных русских терминов – «деятельность» и «активность» – существует только один термин (например, в английском языке – activity); 
2) состояния, противоположного пассивности,  но это необязательно актуальная деятельность, а, может быть, всего лишь готовность к деятельности,  состояние близкое к тому, что обозначается терминами «алертность», «уровень бодрствования»;
3) для обозначения инициативности, или явления, противоположногореактивности:  в этом случае подчеркивается тот факт, что субъект действовал по своему почину, внутренне вовлеченно, а не реагировал бездумно, подобно машине.
Итак, активность – деятельность, активность – готовность к деятельности и активность – инициативность. В выделенных трех вариантах (а их, бесспорно, намного больше) при существенных различиях есть и общая часть: та, где они взаимно перекрываются. Общим, совпадающим является указание на наличие энергии и ее мобилизованность. Когда психологи употребляют термин «активность» без всяких дополнительных определений, они обычно имеют в виду как раз центральный энергетический заряд, кроющийся в обозначаемых им вариантах явлений. Поэтому синонимом «активности» выступают такие словосочетания, как «умственная энергия» (Ч. Спирмен), «нервно–психическая энергия» (А. Ф. Лазурский). Понимаемая таким образом активность естественно рассматривается как «генеральный фактор одаренности» и важная «основа классификации личностей» [22. С. 250–251].
В советской психологии активность постоянно связывают с деятельностью, а в структуре деятельности – прежде всего с таким ее звеном, как потребность. Так, в работах A. M. Матюшкина мы читаем о потребностях как «внутренних источниках активности» [28, 31]. Тесная связь активности с потребностями деятельности обусловливает и их неразрывную связь с эмоциональными переживаниями. B. C. Юркевич справедливо отмечает, что при всем разнобое в определении потребностей подавляющее большинство авторов (она упоминает Б. Г. Ананьева, Л. И. Божович, B. C. Мерлина и др.) соглашаются, что потребность – это «нужда человека, отражаемая им в форме эмоционально окрашенного переживания» [41. С. 4]. Следовательно, активность рождается из состояния, имеющего насыщенный эмоциональный тон. Но этим дело не кончается. «Удовлетворение всякой потребности – любой – обязательно сопровождается радостью, удовольствием, положительными эмоциями», – отмечает далее B. C. Юркевич [41. С. 32]. Не случайно возник даже специальный термин – «эмоциональная активация» [8], где эмоциональные переживания рассматриваются как неотъемлемое условие успешной мыслительной деятельности человека и в то же время интерпретируются не традиционно, как реакция субъекта на достижения в решении задач, а по–новому, как способ его активации в ходе размышлений. Не случайно в недавно опубликованном сборнике «Психологические исследования интеллектуальной деятельности» [35] целый ряд статей посвящен проблеме интеллектуальных эмоций.
Согласно Г. М. Бреславу, такие эмоции соотносятся с действиями в уме, и более точно называть их «умственными эмоциями» [6. С. 65]. Содержательно раскрывает существо и функции умственных эмоций И. А. Васильев. Они не только возникают в ходе мышления, но и направляются на сам мыслительный процесс, «соотносятся с отдельными его фазами. Именно такая направленность и определяет возможность эмоциональной регуляции мыслительной деятельности» [7. С. 56]. Тесная связь активности человека с эмоциями дает важный показатель в руки психолога, исследующего активность у маленьких детей.
Психическая активность.  В последние два десятилетия широкое применение получил также термин «психическая активность», определяемый почти синонимически активности вообще. Так, Н. С. Лейтес, Э. А. Голубева и Б. Р. Кадыров пишут: «Под психической активностью в самом общем виде можно понимать меру взаимодействия субъекта с окружающей действительностью» [23, С. 114]. Разнообразие и разнородность явлений, соотносимых с психической активностью, вызвали стремление исследователей разобраться с видимой пестротой фактов. Были высказаны обобщающие предположения о том, что психическая активность есть компонент темперамента [31], а ее уровень связан с уровнем возбуждения, создаваемого в лобных структурах коры восходящими влияниями ретикулярной формации среднего мозга [32].
В последующем были выделены «некоторые формально–динамические особенности психической активности: …легкость пробуждения активности, ее напряженность, длительность сохранения и др.» [9. С. 133], иногда они формулировались немного иначе, например, как две группы признаков:
1) потребность в деятельности;
2) напряженность и энергичность самих действий [22. С. 251].
М. В. Бодунов предпринял попытку показать структуру формально–динамических особенностей активности личности [5]. Указав, что в симптомокомплекс активности личности обычно включали три основных аспекта:
1) индивидуальный темп  совершения действия;
2) потребность в напряженной  деятельности;
3) стремление к разнообразной  деятельности,
автор высказывает мнение, что активность – не единый суммарный индекс, оцениваемый по набору формально–динамических показателей, что он имеет многомерную структуру, в которой разные аспекты могут быть относительно независимыми.
С помощью факторного анализа М. В. Бодунов показал устойчивую трехмерную структуру формально–динамических сторон активности, включающую скоростной, эргический (связанный с потребностью в напряженной деятельности) аспект, а также аспект, связанный с потребностью в разнообразии и новизне. Определение «психическая», присовокупляемое к существительному «активность», в приведенных выше случаях вызвано, по нашему мнению, вовсе не желанием ограничить объем понятия. Мы старались показать, что, говоря о психической активности, авторы имеют в виду примерно то же самое содержание, что и психологи, говорившие об активности вообще. Необходимость в определении «психическая» возникла, видимо, потому, что разговор о психической активности ведется в русле психофизиологического исследования, и психическая активность сопоставляется со свойством активированности.  И хотя «активность» и «активированность» звучат неодинаково, различие между терминами тонкое и нуждается в дополнительном усилении.
Но что такое свойство активированности?
Э. А. Голубева с сотрудниками выделила индивидуальный уровень активации – свойство активированности. В автореферате своей докторской диссертации она трактует его как «безусловно–рефлекторный баланс возбуждения и торможения, выражающийся в параметрах устойчивых характеристик разных людей по соотношению активирующих и инактивирующих влияний в их энцефалограммах» [4. С. 27]. Характеристиками индивидуального уровня активации в работах Э. А. Голубевой с сотрудниками служат ЭЭГ–показатели: альфа–комплекс, гармоники и амплитуда вертекс–потенциала. Перечисленные показатели рассматриваются как природные особенности отдельных людей, определяющие у них уровень активированности. Ссылаясь на данные Н. Н. Даниловой [16] и их интерпретацию Е. Н. Соколовым [8], Э. А. Голубева указывает, что «важнейшим компонентом активности является, по–видимому, ориентировочно–исследовательская деятельность. И нельзя недооценивать роль ее безусловно–ориентировочной основы – ориентировочного рефлекса как многокомпонентной безусловной неспецифической реакции организма на новизну» [5. С. 13].
Вместе с тем работы Э. А. Голубевой, а также Н. С. Лейтеса и их сотрудников показывают сложное отношение между природными особенностями, обусловливающими уровень активации, и психической активностью. Так, в диссертации Б. Р. Кадырова [20] выяснилась U–образная зависимость между ними, объясняемая сознательной, выработанной установкой на новизну в группе низкоактивированных лиц, которая обеспечивает достижение ими уровня высокоактивированных лиц, имеющих непосредственную тягу к разнообразию.
Исследование психической активности позволяет представить структуру активности, выделить ее отдельные аспекты, понять их связь между собой. Оно подчеркивает природную основу индивидуальных особенностей активности и одновременно свидетельствует о возможности компенсации низкой природной активации путем прижизненной выработки индивидуального стиля поведения и деятельности.
Умственная активность.  Это понятие имеет более ограниченный объем, чем активность вообще или активность психическая. Его центральное ядро составляют когнитивные  функции и процессы. Д. Б. Богоявленская и И. А. Петухова определяют умственную активность как «потребность в умственной деятельности» [4. С. 156], а у Н. С. Лейтеса мы читаем дополненную и расширенную формулировку, указывающую, что «умственная активность… во многом выражает природнообусловленную потребность в умственных впечатлениях и умственных усилиях» [22. С. 252]. При этом речь идет прежде всего о широкой любознательности, какими бы психологическими средствами она не реализовалась: интеллектуальными, перцептивными или даже чисто сенсорными.
Особое внимание привлекает генетический подход к исследованию умственной активности, представленный в книге Н. С. Лейтеса «Умственные способности и возраст». Автор полагает, что наряду с саморегуляцией активность – это одно из двух универсальных условий деятельности на всех уровнях «от элементарного движения до сложнейших видов творчества» [22. С. 251]. Вместе с тем он утверждает, что «умственная активность присуща каждому здоровому ребенку» [22. С. 252], хотя и в разной степени. Он придает динамическим свойствам умственной активности исключительно важную роль в становлении общих способностей. Обширный материал собственных наблюдений приводит Н. С. Лейтеса к выводу о том, что «каждый большой период школьного детства – это и качественно своеобразная ступень развития активности» [22. С. 253]. Утверждение Н. С. Лейтеса о качественном преобразовании умственной активности с возрастом представляется нам чрезвычайно продуктивным для специалистов, работающих в области генетической психологии. Нет сомнения, что оно распространяется не только на школьный возраст, о чем подробно рассказано в книге Н. С. Лейтеса, но и на все предыдущие этапы детства.
Правда, в отношении первых месяцев и лет жизни соответствующая экспериментальная и теоретическая работа еще не проделана и ожидает своего часа.
Интеллектуальная активность.  В последние годы часто употребляется еще более узкое понятие в ряду «активность – психическая активность – умственная активность – понятие интеллектуальной активности». Оно обозначает только мыслительную (а не вообще когнитивную) деятельность, да еще развертывающуюся в своеобразных условиях. Выдвижение и наиболее частое использование термина связано с работами Д. Б. Богоявленской. В одной из последних публикаций, совместной с И. А. Петуховой, Д. Б. Богоявленская пишет: «Интеллектуальная активность является интегральным свойством некоторой гипотетической системы, основными компонентами (подсистемами) которой выступают интеллектуальные (общие умственные способности) и неинтеллектуальные (прежде всего мотивационные) факторы умственной деятельности. При этом интеллектуальная активность не сводится ни к тем, ни к другим в отдельности» [4. С. 155]. В той же книге М. Р. Гинзбург, подготовивший кандидатскую диссертацию под руководством Д. Б. Богоявленской, пишет, что «интеллектуальная активность является адекватной единицей, отражающей процесс взаимодействия познавательных и мотивационных характеристик творчества в их единстве» [11. С. 163].
В определениях выясняется значение соединения в понятии интеллектуальной активности умственных способностей с особыми мотивами. Их характер раскрывается в других работах упомянутых выше и других авторов, где речь ведется о явлении креативности. Самым простым определением креативности  нам представляются слова В. Н. Пушкина о том, что в работах Богоявленской показателем креативного уровня является попытка испытуемого создать теорию по поводу той совокупности простых задач, которые он решает в опытах. Самостоятельная постановка проблемы, отмечал В. Н. Пушкин, отличается от обычного полагания ситуативной цели переходом на тот, более абстрактный уровень деятельности, который носит название обобщения. Поэтому внутреннее целеполагание, лежащее в основе высоких форм интеллектуальной активности, можно назвать обобщенным целеполаганием [36. С. 74–87].
Явление креативности представляет, несомненно, выдающийся интерес для психолога. И не потому, что это «главный фактор, общий для всех проявлений активной преобразующей деятельности человека» [3. С. 98]. Оно позволяет охарактеризовать качественно, по содержанию,  тот особый уровень активности, который им обозначается, в то время как до сих пор речь шла о формально–динамических  аспектах активности. Думается, что содержательность характеристики активности через вскрытие способности субъекта к внутреннему, «спонтанному» целеполаганию – главная ценность феномена креативности и соответствующего понятия.
Правда, в работах по креативности пока остается невыясненным генезис этой особенности человека. В одной из статей [2] Д. Б. Богоявленская бегло замечает, что креативность не была обнаружена у дошкольников. По данным М. Р. Гинзбурга, она выше у лиц с познавательной ориентацией [11]; действие же факторов социально–психологического происхождения, интерферирующих с познавательной потребностью (к таким факторам он относит потребность в социальном одобрении, в оправдании своей самооценки и т. д.), тормозит интеллектуальную активность.
По справедливому замечанию A. M. Матюшкина [28. С. 32], в работах Д. Б. Богоявленской остаются скрытыми генетически первичные условия, породившие тот или иной тип активности, тот или иной ее уровень. Исследователю остается только задача диагностического выявления творческой активности.
В этом отношении исследования интеллектуальной активности, значительно продвигая нас в понимании содержания соответствующей способности человека, возвращают вместе с тем несколько вспять в выяснении ее происхождения и условий развития сравнительно с теми достижениями, которыми нас обогатили работы по умственной активности.
Познавательная активность.  Понятие познавательной активности (ПА) вот уже около двух десятилетий используют сотрудники лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста, занятые изучением психического развития детей первых семи лет жизни в ходе общения с окружающими людьми [12, 24, 29 и др.]. Его используют и другие исследователи (см., например, [42]), но не столь систематически.
Выдвижению этого понятия предшествовало экспериментальное изучение у маленьких детей познавательной деятельности.  Даже в первом полугодии жизни у младенца можно наблюдать сложно построенную деятельность, включающую все важнейшие структурные элементы – потребности, мотивы, действия, а не только простые операции, возникающие почти автоматически под влиянием запускающего их внешнего раздражителя [25]. Познавательная деятельность имеет специфический предмет и результат: ее предметом является информация, заключенная в предмете, на который направлено внимание ребенка, а ее результатом – отражение свойств предмета, их образ [17]. Мы полагаем, что ПА занимает в деятельности структурное место, близкое к уровню потребности. Это состояние готовности к познавательной деятельности, то состояние, которое предшествует деятельности и порождает ее.
Активность чревата деятельностью. Понятие ПА имеет для нас важный смысл. Психолог не может наблюдать потребность в открытом виде: она недоступна глазу. То, что мы видим, измеряем и регистрируем в эксперименте, суть действия. Отправляясь от них, мы можем умозаключить о свойствах потребности, о ее количественных и качественных параметрах. И вот в этом мысленном движении извне внутрь мы и проходим промежуточную стадию, именуемую термином «активность»: деятельность – активность – потребность. Активность – это потребность, уже отягощенная материей движения и слов, предвкушений и воспоминаний. Говоря, что субъект испытывает потребность, мы обычно доказываем это ссылками на последующую деятельность, которую он затем развивает. Говоря, что субъект познавательно активен, перечисляем состояния, еще не являющиеся деятельностью, но уже свидетельствующие о готовности к ней (признаки интереса, внимание, сигналы о настройке на начало работы). Поэтому понятие активности имеет право на гражданство, а обозначаемое им явление заслуживает пристального изучения. Очень близко к нему понятие любознательности, или любопытства, особенно распространенное в англоязычной психологической литературе [43, 44, 45 и др.]. В нем тоже подчеркивается потребность в новой информации, готовность к ее переработке, ее инициативный и целеустремленный поиск.

2. Гипотеза о природе и некоторых факторах развития познавательной активности

Краткий обзор материалов, представленный выше, заставляет признать значение природных предпосылок в определении активности субъекта, в том числе, очевидно, и его ПА. В особенности ясно выступает значение безусловного ориентировочного рефлекса. Как известно, И. П. Павлов видел в нем начало пути к любознательности, «которая создает науку, дающую и обещающую нам высочайшую, безграничную ориентировку в окружающем мире» [33. С. 30–31]. Однако уже в работах психофизиологического направления природные предпосылки вовсе не рассматриваются в качестве единственного условия, фатально предопределяющего уровень активности субъекта. Выясняется, что в течение жизни на этой основе формируются компенсаторные образования. А благоприятный опыт общения способствует повышению первоначально очень низких порогов пассивно–оборонительного рефлекса, которые постепенно становятся выше порогов ориентировочно–исследовательского рефлекса и вытесняются этим последним [39].
Опыты с животными убедительно свидетельствуют об огромном влиянии условий жизни на уровень ориентировочной деятельности (вспомним наблюдения Павлова [33] над трусливыми собаками с сильной нервной системой, выросшими в условиях резко ограниченной свободы, или эксперименты X. и М. Харлоу [49] с детенышами макак–резусов, воспитанными в изоляции от других особей и проявлявшими затем крайнюю робость в новой обстановке).
Описаны и дети с крайне неразвитым ориентировочно–исследовательским поведением вследствие дефицита общения со взрослыми. Джанис Гибсон приводит обзор работ, показывающих зависимость исследовательского поведения детей от контактов со взрослыми [48. С. 226–227]. При госпитализме, вызванном отсутствием связей с близкими взрослыми, обязательно отмечается пассивность [51]. Пониженная инициативность детей – отличительная черта и стертых форм «современного госпитализма», описываемого венгерскими психологами [9], [18] и американскими авторами [46].
И напротив, при нормальном развитии познавательная активность достигает очень высокого уровня. Американский психолог Бертон Уайт пишет по этому поводу: «У детенышей животных известна стадия крайнего любопытства. У ребенка психологи ее пока не «застолбили», но нет сомнения, что где–то на первом году жизни такой этап есть. Любой восьмимесячный ребенок невероятно любопытен, и это очень важно: ничто не имеет более фундаментального значения для последующего развития, чем бескорыстное любопытство» [52. С. 112, 222].
На сегодняшний день можно считать хорошо доказанным благоприятное влияние высокого уровня познавательной активности на развитие детей, и наоборот, есть все основания тревожиться, видя, что ребенок вял, пассивен, безынициативен.
Но как помочь ребенку повысить уровень познавательной активности? И можно ли вообще целенаправленно изменить последнюю? До сих пор психологи были в основном заняты тем, что выясняли уровень активности, присущий данному индивиду (ставили диагноз), стремились упорядочить разнородные явления, относящиеся к сфере активности. Лишь относительно немногие работы содержат ободряющие сведения: они указывают на существенные количественные, да и качественные изменения активности в детские годы (вспомним взрывы активности у вундеркиндов, описанные Н. С. Лейтесом), свидетельствуют о построении компенсаторных механизмов у детей с неблагоприятным комплексом инактивированности [20], показывают изменение активности под влиянием социально–психологических факторов [11].
Очевидно, уровень ПА не остается неизменной характеристикой человека, зависящей только от особенностей его нервной системы. Возьмем на себя смелость утверждать, что уровень активности, обнаруживаемый человеком на разных этапах жизни, зависит от его природных задатков отчасти. Решающим же образом его определяют в первые месяцы и годы жизни влияния, испытываемые ребенком из окружающей среды. При этом главную роль среди таких влияний играет общение ребенка с людьми, прежде всего – взрослыми, отношения с которыми опосредствуют отношения ребенка со всем остальным миром.
Значение общения с другими людьми для развития ПА мы выводим из того широкого биологического смысла, который имеет в жизни ребенка ПА и такая ее важная часть, как ориентировочно–исследовательская активность: она обеспечивает приспособление ребенка к новым обстоятельствам путем наступательного стиля поведения. Но при крайней беспомощности маленького ребенка и большой продолжительности такого его состояния смелость ребенка оказывается оправданной только в том случае, если его оберегают старшие. Длительное младенчество на любой стадии филогенеза обязательно связано с родительской опекой, а степень беспомощности детеныша – с уровнем внимания и заботы взрослых особей [34], [40]. Ослабление заботливой любви старших неминуемо усиливает оборонительные тенденции и повышение порогов ориентировочно–исследовательского поведения.
В пользу высказанного утверждения свидетельствует группа негативных фактов, полученных в специфических условиях госпитализма. Но при всей их яркости им все же не хватает, по нашему мнению, настоящей убедительности, потому что при госпитализме массивно страдает вся нервно–психическая организация ребенка, и остаются неясными тонкий механизм связи дефицита общения ребенка со взрослым и задержки в развитии его познавательной активности. (Стоит ли говорить о недостаточной любознательности младенцев в сиротском приюте, где, по данным Спитца [51], почти три четверти воспитанников погибает, не дожив до года?)
Значительно более убедительными и содержательными могут стать позитивные факты, полученные в результате специальных занятий с детьми, в формирующих опытах с ними. Нам не удалось пока встретить в психологической литературе систематически собранные факты о развитии познавательной активности детей под влиянием их специально организованного общения с окружающими людьми. Это побудило нас организовать собственные экспериментальные исследования поставленного вопроса.
Мы решили выяснить, влияет ли общение со взрослыми и со сверстниками на уровень ПА детей. Наше предположение состояло в том, что общение с окружающими людьми ведет к повышению уровня ПА.  Это исходное предположение получило ряд уточнений, из которых мы подчеркнем два основных.
1. Мы считали, что развитию ПА способствует не всякое общение, а только такое, которое адекватно возрасту ребенка и по своему количеству, и – что самое важное – по своему качеству. Определяя адекватную форму общения, мы опирались на собственные многолетние исследования генезиса общения детей первых семи лет жизни с окружающими людьми.
2. При этом мы полагали, что механизм связи ПА с общением и пути влияния второго на первое могут оказаться неодинаковыми на разных этапах детства, и поэтому потребуется каждый раз выяснять их особо.
Актуальность исследования влияния общения на развитие ПА ребенка мы связываем с тем значением, которое приобретают в последнее время вопросы повышения эффективности обучения детей и подготовки их к школе в семье и дошкольных детских учреждениях. Практическое значение результатов работы определяется возможностью целенаправленно использовать для развития любознательности детей их контакты со взрослыми и со сверстниками, которые пока что для этой цели используются недостаточно или не используются совсем. Мы полагаем также, что экспериментальное изучение влияния общения с окружающими людьми на ПА маленьких детей имеет и большое теоретическое значение. В конечном счете оно обещает дать детерминистическое объяснение активности, о котором говорил Н. С. Лейтес [22]: из сферы феноменов, лишь диагностируемых и измеряемых, активность может стать на этом пути целенаправленно управляемой. Значение такой возможности трудно переоценить.
Перейдем к рассмотрению результатов. Мы сгруппируем их в зависимости от возраста испытуемых и начнем с самых маленьких.

3. Результаты опытов

А. Влияние общения на развитие ПА у младенцев

Первая работа была выполнена нами около пятнадцати лет назад.
Для опытов были отобраны 8 детей первого полугодия жизни, воспитывавшихся в доме ребенка. Они составили экспериментальную группу (ЭГ). С каждым из них было проведено по 30 занятий; продолжительность всего цикла составила два месяца. Каждое занятие длилось 8 минут и включало эмоционально–словесные воздействия взрослого (улыбку, поглаживание, ласковый разговор), вызывавшие бурную радость детей. До начала занятий, после 15–го и после 30–го занятий проводилась группа проб на выявление ПА детей. Показатели ЭГ сопоставлялись с показателями 20 детей из контрольных групп (КГ) того же возраста (два или четыре месяца к началу занятий), воспитывавшихся в том же закрытом детском учреждении (дом ребенка). Занятия общением с детьми контрольной группы не проводились.
Сопоставление первого и второго замеров выявило определенные различия между детьми в пользу ЭГ. Сравнение первого и третьего замеров позволило установить статистически значимую разницу между группами по 38 % показателей, или по 66 параметрам. Оказалось, что:
1) у детей ЭГ была больше длительность занятий с игрушками и число эмоциональных проявлений;
2) они выполняли больше ориентировочных действий;
3) продолжительнее обследовали предмет с использованием руки и глаза;
4) скорее освобождались от импульсивных движений;
5) быстрее овладевали целенаправленными движениями;
6) дети ЭГ чаще, чем в КГ, исследовали предмет, используя для этого в комплексе руки, глаза и рот;
7) у них было меньше слабых и больше сильных проявлений радости, чем у детей КГ.
Результаты исследования свидетельствуют о том, что общение со взрослыми способствует появлению и интенсификации познавательных эмоций детей, а последние, как мы отмечали в начале статьи, могут служить признаком углубления познавательной потребности ребенка и ее удовлетворения в ходе ознакомления с окружающим миром. В ЭГ быстрее совершенствовалась также операционально–техническая сторона познавательной деятельности, благодаря чему входящие в состав этой группы дети получали более разнообразные и богатые впечатления, а те, в свою очередь, доставляли им более полное удовлетворение.
Сопоставление поведения детей ЭГ на занятиях общением и в ходе познавательной деятельности позволило заметить два пути, по которым контакты со взрослым могли влиять на ПА детей. Первый путь  – это неспецифическое активизирующее действие общения на тонус ребенка, распространявшееся также и на его несоциальное поведение и длившееся долгое время после ухода взрослого. Сравнение улыбки, смеха, общего двигательного оживления младенцев из ЭГ в ситуации общения со взрослым и в ситуации обследования предметов показало сходство этих экспрессий. Вторым путем  был перенос приемов ориентировочно–исследовательской деятельности из ситуации общения в ситуацию ознакомления с предметами. Лицо взрослого выступало как тот первый объект, в связи с которым младенцы научались фиксировать и рассматривать детали, зрительно прослеживать движения, сочетать в акте одновременного восприятия вид лица, фигуры и звучание голоса человека, выполнять многие другие познавательные операции. Открытые в общении приемы переносились затем на объекты, отличные от человека.
Но особенно наше внимание привлек еще один важнейший путь влияния общения на ПА. Его можно обозначить как первоначальный толчок, получаемый младенцем от взрослого и выводящий младенца из дремоты, свойственной новорожденным, погруженности во внутренние ощущения. При тяжелом дефиците общения дети вплоть до трех лет остаются как бы «функционально интровертированными», и переключить их на внешний мир можно, лишь вызвав сначала интерес ко взрослому человеку [21]. Поэтому–то, вероятно, в наших опытах влияние общения оказалось особенно наглядным у младших испытуемых, которым к началу опытов было всего два месяца, и они нуждались в том, чтобы взрослый их «экстравертировал».
Большое исследование с детьми первого года жизни провела под нашим руководством С. Ю. Мещерякова [30]. Полученные ею результаты дают возможность в деталях увидеть разные линии влияния общения со взрослыми на развитие ПА младенцев и подробно проследить особенности его на протяжении первых двенадцати месяцев жизни.
Прежде всего С. Ю. Мещерякова показала, что у всех ее 20 испытуемых интенсивность комплекса оживления (КО) в ситуации восприятия воздействий взрослого примерно в полтора раза превосходила его интенсивность в ситуации восприятия воздействий игрушек. Эта разница была высоко статистически значима (р, 01) и имела одинаковое направление у всех детей. Отмеченное расхождение достигало максимума в период от двух до пяти с половиной месяцев жизни. Полученные факты позволяют утверждать, что ПА детей по своей мотивационной и операционально–технической стороне выше в тех случаях, когда объектом их внимания является человек. И уже отсюда понятно благоприятное влияние общения на повышение ПА. Но в исследовании С. Ю. Мещеряковой имеются факты, еще более прямо подтверждающие такое влияние.
Рассматривая интенсивность комплекса оживления при встрече ребенка с игрушками, исследовательница заметила, что в некоторых обстоятельствах она заметно повышалась. Анализ показал, что увеличение силы комплекса оживления происходило после экспериментов, в которых взрослый вступал в общение с детьми, перемежая экспозицию предметов своими обращениями к ребенку. Тогда С. Ю. Мещерякова специально провела две серии предъявления игрушек, между которыми ребенок общался со взрослым (табл. 2.1, по работе С. Ю. Мещеряковой [30. С. 72]).
Таблица 2.1 
Интенсивность компонентов комплекса оживления при виде игрушек до и после общения со взрослым (в условных баллах, в среднем по группе из 10 детей)

* Различия значимы при р  < 0,05.
** Различия значимы прир  < 0,01.
Автор делает вывод, что «если в эксперименте присутствуют регулярные воздействия взрослого, то при восприятии детьми предметов наблюдается комплекс оживления с более интенсивным сосредоточением и двигательным оживлением, чем в экспериментах с предъявлением одних только предметов» [30. С. 73]. Простое повторение серии экспозиций предметов, без введения общения, не изменяло интенсивности двигательного оживления, а интенсивность сосредоточения обнаружила при этом даже тенденцию к снижению.
С. Ю. Мещерякова установила также количественное и качественное своеобразие комплекса оживления, появляющегося у детей при виде игрушек с изображением человеческого лица. Она наблюдала, что предпочтение к ним развивается у ребенка в первые недели жизни, в ходе контактов со взрослыми людьми, ухаживающими за ним. Человеческое лицо и его изображение вызывали качественно специфическую реакцию, а чуть позднее – и инициативную акцию младенца: его улыбку. При виде предметов дети начинали улыбаться позднее, улыбались реже и обычно при узнавании, а не в случае новизны. Описанные факты говорят против утверждений о прирожденном характере предпочтения детей к стимулам типа человеческого лица [47, 50] и против объяснения их предпочтения ссылкой на повышенную информативность таких стимулов. Опыты С. Ю. Мещеряковой показали, что сложные и динамичные стимулы вызывают повышенное сосредоточение ребенка, сменяющееся затем двигательным оживлением, но не улыбку.
В описанном исследовании была проверена также связь общения и ПА детей в ситуациях иного рода. За основу была взята методика X. Харлоу, работы которого привлекли большое внимание и специалистов, и широкой публики. Основной вариант эксперимента С. Ю. Мещеряковой состоял в том, что младенца приносили в незнакомое помещение или показывали ему необычный объект (заводную игрушку, карнавальную маску). У большинства детей в описанных условиях возникало беспокойство, у некоторых – страх. Через 1–2 минуты в помещении появлялся взрослый, и регистрация продолжалась еще несколько минут, так что исследователь получал возможность сравнить, как вел себя младенец, когда был один и когда рядом с ним был взрослый. Помимо такой «отрицательной» использовалась еще и «положительная» эмоциогенная ситуация: у ребенка вызывали удовольствие, покачивая перед ним ярко раскрашенную неваляшку, издававшую мелодичный звон. Опыты проводились с детьми первого полугодия жизни и с детьми конца первого года. В опытах систематически варьировался еще один фактор: долговременный опыт общения ребенка со взрослым, появлявшимся во второй фазе опыта: в одних случаях это был близкий ребенку человек, любимый им (мать или экспериментатор, специально занимавшийся перед тем с младенцем), а в других случаях – не имевший с ним таких уз привязанности воспитатель или тот же экспериментатор, но не проводивший с малышом занятий общением, а просто посещавший группу. В младшей подгруппе все испытуемые воспитывались в доме ребенка, а в старшей – половина воспитывалась в семье.
Общение детей с матерью и с экспериментатором (после занятий общением) характеризовалось высокой инициативой детей и было окрашено яркими эмоциями. Общение с воспитательницей и экспериментатором, не занимавшимся с детьми, отличалось резко сниженной инициативностью, редкими и слабыми экспрессиями. Таким образом, фактор общения действовал на двух существенно различных уровнях. Как же это сказалось на познавательной активности детей?
Обратимся сначала к младшей группе (26 детей от 1 мес. 12 дн. до 5 мес. 23 дн.). Неваляшка нравилась детям. Они тянулись к ней. При появлении близкого взрослого количество инициативных действий, направленных на игрушку, возросло на 480 %; в присутствии же просто знакомого человека прирост составил всего 10 %. Но главное отличие состояло в том, что в присутствии близкого взрослого у детей наблюдались попытки совместного восприятия взрослого и предмета: дети поворачивались то ко взрослому, то к игрушке; издавали тихие звуки удовольствия, указывали взрослому на игрушку взглядом: пытались увидеть на лице взрослого его впечатление от игрушки и соединить в едином акте восприятия взрослого и предмет. В контрольной группе описанное поведение отсутствовало. Редкие случаи сопоставления экспериментатора и предмета не сопровождались стремлением к сопереживанию и возрастанием познавательных эмоций.
Иначе обстояло дело в отрицательной ситуации. Новый предмет словно завораживал ребенка. Дети не могли отвести от него глаз. Поэтому появление взрослого не облегчало состояния ребенка. Нам не удалось заметить разницы в зависимости от того, кто появился – близкий или просто знакомый человек. Общение не проникало сквозь барьер испуга, изолировавший малыша.
Во вторую, старшую группу вошли 16 детей в возрасте от 10 до 15 мес., из них 8 – из семей и 8 – из дома ребенка. В положительной ситуации дети внимательно следили за неваляшкой, трогали ее, пытались играть. Появление матери вызывало существенные изменения в поведении детей из семьи: у них на 250 % возросло количество манипулятивных действий, почти в 17 раз увеличились радостные переживания. В доме ребенка приход воспитательницы лишь снижал напряженность и едва увеличивал количество эмоций и инициативных действий. Дети, воспитывающиеся в семье, подключали мать к игре, к своим переживаниям, «которые и обнаружили–то только в ее присутствии» [30. С. 118]. В доме ребенка дети обычно не проявляли инициативу в общении с воспитательницей. Они ждали ее активности, причем вне связи с игрушкой.
Но в этом возрасте влияние общения четко обнаружилось и в отрицательной ситуации. В отсутствии матери дети выражали тревогу, страх, беспокоились, звали на помощь. Появление матери радикально меняло поведение детей – успокаивало, а потом стимулировало познавательный интерес и исследовательскую активность. Воспитанники дома ребенка в отсутствии взрослого не выражали явно своего беспокойства. Появление же воспитательницы не вносило значительных изменений в поведение ребенка: отрицательные эмоции ослаблялись, но не сменялись положительным отношением к объекту, познавательная деятельность в его отношении не стимулировалась. Автор отмечает еще одно очень значительное различие: дети, воспитывающиеся в семье, в состоянии тревоги адресовались к «субъектным» качествам матери: ища ее любви, сочувствия, защиты, они поворачивались к ней лицом и всем телом, прижимались, обнимали, лепетали, глядели ей в глаза. Воспитанники дома ребенка адресовались к «объектным» качествам сестры–воспитательницы: они фиксировали ее лицо неподвижным взглядом, старались использовать ее как средство отвлечения от пугающего объекта.
Мы полагаем, что исследования на младенцах свидетельствуют в пользу гипотезы о влиянии общения на познавательную активность детей. Они показывают, что взрослый становится тем первым и главным объектом, в отношении которого у ребенка пробуждается познавательная деятельность. В сфере общения уровень ПА весь первый год оказывается выше, чем при действии любых других объектов. Общение повышает общий уровень функционирования познавательной деятельности, оптимизирует ее развитие и мотивационно, и операционально–технически. В опытах С. Ю. Мещеряковой с детьми второго полугодия первого года жизни несложно наблюдать работу уже давно постулированного механизма снижения порогов ориентировочно–исследовательского рефлекса под влиянием вызванного общением чувства защищенности. В экспериментах обнаружился и еще один механизм – усиление ориентировочно–исследовательского поведения под влиянием вызванной общением радости от сопереживания взрослого.

Б. Влияние общения на развитие ПА у детей раннего возраста

И в этом периоде детства общение является важным фактором, определяющим ПА ребенка.
Прежде всего об этом говорят факты избирательного отношения детей раннего возраста к воздействиям, исходящим от людей. Дети проявляют повышенное внимание к звукам человеческой речи [27] сравнительно со звуками, исходящими от предметов. У них было установлено также предпочтение к сигналам, имеющим источником человека, и на материале стимулов зрительного ряда (см. табл. 2.2, взятую из работы Л. Н. Галигузовой [10]). Л. Н. Галигузова делает из полученных фактов вывод, что наибольшее предпочтение дети отдавали людям и их изображениям. В первой серии это был сверстник, во второй им оказался взрослый. Игрушки, как и изображения животных, интересовали ребенка меньше.
Таблица 2.2 
Проявление избирательности к воздействиям, исходящим от человека, у детей раннего возраста

Избирательное отношение детей к сверстникам и взрослым проявляется в повышенном интересе, внимании и вовлеченности ребенка, то есть в показателях, относимых к сфере ПА. В предыдущем разделе мы уже высказали и аргументировали свое убеждение в том, что интерес к воздействиям, исходящим от человека, не является врожденным, а складывается в результате общения.
В более развернутом виде действие общения на ПА детей раннего возраста выступило в нашей работе [26]. Коротко изложим ее результаты. У 15 воспитанников дневных групп яслей в возрасте от 10,05 до 15,03 регистрировались особенности действий с игрушками в трех основных ситуациях:
1) когда взрослый просто вручал ребенку игрушки, а затем отстранялся, ограничиваясь внешне бесстрастным наблюдением за ребенком (мы назвали ее «ситуацией самостоятельной игры»);
2) когда взрослый предварительно демонстрировал специфические игровые действия с предметами, а уже потом вручал их ребенку; при этом взрослый сохранял отстраненную позицию: при показе действий не глядел на ребенка, а после этого наблюдал за ним, но никак не реагировал на поведение малыша («ситуация игры после показа, но без общения»);
3) когда взрослый не только демонстрировал действия с предметом, но и включал общение: в ходе показа то и дело с улыбкой заглядывал ребенку в глаза, а во время игры малыша одобрял словесно и мимически все его попытки воспроизвести специфические игровые действия («игра после показа с общением»).
Выяснилось, что при самостоятельной  игре общее количество действий было невелико, основное место среди них занимали неспецифические манипуляции, а специфические действия составляли скорее исключение. Латентный период первого действия равнялся 8 с, а длительность игры – 6 мин. Эмоциональные проявления и вокализации в опытах этого рода были относительно малочисленны (3, 8 и 6 соответственно).
После показа с общением  общее количество действий увеличивалось. По–прежнему преобладали неспецифические манипуляции, но многократно возрастала подражательность детей. Латентный период первого действия падал, длительность занятий с игрушками увеличивалась, а эмоциональные проявления и вокализации сохранялись примерно на том же самом уровне. После показа без общения  резко увеличивалось общее количество действий, в основном за счет неспецифических манипуляций. Подражание взрослому отмечалось у всех детей, но оно происходило реже, чем во второй ситуации. Латентный период практически равнялся нулю: дети начинали действовать сразу же, как только овладевали игрушкой. Длительность игры составляла примерно 8 мин. Эмоциональные проявления сохранялись на прежнем уровне, но вокализаций стало в два с лишним раза больше.
Работа выявила стимулирующее влияние общения со взрослым на ПА детей. Лежавшие под ногами детей наскучившие им предметы приобретали чудесную, завораживающую притягательность, когда ребенок видел их в руках взрослого, и в особенности, если тот на глазах ребенка выполнял с предметом какую–то манипуляцию, пусть очень простую, но неведомую детям: ставил кубик на ребро, закручивал шарик юлой, протаскивал шнурок сквозь колечко. Глядя на представления, разыгрываемые взрослым, дети через несколько секунд приходили в сильное возбуждение: дрожа от нетерпения, они пытались завладеть игрушками, покрикивали, учащенно дышали. Ситуация «без общения», конечно, все же содержала элементы общения, но их слабая личная адресованность приводила к развитию возбуждения, к хаотическому проявлению повышенной ПА. А в «ситуации с общением» эта ПА как бы канализировалась в направлении, заданном повелением взрослого, выступавшего в качестве образца для развертывания деятельности ребенка.
Специальное изучение ПА и общения в раннем возрасте провела наша аспирантка Т. М. Землянухина. В ее опытах участвовали 12 воспитанников дневных групп яслей, имеющих родителей, и 20 воспитанников–сирот из дома ребенка. Общение со взрослыми различалось в двух группах весьма существенно: в доме ребенка оно протекало более вяло, при сниженной инициативности детей, недостаточной чувствительности их к отношению взрослого, к особенностям ситуации взаимодействия. Дети, выросшие вне семьи, применяли более примитивные средства общения, вели себя относительно скованно и неуверенно. Общение со сверстниками в доме ребенка также несколько отставало от уровня яслей, хотя в раннем возрасте эта сфера коммуникаций лишь начинает складываться. Автору все же удалось подметить, что в доме ребенка дети ссорились между собой чаще, а сотрудничали реже, чем в яслях. Яркие различия удалось обнаружить в ПА двух групп детей.
В табл. 2.3 показаны 8 параметров, по которым дети из яслей статистически значимо превосходили своих ровесников из дома ребенка. Нетрудно заметить, что различия свидетельствуют в пользу вывода о повышенной ПА детей, имеющих более развитое общение: они быстрее включаются в познавательную деятельность, действуют гораздо интенсивнее, испытывают при этом несравненно больше удовольствия, намного чаще пытаются привлечь к сотрудничеству взрослого.
Таблица 2.3 
Проявления познавательной активности у детей раннего возраста – воспитанников яслей и дома ребенка (в условных баллах, в сумме по группе)

* Различия значимы при р   0,05.
** Различия значимы при р <  1.
Выяснились и глубокие качественные различия между поведением детей двух групп. Так, в доме ребенка интерес к предметам часто сочетался у детей с опаской, отчего действия с предметами выполнялись робко, неловко. Отрицательные эмоции составляли 22,8 % среди всех экспрессий детей (против 0,9 % в яслях). В яслях, напротив, дети то и дело высказывали бурные положительные чувства – радость, восторг, восхищение. Различия касались и операционально–технической стороны познавательной деятельности: в яслях дети часто выполняли специфические, культурно–фиксированные действия с предметами (13,4 % против 4 % в доме ребенка); у всех 12 воспитанников отмечались оригинальные, необычные действия (в доме ребенка они были обнаружены только у четырех детей).
Подсчет коэффициента ранговой корреляции Спирмена показал статистически значимую прямую зависимость между развитием общения и уровнем ПА детей как по двум выборкам в целом (г = 0,808, р  < 0,01), так и по отдельности в яслях (г = 0,780, р  < 0,01) и в доме ребенка (г = 0,762, р  < 0,01). Конечно, факта корреляции еще недостаточно, чтобы говорить о влиянии  общения на ПА детей. Но если включить результаты исследования Т. М. Землянухиной в общий контекст других работ, о которых мы говорили, можно с большой уверенностью говорить о таком влиянии. Выясняются и особые пути влияния, специфические именно для раннего возраста, где ведущее положение занимает предметно–манипулятивная деятельность ребенка.
Очевидно, в раннем возрасте контекст общения со взрослым становится руслом для формирования специфических, культурно–фиксированных предметных действий, в том числе и имеющих значение практических ориентировочно–исследовательских приемов. В этом периоде детства существенно изменяется и сам фактор общения: коммуникативная деятельность приобретает новую – ситуативно–деловую – форму и характеризуется стремлением детей к «деловому» сотрудничеству со взрослыми.

В. Влияние общения на развитие ПА у дошкольников

Дошкольники, конечно, еще совсем маленькие дети, но по своему опыту, самостоятельности и сложности психической жизни они настолько превосходят младенцев и детей раннего возраста, что в отношении их снова с совершенно особым смыслом встает вопрос о том, зависит ли их познавательная активность от общения с окружающими людьми. В коллективе лаборатории давно занимается исследованием ПА дошкольников и влиянием на нее общения детей со взрослыми и со сверстниками Д. Б. Годовикова. В одной из ее работ [12] участвовали 16 детей от 4 до 5 с половиной лет. Их ПА выявлялась в игре и в ситуации с «проблемными коробками». Детям показывали три одинаковых по виду предмета, из которых один в действительности отличался от остальных – его крышка обычным способом не открывалась. Интерес ребенка к такому «секрету» и попытки его раскрыть можно рассматривать как аналог креативности на уровне предметно–действенного мышления. У детей выявлялись также особенности коммуникативной деятельности. Оказалось, что дети, имевшие различия в общении со взрослым, имели и разную ПА, что свидетельствует об их связях между собой. При этом выяснилось, что интенсивность общения не была связана с ПА; значение имели содержание  общения, его направленность. Если взрослый одобрял активность испытуемых, то ПА повышалась: шире развертывалась поисковая деятельность, в этих условиях она чаще завершалась решением проблемы.
В диссертации X. Т. Бедельбаевой [1] было установлено, что у дошкольников существует избирательное отношение к зрительным воздействиям, исходящим от человека, аналогичное тому, которое было установлено в опытах с детьми моложе трех лет. Использовав в качестве объекта восприятия рисунки людей и различных предметов, Х. Т. Бедельбаева нашла, во–первых, повышенную эффективность восприятия «социальных» воздействий. Так, при замене в наборе открыток двух картинок дети чаще обнаруживали изменение рисунка человека (93 % случаев), чем предмета (80 %). В тех случаях, когда дети обнаруживали замену рисунков обеих категорий, они чаще указывали в первую очередь на изменение в «социальной» категории (76 % случаев). Во–вторых, время, потребовавшееся им для обнаружения замены «социального» воздействия, в среднем оказалось короче, чем для обнаружения «несоциального» (7 с против 11 с). И наконец, в конфликтных ситуациях дошкольники обнаружили преимущественную ориентацию на «социальный» компонент сложного воздействия, включавшего также и рисунок предмета.
Связь феномена избирательности с общением была подвергнута экспериментальной проверке. Отбирались дети с низким уровнем общения (для дошкольников таким был уровень ситуативно–делового общения, в то время как наиболее развитые из них имели внеситуативно–личностную форму). Развитие общения способствовало повышению ПА детей, причем двумя разными способами: во–первых, оно повышало внимание ребенка к тому, что служило материалом общения; во–вторых, общение усиливало внимание детей к поведению человека и повышало эффективность восприятия и различения ими коммуникативных сигналов. В обоих случаях заметно повышалась эффективность обучения дошкольников и облегчался последующий перенос усвоенных способов в новые условия.
В 1980 г. Т. Д. Сарториус завершила (под нашим руководством) экспериментальное изучение влияния общения на ПА у дошкольников. Кратко представим его замысел и результаты. Первая часть работы Т. Д. Сарториус аналогична исследованию Т. М. Землянухиной. В констатирующих опытах у детей сопоставлялись показатели общения со взрослым, общения со сверстниками и познавательной активности. Были подобраны две группы детей – 12 воспитанников дневных групп детского сада и столько же воспитанников дошкольного детского дома.
Изучение коммуникативной деятельности дошкольников показало, что отношение ко взрослому у детей обеих групп было примерно в равной степени положительно, но в детском саду оно выявлялось гораздо интенсивнее, с использованием более эффективных приемов, а главное – намного сложнее и содержательнее. Об этом свидетельствует тот факт, что в детском саду у пяти детей была отмечена наивысшая – внеситуативно–личностная – форма общения, в детском же доме эта форма не была зарегистрирована ни разу, зато у трех детей обнаружилось примитивное ситуативно–деловое общение, отсутствовавшее у их сверстников в детском саду. В сфере общения со сверстниками различия шли в том же направлении, но носили еще более резкий характер. В соответствии с нашей гипотезой следовало ожидать, что предметная деятельность, побуждаемая познавательной активностью детей, в детском доме также должна быть ниже, чем в детском саду. Так оно и оказалось.
Воспитанники детского сада приступали к обследованию предметов в 2,5 раза быстрее, занимались ими намного разнообразнее и интенсивнее. Среди изученных Т. Д. Сарториус показателей значатся параметры поведения, аналогичные скоростным, эргическим и всем иным аспектам активности, выделенным разными авторами, исследовавшими это явление как в целом, так и в его частных разновидностях: латентный период, длительность обследования, количество ориентировочных и практических предметных действий за 1 минуту, интенсивность эмоциональных проявлений, число высказываний. Показатели ПА находились в статистически значимой прямой зависимости с показателями общения детей (для выборки в целом г = 0,865 прир  < 0,01).
Вторая часть исследования Т. Д. Сарториус включала формирующие опыты. В них участвовали 12 детей 5–6 лет, воспитанники детского дома с низким уровнем общения. Опыты носили коллективный характер: в них участвовало одновременно 6 детей, с которыми взрослый организовывал сюжетно–ролевые игры. После 24 занятий общение у всех детей существенно повысилось. Статистически надежно увеличились частота выбора детьми наиболее сложных (внеситуативно–личностных) контактов, внимание к партнерам, эмоциональный отклик на их воздействия, количество обращенных к ним высказываний, общая длительность желаемого общения. Одновременно у всех детей повысилась и ПА.
Статистическая обработка показала надежные различия (^–критерий Стьюдента) между заключительными и исходными замерами ПА по ряду важных параметров. У детей, прошедших занятия, появились острая любознательность, пытливость, стремление исследовать интересные явления всеми доступными ребенку средствами. Следовательно, специально организованное взрослым общение со сверстниками, протекавшее при его участии, действительно оказало положительное влияние на ПА детей.
Попытаемся понять, каким образом повышение уровня общения могло оказать воздействие на ПА детей. Напомним, что ситуация формирующих занятий очень отличалась от ситуации контрольных проб: на занятиях ребенок находился в группе сверстников и вместе с ними участвовал в сюжетно–ролевой игре, на пробах же он был в помещении один и без знакомых игрушек. Вслед за Д. Б. Годовиковой [13] мы полагаем, что влияние общения со сверстниками и взрослым на ПА можно объяснить только за счет каких–то более глубоких приобретений ребенка, сделанных на занятиях и ставших общим достоянием его личности, способным проявиться в самых разных обстоятельствах, в том числе и при обследовании новых предметов. Мы склонны думать, что таким личностным приобретением ребенка стало развитие его представления о себе и отношения к себе. Об изменениях в этой сфере личности испытуемых мы судили по существенным переменам в их поведении на занятиях: они отказывались от пассивно–доброжелательной позиции, у них появлялась инициатива, направленная на демонстрацию перед товарищами своих умений, знаний; дети явно стремились вызвать интерес сверстников и взрослого, заслужить их одобрение. Наконец, у некоторых детей появлялась готовность к достижению общего мнения и взглядов с группой сверстников, что дополнительно повышало их уверенность в себе. Перечисленные выше перемены в личности испытуемых очень близки к сдвигам, описанным А. И. Силвестру [37], который работал с дошкольниками, занижавшими свои возможности, и добивался у них более оптимистического взгляда на свои способности. Можно полагать, что сходные процессы имели место и в опытах Т. Д. Сарториус. Игры на занятиях проходили очень успешно (экспериментатор следил за этим) и доставляли каждому ребенку большую радость и удовлетворение. У детей повышалась уверенность в своих силах, обострялась потребность в уважении к себе, появлялись смелость и настойчивость в отстаивании своих интересов. Все перечисленное должно было обнаружиться на контрольных пробах именно так, как оно и было: в повышенной любознательности, изобретательности, упорстве при разгадывании «секрета».
Таблица 2.4 
Список показателей ПА, по которым после формирующих опытов у детей произошли статистически значимые изменения (в условных баллах, в среднем по группе)

* Различия значимы при р   0,05.
** Различия значимы прир <  0,01.

Заключение

В статье мы представили некоторые итоги изучения познавательной активности ребенка. Мы подчеркнули, что связываем понятие ПА с концепцией познавательной и коммуникативной деятельности. Признавая несомненное значение природной основы ПА, мы полагаем, однако, что общение с окружающими людьми решающим образом определяет количественные и качественные особенности ПА ребенка.
Пути воздействия общения на ПА сложны и разнообразны. На протяжении всех первых семи лет жизни ПА ребенка оказывается выше при восприятии воздействий людей (феномен «социальной избирательности»), и уже один этот факт во многом объясняет благотворное влияние общения на прогресс ПА. Существенную роль в механизме указанного влияния играет сопереживание окружающих людей познавательным эмоциям ребенка в ситуации ознакомления с новой обстановкой. Сопереживание удовольствию  увеличивает радость детей и повышает их ориентировочно–исследовательскую активность. А сопереживание в негативной  эмоциогенной ситуации позволяет ребенку ощутить заботу и любовь окружающих, побороть оборонительные тенденции и решиться на изучение, обследование и даже игру. Описанный механизм работы сопереживания представляется нам более широким по своему принципу действия, чем взаимная интерференция порогов оборонительного и ориентировочно–исследовательского рефлексов, поскольку такая интерференция составляет лишь его часть.
По мере развития детей влияние общения на ПА все больше опосредствуется личностными образованиями  и формирующимся самосознанием,  на которые в первую очередь откладывают свой отпечаток контакты с другими людьми. Благодаря подобному опосредствованию значение общения лишь усиливается, а его эффект становится все более глубоким и долговременным.

Список литературы

1. Бедельбаева X. Т.  Развитие избирательного отношения к зрительным воздействиям у детей дошкольного возраста: Канд. дис. – М., 1978. – 196 с.
2. Богоявленская Д. Б.  Об одном из подходов к исследованию интеллектуального творчества // Вопросы психологии, 1976. – № 4. – С. 69–80.
3. Богоявленская Д. Б.  Методологические методические проблемы исследования целеполагания // Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. О. К. Тихомирова. – М., 1979. – С. 95–101.
4. Богоявленская Д. Б., Петухова И. Л.  Умственные способности как компонент интеллектуальной активности // Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. О. Е. Тихомирова. – М., 1979. – С. 155–161.
5. Бодунов М. В.  Структура формально–динамических особенностей активности личности // Вопросы психологии, 1977. – № 5. – С. 129–134.
6. Бреслав Г. М.  О месте эмоциональных процессов в структуре мыслительной деятельности // Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. O. K. Тихомирова. – М., 1979. – С. 62–67.
7. Васильев И. А.  К анализу условий возникновения интеллектуальных эмоций // Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. O. K. Тихомирова. – М., 1979. – С. 55–62.
8. Виноградов Ю. Е.  Эмоциональная активация в структуре мыслительной деятельности человека: Канд. дис. – М., 1972.
9. Вынце М., Пиклер Э., Тардош А.  Доклады. Сообщения. Документы. XVII. – Будапешт, 1975. – С. 28.
10. Галигузова Л. Н.  Влияние потребности в общении на избирательность восприятия зрительных воздействий у детей раннего возраста // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. В. В. Давыдова и М. И. Лисиной. – М., 1978. – С. 110–115.
11. Гинзбург М. Р.  Неинтеллектуальные факторы интеллектуальной активности // Психологические исследования познавательной деятельности / Под ред. O. K. Тихомирова. – М., 1979. – С. 161–167.
12. Годовикова Д. Б.  Соотношение активности детей в общении со взрослым и в исследовании новых предметов // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 162–180.
13. Годовикова Д. Б.  Влияние общения со взрослыми на общение детей со сверстниками // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1980. – С. 78–98.
14. Голубева Э. А.  Электрофизиологическое изучение свойств нервной системы и некоторые индивидуальные особенности памяти человека: Докт. дис. – М., 1975. – 329 с.
15. Голубева Э. А.  Индивидуальный уровень активации – инактивации и успешность деятельности // Функциональные состояния. – М., 1978. – С. 12–14.
16. Данилова Н. Н.  Реакция перестройки биотоков мозга и ориентировочный рефлекс: Канд. дис. – М., 1961.
17. Запорожец А. В.  Развитие произвольных движений. – М., 1960. – 430 с.
18. Кабаине А. Х. и др.  Формы поиска общения у детей, растущих без семьи // Обзор педагогики, 1977. – № 4. – С. 1–27.
19. Кадыров Б. Р.  Уровень активации и некоторые динамические характеристики психической активности // Вопросы психологии, 1976. – № 4. – С. 133–138.
20. Кадыров Б. Р.  Уровень активации и некоторые динамические характеристики психической активности: Канд. дис. – М., 1977. – 125 с.
21. Кистяковская М. Ю.  Развитие движений у детей первого года жизни. – М., 1970. – 224 с.
22. Лейтес Н. С.  Умственные способности и возраст. – М., 1971. – 280 с.
23. Лейтес Н. С., Голубева Э. А., Кадыров Б. Р.  Динамическая сторона психической активности и активированность мозга // Психофизиологические исследования интеллектуальной саморегуляции и активности. – М., 1980. – С. 114–124.
24. Лисина М. И.  Развитие познавательной деятельности детей первого полугодия жизни. – В кн.: Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М., 1966. – С. 113–152.
25. Лисина М. И.  Развитие перцептивной деятельности у младенцев первого полугодия жизни // XVIII Международный психологический конгресс в Москве. Симпозиум 30: Восприятие и действие. – М., 1965. – С. 78–82.
26. Лисина М. И.  Особенности общения у детей раннего возраста в процессе действий, совместных со взрослым // Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 113–152.
27. Лисина М. И., Ветрова В. В., Смирнова Е. О.  Влияние потребности в общении на отношение детей к речевым воздействиям взрослого // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 128–146.
28. Матюшкин А. М.  К проблеме порождения ситуативных познавательных потребностей // Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. O. K. Тихомирова. – М., 1979. – С. 29–34.
29. Мещерякова С. Ю.  Поведение ребенка в незнакомой обстановке в присутствии близкого взрослого // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974. – С. 24–41.
30. Мещерякова С. Ю.  Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Канд. дис. – М., 1979. – 200 с.
31. Небылицын В. Д.  К проблеме мозговых механизмов психической активности // Психологические исследования, посвященные 85–летию Д. Н. Узнадзе. – Тбилиси, 1973. – С. 274–282.
32. Небылицын В. Д.  К проблеме мозговых механизмов индивидуально–психологических различий у человека // Нейрофизиологические механизмы психической деятельности человека. – М., 1974. – С. 118–123.
33. Павлов И. П.  Сочинения. – 1949.
34. Пейпер А.  Особенности деятельности мозга ребенка. – М., 1962. – 519 с.
35. Психологические исследования интеллектуальной деятельности / Под ред. O. K. Тихомирова. – М., 1979. – 232 с.
36. Пушкин В. П.  Психология целеполагания и проблемы интеллектуальной активности // Вопросы психологии, 1977. – № 5. – С. 74–87.
37. Силвестру А. И.  Роль индивидуального опыта и опыта общения в формировании у дошкольников представления о своих возможностях: Канд. дис. – М., 1978. – 183 с.
38. Соколов Е. Н.  Восприятие и условный рефлекс. – М., 1958. – 331 с.
39. Фонарев А. М.  Развитие ориентировочных реакций у детей. – М., 1977. – 87 с.
40. Шоуен Р.  От пчелы до гориллы. – М., 1965. – 296 с.
41. Юркевич B. C.  Выполнить себя… – М., 1980. – 96 с.
42. Якиманская И. С.  Развитие пространственного мышления школьников. – М., 1980. – 240 с.
43. Berlyne D. E.  Conflict Arousal and Curiosity. – N. Y: MeGraw–Hill, 1960.
44. Bower T. G. R.  Infant Perception on the Third Dimension and Object Concept Development. – In: Cohen L., Salapatec P. (eds.). Infant Perception: From Sensation to Cognition. N. Y.; S. Fco.; L., 1975.
45. Bruner J.  Processes of Cognitive Growth: Infancy. Heinz Werner Lectures Series № 3. – Worcester, Mass: Clark University Press with Barre Publishers, 1968. – P. 35–64.
46. Collard R.  Exploratory and Play Behaviors of Infants Reared in an Institution and in Lower and Middle Class Homes // Child devel., 1971. Vol. 42. – P. 1003–1015.
47. Fantz R. L.  Nevis Sonia. Pattern Preference and Perceptual Cognitive Development in Early Infancy. – In: Mussen P.H., Conger J. Kagan J. (eds.). Readings in Child Development and Personality. – N. Y.: Harper and Row, 1970. – P. 75–96.
48. GibsonJ.  Growing–up: A Study of Children. Reading Mass.: Addison–Wesley, 1978. – 526 p.
49. Harlow H. F., Harlow M.  Learning to Love. – In: Mussen P. H., Conger J., Kagan J. (eds.). Readings in Child Development and Personality. – N. Y.: Harper and Row, 1970. – P. 118–145.
50. Leach P.  Baby and Child. From Birth to Age Five. – Penguin Books. Ltd, 1979. – 512 p.
51. Spitz R.  Hospitalism: An Inquiry into the Genesis of Psychiatric Conditions in Early Childhood. – In: Freud A. (ed.). The Psychoanalytic Study of the Child. Vol. I. – N. Y.: International University Press, 1945. – P. 53–74.
52. White B. L.  The First Three Years of Life. – Prentice–Hall, 1975. – 285 p.

Проблемы и задачи исследования речи у детей

1. Три функции речи

В жизни современного человека речь имеет громадное значение. Можно выделить три ее основные функции.
Во–первых, речь – наиболее совершенное, емкое, точное и быстродействующее средство общения между людьми. В этом состоит ее межиндивидуальная функция. 
Во–вторых, речь служит орудием осуществления многих психических функций, поднимая их до уровня ясного осознания и открывая личности возможность произвольно регулировать и контролировать психические процессы. В этом состоит внутрииндивидуальная функция  речи.
В–третьих, речь предоставляет отдельному человеку канал связи для получения информации из сокровищницы общечеловеческого социально–исторического опыта. В этом заключается общечеловеческая функция  речи.
В первом случае речь выступает как устная речь: монологи, диалоги, беседа нескольких лиц; во втором – речь протекает во внутреннем плане, в тесном переплетении и единстве с наглядно–образными и моторно–действенными компонентами, в третьем – перед нами письменная речь, овеществленная в графических символах и знаках.
Предложенная выше классификация функций речи не единственно возможная. Однако она имеет определенное преимущество, так как отражает ступени реального процесса развития речи в онтогенезе. Действительно, маленький ребенок в конце 1–го года жизни произносит свое первое слово, обращенное ко взрослому, а потом на протяжении следующих нескольких лет овладевает способностью использовать вербальные средства при взаимодействии с окружающими людьми, сначала только со взрослыми, а после 2 лет – и с другими детьми.
Появление первых слов сразу же оказывает внутрииндивидуальный эффект. Даже самые примитивные ранние вербализации детей перестраивают их чувственный опыт, позволяют достичь более высоких и качественно специфических уровней обобщения, что, в свою очередь, влияет на дальнейшее развитие речи. В работах А. В. Запорожца (1960), а также А. Р. Лурия (1956, 1958, 1959, 1975; А. Р. Лурия, Ф. Я. Юдович, 1956) показано влияние речи на регуляцию поведения детей. Вначале контролирующие вербальные сигналы исходят от взрослого, лишь постепенно ребенок научается самостоятельно планировать и регулировать свою деятельность.
Опубликованные в литературе данные приводят к заключению, что внутрииндивидуальная, или интрапсихическая, функция речи формируется с некоторым запозданием по сравнению с ее междуиндивидуальной функцией. Такое отставание второй функции становится понятным с точки зрения концепции Л. С. Выготского (1983. Т. 3), получившей дальнейшее развитие в трудах П. Я. Гальперина (1959), А. В. Запорожца (см.: Психология детей дошкольного возраста: Развитие познавательных процессов, 1964) и Д. Б. Эльконина (1960). Согласно этой концепции на начальной стадии становления высшие психические функции осуществляются в плане внешней развернутой деятельности и лишь значительно позднее переходят в план умственных действий. В отношении речи этот процесс отчетливо прослежен указанными авторами. Они выделили в качестве его первого этапа внешнюю (диалогическую) речь ребенка с реальным собеседником. Второй этап составляет эгоцентрическая (монологическая) речь с особым, воображаемым собеседником: в нем представлены и своеобразно переплетены черты собственного Я ребенка и черты реального партнера, которого ребенок, однако, не подключает прямо к своей вербальной деятельности. И лишь на третьем этапе, к концу дошкольного возраста, речь ребенка может полноценно протекать целиком во внутреннем плане.
Использование письменной речи для приобщения к общечеловеческой копилке информации начинается в лучшем случае лишь в самом конце дошкольного детства, а истинное овладение этой функцией завершается далеко за пределами дошкольного возраста.
Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что представленная нами классификация функций речи имеет реальный генетический смысл и потому не является чисто формальной.
Если обратиться к психологической литературе, то приходится констатировать, что первая функция речи до сих пор изучена недостаточно, в особенности предыстория и самые ранние формы речи. Между тем из сказанного следует, что именно первая функция речи, как средство общения ребенка со взрослыми людьми, с которыми он непосредственно взаимодействует, лежит в основе всего последующего вербального развития индивида. От своевременного появления этой функции зависит, как скоро ребенок овладеет высшими уровнями сознания и произвольности, в какой срок ему станут доступны письменные памятники истории и культуры человечества.
Важность и малая изученность становления у детей речи как средства общения с окружающими людьми и определила задачу экспериментально исследовать возникновение и развитие речи как средства контактов с окружающими людьми у детей в первые 7 лет жизни. Постараемся, прежде всего, расчленить эту большую проблему и выяснить, какими данными располагают здесь психологи.

2. Этапы генезиса речи как средства общения

Анализ психологической литературы позволил нам сделать вывод о том, что процесс становления у детей первой функции речи, то есть овладения речью как средством общения, в течение первых 7 лет жизни (от рождения и до поступления в школу) проходит три основных этапа.
Напервом этапе ребенок еще не понимает речи окружающих взрослых и не умеет говорить сам, но здесь постепенно складываются условия, обеспечивающие овладение речью в последующем. Это довербальный этап. 
На втором этапе осуществляется переход от полного отсутствия речи к ее появлению. Ребенок начинает понимать простейшие высказывания взрослых и произносит свои первые активные слова. Это этап возникновения речи. 
Третий этап охватывает все последующее время вплоть до 7 лет, когда ребенок овладевает речью и все более совершенно и разнообразно использует ее для общения с окружающими взрослыми. Это этап развития речевого общения. 
На каждом этапе становление и развитие речи испытывает влияние многочисленных и весьма разнообразных факторов. Многие авторы подчеркивают значение когнитивных факторов. Так, М. М. Кольцова (1949, 1973а, б) полагает, что перво–сигнальные условные рефлексы во многом определяют характер второсигнальных излишних связей, лежащих в основе первых слов. Некоторые придают большое значение обобщениям на основе чувственно воспринимаемых признаков для формирования содержания первых словесно обозначаемых абстракций. Эти и другие когнитивные факторы действительно играют роль условий, необходимых для возникновения и функционирования речи. Однако когнитивных факторов недостаточно для того, чтобы ребенок научился говорить и чтобы он, владея речью, использовал вербализации при взаимодействии с окружающими людьми.
Решающую роль в становлении речи и использовании ее ребенком играют факторы коммуникативного характера. Необходимо подчеркнуть, что первая – межиндивидуальная функция речи не только генетически исходная, но и основополагающая в становлении речи. Ребенок начинает говорить только в ситуации общения и только по требованию взрослого партнера. В пользу выдвигаемого тезиса свидетельствует ряд фактов. Прежде всего он подтверждается практикой воспитания детей. Наблюдения показывают, что одно из первых и наиболее разительных проявлений госпитализма – задержка или полное отсутствие речевого развития как следствие дефицита общения (Н. М. Щелованов, Н. М. Аксарина – в кн.: Воспитание детей раннего возраста в детских учреждениях, 1955; М. Ю. Кистяковская, 1970; R. A. Spitz, 1945 и др.). Первая и самая настойчивая рекомендация методистов, педагогов раннего детства – как можно больше и чаще разговаривать («общаться») с детьми (Н. М. Аксарина, 1964, 1977; Г. М. Лямина, 1959, 1960, 1964 и др.). Далее, как говорит анализ поведения детей раннего возраста, ничто в их жизни и поведении не делает для них необходимым употребление речи; лишь присутствие взрослого, который постоянно обращается к детям со словесными высказываниями (Г. М. Лямина, 1964; М. И. Попова, 1956, 1958, 1964, 1968) и требует адекватной на них реакции, в том числе речевой («Что это?»; «Ответь!»; «Назови!»; «Повтори!»), заставляет ребенка овладевать речью. Следовательно, только в общении со взрослым перед ребенком встает особая разновидность коммуникативной задачи – понять обращенную к нему речь взрослого и произнести вербальный ответ. Поэтому мы считаем необходимым при рассмотрении каждого из трех этапов генезиса речевого общения сосредоточить внимание на исследовании коммуникативного фактора как решающего условия появления и развития у детей речи.
Мы исходим из предположения, что коммуникативный фактор влияет на развитие речи у детей в ее межличностной функции на всех трех этапах становления (в довербальный период, в момент возникновения и в дальнейшем ее развитии). Но, по всей видимости, такое влияние неодинаково проявляется и сказывается на каждом из этапов. И это связано в первую очередь с тем, что сам коммуникативный фактор изменяется у детей в разные периоды дошкольного детства. Специфика влияния коммуникативного фактора на каждом из этапов становления речи в ее межличностной функции – основное содержание книги. Изучение становления и развития речи в ее коммуникативной функции осуществляется нами в свете концепции о генезисе общения, что предполагает две особенности в подходе к проблеме возникновения речи у детей: особенности понимания самого общения и представления о связи речи с общением.
Общение в настоящей книге рассматривается как коммуникативная деятельность и речь – как средство осуществления этой деятельности, возникающее на определенном этапе ее развития. Под общением мы понимаем определенное взаимодействие людей, в ходе которого они обмениваются разнообразной информацией, чтобы наладить отношения и объединить усилия для достижения общего результата (М. И. Лисина, 1974а). Общение – сторона целостной деятельности ребенка и определяется особенностями этой деятельности (И. Т. Димитров, 1979). Общение – лишь один из аспектов совместной деятельности участников, хотя возможны случаи, когда общение выступает в чистом виде, исчерпывая все взаимодействие, протекающее в этот момент между людьми (М. И. Лисина, 1974а).
Любая деятельность характеризуется определенной структурой. Ее элементами являются побудительно–мотивационная часть (потребность, мотивы, цели), предмет деятельности, соответствие предмета и мотива деятельности, продукт, или результат, деятельности и средства ее осуществления (действия и операции) (А. Н. Леонтьев, 1975). Исходя из данной схемы, мы понимаем общение как тот аспект взаимодействия людей, в котором предметом деятельности является другой человек. Общение как деятельность характеризуется кроме своего предмета также особой потребностью: несводимой к другим жизненным потребностям ребенка. Последняя определяется через продукт деятельности как стремление к оценке и самооценке, к познанию и самопознанию.
Исследования, выполненные нами, показали: в общении потребность изменяется по содержанию в зависимости от характера совместной деятельности ребенка со взрослым. На каждом этапе развития потребность в общении конституируется как потребность в таком участии взрослого, которое необходимо и достаточно для решения ребенком основных, типичных для его возраста задач (М. И. Лисина, Л. Н. Галигузова, 1979).
Различают четыре этапа развития потребности в общении ребенка со взрослым.
I этап  – потребность во внимании и доброжелательности взрослого. Это достаточное условие благополучия ребенка в первом полугодии жизни.
II этап  – нужда в сотрудничестве или в соучастии взрослого. Такое содержание потребности в общении появляется у ребенка после овладения им произвольным хватанием.
III этап  – нужда в уважительном отношении взрослого. Она возникает на фоне познавательной деятельности детей, направленной на установление чувственно не воспринимаемых взаимосвязей в физическом мире. Дети стремятся к своеобразному «теоретическому» сотрудничеству со взрослым, выражающемуся в совместном обсуждении явлений и событий предметного мира. Только понимание взрослым важности для ребенка этих вопросов обеспечивает такое сотрудничество.
IV этап  – потребность во взаимопонимании и сопереживании взрослого. Эта потребность возникает в связи с интересом детей к миру человеческих взаимоотношений и обусловлена овладением детьми правилами и нормами их отношений. Ребенок стремится добиться общности взглядов со взрослым. Это позволит малышу использовать их как руководство в своих поступках.
При переходе ребенка к новому этапу развития потребности в общении прежние содержания коммуникативной потребности не отпадают. Они выступают теперь как составные элементы нового, более сложного целого (М. И. Лисина, Л. Н. Галигузова, 1980). Если процесс общения есть деятельность, а его единичные акты суть законченные действия (целостные акты, адресованные другому человеку и направленные на него как на свой объект), то каждый акт общения характеризуется целью, на достижение которой он направлен. Но каждая цель дана в определенных условиях, требующих особого способа действия, и рассматривается тогда уже как задача (М. И. Лисина, 1978а). Задачи, со своей стороны, определяют при данном подходе средства общения, соответствующие операциям в схеме А. Н. Леонтьева.
Развитие общения в качестве целостной деятельности рассматривается нами как смена качественно своеобразных форм, характеризующихся особым содержанием потребности ребенка в общении со взрослым, характером ведущего мотива и преобладающими средствами общения, а также датой возникновения на протяжении дошкольного детства и местом в системе жизнедеятельности ребенка. В возрасте от рождения до 7 лет у детей выделяются четыре формы общения со взрослым: ситуативно–личностное, ситуативно–деловое, внеситуативно–познавательное  и внеситуативно–личностное  (М. И. Лисина, 1978б).
Хотелось бы подчеркнуть тесную взаимосвязь всех структурных компонентов коммуникативной деятельности на каждом из этапов ее развития.
С точки зрения генезиса общения речь рассматривается как средство общения и соответствует при данном подходе операциям по концептуальной схеме деятельности, разработанной А. Н. Леонтьевым (1972, 1975). Под средствами общения при этой концепции понимаются те операции, с помощью которых каждый участник строит действия общения и вносит свой вклад во взаимодействие с другим человеком (М. И. Лисина, 1974а).
Речь как средство общения, как его операция возникает на определенном этапе развития коммуникативной деятельности. Ее возникновение и развитие обусловлены нуждами общения и общей жизнедеятельностью ребенка. Речь возникает лишь как необходимое и достаточное средство для решения тех задач общения ребенка со взрослым, которые встают перед дошкольником на определенном этапе развития его коммуникативной деятельности и вытекают из более широких жизненно важных для ребенка проблем, связанных с типом ведущей деятельности.
После предварительных соображений перейдем к более подробному знакомству с событиями, составляющими суть каждого этапа генезиса речевого общения.

3. Подготовительный этап – довербальное развитие общения

Этот этап охватывает 1–й год жизни детей – срок небольшой по сравнению с продолжительностью человеческий жизни. Однако он имеет чрезвычайное значение в генезисе вербальной функции ребенка. Исследования, выполненные в лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР, обнаружили, что на протяжении 1–го года ребенок сменяет по крайней мере две формы общения с окружающими взрослыми. К 2 мес. у него складывается ситуативно–личностное общение  с близкими взрослыми. Оно характеризуется следующими чертами.
Общение находится на положении ведущей деятельности детей, опосредуя все их остальные отношения с миром.
1. Содержание потребности детей в общении сводится к нужде в доброжелательном внимании взрослых.
2. Ведущим среди мотивов общения является личностный мотив.
3. Основным средством общения с окружающими людьми служит для младенцев категория выразительных (экспрессивно–мимических) движений и поз.
В конце первого полугодия ребенок, овладевший хватанием, переходит на уровень второй, более сложной формы общения со взрослыми. Это ситуативно–деловое общение.  Оно отличается такими особенностями.
Общение разворачивается на фоне предметных манипуляций, составляющих новый вид деятельности ребенка, которая занимает положение ведущей.
1. Содержание потребности детей в общении обогащается новым компонентом – стремлением ребенка к сотрудничеству, к совместному действию с окружающими взрослыми; этот компонент не отменяет прежней нужды детей в доброжелательном внимании взрослых, соединяется с ней.
2. Ведущим среди мотивов общения становится деловой мотив, так как дети, побуждаемые практическими задачами манипулятивной деятельности, ищут теперь контактов со взрослым.
3. Основным средством общения с окружающими людьми для младенцев служит категория изобразительных (предметно–действенных) движений и поз – предметных действий, преобразованных для функционирования в качестве коммуникативных сигналов.
Эмоциональные и первые простые практические контакты, замыкающиеся между детьми и взрослыми в рамках двух первых форм общения, не требуют от ребенка владения речью; он ею и не овладевает. Однако сказанное не обозначает, что младенец вообще никак не сталкивается с речью. Как раз наоборот: словесные воздействия составляют большую и значительную часть поведения взрослого по отношению к ребенку (М. И. Лисина, 1974б; С. В. Корницкая, 1973; С. Ю. Мещерякова, 1975а, б и др.). Поэтому можно предполагать, что у младенцев рано появляется особое отношение к звукам речи вследствие их неразрывной связи с фигурой взрослого человека, составляющей для ребенка центр мира на этапе ситуативно–личностного общения и весьма важную его часть на этапе ситуативно–делового общения.
Наблюдения за поведением детей уже давно позволили психологам выделить среди их разнообразных проявлений вокализации. Они имеют вид коротких или певучих звуков, в которых выражается состояние ребенка, начиная от восторга (вскрики, визг) и до напряженного сосредоточения (гукание). Вокализации детей 1–го года жизни являются предречевыми, хотя иногда некоторые из них имеют внешнее сходство со словами. Так, младенец может лепетать «дя–дя», но этот звуко–комплекс не отличается фиксированным звучанием, не имеет строгой предметной отнесенности и не несет номинативной нагрузки: с его помощью ребенок вовсе не называет мужчину или (тем более) брата одного из родителей. Предречевые вокализации часто сопровождают занятия младенца с предметами и служат голосовым аккомпанементом предметных действий.
Однако часто вокализации используются детьми и для общения с окружающими людьми. Н. М. Щелованов и Н. М. Аксарина (1955), Н. Л. Фигурин и М. Н. Денисова (1949), М. Ю. Кистяковская (1970) и другие авторы обязательно включают предречевые вокализации в состав комплекса оживления, который, как мы показали, является видом социального поведения ребенка (М. И. Лисина, 1974а; С. Ю. Мещерякова, 1975а), что подтверждает ранее высказанное на этот счет предположение А. В. Запорожца (Развитие общения у дошкольников, 1974) и Д. Б. Эльконина (1960). С помощью вокализаций дети по своей инициативе привлекают внимание взрослого, с помощью звуков стараются удержать взрослого возле себя, посредством их сообщают взрослому об испытываемом удовольствии или о состоянии дискомфорта.
Таким образом, на 1–м году жизни дети активно слушают словесные воздействия взрослых, а при ответе на обращения старших партнеров и в случаях инициирования контактов с окружающими людьми используют предречевые вокализации. В совокупности эти два явления составляют особую разновидность личностного и делового ситуативного общения; в отличие от собственно речевого его можно называть голосовым.  Гипотеза о голосовом общении выдвинута нами в одной из более ранних работ (М. И. Лисина, 1974а). Там же было высказано предположение, что в ходе голосового общения создаются некоторые условия, благоприятствующие впоследствии овладению речью. Первая группа этих условий связана с развитием речевого слуха, вторая – с отработкой речевых артикуляций.
О формировании и этапах развития речевого слуха детей написано немало работ, принадлежащих перу не только психологов, но и физиологов. Так, большое значение для понимания многих сложных процессов, лежащих в основе восприятия речи, имеют работы, выполненные Л. И. Чистович и ее сотрудниками (1956), исследования деятельности слухового анализатора новорожденного (Л. Н. Бронштейн,
Е. П. Петрова, 1952; Л. Н. Бронштейн, Е. П. Петрова и др., 1959), детальное изучение фонематического слуха у детей раннего возраста (Н. Х. Швачкин, 1948а, б), исследование развития звукового анализа слов у детей дошкольного возраста (Л. Е. Журова, 1961, 1962а, б; Л. Е. Журова, Д. Б. Эльконин, 1963) и пр.
Мы считаем эффективным описывать развитие речевого слуха детей через характеристику его избирательности. Такой подход позволяет рассмотреть реакции слухового анализатора ребенка на звуковые стимулы и выяснить в более широком аспекте отношение детей к словесным воздействиям – как феномен не только физиологический или даже психофизиологический, но и истинно психологический. В более ранних публикациях мы уже раскрыли то содержание, которое вкладываем в понятие избирательного отношения человека  к воздействиям разных категорий (см., например: М. И. Лисина, В. В. Ветрова, Е. О. Смирнова, 1974; Х. Т. Бедельбаева, 1978). Нам удалось также на примере звуковысотного слуха у детей получить экспериментальные доказательства связи избирательного отношения ребенка к воздействиям с уровнем его чувствительности к ним (М. И. Лисина, Т. К. Мухина, 1966). О связи избирательности с чувствительностью говорят данные и многих других психологов. Например, Б. Г. Ананьев (1940, 1960) и В. И. Кауфман (1966) сообщают, что раздражитель одной и той же интенсивности может быть выделен индивидом или остаться незамеченным в зависимости от того, каково значение этого раздражителя в жизни индивида вообще или в данной ситуации в частности.
Предварительные данные, полученные сотрудниками лаборатории, позволили нам выдвинуть предположение о том, что еще в довербальный период у ребенка складывается особое отношение к звукам речи окружающих взрослых. Отношение характеризуется преимущественным выделением звуков речи среди других – неречевых – звуков и повышенной эмоциональной окраской восприятия первых. По нашим данным, уже в первом полугодии словесные воздействия взрослого вызывают мощную ориентировочную реакцию детей, сменяющуюся через несколько секунд бурной радостью (М. И. Лисина, 1966б, 1974д). До 4–5 мес. разговор взрослого, обращенный к младенцу, вызывает у него комплекс оживления максимальной силы и продолжительности. Это воздействие по эффективности равно ласке, в которую входят и улыбка, и поглаживание ребенка. Эксперименты Д. Б. Годовиковой (1969) четко показали, что речевые воздействия взрослых вызывают во втором полугодии ответное поведение особого состава, отличного от ответа, который вызывают у детей разнообразные звуки, исходящие от неодушевленных предметов. В поведении ребенка при слушании разговора взрослого в первую очередь выявляется ориентировочное начало.
Таким образом, уже в первые месяцы жизни дети начинают среди звуковых раздражителей выделять и фиксировать речевые воздействия окружающих людей. Можно предполагать, что избирательное отношение к звукам слов сравнительно со звуками от физических объектов составляет первый, исходный уровень избирательности речевого слуха у детей.
К концу 1–го года у детей наблюдается углубление анализа уже самих речевых звуков: выделяются два разных параметра – тембровый  и тональный. 
Для речевых звуков главными образующими и константами являются специфические тембры. Речевой слух – это слух в основе тембровый. 
Во втором полугодии ребенок переходит к более сложному взаимодействию со взрослым. В ходе этого взаимодействия у ребенка появляется нужда в новых средствах коммуникации, которые обеспечили бы ему взаимопонимание со взрослыми. Таким средством общения становится речь, вначале пассивная (понимание), а затем активная (инициативные высказывания самого ребенка).
Для овладения речью ребенку нужно научиться отделять смыслоразличительные единицы языка от сопровождающих их звуковых компонентов. В большинстве языков, в том числе в русском, смыслоразличительными единицами являются фонемы. Овладение речью возможно лишь на основе достаточно развитого фонематического слуха. Детям необходимо овладеть анализом, позволяющим отделять высоту звуков от их фонематических особенностей, научиться избирательно воспринимать фонематические различия. Данные разных авторов показывают, что на протяжении раннего детства интенсивно формируется фонематический слух (И. Х. Швачкин, 1948а; А. Н. Гвоздев, 1948; О. В. Овчинникова, 1960; Ю. Б. Гиппенрейтер, 1960 и др.).
Однако в раннем возрасте также значительно развивается и звуковысотный слух. Об этом, в частности, свидетельствует работа Т. К. Мухиной (Т. К. Мухина, М. И. Лисина, 1966), где рассматриваются некоторые особенности звуковысотного различения у детей раннего возраста (от 6 мес. до 2 лет 6 мес.). Основной вывод из работы Т. К. Мухиной таков: дети раннего возраста обладают достаточно большими потенциальными возможностями для дифференцирования звуков по высоте, но обычно не используют их, так как звуковысотные различия не значимы для детей.
В 1972 г. А. Н. Леонтьев высказал предположение о том, что речевой слух у детей раннего возраста может вступать в антагонистические отношения со звуковы–сотным слухом и из–за своей исключительной важности в определенные периоды развития ребенка может мешать восприятию детьми различий звуков по высоте.
Экспериментальное исследование Т. К. Мухиной (1966) содержит факты, косвенно свидетельствующие об антагонистических отношениях между настройкой слуха детей на анализ высоты речевых звуков и их тембровых характеристик и на предпочтительное выделение детьми последних.
Однако факты особого выделения звуков речи среди других звуков и сложного взаимоотношения звуковысотного и тембрового слуха не позволяют еще составить полную картину избирательности речевого слуха у ребенка на довербальном уровне развития его общения с окружающими взрослыми, в частности картину формирования фонематического слуха в раннем возрасте. Почти все из высказанных предположений (М. И. Лисина, А. Н. Леонтьев, Д. Б. Годовикова) требуют экспериментального подтверждения, уточнения и увязывания друг с другом, что мы и старались сделать в данной исследовательской работе.

4. Этап возникновения речи

Второй этап служит переходной ступенью между двумя эпохами в общении ребенка с окружающими людьми – довербальной и вербальной. Несмотря на такое промежуточное положение, он растянут во времени и охватывает обычно более полугода – от конца 1–го года до второй половины 2–го года. В случае замедленного речевого развития второй этап может растянуться на год–полтора.
Основное содержание второго этапа составляют два события: возникает понимание речи окружающих взрослых,  и появляются первые вербализации.  Оба события тесно связаны между собой, и не только по времени, но и по существу. Они представляют двуединый способ решения одной коммуникативной задачи.  Задачу ставит перед ребенком взрослый – он требует от детей выполнить действие по словесной инструкции и предусматривает в некоторых случаях действие не только локомоторное или предметное, но и вербальное. Если взрослый не предусматривает речевого ответа и не настаивает на нем, то у детей образуется разрыв между уровнем развития пассивной и активной речи с отставанием последней (Г. М. Лямина, Н. И. Чагуа, 1963; М. И. Попова, 1964). И понимание речи взрослого, и словесный ответ на нее осуществляются на основе активного восприятия высказывания и его проговаривания.
Проговаривание выступает при этом и как перцептивное действие, моделирующее специфические речевые тембры (Л. Е. Журова, 1962б; Л. Е. Журова, Д. Б. Эльконин, 1963), и как способ произвольного артикулирования произносимого слова.
Понятие коммуникативной речевой задачи  мы вводим по аналогии с понятиями сенсорной, перцептивной и общей коммуникативной задач (А. В. Запорожец, Л. А. Венгер, В. П. Зинченко, А. Г. Рузская, 1967; А. В. Запорожец, М. И. Лисина, 1974). Это понятие не предполагает ясного осознания индивидом встающих перед ним требований или словесного их формулирования. Термином «задача» обозначается объективно встающая перед индивидом проблемная ситуация, имеющая для субъекта побудительную силу, но осознаваемая или вербально формулируемая им в самых различных формах либо даже не осознаваемая вовсе.
Обязательным компонентом такого понимания задачи является признание ее побудительного действия на индивида. Обычно это свойство задачи отмечают, говоря о том, что задача принимается  индивидом. Только принятая задача побуждает его к соответствующей деятельности, направленной на решение проблемы. Применительно к нашему случаю сказанное означает, что исследователь должен проанализировать:
а) объективно задаваемое взрослым содержание речевой коммуникативной задачи, предлагаемой ребенку;
б) воспринимаемое ребенком содержание задачи;
в) побудительное действие разных компонентов проблемной ситуации.
Сопоставление основных условий, в которых происходит усвоение детьми первых слов в житейских ситуациях (см., например, дневниковые записи А. Н. Гвоздева, 1981) или на специальных занятиях по развитию речи (М. И. Попова, 1968 и др.), привело нас к выводу о существовании типичной ситуации, по–видимому, наиболее эффективной для воплощения в ней речевой коммуникативной задачи. Это, как правило, ситуация индивидуального взаимодействия взрослого и ребенка.  С помощью нехитрых способов взрослый привлекает внимание ребенка к предмету, для чего показывает на предмет, проделывает с ним те или иные манипуляции, протягивает его ребенку, сам погружается в рассматривание предмета и т. д. При этом взрослый произносит слово, обозначающее предмет, и неоднократно это слово повторяет.
Таким образом, ребенку презентируются два основных элемента задачи: объект и его словесное обозначение – в связи друг с другом. Кроме того, взрослый создает практическую необходимость для ребенка усвоить эту связь и научиться актуализировать ее. С этой целью взрослый либо просит ребенка назвать указываемый предмет, либо сам называет его и ждет, отыщет ли ребенок нужный объект среди группы других. Успешное действие ребенка вознаграждается выдачей ему предмета для игры, в которую иногда включается и взрослый. Описанная ситуация точно воспроизводит ситуацию выработки условных рефлексов из категории так называемых произвольных движений (Н. И. Красногорский, 1952; И. П. Павлов, 1949). Неудивительно поэтому, что решающим условием успеха становится уровень потребности, побуждающей ребенка проделать громадный нервный труд, необходимый для замыкания нервной связи.
У детей, усваивающих речь, дело обстоит неизмеримо сложнее. Но и здесь мы прежде всего, оказываемся перед вопросом: какая потребность лежит в основе решения ребенком речевой коммуникативной задачи? Может быть, это потребность в овладении предметом для получения от него новых впечатлений (Л. И. Божович, 1968) или для активного манипулирования с ним (Г. Ниссен, 1960)? Тогда успешность обучения должна зависеть от привлекательности предмета, от его желательности для ребенка. Или же главную роль играет потребность ребенка в общении со взрослым, для которого манипуляции с предметом составляют только предлог и повод? Тогда успешность обучения должна зависеть от отношений ребенка с тем взрослым, который учит его говорить, от содержания коммуникативных связей между партнерами.
Исходя из позиции, рассмотренной нами выше, мы выбрали вторую альтернативу и предположили, что усвоение детьми пассивной речи и произнесение ими первых активных слов в решающей степени зависят от коммуникативного фактора. Поскольку к концу 1–го года ребенок освоил уже две формы общения и накопил относительно богатый опыт взаимодействия с различными людьми, этот коммуникативный фактор должен представлять собой достаточно сложное образование, нуждающееся в специальном анализе. В ходе анализа мы выделили в коммуникативном факторе три стороны, каждая из которых представляет собой результат устоявшихся за многие месяцы контактов ребенка с окружающими взрослыми:
а) эмоциональные контакты;
б) контакты в ходе совместных действий;
в) голосовые контакты.
Рассмотрим контакты каждого рода отдельно.
Эмоциональные контакты.  Многие исследователи раннего детства указывают на задержки в речевом развитии ребенка, растущего в условиях госпитализма или значительную часть времени проводящего в детском учреждении, где большое внимание уделяют физическому уходу за детьми, где много игрушек и много обслуживающих ребенка говорящих взрослых, но ребенку недостает близких, личностных контактов.
Такие исследователи, как Н. М. Щелованов (1938), Н. М. Аксарина (1939), Е. К. Каверина (1950), Ф. И. Фрадкина (1955), J. L. Gewirtz, H. M. Ross, D. M. Baer, H. L. Rheingold (J. L. Gewirtz, D. M. Baer, 1958; H. X. Rheingold, 1961; H. L. Rheinold, J. L. Gewirtz, N. W. Rose, 1959), высказывают предположение, что отставание в речевом развитии наблюдается всегда, когда ребенок на этапе общения со взрослыми испытывает недостаток в личном, положительно окрашенном эмоциональном контакте с ними или когда в этом контакте наблюдаются какие–либо дефекты.
Эмоциональные связи у детей со взрослыми впервые возникают вскоре после рождения и к 2 мес. складываются в сложную деятельность, в которой обмен партнеров выражениями взаимного удовольствия и интереса составляет основное содержание и суть. Это ситуативно–личностная форма общения, о которой мы говорили выше, в связи с доречевым этапом генезиса коммуникативных операций. Мы подчеркивали тогда, что после перехода детей на уровень более высокой формы ситуативно–делового общения значение эмоциональных контактов не уменьшается. Оно, скорее, даже возрастает, так как расположение ребенка и взрослого друг к другу включает теперь оценку также и практических умений, способностей к интересной совместной деятельности.
Как же может влиять наличие у ребенка эмоционального контакта со взрослым на успешность принятия и решения речевой коммуникативной задачи? Можно предположить, что в присутствии человека, к которому ребенок испытывает расположение и привязанность, дети будут чувствовать себя более непринужденно, станут свободно ориентироваться в окружающем, сумеют своевременно переключать внимание с одних элементов ситуации на другие и потому скорее смогут связать между собой вид предмета и его название так, как того требует выдвигаемая взрослым задача. Основания для такого предположения можно почерпнуть, в частности, в работе С. Ю. Мещеряковой (1975а, б), показавшей в своих опытах, что в присутствии близкого взрослого дети конца 1–го года жизни активнее обследуют ситуацию, чем в одиночестве или в обществе малознакомого им человека, к которому они не чувствуют привязанности.
Далее, опыт близких отношений со взрослым помогает ребенку быстрее выделить коммуникативную речевую задачу, найти средства для ее решения. Дети смелее смотрят в лицо близкого взрослого, скорее обнаруживают движение губ человека при артикулировании им слова и быстрее перенимают это движение путем рассматривания и ощупывания рукой. Факты такого рода были описаны в наших работах (М. И. Лисина, 1974 г; А. Г. Рузская, 1974а). Они позволяют представлять пути влияния эмоционального контакта со взрослыми на формирование у детей зрительно–слуховых связей, роль которых в возникновении речи выделяет, например, А. Н. Соколов (1968).
Подчеркнем также, что аффективное расположение ко взрослому усиливает тенденцию детей раннего возраста к подражанию. Этот факт был установлен нами в отношении предметных действий (М. И. Лисина, 1974 г; М. И. Лисина, А. Г. Рузская, Т. М. Сорокина, 1974). Логично думать, что и в отношении движения речевых органов может проявиться та же тенденция. А это означает, что артикулирование названия предмета вызовет у ребенка склонность повторять произносимые взрослыми слова и, следовательно, будет способствовать принятию детьми коммуникативной речевой задачи, придаст ей побудительное действие.
Таким образом, естественно предположить, что эмоциональные контакты со взрослым могут оказывать стимулирующее влияние на становление вербальной функции, благодаря тому что вызывают у ребенка желание говорить, как говорит взрослый. К этому присоединяется растущая направленность ориентировочно–исследовательской деятельности ребенка на говорящего взрослого и соотнесение этого с предметными элементами ситуации.
Контакты в ходе совместных действий  к началу этапа становления речи также составляют значительную часть социального опыта ребенка. Практическое сотрудничество со взрослым в условиях, когда старшие организуют деятельность детей, помогают ее осуществлять и контролируют процесс ее осуществления, приводит к тому, что у ребенка формируется обобщенная позиция младшего партнера, ведомого взрослым и постоянно учитывающего инициативу последнего. Исследование С. В. Корницкой (1973) показало, что предметная деятельность детей, начиная со второго полугодия, может развиваться автономно в системе «ребенок – мир вещей», без участия взрослого. В этом случае деятельность общения остается на примитивном уровне и обычно не выходит за пределы ситуативно–личностного общения. Этот факт выражается в том, что ребенок, не получивший опыта практического сотрудничества со взрослыми, умеет манипулировать предметами и неплохо занимается в одиночестве с игрушками. Если же к нему обращается взрослый, то ребенок хочет получить от него только ласку – тянется на руки, прижимается, а в совместную деятельность не вступает. Протянутый взрослым предмет такой ребенок быстро теряет; он не испытывает в присутствии взрослых интереса к игрушкам; поглощенный созерцанием взрослого, ребенок часто как бы не видит предмета и может подолгу смотреть «сквозь» него на человека.
Можно думать, что отсутствие или скудость контактов детей со взрослыми в ходе совместных действий будет мешать ребенку принять коммуникативную речевую задачу в той типичной ситуации, которую мы описали в начале настоящего параграфа. Ведь для того чтобы успешно справиться с ней, ему нужно уметь выделять в ситуации и взрослого, и предмет и, главное, научиться связывать воедино поведение взрослого, артикулирующего слово, с предметом, который взрослый словесно обозначает. И наоборот, опыт совместной со взрослыми деятельности, строящейся на основании использования предметов, вооружает ребенка обобщенными умениями и навыками, полезными для решения коммуникативной речевой задачи.
Самое важное значение имеет, по–видимому, тот факт, что в результате ситуативно–делового общения ребенок научается воспринимать взрослого как сотрудничающего с ним старшего партнера (М. И. Лисина, 1974 г; М. И. Лисина, С. В. Корницкая, 1974) и не столько ищет его ласки, сколько естественно включает его как важнейший компонент в ту проблемную ситуацию, в которую попадает он сам. Далее, его внимание сосредоточивается именно на действиях взрослого – на его манипуляциях с предметом и на артикулировании им названия игрушки. И наконец, поощрения взрослого ребенок склонен связывать со своими собственными действиями, он ищет одобрения своих попыток и потому способен довольно быстро отбросить неправильные акты (например, требование криком дать ему предмет или упорные попытки молча дотянуться до предмета) и закрепить акты, ведущие к цели (изучение артикуляционных движений взрослого, попытки активно повторить слово, произносимое взрослым).
Таким образом, можно считать: практические контакты ребенка со взрослым в ходе совместных действий могут положительно влиять на становление вербальной функции, благодаря тому что организуют ориентировку ребенка, помогают ему выделить ключевые компоненты ситуации – взрослого и предмет – и увидеть в поведении взрослого его содержание – обращенность к предмету и артикулирование слова, обозначающего этот предмет. Такие контакты помогают ребенку также выделить стержневые моменты в коммуникативной речевой задаче, которую ставит взрослый.
Голосовые контакты.  В предыдущем параграфе мы уже изложили свое представление о специфическом голосовом общении детей со взрослыми. Такое общение складывается на довербальном этапе речевого развития, в 1–й год жизни, и состоит в восприятии детьми полноценных словесных воздействий взрослого и в ответе на их интонационно–ритмическую, экспрессивную сторону вокализациями, имеющими также выразительное значение. Голосовое взаимодействие – разновидность ситуативно–личностного общения, поскольку сводится к обмену информацией об аффективном отношении одного партнера к другому.
Вместе с тем использование голосовых контактов имеет и особое значение, отдельное от ситуативно–личностного общения в целом. Дело в том, что употребление вокальных звуков как коммуникативных сигналов подготавливает ребенка к освоению речи, направляя его внимание на ту, так сказать, материю, в которую можно облечь пересылаемую партнеру информацию. Если ребенку не представлен голосовой звук как носитель коммуникативной информации, он самостоятельно не открывает тех возможностей, которые скрыты в этом звуке для деятельности общения.
Известно, что, если ребенок из–за особых обстоятельств оказывается вне человеческого окружения и не слышит в раннем возрасте речи взрослых, развития собственной речи у него не происходит («дети–маугли»). Об этой связи свидетельствует также развитие глухоты у нормально слышащих детей, воспитываемых глухонемыми родителями и изолированных от широкого социального окружения (В. И. Бельтюков, 1964). Правда, некоторые специалисты (например: E. N. Lenneberg, 1967; N. Chomsky, 1968) подчеркивают врожденный характер способности ребенка к речи. Но и они рассматривают слышимую речь как звуковой материал, из которого ребенок в дальнейшем строит речь.
Известно, что при падении нормы слышимой речи ниже некоторого предела возникает состояние речевой сенсорной депривации,  тормозящее вербальное развитие детей (L. J. Jarrow, 1958, 1972). Эти факты наблюдаются у детей, воспитывающихся в первые месяцы жизни в условиях закрытого детского учреждения. Многие исследователи считают, что отрицательное влияние на вербальное развитие оказывает также речь, однообразная в звуковом отношении, не окрашенная яркими эмоциями и не адресованная прямо ребенку (Н. М. Аксарина, 1964; Е. К. Каверина, 1950; Г. М. Лямина, 1964; М. И. Попова, 1964). На этой основе выдвигается понятие речевой питательной среды  (А. Н. Гвоздев, 1948), благоприятствующей становлению у детей речи. В такой среде у детей формируется потребность в понимании речи, без которой самое высокое насыщение опыта ребенка вербальными впечатлениями оказывается бесполезным (М. М. Кольцова, 1973а). И напротив, наблюдение детей за говорящими взрослыми и пристальное внимание взрослых к вокализации детей, радость взрослых в ответ на голосовые проявления ребенка, поощрение взрослыми каждого нового вокального звука приводят к закреплению и прогрессивной перестройке предречевых вокализаций с постепенным приближением их к речи окружающих взрослых (И. М. Кононова, 1968).
Существует тенденция рассматривать предречевые вокализации как этап своеобразных артикуляционных тренировок и установления сенсомоторных связей, только лишь физиологически подготавливающих речь. Между тем нам представляется несомненным, что вопрос о роли, значении и функциях предречевых вокализаций не может рассматриваться изолированно от того влияния, которое оказывает на них социальная среда.
На связь предречевых вокализаций с речью указывает ряд их особенностей. Так, по данным тщательных исследований Р. В. Тонковой–Ямпольской (1963, 1967), предречевые вокализации являются способом моделирования интонационного рисунка слышимой речи. С помощью электроакустических методов наличие интонационного рисунка было обнаружено уже в крике младенца. В дальнейшем наряду с формированием голосовой активности происходит формирование интонирования: чем старше ребенок, тем более сложные интонации содержатся в его вокализациях. В. Манова–Томова (1969) показала, что дети моделируют предъявляемые им для прослушивания в специальных условиях звуки речи в тех случаях, когда в окружающей разговорной среде эти звуки редки или отсутствуют вообще.
Важно отметить, что в ходе голосового общения у детей появляются звукокомплексы, которые позднее начинают употребляться ребенком в качестве первых слов. Это лепетные образования типа «ма–ма», «па–па», «дя–дя», «на» и т. д. Взрослые с готовностью подхватывают эти лепетные образования, многократно возвращают их ребенку («Скажи: ма–ма») и тем фиксируют их в репертуаре вокализаций детей. Взрослые сознательно связывают отдельные звукокомплексы детей с предметами или действиями: «Правильно, это папа!»), способствуя тем самым усвоению детьми номинативной функции речи. Следовательно, взрослые постоянно обрабатывают голосовую продукцию детей, что, несомненно, благоприятствует становлению у ребенка речи.
Таким образом, голосовые контакты ребенка со взрослыми могут положительно влиять на становление вербальной функции благодаря тому, что направляют внимание детей на ту звуковую материю, которая делается затем носителем информации, передаваемой одним партнером другому. При этом лепетные вокализации дают детям и первую готовую форму, чтобы заполнить ее понятийным содержанием, вытесняя чисто экспрессивную нагрузку, которую эти вокализации имели раньше. Однако можно также предположить, что слышимые детьми речевые воздействия взрослых могут положительно влиять на развитие у малышей вербальной функции только в том случае, если эти воздействия будут включены в процесс общения ребенка со взрослым, так что понимание речи окружающих людей и построение собственного активного высказывания приобретают важное значение для осуществления контактов ребенка со взрослыми.
Высказанные выше соображения позволяют нам утверждать, что на этапе становления речи общение ребенка со взрослым создает оптимальный климат для овладения первыми словами, побуждая ребенка принять речевую задачу и отыскать средства для ее разрешения.

5. Этап развития речевого общения

Третий из выделенных нами этапов развития речевого общения охватывает период от появления первых слов и до конца дошкольного возраста. За этот длительный срок ребенок проходит громадный путь, овладевая к его концу словом и научаясь с большим искусством применять его для общения (а нас интересует именно эта первая функция речи – межиндивидуальная, как мы определили ее в разделе I).
Какие же основные события следует выделить на третьем этапе речевого общения? Мы отмечаем две основные линии, по которым развивается речевое общение в раннем и дошкольном возрасте: во–первых, изменение содержания общения и развитие соответствующих этому функций речи как средства общения; во–вторых, овладение произвольной регуляцией речевыми средствами.
Изменение содержания речевого общения.  Сдвиги здесь возможно проследить, только если принять в расчет развитие деятельности общения у детей раннего и дошкольного возраста. Поэтому следует охарактеризовать генетические формы общения, сменяющиеся на протяжении рассматриваемого периода, как мы сделали это применительно к первому и второму этапам.
Исследования свидетельствуют о смене трех форм общения на протяжении третьего этапа. Первая из них – ситуативно–деловое общение,  о котором мы уже говорили. Правда, у детей старше 1–2 лет эта форма общения существенно изменяется: она перестает быть довербальной и протекает теперь с использованием речи. Однако сохранение прежнего содержания потребности в общении (это потребность в сотрудничестве со взрослым) и ведущего мотива (таким мотивом остается деловой) накладывает отпечаток и на речь, обслуживающую эту деятельность. В первое время после возникновения речь, подобно другим средствам общения, остается ситуативной: ребенок обозначает словом элементы данной наглядной ситуации (предметы, действия с ними), слово становится неким условным голосовым указательным жестом. Очень интересно этот факт выступил в исследовании М. Г. Елагиной (1974, 1975). Ребенок улавливает требование взрослого, понимает, что следует что–то произнести, но первоначально не обращает внимания на то, что же именно ему нужно артикулировать. Поэтому малыш говорит либо то слово, которое уже усвоено им ранее, либо какой–то слог и даже звук, получавший одобрение взрослого. Здесь в обнаженном виде обнаруживается ситуативность первых слов в устах ребенка, их жестовый (указательный) характер и условность.
Лишь очень постепенно подводная часть слова заполняется понятийным содержанием и открывает для детей возможность разорвать узы одной частной ситуации и выйти на простор широкой познавательной деятельности. Появление у детей первых вопросов о скрытых свойствах вещей, а также о предметах и явлениях, отсутствующих в данное время или в данном месте (чувственно не презентированных), знаменует переход ребенка от ранних ситуативных форм общения к более развитым внеситуативным формам. Первой из них, и третьей в общегенетическом порядке, становится форма внеситуативного познавательного общения. Основные параметры внеситуативного познавательного общения следующие.
• В рамках этой формы контакты детей со взрослыми связаны с познанием и активным анализированием ими объектов и явлений физического мира, или «мира предметов», по терминологии Д. Б. Эльконина (1971).
• Содержанием потребности детей в общении является их потребность в уважительном отношении взрослого.
• Среди разных мотивов общения ведущее положение занимают познавательные, воплощенные для ребенка в эрудиции и осведомленности взрослого человека.
• Основным средством общения здесь служит речь, так как только слово позволяет детям преодолеть рамки частной ситуации и выйти за пределы сиюминутного времени и места.
Удовлетворение познавательных интересов детей приводит к углублению их знакомства с окружающим и к вовлечению в сферу их внимания мира людей – объектов и процессов социального мира. При этом перестраивается и форма общения детей – она становится внеситуативно–личностной. Ее отличительные признаки:
1) внеситуативно–личностное общение протекает на фоне игры как ведущей деятельности, но зачастую имеет вид отдельных, самостоятельных эпизодов;
2) содержанием потребности детей в общении является их потребность во взаимопонимании и сопереживании взрослого, так как совпадение мнений и оценок ребенка со взглядами старших служит для детей критерием правильности этих оценок;
3) среди мотивов общения ведущее место занимают личностные, олицетворенные во взрослом как субъекте, имеющем свои особые моральные качества, нравственные достоинства, всестороннюю богатую индивидуальность;
4) основными средствами общения, как и на уровне третьей формы, служат речевые операции.
Таким образом, первая линия развития речевых средств общения выражается в том, что эти операции постепенно теряют ситуативность, наполняются истинно понятийным содержанием и дают детям возможность выйти за рамки наличной ситуации в широкий мир вещей и людей. Можно предположить, что в связи с этим у дошкольников происходят изменения в самой материи речи, характере используемой детьми лексики, конструкции предложений, в общей выразительности речи.
Овладение произвольной регуляцией речевой деятельности.  В раннем возрасте от ребенка нелегко добиться произнесения даже тех слов, которые он хорошо усвоил. Но постепенно происходит смягчение той опаски и затрудненности, с которыми относятся к слову – и слышимому, и произносимому активно ими самими – маленькие дети, хотя до конца дошкольного детства этот феномен полностью не изживается. В раннем возрасте вербальная деятельность осуществляется на каком–то полупроизвольном уровне: множество самых разнообразных факторов тормозят речь детей и не позволяют контролировать ее ни взрослому, ни – временами – даже самому ребенку. Ни в деловой ситуации, ни по специальной просьбе дети зачастую не говорят хорошо известные им слова, хотя в другой момент легко и охотно их повторяют. Смущение при виде взрослого является одним из факторов, который почти безусловно угнетает речь детей. Молчание или речь шепотом часто служат главным указанием на робость, испытываемую детьми. По данным А. Г. Рузской (1974б), до самого дошкольного возраста сохраняется угнетение речи при виде нового человека, что обнаруживается иногда не в отсутствии речи, а в обеднении ее содержания. Это означает, что при разговоре с близкими взрослыми дети менее ситуативны, более доверительны, проявляют более развитые интересы, чем при разговоре с посторонними людьми, когда ребенок как будто спускается на одну–две ступеньки ниже во всех своих проявлениях.
Однако с возрастом дети все более овладевают произвольной регуляцией речи, и это составляет непременное условие их обучения в детском саду и в особенности их подготовки к обучению в школе.
Таким образом, третий этап развития речевого общения состоит, главное, в том, что дети овладевают понятийным наполнением слова  и потому научаются применять его для передачи партнеру все более сложной и абстрактной по содержанию информации. Одновременно дети научаются произвольно регулировать вербальную функцию,  вследствие чего она превращается в самостоятельный вид деятельности. Речевая деятельность может после этого развиваться дальше в относительной независимости от непосредственного процесса живого общения ребенка с конкретным взрослым. Но нельзя забывать, где кроются истоки речевой деятельности, нельзя упускать из виду, что своими корнями речевая деятельность уходит в деятельность общения.

Список литературы

1. Аксарина Н. М.  Важнейшие факторы развития речи детей раннего возраста // Вопросы педагогики раннего детства. – М., 1964.
2. Аксарина Н. М.  Воспитание детей раннего возраста. – М., 1977.
3. Аксарина Н. М., Щелованов Н. М.  Воспитание детей в яслях. – М., 1939.
4. Ананьев Б. Г.  Постановка проблемы чувствительности // Исследования по проблемам чувствительности. – М., 1940. Т. 13.
5. Ананьев Б. Г.  Психология чувствительного познания. – М., 1960.
6. Бедельбаева Х. Т.  Развитие избирательного отношения к зрительным воздействиям у детей дошкольного возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1978.
7. Бельтюков В. И.  Об усвоении детьми звуков речи. – М., 1964.
8. Божович Л. И.  Личность и ее формирование в детском возрасте. – М., 1968.
9. Бронштейн А. И., Петров Е. М.  Исследование звукового анализатора новорожденных и детей раннего грудного возраста // Ж. ВНД, 1952. Т. II. – Вып. 3: Материалы по исследованию слуха новорожденных и детей раннего грудного возраста / А. И. Бронштейн, Б. П. Петров, П. М. Брускин, А. Г. Каменецкая // Проблемы физиологической акустики. – М., 1959. – № 4.
10. Гальперин П. Я.  Развитее исследований по формированию умственных действий // Психологическая наука в СССР. – М., 1959. Т. I.
11. Гвоздев A. Н.  Усвоение ребенком звуковой стороны русского языка. – М., 1948.
12. Гвоздев A. Н.  От первых слов до первого класса (дневник научных наблюдений). – Саратов, 1981.
13. Гиппенрейтер Ю. Б.  О воспитании высоты звука: Автореф. канд. дис. – М., 1960.
14. Годовикова Д. Б.  Особенности реакций младенцев на «физические» и «социальные» звуковые раздражители // Вопросы психологии, 1969. – № 6.
15. Димитров И. Т.  Содержание и функции образа самого себя у дошкольников. – М., 1974.
16. Елагина М. Г.  Влияние потребности практического сотрудничества со взрослым на развитие активной речи у детей раннего возраста // Общение и его влияние на развитие психики дошкольников. – М., 1974.
17. Елагина М. Г.  Некоторые особенности общения детей раннего возраста со взрослыми, способствующие возникновению у них речевых коммуникаций // Экспериментальные исследования по проблемам общей и педагогической психологии. – М., 1975.
18. Журова Л. Е.  Исследование развития звукового анализа слова детей дошкольного возраста // Доклады АПН РСФСР, 1961. – № 1.
19. Журова Л. Е.  Психологический анализ процесса обучения чтению дошкольников. Сообщение I. Роль интонирования в звуковом анализе слова // Доклады АПН РСФСР, 1962а. – № 5.
20. Журова Л. Е.  Психологический анализ процесса обучения чтению дошкольников. Сообщение II. Значение звукового анализа слова // Доклады АПН РСФСР,1962б. – № 6.
21. Журова Л. Е., Эльконин Д. Б.  К вопросу о формировании фонематического восприятия у детей дошкольного возраста // Сенсорное воспитание дошкольников. – М., 1963.
22. Запорожец А. В.  Развитие произвольных движений. – М., 1960.
23. Запорожец А. В., Венгер Л. А., Зинченко В. П., Рузская А. Г.  Восприятие и действие / А. В. Запорожец. – М., 1967.
24. Запорожец А. В., Лисина М. И.  Развитие общения у дошкольников. – М., 1974.
25. Каверина Е. К.  О развитии речи детей первых двух лет жизни. – М., 1950.
26. Кауфман В. И.  Формирование анализа слов предложения у дошкольников (включая союзы). – М., 1966.
27. Кистяковская М. Ю.  Развитие движений у детей первого года жизни. – М., 1970.
28. Кольцова М. М.  О возникновении и развитии второй сигнальной системы у человека // Труды физиологического ин–та им. И. П. Павлова. – М., 1949. Т. 2.
29. Кольцова М. М.  Ребенок учится говорить. – М., 1973а.
30. Кольцова М. М.  Двигательная активность и развитие функций мозга у ребенка. – М., 1973б.
31. Кононова И. М.  Основные факторы формирования первичных голосовых реакций у детей первого года жизни: Автореф. канд. дис. – М., 1968.
32. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения на отношение детей раннего возраста к взрослому // Вопросы психологии, 1973. – № 4.
33. Красногорский Я. И.  Физиология становления детской речи // Ж. ВНД, 1952. Т. 2. – Вып. 4.
34. Леонтьев А. Н.  Проблемы деятельности в психологии // Вопр. философии, 1972. – № 9.
35. Леонтьев А. Н.  Деятельность, сознание, личность. – М., 1975.
36. Лисина М. И.  Развитие познавательной деятельности детей первого полугодия жизни // Развитие восприятия в раннем и дошкольном детстве. – М., 1966.
37. Лисина М. И.  Возрастные и индивидуальные особенности общения со взрослым у детей от рождения до семи лет: Автореф. докт. дис. – М., 1974а.
38. Лисина М. И.  Влияние общения со взрослым на развитие ребенка первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. – М., 1974б.
39. Лисина М. И.  Общение ребенка со взрослым как основной фактор возникновения активной речи в раннем возрасте // XXIV Всесоюзное совещание по проблемам ВНД, посвященное 125–летию со дня рождения И. П. Павлова. – М., 1974.
40. Лисина М. И.  Возникновение и развитие непосредственно–эмоционального общения со взрослым у детей первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. – М., 1974.
41. Лисина М. И.  Общение со взрослым у детей первых семи лет жизни // Проблемы общей, возрастной и педагогической психологии. – М., 1978.
42. Лисина М. И., Ветрова В. В., Смирнова Е. О.  Об избирательном отношении к речевым воздействиям взрослого у детей раннего и дошкольного возраста // Проблемы общения и воспитания. – Тарту, 1974. Т. I.
43. Лисина М. И., Галигузова Л. Н.  Изучение становления потребности в общении со взрослым и сверстниками у детей раннего возраста // Психолого–педагогические проблемы общения. – М., 1979.
44. Лисина М. И., Галигузова Л. Н.  Становление потребности детей в общении со взрослым и сверстниками // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии. – М., 1980.
45. Лисина М. И., Корницкая С. В.  Влияние содержания общения с взрослым на отношение к нему ребенка // Общение и его влияние на развитие психики ребенка. – М., 1974.
46. Лисина М. И., Мухина Т. К.  Исследование звуковысотной чувствительности у детей // Новые исследования в педагогических науках, 1966. – № 7.
47. Лисина М. И., Рузская А. Г., Сорокина Т. М.  Сравнительное влияние словесного и мимического подкрепления на деятельность детей. Сообщение I. Эффективность подражания при подкреплении мимикой и словом // Новые исследования в психологии, 1974. – № 2/10.
48. Лурия А. Р.  О регулирующей роли речи в формировании произвольных движений // Ж. ВНД, 1956. Т. II. – Вып. 5.
49. Лурия А. Р.  Роль речи в психическом развитии ребенка // Вопросы психологии, 1958. – № 5.
50. Лурия А. Р.  Развитие речи и формирование психических процессов // Психологическая наука в СССР. – М., 1959. Т. I.
51. Лурия А. Р.  Научные горизонты и философские тупики в современной лингвистике // Вопросы философии, 1975. – № 4.
52. Лурия А. Р., Юдович Ф. Я.  Речь и развитие психических процессов у ребенка. Экспериментальное исследование. – М., 1957.
53. Лямина Г. М.  Развитие речи детей второго – начала третьего года жизни: Автореф. канд. дис. – М., 1959.
54. Лямина Г. М.  Развитие понимания речи у детей второго года жизни // Вопросы психологии, 1960. – № 3.
55. Лямина Г. М.  Развитие речи у детей в раннем возрасте. – М., 1964.
56. Лямина Г. М., Чагау Н. И.  О формировании правильного произношения слов у детей от полутора до трех лет // Вопросы психологии, 1963. – № 6.
57. Мещерякова С. Ю.  Особенности «комплекса оживления» у младенцев при воздействии предметов и общении со взрослым // Вопросы психологии,
1975а. – № 5.
58. Мещерякова С. Ю.  К вопросу о природе «комплекса оживления» // Экспериментальные исследования по проблемам общей и педагогической психологии. – М., 1975б.
59. Мухина Т. К., Лисина М. И.  Зависимость возрастных и индивидуальных показателей звуковысотного дифференцирования от характера деятельности детей в преддошкольном возрасте // Развитие восприятия в раннем и дошкольном детстве. – М., 1966.
60. Ниссен Г. В.  Филогенетическое сравнение // Экспериментальная психология. – М., 1960.
61. Овчинникова О. В.  Опыт формирования звуковысотного слуха: Автореф. канд. дис. – М., 1960.
62. Павлов И. П.  Полное собрание сочинений. – М.; Л., 1949. Т. 3.
63. Попова М. И.  К вопросу об овладении грамматическими элементами языка детьми преддошкольного возраста: Автореф. канд. дис. – М., 1956.
64. Попова М. И.  Грамматические элементы языка в речи детей преддошкольного возраста // Вопросы психологии, 1958. – № 3.
65. Попова М. И.  Особенности речевого общения и речевого развития детей раннего возраста в дошкольных учреждениях // Вопросы педагогики раннего детства. – М., 1964.
66. Попова М. И.  Особенности речевых проявлений детей первого и второго полугодия жизни // Вопросы психологии, 1968. – № 4.
67. Попова М. И.  Психология детей дошкольного возраста: Развитие познавательных процессов / Под ред. А. В. Запорожца. – М., 1964.
68. Рузская А. Г.  Влияние эмоционального контакта со взрослым на появление первых слов у детей конца первого – начала второго года жизни // Общение и его влияние на развитие психики ребенка. – М., 1974а.
69. Рузская А. Г.  Особенности общения детей 2–7 лет с посторонним и близким взрослым // Общение и его влияние на развитие психики ребенка. – М., 1974б.
70. Соколов А. Я.  Внутренняя речь и мышление. – М., 1968.
71. Тонкова–Ямпольская Р. В.  Спектрографическая и интонационная характеристика голосовых звуков новорожденных детей // Материалы VI научной конференции по вопросам возрастной морфологии, физиологии и биологии. – М., 1963.
72. Тонкова–Ямпольская Р. В.  Сравнительный электроакустический анализ голосовых возможностей детенышей обезьян и новорожденных детей // Восьмая научная конференция по возрастной морфологии и биохимии. – М., 1967.
73. Фигурин Н. Л., Денисова М. П.  Этапы поведения детей в возрасте от рождения до одного года. – М., 1949.
74. Фрадкина Ф. И.  Возникновение речи у ребенка // Учен. зап. ЛГПИ им. А. И. Герцена, 1955. Т. 12.
75. Чистович Л. А.  Об особенностях восприятия звуковой речи // Тезисы пятого совещания по вопросам речи. – Л., 1956.
76. Швачкин Н. Х.  Развитие фонематического восприятия речи в раннем возрасте // Изв. АПН РСФСР, 1948а. – Вып. 13.
77. Швачкин Н. Х.  Развитие речевых форм у младшего школьника // Вопросы психологии ребенка дошкольного возраста. – М., 1948б.
78. Щелованов Н. М.  Ясли и дома ребенка: Задачи воспитания. – М., 1960.
79. Щелованов Н. М., Аксарина Н. М.  Воспитание детей раннего возраста в детских учреждениях. – М., 1955.
80. Эльконин Д. Б.  Детская психология. – М., 1960.
81. Эльконин Д. Б.  Развитие речи // Психология детей дошкольного возраста: Развитие познавательных процессов. – М., 1964.
82. Эльконин Д. Б.  К проблеме периодизации детского развития // Вопросы психологии, 1971. – № 4.
83. Chomsky N.  Language and Mind. – N. Y., 1968.
84. GewirtzJ., Baer D.  The Effect of Brief Social Deprivation on Behavior for a Social Reinforces // Abnorm. Soc. Psychol., 1958. – № 56.
85. Lennenberg E. H.  Biological Foundational Language. – N. Y., 1967. Vol. XYI.
86. Манова–Томова В.  Эмоции и говор у молокате дете. – София, 1967. Vol. XVI.
87. Rheingold H. L.  The Effect of Environmental Stimulation upon Social and Exploratory Behavior in the Human Infant // M. Foss (Eds.). Determinations of Infant Behavior. – N. Y.; L, 1961.
88. Rheingold H. L., GewirtzJ. L., Ross H. W.  Social Conditioning of Vocalizations in the Infant // Compar. Psychol., 1959. – № 52.
89. Spitz R. A.  Hospitalism: a Follow–up Report on Investigation Described // The Psychoanal. Study of the Child, 1945. Vol. 1. – № 2.
90. Yarrow L.J.  Maternal Deprivation: Toward an Empirical and Conceptual Reevaluation // Psychol. Bull., 1958. – № 3.
91. Yarrow L.J.  Maternal Deprivation //A. M. Freedman & H. L. Kaplan (Eds.). The Child, His Psychological and Cultural Development. 1. Normal Development and Psychological Assessment. – N. Y., 1972. Vol. XIY.

ЧАСТЬ III
Общение и личность

Формирование личности ребенка в общении

В советской психологии уже давно утвердился тезис о том, что родовая способность человека быть личностью не является биологически фиксированной, а обусловлена социально–историческими отношениями, в которые вступает каждый человек в ходе своей жизни.
Сложность психологической структуры личности, механизмов ее порождения и функционирования обусловливают тот факт, что при изобилии научной литературы, посвященной становлению личности (Ананьев, Божович, Рубинштейн, Валлон, Заззо), мы все еще далеки от полного решения вопросов, касающихся детерминант развития личности и основных закономерностей этого процесса. В частности, нам представляется, что психологи пока недостаточно использовали исследование самых ранних этапов детства для выяснения проблем, связанных со становлением личности детей. Отрицание личности, наряду с животными, также и у младенцев (А. Н. Леонтьев) и взгляд на детей этого возраста в лучшем случае как на существа, обладающие индивидуальностью, привели к тому, что лишь в виде исключения можно встретить попытки психологов рассмотреть предличностные структуры в первые годы жизни (Божович, Додсон), а развернутых экспериментальных работ в указанном направлении почти нет.
Между тем уже вскоре после рождения в жизни ребенка происходят события, имеющие важнейшее значение для формирования будущей личности. Мы имеем в виду вступление его в общение с близкими взрослыми и появление в ходе контактов с ними первого вида ведущей деятельности – коммуникативной (Д. Б. Эльконин). Общение имеет самое прямое отношение к развитию будущей личности детей, потому что даже в своей примитивной, непосредственно–эмоциональной форме оно приводит к установлению связей ребенка с окружающими людьми и становится первым компонентом того «ансамбля» (К. Маркс), или «целокупности» (А. Н. Леонтьев), общественных взаимоотношений, который и составляет сущность личности. Признание значения общения для формирования личности приводит к тому, что ведущие специалисты в области детской психологии считают важным событием на первом году жизни появление у детей потребности и способности к общению (В. В. Давыдов). Э. В. Ильенков раскрывает этот тезис следующим образом.
«Личность, – пишет он, – есть совокупность отношений человека к самому себе как к некоему другому – отношений «Я» к себе как к некоему «Не–Я». Для общения типичен взаимный характер отношений, и именно эта специфика общения объясняет, как и почему активное действие ребенка на взрослого отражается от того, рикошетом возвращается к первому и становится действием, направленным на самого себя».
Коллектив лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР около 20 лет занимается изучением генезиса общения у детей в первые семь лет жизни ребенка. Рассуждения, приведенные выше, объясняют, почему мы считаем наши материалы важными для понимания становления личности. Дело в том, что они позволяют выделить у ребенка три вида отношений: отношение к себе, отношение к другим людям и отношение к предметному миру, поскольку в наших экспериментальных ситуациях ребенок вступал во взаимодействие с окружающими людьми, обычно опосредствованное использованием разнообразных объектов. Можно думать, что в той совокупности отношений, которая составляет сущность личности, указанные три вида если и не исчерпывают ее, то действительно являются важнейшими. Отношение к самому себе было заявлено в качестве самой первой черты личности еще Декартом и Фихте и до сих пор остается в центре внимания философов и психологов при анализе «Я» (укажем хотя бы только две недавние работы И. С. Кона и Ф. Т. Михайлова). Отношение к другим людям также давно признано психологами как центральная образующая личности (Л. И. Божович, С. Л. Рубинштейн). Что касается отношения к предметному миру или даже только отдельным предметам, то многие авторы подчеркивают кардинальное значение в развитии связей между людьми предметов, опосредствующих эти отношения, при наличии и обратного опосредствования отношения человека к предмету его взаимоотношениями с другими людьми (см., например: Э. В. Ильенков, А. Н. Леонтьев).
Три указанных вида отношений не изолированы друг от друга, а составляют именно «ансамбль» (выражение К. Маркса): мы познаем себя через других людей, а в других глядимся как в зеркало; через вещи относимся к человеку, а отношение к предметному миру опосредствуем отношением к себе и к другим людям. Выделенные выше взаимоотношения взаимосвязаны и генетически. Первым у ребенка возникает отношение к близкому взрослому, авансом практикующему «человеческие отношения» (Э. В. Ильенков) к младенцу. Под его влиянием логически вторично (хотя онтогенетически почти сразу же) у младенца начинает складываться отношение к самому себе. И еще позднее складывается отношение к прочему миру – предметам, явлениям природы, к объектам окружающей среды. При этом отношение к близкому взрослому составляет то кардинальное условие, без которого остальные виды отношений возникнуть не могут.
При госпитализме обезличенное отношение взрослых к младенцу не позволяет сложиться у него «человеческому отношению» к окружающим людям: он только объективно сигнализирует им о своих нуждах, никак субъективно к ним не адресуясь (Кистяковская, Боулби, Спиц). При этом на долгие годы задерживается формирование и отношение ребенка к себе (Бетельхейм), а результаты его оказываются неблагополучными (Берлингхейм и Фрейд, Боулби, Эйнсуорт). Что касается отношения к предметному миру, то дефицит общения со взрослыми, по мнению большинства авторов, резко снижает его количественную интенсивность и обедняет его по качественным характеристикам (Давид, Аппель, Спитц, Коблинер).
Собственно личностные структуры складываются, по–видимому, по линиям трех выделенных выше и прочих видов отношений, в пунктах их взаимного пересечения и завязывания в «узелки» (А. Н. Леонтьев). Здесь должны возникать и специфические черты личности (ценностность, направленность). Однако известную пользу может принести и попытка рассмотреть, как складываются отношения каждого вида порознь; особенно оправдана она применительно к самым ранним этапам онтогенеза, где взаимопересечение линий лишь намечается, а их узелки совсем еще «рыхлые». В своем сообщении мы коротко остановимся на результатах изучения в нашей лаборатории развития общения, как раз и позволяющих увидеть, как в первые семь лет жизни складывается отношение детей к другим людям, к себе и к предметному миру. Попытаемся выделить основные этапы этого развития, располагая пока три вида отношений рядом и лишь намечая те сложные связи между ними, которые приоткрылись нам в исследовании.
Исходным в развитии нам представляется этап, на котором у ребенка отсутствует какое–либо отношение к людям, миру и к себе. Это первые дни жизни, когда новорожденный лишь начинает функционировать, реагируя на внешние и внутренние стимулы. Особенностью указанного периода следует признать уже упоминавшийся нами факт объективного существования ребенка в системе специфически человеческого отношения к нему со стороны окружающих людей, а также пребывания его в мире в основном культурных, а не природных, предметов (значение указанных условий подчеркивают Л. С. Выготский, А. Н. Леонтьев, Д. Б. Эльконин). К концу этого периода ребенок обнаруживает сосредоточенное внимание ко взрослому, особенно в положении «под грудью» (Щелованов, Аксарина), но тот все еще остается для ребенка только объектом, хотя наиболее привлекательным и интересным (Фанец, Невис).
1. Далее ребенок проходит в своем развитии следующий этап, имеющий небольшую длительность (он заканчивается к началу третьего месяца жизни), но наполненный событиями чрезвычайной важности: это этап становления у младенца деятельности общения со взрослыми. Он начинается с того, что у младенца возникает качественно новое отношение ко взрослому – не как к объекту, а как к субъекту, причем субъекту коммуникативной деятельности. Теперь взрослый человек становится для ребенка прежде всего потенциальным партнером по общению, и этот факт обнаруживается в развитии у младенца активности:
а) направленной на восприятие коммуникативных воздействий взрослого;
б) выражающей аффективное отношение ко взрослому, выступающему именно в этом качестве;
в) содержащей инициативную демонстрацию ребенком своих умений и способностей;
г) проявляющей его готовность перестроить свое поведение в направлении, диктуемом оценкой взрослого.
При этом, как показала наша аспирантка Г. Х. Мазитова, отношение ко взрослому ограничивается только восприятием его как субъекта деятельности общения. И поэтому дети очень чутко отличают тонкие оттенки его внимания, его доброжелательности, но не отличают пока одного человека от другого, не выделяют даже мать. Более того, данные нашей сотрудницы Н. Н. Авдеевой показывают, что младенцы до трех месяцев реагируют только на положительные компоненты воздействия (прежде всего – на внимание) и не отвечают на интонационно–мимические выражения неодобрения.
Решающую роль в формировании такого первоначального отношения ко взрослому имеет инициативное обращение последнего к младенцу как к личности с самого рождения ребенка; опережающая инициатива взрослого приобретает формообразующее, развивающее действие. Выше мы уже говорили, но здесь должны еще раз повторить, что одновременно с отношением ко взрослому и под влиянием тех же факторов у ребенка складывается первичное отношение к себе. Ребенок может отнестись к старшему как к партнеру по общению, только потому что он и сам становится субъектом коммуникативной деятельности и переживает себя в этом качестве. Здесь, очевидно, и рождается тот первый опыт активной деятельности, который определяет содержание первоначального отношения младенца к себе. «Максимально социальный» уклад жизни младенца, опосредствуемый во всем отношениями с близкими взрослыми, о котором говорил Л. С. Выготский, приводит к отражению в отношении младенца к себе любви и нежности родителей, заботы воспитателей и придает этому отношению характер бодрого и радостного переживания (Н. Н. Авдеева, Н. М. Щелованов).
В описываемый период у младенцев появляется и отношение к предметному миру. Наши исследования показали, что общение со взрослыми резко усиливает познавательную активность детей, ведет к интенсификации и обогащению их реакций на воздействия игрушек. А «комплекс оживления», описанный Н. Л. Фигуриным и М. П. Денисовой, первоначально складывается в сфере общения ребенка со взрослым и, как показали опыты, проведенные в нашей лаборатории С. Ю. Мещеряковой, лишь позднее проецируется также в сферу отношения к предметам и становится привычной формой выражения радости от любых приятных впечатлений вообще. 2. С двух месяцев и примерно до конца первого полугодия продолжается развитие линий, наметившихся на втором этапе. Главным приобретением третьего этапа можно считать овладение различением взрослых и узнаванием родных и знакомых в ходе общения с ними. Экспериментальное исследование нашей аспирантки Г. Х. Мазитовой показало, что различение обнаруживается градацией положительно окрашенных действий ребенка и не выражает недоверия или страха к новым людям. Еще более обостряется чувствительность детей к оттенкам отношения взрослого. Опыты Н. Н. Авдеевой показали, что в три месяца дети легко отличали «разрешение» взрослого делать какие–то действия («Да, так», – говорил в этих случаях с улыбкой взрослый) от его запрещений («Нет, так не надо!»), хотя обе фразы взрослый произносил мягко и с улыбкой. Повторение разрешений вызывало общую активизацию детей, а повторение запрещений угнетало их деятельность; повторение воздействий приводило к перестройке поведения детей с локальным изменением частоты оцениваемых взрослым действий. Сказанное свидетельствует, конечно, и о развитии отношения детей к себе как к субъекту общения.
Как показали наши данные, интенсивно развивается также отношение детей к предметному миру, проявляющееся в повышении познавательной активности детей и усложнении способов ознакомления с предметами. Его венчает появление умения детей хватать предметы.
3. Второе полугодие первого года жизни ознаменовано серьезными преобразованиями по линии всех трех выделенных нами отношений, главным образом из–за смены ведущей деятельности: вместо общения ею становятся предметные манипуляции. Отношение ко взрослому приобретает новую глубину и краски, и происходит это прежде всего потому, что теперь ребенок воспринимает его уже не только как субъект общения, но и как субъект предметно–манипулятивной деятельности. Правда, взрослый чаще всего выступает пока в роли организатора действий детей и помощника, необходимого ребенку вследствие его неловкости и ограниченной способности к локомоциям. На основе опыта различной деятельности у детей появляется стойкое расположение к людям, охотно вступающим в совместную с ребенком деятельность (данные нашей аспирантки С. В. Корницкой); формируются прочные избирательные привязанности к некоторым людям из числа родных и знакомых при параллельном развитии отрицательно эмоционально окрашенного отношения к другим людям (данные нашей аспирантки Т. М. Сорокиной).
Превращение в субъекта предметно–манипулятивной деятельности изменяет и отношение ребенка к себе. У него резко возрастает инициативность, появляется обостренное ощущение своего права на свободу выбора и стремление отстаивать это право перед другими людьми. Н. Н. Авдеева описала появление у детей этого возраста обиды, гнева и действия «назло» в условиях, когда взрослый посягал на эту свободу, сопровождая запрещением отдельные действия ребенка, например поднесение игрушек ко рту.
Отношение к предметному миру также сильно изменяется: интерес к предметам достигает степени «фетишизма» (Д. Б. Эльконин), растет смелость и изобретательность в деятельности с ними, хотя последняя, правда, пока еще берет в расчет лишь натуральные свойства предметов и строится «в логике руки» (М. Г. Елагина).
4. В первом полугодии второго года жизни дальнейшее преобразование интересующих нас отношений связано опять–таки с развитием ведущей деятельности ребенка: она строится теперь путем усвоения образцов, диктуемых поведением взрослого, и берет в расчет прежде всего культурно–фиксированные, принятые в обществе функции предметов и способы их использования (А. Н. Леонтьев, Д. Б. Эльконин). Поэтому взрослый становится для детей не только организатором, помощником и участником их деятельности, но и прежде всего – примером для подражания. Возникает особого рода сотрудничество ребенка со взрослым, в котором закрепляется это новое отношение к старшим, выражающееся в стремлении детей делать так, как делают старшие, и получать поддержку за успехи в своих попытках усвоить опыт окружающих людей (М. Г. Елагина, Д. Б. Эльконин).
Усложнившееся по целям и задачам общение, а также успехи и неудачи в индивидуальной деятельности с предметами приводят к дальнейшему уточнению и развитию представления ребенка о себе. Впервые у части детей, как показали данные Т. М. Сорокиной, появляются его искажения, предшествующие тревожности и заниженной самооценке в более позднем возрасте; как показали наши работы, их источником являются недостатки общения с детьми в семье, они относительно легко преодолеваются путем организации адекватного возрасту ребенка «делового» сотрудничества его со взрослыми.
И наконец, отношение детей к предметной действительности приобретает повышенную активность благодаря попыткам их моделировать сложные действия с ними в процессуальных играх и вследствие совершенствования моторики ребенка. Дети впервые приобретают известную самостоятельность, способны подолгу с увлечением заниматься предметами.
5. Во втором полугодии второго года жизни совершается еще одно важнейшее событие: у детей появляется, а на третьем году консолидируется линия отношений со сверстниками, дополняющая линию отношений со взрослыми, но не сливающаяся с нею. Как в первые месяцы жизни, но только гораздо более медленно и постепенно, ребенок открывает тот факт, что другой человек (теперь – это его ровесник) – не только и не столько интересный, динамичный объект, но и субъект, причем равный примерно ему самому (становление нового отношения к сверстнику было изучено в нашей лаборатории Л. Н. Галигузовой). Общение со сверстниками, как выяснилось, способствует лучшему самопознанию детей, а равенство с ними, отсутствие регламентации и ограничений, обычных при общении со взрослыми, определяют особую раскованность ребенка в этих коммуникациях и благоприятствуют раскрытию его творческого, самобытного начала. Совместная со сверстниками игровая деятельность помогает дальнейшему развитию активного отношения детей к предметному миру, овладению оригинальными способами его непосредственно–практического познания.
6. Изучение дошкольного периода детства позволило установить серьезные перемены в отношении детей к себе, ко взрослым и сверстникам, к предметной действительности. Если постараться коротко суммировать результаты проведенных в лаборатории многочисленных исследований, то вырисовывается следующая картина.
Младшие дошкольники воспринимают взрослых прежде всего в связи со своей игровой практикой, охотно прибегая к их помощи, и потому лучше всего они знают их со стороны «деловых» качеств (З. М. Богуславская). По этой же причине у малышей заметно некоторое «панибратство» в отношении ко взрослым, естественно вытекающее из восприятия их как партнеров по игре. В представлении младших дошкольников о себе также более всего отчетливо и точно отражаются их практические умения и навыки (данные нашего аспиранта И. Т. Димитрова). Игровая и практическая деятельность детей отличается, по данным того же И. Т. Димитрова, слабой организованностью, недостаточной целенаправленностью. Поэтому неуспех не слишком заметен ребенку и не огорчает его. Если вспомнить бережное и любовное отношение к трехлеткам взрослых, становится понятной и склонность к преувеличению ими своих возможностей. При общении со сверстниками младшие дошкольники обнаруживают слабую заинтересованность в их личности и деятельности самих по себе, они редко «смотрятся в них как в зеркало», а предпочитают демонстрировать им свои успехи, хотя оценка ровесников задевает их слабо (данные наших сотрудников Л. В. Илюшкиной и А. И. Силвестру). В окружающем мире их крайне привлекают предметы – продукты человеческой культуры и действия с ними.
7. В среднем дошкольном возрасте у детей обостряется потребность в «теоретическом» познании предметной действительности (это было показано в нашей лаборатории З. М. Богуславской, А. Г. Рузской, Е. О. Смирновой). Сотрудничество со взрослыми по этим вопросам открывает для детей знания старших как их важнейшее достоинство; одновременно в их представлении о себе знания, ум также выдвигаются на передний план (И. Т. Димитров). У детей появляется очень обостренное отношение к своим успехам, яркая аффективная окраска отличает поведение среднего дошкольника в любой ситуации, где выявляются его достижения. Накопление опыта неудач в общении и любой другой деятельности способно стойко снизить представление ребенка о своих возможностях (А. И. Силвестру выявил среди средних дошкольников 10–12 % детей с подобными отклонениями и описал обобщенный характер искажений – распространение с неудачи в каком–то одном деле на отношение к себе вообще, в целом). Но большинство дошкольников склонно по–прежнему преувеличивать свои успехи, и причины тому кроются в недостаточном пока опыте индивидуальной практики (критерии истины) и в сохраняющем свой хвалебный и любовный характер опыте общения со взрослыми. Что касается сверстников, то в среднем дошкольном возрасте отношение к ним становится гораздо более заинтересованным, нередко во взаимоотношениях сверстников звучат нотки соревновательности и ревности, свидетельствующие о смене прежнего равнодушия на пристрастность.
Отношение к предметной действительности приобретает новый характер: интерес к ней направляется на вскрытие все более глубоких, внечувственных ее закономерностей; дети задаются вопросами об устройстве всего мироздания, чем нередко ставят в тупик своих родителей и воспитателей. Познавательная активность приобретает характер неистощимой любознательности, толкающей ребенка к интенсивным раздумьям и новому, неизмеримо более содержательному, чем прежде, внеситуативно–познавательному общению (данные нашей сотрудницы Д. Б. Годовиковой).
8. Старшего дошкольника больше всего волнуют вопросы личностных взаимоотношений, связей и процессов в мире не вещей, а людей. Естественно, что у детей на пороге школы (по данным исследований уже перечислявшихся выше аспирантов и сотрудников лаборатории) складывается новое отношение ко взрослому как к особой личности с богатыми и разнообразными свойствами, часто никак не связанными с сиюминутными интересами взаимодействия с ним детей. Собственные личностные качества также выдвигаются на первый план в представлении детей о себе, а суждение о них и о всех других своих способностях приобретает у детей наибольшую за все предшествующее время точность и четкость. Впрочем, и в старшем возрасте многие дошкольники переоценивают себя, а около 10 % – преуменьшают свои возможности.
Отношение к сверстникам значительно развивается, причем сравнительные наблюдения в детском саду и в детском доме показали, что отношение ко взрослому сильно влияет на остальные виды отношений. Дефицит общения со взрослым приводит к резкому обеднению отношений между сверстниками (данные наших сотрудников И. А. Байновой, Т. Д. Сарториус) и снижению познавательной активности детей (Т. Д. Сарториус). Напротив, как показали наши совместно с Т. Д. Сарториус данные, обогащение отношений и со взрослыми, и со сверстниками довольно быстро оказывает положительное воздействие на любознательность детей благодаря тому, что способствует формированию такой черты отношения к себе, как уверенность в своих силах. А общение со взрослыми очень быстро проецируется в сферу отношений ребенка со сверстниками и перестраивает их в благоприятном направлении (данные Д. Б. Годовиковой).
Подведем итоги сказанному. Анализ материалов, полученных коллективом лаборатории при исследовании общения детей со взрослыми и сверстниками в первые семь лет жизни, свидетельствует, что в результате коммуникативной деятельности у ребенка формируется отношение к себе, к другим людям (старшим по возрасту и ровесникам), а также к предметной действительности. Общение и ведущая деятельность ребенка выступают как основные факторы, определяющие содержание и характер отношений всех трех видов. Отношение ко взрослому в изученный период детства выступило как наиболее важная линия, во многом обусловливавшая развитие по двум другим линиям.
Изучение общения позволило охарактеризовать отношение ребенка к себе со стороны его содержания (отражаемые черты), аффективной окраски, точности (соответствия действительности) проявлений в поведении и в связи с регуляцией деятельности ребенка. В отношении ребенка ко взрослому и детям обнаружились также его содержание и аффективная окраска, а также относительное значение, придаваемое этим людям ребенком в его жизни и деятельности, генетическая и функциональная связь указанного отношения с образом жизни (Б. Ф. Ломов, 1979) детей. В отношении ребенка к предметной действительности выявились такие черты, как уровень активности, наличие инициативы, оригинальность и самобытность познавательных и практических действий, значение предметной (теоретической и практической) деятельности в жизни ребенка, абсолютное и по сравнению с общением.
По–видимому, изучение развития общения можно использовать как эффективный подход к исследованию формирования личности ребенка.

Некоторые истоки мировоззрения у дошкольников

Мировоззрение – важнейшее качество личности. Научное мировоззрение позволяет человеку трудиться, участвовать в культурном процессе на уровне передовых достижений своего времени и вместе с тем обогащать культуру, способствовать дальнейшему прогрессу человечества. Вот почему так актуален сегодня вопрос об условиях целенаправленного формирования научного мировоззрения у детей.
Психологи справедливо полагают, что мировоззрение, так же как и личность, – довольно позднее по времени своего возникновения образование. Так, Л. С. Выготский связывает его появление с переходным возрастом (11–12 лет), который он вслед за Шпрангером называет также возрастом «врастания в культуру». Вместе с тем и Л. С. Выготский, и другие авторы признают, что начало формирования мировоззрения относится к гораздо более раннему возрасту, и уже в первые месяцы жизни начинается тот процесс, который завершается появлением мировоззрения в истинном смысле слова. Нам представляется, что без анализа ранних истоков нельзя понять историю формирования научного мировоззрения.
Цель нашей статьи состоит в том, чтобы рассмотреть некоторые вопросы становления основ мировоззрения в дошкольном детстве. Мы ставим перед собой две задачи:
1) изложить наше понимание теоретического содержания  психологических проблем формирования научного мировоззрения;
2) показать экспериментальные материалы,  которые, на наш взгляд, позволяют представить себе начальные этапы формирования мировоззрения у детей моложе семи лет.
Понятие мировоззрения.  Прежде всего мы хотим остановиться на определении того, что такое мировоззрение. Нами движет при этом желание не сотворить еще одну дефиницию, а ясно очертить содержание, вкладываемое в научный термин, хотя бы и в предварительном, рабочем порядке. Знакомство с определениями мировоззрения, содержащимися в публикациях различных авторов за последние годы [20, 21, 22, 23, 28], привело нас к выводу о том, что мировоззрение есть субъективный образ (отражение) наиболее общих, основных закономерностей внутреннего и внешнего мира в их взаимосвязи. 
Коротко прокомментируем предложенное определение.
Мы подчеркиваем, что психологической реальностью мировоззрения является его существование, как отражения субъектом объективных, не зависящих от деятельности и познания людей законов и начал мира. Такое отражение может осуществляться на разных уровнях – от ощущения до абстрактной мысли, а скорее всего, на каждом этапе жизни представляет собой своеобразное единство чувственных и внечувственных компонентов. На этапах первичного становления мировоззрения образ может еще не иметь отдельного, самостоятельного существования: ему предшествует слитность отражения объективных закономерностей мира с действием, поведением. В этом отношении нам представляется в высшей степени верной мысль Л. С. Выготского, высказанная в его книге о высших психических функциях о том, что в раннем онтогенезе мировоззрению предшествует «миродействие».
1. Наиболее важной особенностью мировоззрения мы считаем не полноту картины мира, которую обычно выдвигают на передний план, говоря об этом понятии, а выделенные в ней личностью наиболее общие, основополагающие  начала. Как и все абстрактное, такие начала отражаются в их конкретной форме, но частное в них есть лишь форма всеобщего. Кстати, уровень абстракции выделяемых в мировоззрении начал в большой степени определяет и полноту картины мира, потому что чем этот уровень выше, тем меньше их нужно, чтобы отразить все наиболее существенное в мире.
2. Представленные в мировоззрении начала касаются не только внешнего, но и внутреннего мира,  причем обязательно, принципиально в их взаимосвязи,  во взаимоотношении друг с другом. Мировоззрение не принадлежит личности, отчужденной от окружения и противостоящей ему, а отражает способ существования личности в мире, который и дан ей постольку, поскольку она активно в нем действует, преобразуя его и творя собственную сущность.
Таков наш краткий комментарий к представленному выше определению понятия мировоззрения. Предложенное нами определение согласуется со взглядами Л. С. Выготского, писавшего о генезисе мировоззрения в раннем и дошкольном детстве: «Под мировоззрением мы не склонны понимать какие–либо логические, продуманные, оформленные в осознанную систему взгляды на мир и его важнейшие части… Мировоззрение – это то, что характеризует все поведение человека в целом, культурное отношение ребенка к внешнему миру» [8]. И далее: «Мы вкладываем в этот термин чисто объективное значение того способа отношения к миру, который есть у ребенка».
Мировоззрение и культура.  Следующий важный вопрос, естественно встающий перед исследователем, касается понимания происхождения изучаемого явления.  Мы разделяем точку зрения, высказанную в статье Ф. Т. Михайлова и А. В. Толстых [21], на неразрывную связь мировоззрения в каждую историческую эпоху с культурой общества. Надо подчеркнуть, что связь мировоззрения и культуры носит генетический и функциональный характер: мировоззрение порождается  благодаря активному участию людей в процессе сотворения культуры и выражается в отправлении  характерных для данной культуры видов деятельности. В этом смысле научное мировоззрение свойственно той исторической эпохе, современниками которой мы являемся. Оно связано с развитием культуры и деятельностью на высших уровнях, возможных в условиях нашей общественно–исторической эпохи.
Однако необходимо принимать во внимание, что в обществе реально сосуществуют несколько различных видов культуры, представляющих собой разные этапы ее развития. Участвуя в практическом отправлении таких субкультур, люди овладевают и неодинаковым мировоззрением. Так, наряду с научным возникают религиозное, художественное, стихийно формирующееся обыденное мировоззрение. С точки зрения того определения, которое мы сообщили в начале раздела, разные виды мировоззрения различаются по количеству и содержанию отражаемых ими начал мира, по их последовательности и связанности в единое целое, по уровню их осознанности и вербализованности и, главное, по степени приближения к объективной истине.
Структура мировоззрения.  Мировоззрение представляет собою сложную целостность, имеющую более или менее выраженную структуру. Имея в виду цели последующего генетического исследования, мы склонны связывать изучение структуры мировоззрения с решением двух основных задач. Это, во–первых, задача определения состава  того субъективного образа, которым является мировоззрение: что именно из существующих в мире объективных закономерностей отражено субъектом в форме образа или реально учитывается им при построении своей активной деятельности в социальном и предметном окружении. И это, во–вторых, задача анализа относительного значения  отдельных компонентов образа. Можно думать, что некоторые закономерности мира имеют центральное значение в субъективном образе (например, представление о первичности материи и вторичности сознания), в то время как другие выступают как производные от первых (например, представление о том, что такое живое и неживое). Для развитого мировоззрения характерна прочная связь отдельных компонентов, наличие между ними многосторонних и непротиворечивых связей.
Мировоззрение и личность.  Важное значение при реализации теоретического подхода к проблемам мировоззрения имеет выяснение взаимоотношений этого понятия с другими понятиями, или психологическими категориями. Так, специального рассмотрения заслуживает вопрос о соотношении понятий мировоззрения и личности.
Мы полагаем, что мировоззрение и личность тесно связаны между собой. Мировоззрение всегда принадлежит определенной личности. Оба они представляют собой то синтезирующее, объединяющее начало, которому принадлежат отдельные психические функции и процессы, внутри которых последние вычленяются. Мировоззрение служит одной из главных характеристик личности. Но личность, в свою очередь, определяет практику индивида на основе мировоззрения. В частности, направленность личности и уровень ее активности обусловливают пристрастность индивида, его горячность и энергию при отстаивании своего мировоззрения, его последовательность при организации деятельности на его основе.
Однако личность и мировоззрение мы считаем нетождественными психологическими категориями. Для мировоззрения определяющим является понятие образа, отражения,  причем в связи с наиболее общими объективными закономерностями. Для личности же таким основным понятием является, по–видимому, понятие отношения  – личность представляет собою целокупность отношений человека с другими людьми, их целостный ансамбль [1, 13].
Онтогенетическое развитие мировоззрения.  Попробуем теперь применить общие положения, высказанные выше о природе мировоззрения, его сущности и происхождении, к процессу онтогенетического развития и формирования его у маленького ребенка. Главное исходное положение здесь состоит в утверждении о том, что при рождении у ребенка мировоззрение отсутствует, и он усваивает или, точнее говоря, вырабатывает его постепенно, в ходе своей жизни. Решающее значение имеют при этом два момента – собственная активность, деятельность ребенка, принимающего участие в культурном процессе, и транслируемое ему из окружающей среды в ходе общения с людьми мировоззрение, выработанное в обществе.
В наиболее благоприятном случае ребенок усваивает научное мировоззрение, соответствующее общественно–историческим возможностям эпохи, в которую живет, одновременно обогащая его собственным вкладом.
Второе важное положение состоит в том, что развитие мировоззрения осуществляется путем постепенной дифференциации и усложнения первоначального наброска той целостности, которая спустя годы станет мировоззрением ребенка. Нам представляется очень верной мысль Л. С. Выготского о том, что «ребенок начинает с самых общих схем вещей, которые индивидуально не различаются, но воспринимаются им согласно… ассимиляционной схеме» [8], и далее: «…ребенок от общего идет к частному, выделяя постепенно все более и более дробные группы, и выделение единичного предмета, видимо, является делом более поздним». В намеченной им далее гипотетической схеме развития Л. С. Выготский выделяет в качестве первой – «магическую» стадию слитности у ребенка своего «Я», другого человека и физического предмета.
В наших экспериментах мы реально наблюдали такую изначальную аморфную целостность и видели, как в первые месяцы жизни под влиянием инициативных воздействий взрослого и нерасчлененной целостности выделяются три полюса, а именно: 1) «Я», далее 2) «Он (они)» и 3) «Физический объект» (мир). И дальше развертывается дифференциация на каждом полюсе, хотя целостность и взаимосвязь полюсов не только сохраняются, но и все более закрепляются. Наше исследование на сей счет мы уже сообщали ранее [16]. Мы тогда подчеркнули роль общения  как единого контекста для развития на каждом из трех полюсов целостности. Мы указали также, что доминирующее значение имеют события, которые совершаются на полюсе «Он – другие люди – социальный мир». Именно через другого человека ребенок все глубже познает себя. Через людей же ему открывается мир природы и вещей.
Первенствующее значение, которое имеет в развитии мировоззрения полюс «Он – другие люди – социальный мир», в онтогенетическом исследовании отчетливо выявляется в феномене избирательности. 
Наши опыты с детьми от рождения до 7 лет показали, что на всех этапах детства ребенок обнаруживает совершенно особенное отношение к воздействиям, исходящим от людей, по сравнению с воздействиями из всех других источ ников.
Во–первых, дети быстрее выделяют голос человека, чем все другие звуки, а в наборе картинок они первыми видят рисунки человека, а не животных и бытовых вещей [10, 9, 5].
Во–вторых, дети тоньше различают особенности воздействий людей – их мимику, интонации, фонематические особенности речевых звуков, чем аналогичные по сложности качества предметов [26, 18, 19].
И в–третьих, в конфликтных ситуациях, когда нужно выбрать один из двух компонентов – исходящий от человека или не связанный с ним, – дети устойчиво предпочитают «социальный» сигнал [4, 5].
Усвоение и обогащение мировоззрения продолжаются всю жизнь человека. Однако в этом непрерывном процессе можно – и нужно – выделять ключевые пункты качественных преобразований, переломов в развитии. Одновременно в распоряжении исследователя оказывается и возможность наметить критерии сформированности  мировоззрения, с помощью которых открывается перспектива диагностики уровней относительного развития у ребенка его мировоззрения.
Мы видим несколько неодинаковых аспектов анализа онтогенетического развития мировоззрения, но укажем только два из них – формально–динамический  и содержательный. 
Сформированность мировоззрения можно оценивать с точки зрения его формально–динамической характеристики,  зрелости психологических механизмов этого образования. Исходя из характеристики развитого, «взрослого» мировоззрения на разных этапах развития следует отмечать:
а) полноту  субъективного образа мира у ребенка, наличие в нем отражения наиболее важных объективных закономерностей (хочу подчеркнуть, что я имею при этом в виду сам факт наличия, вхождения в субъективный образ мира у ребенка отражения тех или иных начал мира, а не его правильность);
б) целостность  субъективного образа, выражающуюся во взаимосвязанности отражения ребенком отдельных объективных закономерностей и в их непротиворечивости, последовательности;
в) уровень осознания  ребенком составных частей своего представления о мире, о себе и о себе в мире, его способность ясно и четко их вербализовать.
У маленьких детей отмеченные выше формально–динамические параметры поразительно отличны от того, что мы видим у взрослых людей. Одним из первых психологов, который прикоснулся к их изучению, был Жан Пиаже. Еще в 20–е годы [32] он предлагал женевским дошкольникам вопросы, относящиеся к устройству мира, например: почему солнце не падает на Землю, из чего сделаны Луна и звезды, почему день сменяется ночью и откуда берется ветер? Пиаже не придавал серьезного значения детским теориям мироздания, но он обратил самое пристальное внимание на особенности мышления детей, обнаружившиеся в их ответах на вопросы. Оказалось, что, рассуждая, дети устанавливали синкретические связи между событиями и явлениями, совершали действия соположения, обнаруживали нечувствительность к противоречиям, переходили от частного к частному, минуя общее. Их умственным действиям была свойственна логика восприятия, которая, в отличие от логики мыслей, не знает противоречия.
В 1981 г. студентка факультета психологии МГУ Н. Б. Шумакова выполнила под руководством Л. Ф. Обуховой [29] дипломную работу, которую назвала «Мировоззрение дошкольника». Она повторила опыты Ж. Пиаже, и получила достойные удивления факты: в Москве в 1981 г. дошкольники отвечали на вопросы, заданные когда–то Пиаже, так же, как это делали 60 лет назад их сверстники в Женеве! Их объяснениям причинных связей в физическом мире были свойственны те же формально–динамические особенности, о которых было сказано выше, и это несмотря на то, что наши дети получают огромный приток неведомой женевским малышам информации с помощью радио, телевидения и книг! Они прихотливо вплетают научные сведения, услышанные ими, в свои разговоры, но выражающиеся в них начатки мировоззрения детей сохраняются без изменения.
Думается, что можно получить и множество дополнительных сведений об уровне сформированности мировоззрения у детей, пользуясь аналогичными методами. Большое значение для оценки такого уровня имеет устойчивость ответов при нескольких повторных опросах детей с различными интервалами времени между встречами. Текучесть, нестабильность ответов (относительно неважно, о каком их содержании идет при этом речь) будут свидетельствовать о низком уровне сформированности мировоззрения по таким параметрам, как целостность, непротиворечивость, уровень осознания отдельных начал мира.
Тщательного исследования заслуживает также еще одна поразительная способность дошкольников в их разговорах на серьезные научные темы: та готовность, с которой они дают ответы на вопросы, затрудняющие взрослых, и быстрота при формулировании ими своего мнения, завидная даже для большого специалиста в соответствующей области. В «Литературной газете» недавно рассказывали об одном дошкольнике, который поражал окружающих взрослых своей мудростью. В книге Дианы Борисовны Богоявленской [6] приводятся такие ответы шестилетнего философа:
«Горе – это то, чего нельзя поправить».
«Учитель отличается от ученика тем, что у него ум в голове, а у ученика – в учебнике».
«В чем суть нового? – Новое состоит из своего будущего».
На каждый ответ ребенку было достаточно пары секунд! Несмотря на всю привлекательность таких мгновенных и складных ответов, сама их быстрота говорит о необдуманности, выдает отсутствие целостности в той складывающейся, но пока еще совсем рыхлой системе, в которую они входят, потому что подобная система обычно создает у отвечающего инерцию, заставляя его привести в действие всю сложную сеть взаимосвязанных компонентов субъективного образа.
Нам представляется, что исследование формально–динамических сторон мировоззрения на разных этапах детства – важный путь для диагностики становления психологических механизмов этого сложного образования.
Развитие содержательной стороны мировоззрения в онтогенезе.  Но, конечно, формально–динамическая характеристика мировоззрения как становящегося психологического образования вовсе не является единственной или даже самой главной его частью. Важнее и, несомненно, намного увлекательнее задача изучения содержательной стороны мировоззрения на разных этапах детства. Она и составляет тот второй аспект анализа онтогенетического развития мировоззрения, который мы хотим указать.
Исследование того, что именно и как отражается в субъективном образе мира у маленького ребенка, еще ждет своего часа. Но как его построить? Мы хотим в своем сообщении обратить внимание на работы с дошкольниками, выполненные в русле иных психологических проблем, но которые, на наш взгляд, позволяют приподнять завесу над тайной мировоззрения малышей. Я остановлюсь в своем сообщении только на двух группах таких работ. Первая – работы, посвященные изучению мышления малышей, а вторая – исследования вероятностного прогнозирования.
Особенности мировоззрения дошкольников по данным исследования их мышления.  Сначала о первой группе работ. Дело в том, что логика мышления ребенка формируется и развивается в практике решения им жизненных проблем, и наиболее характерные для жизнедеятельности ребенка совокупности задач отражаются в законах построения его мыслительных действий. Ребенок отказывается от предыдущих способов мышления только вследствие их непрактичности – из–за невозможности продуктивно использовать их для решения встающих вопросов [7]. И он овладевает теми новыми приемами мыслительной деятельности, которые необходимы и достаточны для достижения им успеха в более сложных условиях. Поэтому–то, исследуя особенности мышления детей, можно выявить особенности не подозреваемой самим ребенком субъективной картины мира, выстроенной у него с помощью этого орудия и одновременно отразившейся в его способах и приемах.
(Я не останавливаюсь специально на хорошо доказанном тезисе о том, что деятельность ребенка развертывается в сотрудничестве с окружающими людьми, в едином контексте коллективной деятельности и общения, и что ребенку нет нужды самостоятельно изобретать все средства познания, которые уже добыты в истории человечеством, например, системы сенсорных эталонов [2], систему логических операций [11] и прочие вещи.)
Если возвратиться к всемирно признанному авторитету в области детского мышления – к Пиаже, – то окажется, что для дошкольников он выделил как устойчивый типический признак их мыслительного аппарата склонность использовать, например, для объяснения физической причинности моральные, анимистические и артификалистские связи. Констатирующие опыты выявляют аналогичные склонности и у московских дошкольников 1980 года. Но Шумаковой, о работе которой мы уже упоминали, удалось все же отметить характерное отличие: московские дети наших дней при объяснении явлений в мире не прибегают к идее бога, в отличие от их ровесников из Женевы. В то же время они охотно, подобно изученным Дж. Брунером [14] бушменам, объясняют непонятные случаи волшебством. Об этом сообщает ученик Н. Н. Поддъякова Н. Е. Веракса в своей недавней статье в «Вопросах психологии» [7]. Он демонстрировал дошкольникам необычное поведение предметов (например, качение цилиндра вверх по наклонной плоскости) и задавал им вопросы об увиденном. В основе фокусов, конечно, лежало использование различных механических приспособлений, простых, но неведомых ребенку. И малыши приходили к выводу, что взрослый умеет творить чудеса. Лишь в подготовительной группе дети начинают подозревать при виде непонятных явлений, что взрослый не чародей, а просто применяет какие–то хитрости.
Любопытное изучение детского мышления с интересующей нас точки зрения ведет эстонский психолог П. Тульвисте. По Пиаже, развитие мышления мало связано с культурой общества, а жизненная практика ребенка–дошкольника, определяющая развитие его мышления, носит индивидуальный характер его единичного уравновешивания с окружающей средой. Но согласно взглядам Л. С. Выготского, истоки вербального мышления детей коренятся в культуре. Как же тогда и почему, – спрашивает П. Тульвисте, – ребенок усваивает не научное мышление взрослых, а сначала проходит стадию «специфически детского» прелогичного мышления, аналогичного мышлению в неведомых ему традициональных культурах?
П. Тульвисте отвечает на этот вопрос так: «Очевидно, – говорит он, – наша культура не является однородной, а включает в себя разнообразные виды деятельности – в том числе и такие, которые общи «современным» и традициональным культурам» [27]. Дети сначала усваивают типы мышления, общие у нас с первобытными людьми. Взрослые тоже и сейчас применяют их в некоторых областях для решения особых задач. Ребенка раньше знакомят с художественными текстами, а потом уже с научными. Вот он и овладевает первоначально ненаучными видами мышления. Развитие же его состоит в том, что он постепенно овладевает также и новыми видами мышления; но он сохраняет способность и к старым, а также узнает, где и как следует применять каждый вид мышления. Свои теоретические рассуждения П. Тульвисте подтвердил на примере такой специфически «детской» черты мышления, как анимизм, в опытах с детьми, растущими в условиях традициональной культуры. Факты, полученные в межкультурных исследованиях Майкла Коула, Маргарет Мид [30] и других психологов, говорят в пользу выводов Тульвисте.
Значение работ по вероятностному прогнозированию для изучения онтогенеза мировоззрения.  В работах, о которых рассказывалось выше, материалом служили высказывания детей, и, следовательно, речь в них шла о тех уровнях формирования мировоззрения, когда субъективное отражение уже достигло уровня образа и допускает осознание и вербализацию его компонентов. Но существуют методы исследования, позволяющие проникнуть и в еще более ранние этапы формирования мировоззрения, когда оно существует в еще слитой с практическим поведением форме «миродействия». Такую методику мы усматриваем, в частности, в работах по психологии вероятностного прогнозирования. И это та вторая группа работ, к которой мы хотим привлечь внимание в нашем сообщении.
За рубежом и в нашей стране существует обширная литература по исследованию стратегий поведения в ситуациях, где предъявляются разнообразные сигналы, частоту и последовательность которых нужно учесть, чтобы получить выигрыш. Недавно в журнал «Вопросы психологии» поступила статья А. Ю. Акопова [2], где сравнивается поведение в случайных средах животных, а также детей и взрослых людей. Автор уже давно работает над проблемой [3], он использовал также опубликованные результаты исследований других ученых.
В одной из серий испытуемым предлагались два сигнала в случайном порядке, но так, что частота одного (красного света) в четыре раза превышала частоту другого (зеленого). По данным ряда исследователей [24, 31], оптимальной в таких условиях является стратегия максимилизации: выбора всегда только более частого сигнала; к ней и приходят животные от рыб до млекопитающих включительно. У А. Ю. Акопова дети 3–4 лет также всегда выбирали чаще подкрепляемый сигнал. Но после пяти лет дошкольники начинают чередовать свои выборы, постепенно опробуя и все остальные альтернативы: любознательность оказывается у них более сильным импульсом, чем стремление к выигрышу. А с 12 лет дети, так же как и взрослые, пытаются определить сложную структуру последовательности сигналов, хотя и теряют много выигрышей. Вернуть их к стратегии максимализации может либо усталость, либо повышение цены выигрыша, либо другие специальные усилия экспериментатора.
Полученные в опытах факты А. Ю. Акопов объясняет тем, что испытуемые ищут закономерность в предъявлении сигналов, причем чем дети старше, тем более сложные, высокие уровни упорядочивания они пытаются отыскать. Тактика поведения детей, – заключает автор, – «является для них основным приемом познания закономерностей экспериментальных сред». В опытах была установлена зависимость сложности тактики прогнозирования, применяемой ребенком, от уровня его «социальной адаптации» и «зрелости» (термины А. Ю. Акопова).
В описанных экспериментах нам видится возможная модель методики, используя которую можно выявить в действиях ребенка отражение им случайности–необходимости и других объективных закономерностей мира, а также своего собственного способа существования в мире. Отсутствие речевых ответов позволяет применить методику для исследования начатков мировоззрения у самых маленьких детей.

Заключение

В своем сообщении мы хотели подчеркнуть принципиальную важность изучения истоков мировоззрения у маленьких детей и наметить те теоретические и методические приемы, которые следует положить в основу экспериментального изучения истоков мировоззрения. Сейчас мы еще в самом начале такого пути, а продвинуться по нему можно, только постепенно накапливая тщательно установленные факты и переходя от частных ко все более широким обобщениям.

Список литературы

1. Маркс К., Энгельс Ф.  Сочинения. Т. 42.
2. Акопов А. Ю.  Особенности прогнозирующей деятельности детей–дошкольников // Вопросы психологии, 1982.
3. Акопов А. Ю., Случевский Ф. И.  Прогностическая деятельность человека в однозначно–детерминированных средах в норме и патологии // Вопросы психологии, 1981. – № 3.
4. Бедельбаева X. Т.  Влияние общения на избирательное отношение детей к «социальным» и «несоциальным» зрительным сигналам // Новые исследования в психологии, 1978. – № 2.
5. Бедельбаева Х. Т.  Развитие избирательного отношения к зрительным воздействиям у детей дошкольного возраста: Канд. дис. – М., 1978.
6. Богоявленская Д. Б.  Пути к творчеству. – М., 1981.
7. Веракса Н. Е.  Особенности преобразования противоречивых проблемных ситуаций дошкольниками // Вопросы психологии, 1981. – № 3.
8. Выготский Л. С.  История развития высших психических функций. Собрание сочинений. – М., 1983. Т. 3.
9. Галигузова Л. Н.  Влияние потребности в общении на избирательность восприятия зрительных воздействий у детей раннего возраста // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии / Под ред. В. В. Давыдова и М. И. Лисиной. – М., 1978.
10. Годовикова Д. Б.  Особенности реакций младенцев на «физические» и «социальные» звуковые раздражители // Вопросы психологии, 1969. – № 6.
11. Давыдов В. В.  Виды обобщения в обучении. – М., 1972.
12. Запорожец А. В., Венгер Л. А., Зинченко В. П., Рузская A. Г.  Восприятие и действие. – М., 1966.
13. Ильенков Э. В.  Что же такое личность? // С чего начинается личность? – М., 1979.
14. Исследования развития познавательной деятельности / Под ред. Дж. Брунера, Р. Ольвер и др. – М., 1971.
15. Коул М., Скрибнер С.  Культура и мышление. – М., 1977.
16. Лисина М. И.  Формирование личности ребенка в общении // Психолого–педагогические проблемы становления личности и индивидуальности в детском возрасте. – М., 1980.
17. Лисина М. И., Ветрова В. В., Смирнова Е. О.  Об избирательном отношении к речевым воздействиям взрослого у детей раннего и дошкольного возраста // Проблемы общения и воспитания. – Тарту, 1974. Т. II.
18. Лисина М. И., Лопес Гевара Г. М.  О развитии избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение I. Различение фонем родного и иностранного языка у русских детей // Новые исследования в педагогических науках, 1972. – № 2.
19. Лисина М. И., Лопес Гевара Г. М.  О развитии избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение II. Различение фонем родного языка у кубинских детей и взрослых // Новые исследования в психологии, 1973. – № 2.
20. Менчинская Н. А., Мухина Т. К.  Формирование научного мировоззрения как предмет психологических исследований // Советская педагогика, 1976. – № 4.
21. Михайлов Ф. Т., Толстых А. В.  Логико–методологические проблемы формирования научного мировоззрения. – 1981.
22. Мухина Т. К.  Индивидуально–психологические особенности формирования научного мировоззрения у старших школьников // Советская педагогика, 1977. – № 8.
23. Мшицкий Д. М., Трубачев В. В.  Информация и проблемы высшей нервной деятельности (вероятность и условный рефлекс). – М., 1974.
24. Обухова Л. Ф.  Концепция Жана Пиаже: за и против. – М., 1981.
25. Смирнова Е. О.  Относительное развитие звуковысотного и речевого слуха в первые три года жизни: Дипломная работа, ф–к психологии МГУ, 1971.
26. Тульвисте П.  Существует ли специфически детское вербальное мышление? // Вопросы психологии, 1981. – № 5.
27. Шинкарук В. И., Иванов В. П.  Актуальные проблемы исследования мировоззренческих функций диалектического материализма // Вопросы философии, 1981. – № 2.
28. Шумакова Н. Б.  Мировоззрение дошкольника: Дипломная работа, ф–т психологии МГУ, 1981. (Цит. по Л. Ф. Обуховой. 1987.)
29. Mead M.  Social Change and Cultural Surrogates. – In.: С. Kluckhohn, H. A. Murrey and D. M. Schnider (Eds.) Personality in Nature, Society and Culture (2–nd ed.). – N.Y., 1956.
30. Montgomery K. C.  The Relation Between Exploratory Behavior and Spontaneous Alteration in the White Rat. 7 //.!.Сотр. Physiol. Psychol., 1951. – № 44.
31. Piaget J.  De Quelque Formes Primitives de Causalite chez L'enfant // L'annee Psychologique, 1925. – № 26.

Общение и сознание (осознание, самосознание). Развитие сознания (самосознания) в онтогенезе

Мы понимаем под общением взаимодействие двух и более человек, в ходе которого они обмениваются информацией с целью налаживания отношений и достижения общего результата. Партнеры по общению попеременно выступают то как субъекты, то как объекты активности. Предметом их активности (точкой ее приложения) служит другой человек, причем как личность, а не как физическое тело.
Естественно поэтому думать, что в результате общения возникают своеобразные продукты, определяемые сущностью подобного взаимодействия. Среди продуктов личностного общения одно из главных мест занимает сознание, осознание и самосознание. Действительно, будучи направленным на других людей, общение обеспечивает человеку их отражение, построение их образов. Но так как человек и сам одновременно служит предметом активности других людей, он получает возможность для отражения своих собственных качеств, для построения образа самого себя. Процесс самопознания и самооценки совершается в общении через посредство другого человека (Петр осознает себя через Павла) и с его помощью (на основе выяснения его отношения, оценки в ходе бесед).
В общении на деловые и познавательные темы происходит практическое и, соответственно, теоретическое сотрудничество людей, материалом для которого становятся явления и объекты окружающей среды. В дискуссиях и даже без них, просто в процессе обсуждения разнообразных тем, участники взаимодействия достигают осознания своих воззрений на мир, которые вне общения могли бы остаться на более низких уровнях ощущения и переживания, не проецируясь в поле ясного сознания или отражаясь в нем не полностью и с искажениями.
В целом можно утверждать, что опыт общения служит (наряду с опытом индивидуальной деятельности) решающим фактором становления и развития сознания, осознания, самосознания. В совокупности оба эти вида опыта составляют практику, являющуюся критерием истины.

Потребность в общении как стремление к самопознанию и самооценке

Согласно нашим взглядам, стремление человека к самопознанию и самооценке составляет самую сердцевину его потребности в общении, ее природу. Поэтому возникновение основ самосознания и сознания можно изучать, наблюдая становление и развитие коммуникативных потребностей.
Стремление к самопознанию и самооценке возникает у детей впервые только в общении с близкими взрослыми, которые относятся к младенцу как к будущей личности и существу, уже одаренному сознанием. Без такого отношения (при «дефиците общения», по Н. М. Щелованову) у детей не складывается «первая духовная потребность» (А. В. Запорожец), и они впадают в состояние психического маразма (госпитализм).
1. На протяжении первых 7 лет жизни развитие потребности в общении со взрослыми, а с 3 лет – и со сверстниками обусловливает формирование отношения детей к себе. В фундаменте коммуникативной потребности лежит стремление детей к доброжелательному вниманию других людей, а над ним надстраиваются в последовательном порядке стремление к сотрудничеству, уважению и к общности мнений и оценок с окружающими людьми. Удовлетворяя эти стремления, ребенок получает возможность оценить свои успехи и недостатки с помощью взрослых и сверстников в разных сферах активности.
2. В контактах со взрослыми ребенок оценивает себя путем сравнения с идеалом, образцом; в контактах со сверстниками – путем сравнения с равными себе существами. Оба способа одинаково необходимы ему для развития самопознания, хотя и обеспечивают последнее по–разному.

Мотивы общения как основа формирования у детей «образа Я» и образов других людей

Согласно нашим представлениям мотивы общения являются свойствами самого ребенка и других людей, ради которых он обращается к своим партнерам.
Образ взрослого человека прорисовывается в представлении ребенка постепенно. В 1–2 месяца он уже четко дифференцирует степень внимания взрослых, но до трех месяцев еще не способен их различать; после 3 месяцев начинает выделять мать, хотя не боится посторонних лиц («позитивное узнавание»); в раннем возрасте четко отражает «портретные черты» разных взрослых. В первые месяцы жизни ребенок воспринимает доброжелательное внимание взрослых, в 1–3 года ценит их практические умения; в 3–5 лет начинает выделять познания старших, а после 5 лет воспринимает их внеситуативно, в их профессиональных и личностных качествах. Параллельно обогащению образа взрослого увеличиваются его четкость и осознанность.
1. Образ сверстника складывается у детей позднее, начиная с 2 лет; до конца дошкольного детства он намного беднее образа взрослого, мало осознан и слабо вербализован. В сверстника дошкольник глядится главным образом для того, чтобы увидеть самого себя: ему важно определить отношение других детей к себе; сами же они долго остаются для него всего лишь «невидимым зеркалом». В сверстниках дошкольников наиболее привлекают их свойства как партнеров по практическим контактам, окрашенным бурными эмоциями, их способность поддержать творческую фантазию ребенка.
2. «Образ Я» формируется у ребенка под влиянием опыта общения (с взрослыми и сверстниками) и опыта их индивидуальной деятельности. Первые наброски этого образа складываются у младенцев на первом году жизни («центральное ядерное образование», «пра–личность») и имеют здесь форму аморфного самоощущения и радостного переживания своей уникальной ценности для близких взрослых. В раннем детстве складывается характерный для ребенка уровень инициативности, принимающий при благоприятных условиях форму наступательного поведения в ходе познания мира людей и предметов. Дошкольники имеют четкие и достаточно точные представления о своих практических умениях, несколько слабее отражают собственные знания; а их мнение о своих личностных достоинствах обычно безапелляционно положительное и представляет собой слепок с любовного отношения к ним близких людей. В целом маленькие дети – большие оптимисты, и это очень благоприятно для их общего развития.

Роль общения в формировании основ сознания и мировоззрения детей

На ранних этапах онтогенеза у детей возникают в форме первоначальной слитости основы их будущей личности, сознания и мировоззрения. У младенцев зачатки этих образований еще не выделились в особый внутренний план, а представлены в виде «миродействия» (Л. С. Выготский). Но они уже отражают жизненную практику ребенка и служат регуляторами его деятельности.
1. В раннем возрасте развивается внутренний план действий ребенка. Овладение речью и культурно–фиксированными предметными действиями по образцу, показываемому взрослым, приводит к становлению у детей первичных форм осознания своего поведения и произвольной регуляции действий. Процессуальные игры помогают детям отделить действия от предметов, а обозначение словом предметов и действий с ними способствует появлению у них плана фантазии и сознания.
2. В дошкольном возрасте развертывается умственное сотрудничество ребенка со взрослыми; на его основе дети усваивают первые научные представления об окружающем мире; резко увеличивается их любознательность (4–летние «почемучки» задают до 400 вопросов в день). Во второй половине дошкольного детства интересы детей сосредоточиваются на явлениях в социальном мире. В общении со взрослыми и сверстниками у детей происходит осознание нравственных норм общежития, складываются представления о своих правах и обязанностях.
В целом общение со взрослыми и сверстниками служит в дошкольном детстве той практикой взаимоотношений с другими людьми, тем социальным бытием, которое определяет их сознание, формирует их личность и самосознание.

ЧАСТЬ IV
Психология младенца

Основные проблемы изучения ребенка первого года жизни в зарубежной психологии

I. Введение. Современное состояние психологии младенчества

Та часть детской психологии, которая занимается изучением детей первого года жизни, – психология младенчества, – находится в парадоксальном положении. Сведения о психическом развитии младенца уже давно приобрели важное научное значение и широко используются в теоретических дискуссиях и обсуждениях. Состояние же этой отрасли генетической психологии весьма незавидно: по существу, психология младенчества сама еще находится на этапе младенчества. Вплоть до начала XX века знания психологов о младенце находились на уровне житейских наблюдений, были разрозненны и немногочисленны.
Среди многих причин отмеченного положения психологии младенчества мы придаем значение следующим трем. Первой можно считать отношение к младенцу  как к будущему, но еще ненастоящему человеку, как к существу дозревающему вне утробы матери и ведущему растительную жизнь. Такое отношение складывалось веками и тысячелетиями. Оно выражалось в стремлении обеспечить младенцу условия для физического роста, питание, тепло, длительный сон. Поэтому в большинстве стран получили широкое распространение приемы обездвиживания детей свивальниками и продления их сна укачиванием в колыбели и даже отпаиванием отварами вплоть до макового, как это было принято в Швейцарии еще два столетия назад. Такое отношение не способствовало пробуждению общественного интереса к духовной жизни младенца.
Вторую причину отставания психологии младенчества мы усматриваем в ее особой специфике по сравнению со всеми последующими возрастами, в ее известной экзотичности.  Наблюдая у младенцев формы поведения, аналогичные действиям детей постарше, нельзя утверждать, что в обоих случаях мы имеем дело с одними и теми же механизмами.
Поучительной нам представляется в этом отношении одна ошибка Жана Пиаже. Наблюдая за развитием своих детей, Пиаже (1927) установил у них стадию, когда они тянулись к видимому предмету, но прекращали попытки его достать, как только предмет – например, яблоко – накрывали на их глазах салфеткой. Пиаже объяснил этот факт теми причинами, по которым он мог бы иметь место у детей постарше: очевидно, – писал он, – ребенок считает, что спрятанный от него предмет перестает существовать. Указанная стадия была отмечена как начальная ступень в развитии представления ребенка о предмете и охарактеризована как проявление крайнего эгоцентризма – по существу, солипсизма, как верно отмечают А. В. Запорожец и Б. М. Величковский (1979).
Сорок лет спустя шотландский психолог Томас Бауэр (1979) со своими сотрудниками решил, что объяснение Пиаже – возможный, но не единственный вариант. Младенец может считать скрытый объект существующим и все–таки не тянуться к нему: то ли потому, что не умеет еще сдернуть салфетку (ведь ему на этой стадии всего три месяца), то ли оттого, что скоро забывает о нем, или по другим причинам. Тщательная экспериментальная проверка показала, что действительно целый ряд выдвинутых альтернативных объяснений отвечает фактам. В результате было отклонено представление о солипсизме младенца и доказано, что он с самого начала имеет представление о независимом от наблюдателя существовании предметов, хотя понятие об объекте у него своеобразное и лишь в ходе длительного развития приближается к понятиям старших детей и взрослых. Но авторитет Пиаже столь велик, что мы постоянно встречаем ссылки на его интерпретацию поведения младенца и сейчас, уже для объяснения новых явлений (см., например, Джуди Данн, 1977. С. 30).
Третья важная причина, обусловившая относительное отставание психологии младенчества, связана с методическими трудностями  исследования психики детей первого года жизни. К детям этого возраста нельзя применить не только вербальные приемы, но и все способы, предполагающие способность испытуемого произвольно регулировать свои движения. Разработка методов тщательного клинического наблюдения (Бехтерев и Щелованов, 1925; Фигурин и Денисова, 1926; Пиаже, 1927) и, в особенности, учение об условных рефлексах (Красногорский, 1964; Касаткин) позволили постепенно вывести психологию младенчества из дремотного состояния и способствовали в дальнейшие десятилетия ее бурному росту и развитию.
В настоящее время в психологии младенчества накоплен значительный фактический материал. Правда, многие сведения носят фрагментарный характер и нередко являются дискуссионными. Так, не всегда исследователям удается воспроизвести сенсационные опыты Роберта Фанца (например, 1966, 1961) по исследованию восприятия младенца (см. например, Кантор, 1966) или результаты Т. Г. Бауэра (1979), полученные им при исследовании познавательных и двигательных особенностей младенца (Козлова, 1978). В целом же авторы обширного обзора литературы по «компетентности» младенца Т. Эпплтон, Р. Клифтон и С. Голдберг (1975) делают оптимистический вывод о том, что «наши знания о младенце быстро расширяются, и кажется, что чем внимательнее мы на него смотрим, тем больше способностей у него обнаруживается» (С. 169). Однако мы более склонны согласиться с осторожным мнением Л. Липситта и Ч. Спайкера, к которому присоединяется в предисловии к своей книге и Томас Бауэр: «Мы не ожидали, что младенцы способны на многое, и в то же время не подозревали, что они столь многого не могут» (1979. С. 11).
В нашем веке были выдвинуты также первые продуктивные концептуальные построения в сфере психологии младенца. С ними выступали в разное время такие выдающиеся психологи, как Л. С. Выготский и Жан Пиаже. В этих концепциях содержится много оригинальных и блестящих идей, но немало и положений умозрительного характера, не соотносящихся с имеющимися фактами. Звездный час психологии младенчества, по–видимому, еще впереди. Однако полезно время от времени пытаться подвести итоги сделанному. Один из способов осмысления накопленных фактов состоит в их критическом рассмотрении в связи с наиболее авторитетными в мировой литературе идеями. Такое рассмотрение и составляет цель нашей статьи.
Знакомство с зарубежными работами показывает, что к числу наиболее широко распространенных концепций психологии младенчества относятся сейчас теории, выдвинутые в рамках психоаналитического подхода (З. и А. Фрейд, Дж. Боулби, М. Эйнсуорт, Р. Спиц), и взгляды, сформулированные в традициях поведенческой психологии (Р. Сирс, Р. Шаффер, Дж. Гевирц). В обзорах психоаналитический и необихевиористский подходы рассматриваются обычно отдельно друг от друга (Авдеева, 1982; Божович, 1968; Мещерякова, 1979). Но с годами близость работ представителей этих двух направлений все более возрастает. Они все чаще используют аналогичные методы сбора фактов (опросники, интервью, рапидную киносъемку), одинаковые математические способы их обработки (вычисление корреляций, определение надежности различий), а главное – ставят в центр внимания одни и те же вопросы. Поэтому в своей статье мы решили исходить из существа проблемы психологии младенчества и лишь во вторую очередь постараемся дифференцированно оценить вклад неофрейдизма и необихевиоризма в разработку этой отрасли детской психологии.

II. Проблема влияния раннего опыта

Главный вопрос, который вот уже 80 лет стоит на повестке дня психологии младенчества, – это вопрос о значении событий, совершающихся на первом году жизни, для последующего психического развития человека, или проблема роли раннего опыта.
Существует старый афоризм: «Мальчик – это отец мужчин». Никто не верил в него больше, чем З. Фрейд. По мнению создателя психоаналитического направления, события раннего периода жизни играют решающую роль в формировании зрелой личности. Младенец необычайно впечатлителен, – полагал Фрейд, – и податлив словно воск; первые столкновения с миром глубоко отпечатываются в нем и хранятся всю последующую жизнь. Но дело не только и даже не столько в пассивной впечатлительности психики младенца: Фрейд утверждал, что духовная жизнь младенца сложна, насыщена волнующими событиями, прямо проецирующимися в личность будущего взрослого человека. Согласно его теории, ребенок проходит ряд последовательных фаз развертывания либидо (оральную, анальную, генитальную), на которых обнаруживает особую чувствительность к определенным видам воздействий. Так, на первом году жизни младенец проходит оральную фазу развития либидо, осуществляющуюся в связи с сосанием, заглатыванием, кусанием. При дефиците этой фазы у взрослых обнаруживается «оральный характер», отличающийся повышенной зависимостью от других людей, пассивностью и «ротовыми привычками». Дж. Данн связывает «оральный характер» взрослых (обусловленный депривацией на младенческой стадии психосексуального развития, когда интересы младенца сосредоточены на сосании и ощупывании ртом) с пессимизмом, склонностью к депрессии и даже такими качествами, как «требовательность, садизм и агрессивность» (С. 49).
Аналогичным образом дефектное прохождение анальной стадии развертывания либидо рассматривается как причина становления «анального характера» со склонностью к порядку, скупостью и упрямством (Шаффер, 1977. С. 15). Так, личность взрослого прямо выводится из того, как канализировались физиологические потребности младенца. Важнейшими детерминантами формирования личности взрослого, по Фрейду, оказываются тип вскармливания (грудное или с помощью рожка), режим кормления, возраст и внезапность отнятия ребенка от груди, строгость требований к соблюдению навыков опрятности. Он не ратовал за одно только самое мягкое отношение к ребенку, считая, подобно Р. Спицу (1967), полезной и известную долю фрустрации, но настаивал на фатальной роли переживаний младенца в первые месяцы его жизни.
Свои утверждения З. Фрейд прямо не доказывал, а ограничивался в лучшем случае ссылками на клинические случаи (младенческий опыт своих пациентов он восстанавливал ретроспективно и по косвенным источникам). Но в 30–40–е гг. было выполнено великое множество работ на животных и детях, направленных на проверку влияния процедур кормления и гигиенического ухода на последующее психическое развитие детей. Помимо сторонников психоаналитического направления в этой исследовательской работе приняли широкое участие и приверженцы поведенческой психологии. Содержательный обзор указанных работ можно найти в статье Бетти Колдуэлл (1964), а их анализ – в книге Р. Шаффера (1977).
Общее заключение авторов состоит в том, что представление Фрейда о значении ранних форм ухода за младенцами для последующего психического развития не подтверждается.
Серьезные размышления приводят к выводу, что роль раннего опыта вообще очень трудно доказать даже чисто методически: ведь между младенчеством и взрослостью лежат долгие годы, заполненные разнообразными событиями, которые нельзя сбрасывать со счетов. Лишь в лабораторных опытах на животных можно прямо сопоставить начало жизни и зрелость. И в таких опытах влияние раннего опыта действительно обнаруживается. Наблюдения же за детьми никак не подтверждают наличие подобного стойкого и непреодолимого влияния. Скорее как раз наоборот. Опыты Уэйна Денниса (1973) свидетельствуют о том, что недостаток впечатлений на первом году жизни не мешает позднее детям быстро продвигаться вперед, когда их помещают в благоприятные условия: усыновляют в семьи или переводят в новое детское учреждение с обогащенной средой и более интенсивным воспитанием. Аналогичные факты установили также Дж. Каган и Р. Клейн (1973), проводившие исследования в Гватемале. Даже очень сильное отставание в первые год–два, вызванное традиционным отношением индейцев к своим младенцам, не помешало их быстрой компенсации в более старшем возрасте, когда детей, как обычно, подключили к хозяйственным делам взрослых. Р. Шаффер сообщает также, что хорошее раннее развитие, обеспеченное благоприятными условиями, может «истаять без следа», если не получит закрепления в последующие годы (1977).
Признание фатальной роли раннего опыта многие авторы связывают с концепцией критических периодов, с представлением о сензитивности и с близкими этологическими понятиями, вроде, например, запечатления («импринтинга», Амброуз, 1961), приложимость которых к младенцам не доказана. Они выступают против утверждения, будто ранние события оказывают столь большое влияние, что нет нужды принимать в расчет что–либо еще. По–видимому, – считает Р. Шаффер, – этот взгляд слишком упрощен. Малыш не становится другим взрослым, – пишет этот автор, – из–за того, что его кормили не грудью, а из рожка или рано отняли от груди (1977. С. 29). Имеющиеся факты скорее свидетельствуют о том, что изолированные происшествия редко, а может быть, и никогда не оставляют постоянных следов, какими бы они ни были травмирующими и ранними (С. 23). Подобный вывод вселяет оптимизм, поскольку не обесценивает последующий, более поздний опыт воспитания и обучения.
Таким образом, первый раунд экспериментальной верификации роли раннего опыта окончился не в пользу концепции З. Фрейда: процедуры кормления и грубые различия в способах физического ухода за младенцем, по–видимому, не оказывают существенного влияния на формирование личности взрослого человека, в какого тот превращается. Да и иные события в раннем опыте не играют фатальной роли.
Но психоаналитическая концепция не сводится к истолкованию психического развития как развертывания этапов психосексуального процесса: она, пожалуй, впервые в истории психологии связала генезис психики ребенка и его взаимоотношения с окружающими людьми. Особое значение в психоаналитической теории приобрела фигура матери.

III. Проблема «mothering»

Деятельность матери, ухаживающей за маленьким ребенком, в глубинной психологии окутана мистическим туманом. Для ее обозначения был предложен особый термин – mothering,  равный по значению словосочетанию maternal care  (материнская забота, уход), но отличающийся тем особым акцентом, который в нем ставится на персоне матери. Mothering как явление подвергалось исследованию с самых разных сторон. В книге Р. Шаффера, которая так и называется – «Mothering», выделены четыре главных несовпадающих подхода к анализу деятельности матери. Эта деятельность рассматривается либо как 1) физический уход, 2) как система позиций, 3) как стимуляция, либо 4) как диалог.
1. О деятельности матери по физическому уходу за младенцем мы уже говорили выше. Правда, мы не упоминали при этом о матери, отмечая лишь ее действия. Но для Фрейда мать и не выступала как сколько–нибудь яркая самобытная личность – имела значение ее биологически фиксированная функция, ее кровная связь с ребенком и ее тесное с ним единство, обеспечиваемое грудным вскармливанием и гигиеническими процедурами. Ребенок выступал в качестве пассивного объекта воздействия, органические нужды которого либо полностью удовлетворялись, либо отчасти фрустрировались матерью. При этом утверждалось, что в зависимости от степени и характера удовлетворения первичных нужд между ребенком и матерью складываются отношения, вторичные по отношению к своей врожденной основе.
Важным вариантом и развитием первоначальной концепции З. Фрейда явились взгляды, сформулированные в начале 50–х гг. Дж. Боулби (1951) и Э. Эриксоном (1950а, б). Согласно Боулби, суть материнского ухода составляет не кормление младенца, как утверждал З. Фрейд, а его защита и охрана (protection). Защита реализуется с помощью физического контакта, когда мать обнимает, прижимает к себе ребенка, а тот льнет к ней и цепляется за нее. Эриксон к тому же настаивает на том, что при уходе за малышом главное значение имеет такая особенность поведения матери, как ее реактивность – частота и скорость ее ответа на сигналы ребенка об испытываемом неблагополучии любого рода. Постоянное и быстрое появление матери способствует становлению у младенца решающего психологического приобретения первого года жизни – чувства глубокого доверия (basic, or fundamental trust) к окружающим людям и миру в целом.
Отметим в скобках, что доказать в экспериментальном исследовании идею Эриксона о роли младенческого переживания для определения степени «доверия» у взрослого человека практически невозможно. Для этого пришлось бы показать, что последующие годы уже никак не влияют на формирование доверчивости, что необычайно трудно методически, не говоря о полной недопустимости преднамеренного создания в опытах условий, неблагоприятных для развития ребенка.
Доверие и чувство защищенности становятся той надежной базой, с которой малыш пускается в полные приключений экспедиции по знакомству с миром и где он моментально укрывается при малейших признаках опасности. Боулби настойчиво подчеркивает сходство, обнаруживающееся в этой области между поведением ребенка и детенышей животных, особенно обезьян. Появление публикаций X. Харлоу (1958, 1959, 1970) и других авторов (например, Кауфман, 1973) было воспринято Боулби с энтузиазмом, как экспериментальное свидетельство правильности его взглядов, недостижимое в опытах с детьми. Вывод X. Харлоу о нужде детенышей макак–резусов в комфорте от соприкосновения с мягким теплым телом (или искусственной шерстью матери–манекена) Дж. Боулби считает решающим доказательством инстинктивного стремления младенца к защите матерью его безопасности как основной сущности mothering. Опыты X. Харлоу он одновременно рассматривает как фактическое опровержение роли кормления в осуществлении материнского ухода: ведь в экспериментах на животных этот автор показал второстепенную роль кормления для развития привязанности детеныша к живой матери или ее искусственной модели. 2. В конце 40–х гг. представление о матери начинает заметно изменяться и сильно усложняется. На первый план выдвигается исследование mothering как системы позиций.  Помимо кормления и гигиенического ухода в содержание понятия «позиция» включаются также и другие, гораздо более сложные особенности, характеризующие поведение взрослых в отношении к ребенку: их теплота, строгость, приятие и прочее. В расчет принимаются теперь не только кровная мать, но и отец, а также иные члены семьи, близкие родственники. Исследование системы позиций проводилось по преимуществу в рамках поведенческой психологии. Основными методами изучения стали опросники, интервью, беседы с родителями, направленные на выявление разнообразных особенностей их позиций, в сочетании с прямыми наблюдениями за взаимоотношением ребенка (уже за пределами младенческого возраста) с членами семьи. Примером такого исследования могут служить классические работы Р. Сирса и его коллег (Сирс, Уайтинг, Ноулис, Сирс, 1953; Сирс, Маккоби, Левин, 1957). В одной из них (Сирс и др., 1957) сопоставлялись особенности поведения 379 дошкольников пяти лет и позиции матери и отца в отношении к ним. Коррелирование позиции родителей с поведением детей выявило значение нескольких существенных ее черт; среди них на первый план выдвинулись два значимых параметра: один авторы обозначают как «теплоту—холодность», а второй – как «вседозволенность—ограничение». Картина корреляций оказалась очень сложной, так как параметры тесно взаимодействовали между собой. В исследованиях многих авторов результаты, полученные Р. Сирсом и его коллегами, подтверждались, но нередко встречались и заметные отклонения. В целом же позиция родителей не выступала в качестве фактора, четко и однозначно влияющего на формирование личности детей. Неуспех указанной группы работ был в немалой степени обусловлен недостаточностью и дефектами использованных в ней методов; в частности, американские специалисты подчеркивают малую надежность метода опроса, его слабую корреляцию с данными прямого наблюдения. Кроме того, не оправдано рассмотрение в них поведения родителей только как причины особенностей детей, между тем как оно является одновременно и его следствием; свойства детей, в свою очередь, влияют на позицию родителей (подробнее о таком обратном влиянии будет рассказано ниже). 3. Исследование mothering как стимуляции  было широко развернуто сторонниками поведенческой психологии. Здесь наметились две во многом противоречивые точки зрения. Одна из них исходит из признания достаточности обычных условий, типичных для средней семьи, для всестороннего развития младенца. Ее выразительно называют школой «Оставьте его в покое», призывающей родителей положиться на естественный ход событий и довериться природным силам младенца. Наиболее респектабельно она была выражена уже в двадцатые годы в трудах А. Гезелла (1928) и отразила концепцию созревания в качестве главного детерминатора раннего развития. Однако с годами она не растеряла своих приверженцев. В 1975 г. в США вышла книга профессора Гарвардского университета Бертона Л. Уайта «Три первых года жизни»; в ней автор на основе своего двадцатилетнего опыта изучения маленьких детей настойчиво предостерегает родителей от соблазнов рекламы и рекомендует не приобретать дорогостоящих игрушек, объявленных «быстро развивающими» ум и навыки младенца. Он решительно заявляет, что наука не получила пока достоверных сведений о пользе обогащения ребенка впечатлениями для ускорения его психического прогресса в первые недели и месяцы жизни.
Однако существует и другая, прямо противоположная точка зрения. Она воплощается в лозунге: «Чем больше, тем лучше». Согласно ей, необходимо всемерно усиливать разнообразие и количество поступающей к младенцу стимуляции, ибо таким образом создаются наилучшие условия для побуждения детей к функционированию, для «питания» его чувств и ума и для замыкания множества условных связей (conditioning). Акцент ставится на изобилие стимулов без сколько–нибудь серьезного рассмотрения желательного их качества. Р. Шаффер (1977) с иронией рассказывает, например, что по рекомендации сторонников всемерной стимуляции младенцев в некоторых родильных домах Англии используется вместо традиционного гладкого – белье с яркими полосками. В закрытых детских учреждениях «сенсорная депривация» уже давно объявлена главной причиной психического отставания детей (Ярроу, 1961). И вот там пытаются преодолеть дефицит впечатлений путем введения механической (не только в переносном, но и в прямом смысле слова!) экстрастимуляции: например, 10 минут по утрам и после обеда включают качалку, поглаживающую малыша, или же взрослый столько же времени стоит у колыбели ребенка и монотонно читает вслух (Шаффер, 1977). Результаты не обнаружили благотворного влияния подобных процедур на развитие детей. Тем не менее профессор Каслер рассказывает, что вменяет в обязанность своим студентам при посещении закрытого учреждения «стимулировать» младенцев, считая добавочные впечатления любого рода несомненным благом для детей (1965). Он же ратует за всемерное увеличение числа лиц, ухаживающих там за малышом, по той же причине: ведь multiple mothering (участие в уходе множества лиц) увеличивает приток стимулов к ребенку.
Подобная механистическая интерпретация mothering, естественно, лишает мистического ореола фигуру матери. Но при этом мать и вовсе теряет специфические присущие ей особенности. Полемически заостряя свою позицию, авторы этой группы заявляют, что «кровные узы – совершеннейший миф», а «матерью может быть любой человек любого пола» (Шаффер, 1977. С. 111).
Между тем становилась все более очевидной принципиальная ошибочность одной черты, общей для трех рассмотренных выше подходов к пониманию деятельности матери: одностороннее внимание только ко взрослому, ухаживающему за младенцем, и ничем не оправданное полное исключение из анализа вклада самого ребенка. Примерно двадцать лет назад стало складываться, а последние 10 лет интенсивно развивается новое направление в изучении деятельности матери, рассмотрение ее как диалога,  как обоюдного, двустороннего взаимодействия матери и ребенка.

IV. Проблема диалога матери и ребенка

Представление об активности ребенка и о значении его вклада во взаимодействие с окружающими людьми сейчас примерно в равной степени признают психологи, работающие в рамках глубинной и поведенческой психологии. Много общего можно найти и в содержательной трактовке ими этого понятия. Но наиболее интенсивно разработку проблем взаимодействия матери и ребенка ведут сторонники необихевиоризма.
Прежде всего авторы подчеркивают природное начало активности, ее биологически обусловленный характер. Поведению младенца приписывается изначальная спонтанность, периодичность и избирательность. Благодаря спонтанности  родителям не приходится творить поведение ребенка из ничего: его основа задана, и нужно лишь увязать ее с другим, уже организованным поведением взрослых (Шаффер, 1977. С. 45). Периодичность  свойственна функционированию всех жизненных процессов ребенка. Особенно тщательно она исследована в отношении сосания, вновь привлекшего внимание психологов, но уже в ином, не фрейдовском аспекте. Вспомнив слова Ж. Пиаже, что сосательный рефлекс – «начало психологии», разные авторы теперь изучают его как первый важный контакт с миром. Установлена его необычная сложность. Оказывается, что сосание – ни в коем случае не простая стереотипная деятельность, пассивно побуждаемая голодом и стимулами, исходящими от матери, а сложное и упорядоченное чередование покоя и функционирования, к которому мать (и другие взрослые) обязательно должна приспосабливаться при своих воздействиях на ребенка. Исследование периодичности сна также позволило установить ее сложную природу: неожиданно продолжительным оказалось бодрствование даже в самом начале жизни – до 8 часов уже в первую неделю! (Пармали, Уеннер, Шульц, 1964) с постепенным изменением его чередования с периодами сна и быстрым нарастанием общей длительности в последующие недели и месяцы.
Избирательность  отношения младенца к миру подверглась тщательному изучению в опытах со зрительными и слуховыми воздействиями. Знаменитые опыты Р. Фанца (1961, 1966, 1970) показали, например, что в первую же неделю жизни младенцы обнаруживают неодинаковое отношение к зрительным стимулам, а затем у них все четче вырисовывается предпочтение к структурированным, сложным, движущимся и трехмерным объектам. Все перечисленные предпочитаемые черты сочетаются в человеке, что обусловливает биологически фиксированную готовность ребенка к взаимодействию с людьми. Аналогичная предадаптация выявляется и в области слуха (Эпплтон, Клифтон, Голдберг, 1975. С. 115).
Итак, говоря об активности ребенка, поведенческая психология сводит ее к сумме таких прирожденных свойств, как способность к хаотическому двигательному функционированию, периодичности ритмов жизнедеятельности и избирательной чувствительности к разным аспектам стимулов при особой склонности к тем их чертам, которые типичны для человека как особого объекта восприятия.
Роль младенца внутри пары «взрослый – ребенок» увязывают также с индивидуальными особенностями детей и с их состояниями (states). «Понятие состояния, – пишет Р. Шаффер, – поразительно ярко демонстрирует, до какой степени ответ младенца на стимуляцию зависит от внутренних факторов» (1977. С. 56). Взгляд на индивидуальные различия показывает то же самое: разные младенцы реагируют на одно и то же впечатление различным образом. А. Томас, С. Чесе, X. Берч, М. Херциг, С. Корн (1964) обнаружили у младенцев очень ранние и устойчивые индивидуальные различия по их подвижности, объему внимания, порогам чувствительности и степени отвлекаемости. Причины различий не выяснены, но они, несомненно, существенно обусловливают ответ ребенка на обращение взрослого.
Гораздо реже активность ребенка связывается с его преднамеренными действиями, направленными на овладение внешними событиями в предметном и социальном окружении. В этих случаях обычно вспоминают ранние наблюдения Ж. Пиаже, описавшего у своего сына Лорана «зачатки интенции» еще в 3 мес.; Лоран и другие дети Пиаже примерно в этом столь раннем возрасте впервые начинали отделять средство от цели. В опытах Дж. Уотсона (1972) описано, как дети еще моложе – двух месяцев от роду – научились приводить в действие подвижную игрушку, двигая головой по подушке особой конструкции. Обычно же указание на «активность» младенца означает признание всего лишь того факта, что ребенок не приемлет одинаково любые воздействия извне, словно воск или глина, но определенным образом преломляет и опосредствует их, усиливая одни, ослабляя другие, модифицируя третьи.
Итак, взрослые при уходе имеют дело с внутренне организованным существом, одаренным спонтанной активностью и имеющим присущие ему упорядоченные ритмы и предпочтения. Поэтому социализация ребенка понимается ныне как двусторонний процесс, в котором участвуют обе стороны. А по своему содержанию этот процесс предстает как синхронизация сложных структур действий взрослого (обычно матери) и ребенка.
Изучение синхронизации широко развернулось в последнее десятилетие с применением новейших технических средств (вроде рапидной киносъемки), позволяющих произвести тонкий анализ движений взаимодействующих партнеров. Кэтрин Гарви (1977) изучила стереотипные игры взрослого с младенцами моложе 4 мес. и обнаружила, что ребенок участвует в их отработке с помощью взгляда. Он то смотрит на взрослого, показывающего ему «козу» или делающего «ладушки», то отводит взгляд в сторону, а затем снова устремляет его в лицо взрослого и тем помогает определить темп и ритм движения старшего партнера. После 4 мес. младенцы регулируют взаимодействие не только взглядом, но и жестами. Опыты У. Кондона (1975) обнаружили способность новорожденного уже в первый день жизни двигаться синхронно ритму речи взрослого сходно с тем, как это делают взрослые слушатели. Очень любопытны сделанные Д. Стерном (1971) кинозаписи движений головы у глядящих друг на друга трехмесячного ребенка и взрослого: движения матери и младенца представляют собой очень точно гармонически сочетающиеся взаимные приближения и отступления, составляющие как бы своеобразный «вальс». Образ танца, использованный Д. Стерном, близок к другому выражению – subtle ballet («неуловимый балет»), с помощью которого иные авторы (У. Кондон и Л. Сендер) пытаются передать свои впечатления о непроизвольных синхронных движениях младенцев при звуках осмысленной речи (не возникающих, кстати, в ответ ни на бессмысленный набор речевых звуков, ни на чистый тон или музыкальную фразу). Дж. Джафф, Д. Стерн и Дж. Пири (1973) изучали, как смотрят друг на друга ребенок и мать, и нашли такую организацию во времени их действий, которая была вполне аналогична обмену репликами в беседе взрослых, и тем самым свидетельствует о некоторых универсальных характеристиках человеческого общения. В основе процесса лежит чередование ролей: последовательное включение и выключение, поочередное выполнение партнерами роли то действующего лица, то наблюдателя. Дети используют взгляд, вокализацию, мимику, ритмично их включая (Стерн, 1974); а кормящая мать приурочивает аналогичные обращения к ребенку к паузам, повторно возникающим у него при сосании (Кей, 1977).
Исследование интеракции младенца и матери продолжается (Льюис, Коутс, 1981; Брунер, 1981). Но уже полученные результаты вскрывают тесную согласованность в функционировании пары «ребенок – взрослый», поразительно тонкое и точное совпадение их действий, стройную гармонию взаимодействия. Она не осознается не только ребенком, но и его старшим партнером. Да и психологу она открылась лишь благодаря изощренной математической обработке и анализу с помощью специальных технических средств. И тем не менее синхронизация поведения взаимодействующих членов пары составляет, по–видимому, важнейший факт психологии младенчества, установленный в последние годы.
Сторонники поведенческой психологии считают понимание mothering как диалога новым достижением психологии младенчества, позволяющим преодолеть недостатки его представления как физического ухода, системы позиций и стимуляции, сохранить все позитивное содержание, которое имелось в более ранних моделях (Шаффер, 1977). Действительно, диалог на первом году жизни развертывается на фоне физического ухода. Выше мы уже ссылались на исследование «просто–бесед» ребенка с матерью во время кормления. Можно упомянуть и о работах, где диалог связан с гигиеническими процедурами и зависит от временных параметров взаимодействия матери и ребенка. Так, У. Миллар (1972) выяснял значение быстроты ответа взрослых на сигналы младенца о дискомфорте для формирования временных связей у детей; в 6–9 мес. запаздывание взрослого, как оказалось, не должно превышать 1–2 с. После 3 с отставания научение уже не происходит. Ф. Зескинд (1981) исследовал частоту ответов взрослого на крики младенцев и установил их зависимость от состояния здоровья детей и тревоги за них близких людей.
Понятие позиции родителей в отношении ребенка при новом подходе сохраняет роль, хотя теперь тоже известным образом трансформировалось; главное место в его содержании заняли такие черты поведения взрослых, как способность приноравливаться к внутреннему состоянию ребенка, учитывать сиюминутные и возрастные изменения его способности воспринимать разные воздействия, желания взаимодействовать с окружающими людьми. («Умная мать, – пишет об этих качествах родителей Б. Л. Уайт (1975), – никогда не станет читать длинную нотацию разгневанному, возбужденному малышу или навязывать ему занятие с наскучившей тому игрушкой: она выберет для этого более подходящий момент».)
И конечно, понятие диалога учитывает организацию взрослым стимуляции ребенка. Оно требует, чтобы взрослые в ходе диалога с ребенком принимали в расчет не только богатство стимулов в среде, окружающей ребенка, но и их доступность для его понимания, а также наличие условий, в которых он сумеет действительно эффективно ими воспользоваться. Дж. Каган и С. Тулкин (1971) сравнили поток информации, поступающей к младенцу в закрытом детском учреждении и в семье, и установили, что общее количество получаемых ребенком впечатлений в учреждении даже больше, но основная их часть остается на положении «белого шума» и не достигает ребенка. В семье же стимуляция «персонифицируется»: лично адресуется и подается с учетом состояния детей. Перестройка стимуляции по семейному образцу благоприятно повлияла на ускорение речевого развития воспитанников закрытого детского учреждения.
Вместе с тем понимание деятельности матери как диалога не преодолевает большинство недостатков предыдущих моделей mothering. Выдвигаемая в качестве альтернативы модель критического периода, модель диалога не предусматривает выявления качественных преобразований в психике младенца и направлена лишь на анализ усовершенствования и интенсификации исходных механизмов. Подчеркивается врожденный характер структурных и функциональных предпосылок социального контакта младенца с окружающими: у него выявляются биологически фиксированные структурные основы интеракции (зрение, слух, их избирательная направленность) и функциональные поля (сосание). Генетически запрограммированным объявляется и ответ матери на сигналы о своем состоянии, подаваемые ребенком. Правда, признается, что реальное взаимодействие оказывает огромное влияние на «доводку» врожденных механизмов и на формирование на их основе прижизненного опыта. В книге Р. Шаффера (1971) показано, как складывается такой опыт. В ходе первых «просто–бесед», организуемых матерью, ребенок постепенно практически осваивает, что такое диалог, научается взаимности и интенциональности действий. Далее он постепенно овладевает широким набором средств для сигнализации о своих состояниях и необходимыми для диалога когнитивными умениями (он отделяет себя от других людей; осваивает то понятие об объекте, которое выделил у младенцев Пиаже; расширяет объем внимания). Одновременно обучение проходит и мать. При этом она еще и постоянно следит за ребенком, опираясь на его активность, стимулируя, направляя ее и осторожно внося свои коррективы. Особое значение придается организуемым матерью актам совместного восприятия (Брунер, 1968; Смедслунд, 1966; Шаффер, 1971, 1977; Коллис и Шаффер, 1975). По мнению последнего автора, представление о диалоге ребенка со взрослыми коренным образом меняет прежнее традиционное понимание социализации как внешней силы, навязываемой ребенку. Новое понимание исходит из учета поведения самого ребенка и говорит о взаимном приспособлении партнеров.
«Ребенок и мать изменяют друг друга. Они развиваются оба. Социализация не одностороннее, а двустороннее предприятие: как и воспитание, оно, по существу, дело совместное» (1977. С. 84).
Весьма важно, что понятие диалога заставило психологов включить в представление о деятельности матери также и ее более широкие связи с ребенком, прежде всего игру. Вместо редукции этой деятельности к уходу и защите появляются попытки рассмотреть также и более духовные, не столь «корыстно» обусловленные виды взаимодействия ребенка с близкими взрослыми (Дж. Данн, 1976, 1977; Дж. Уотсон, 1972; Д. Стерн, 1974; Б. Мартин, 1975). Однако первичные органические нужды и прирожденные склонности детей по–прежнему занимают ключевые места в списке факторов, обусловливающих содержание психической жизни младенца в ходе диалога с окружающими людьми.

V. Проблема привязанности младенца к окружающим людям

В заключение остановимся еще на одном вопросе, тесно связанном с предыдущими и вот уже более полувека занимающем одно из центральных мест в психологии младенчества, – на вопросе о связях ребенка с окружающими людьми. Мы уже говорили о том, что в психоаналитической концепции впервые в нашем веке была сделана попытка преодолеть подход к ребенку как к изолированному существу и рассмотреть его взаимоотношения с другими людьми. Среди последних особое, исключительное место было отведено матери. Мать кормит ребенка, ухаживает за ним и в силу этого обусловливает удовлетворение органических нужд ребенка, имеющих первостепенное значение на этапах анальной и оральной сексуальности. Позднее в ее действиях были выделены также меры, направленные на охрану и защиту ребенка. Все это, по мнению исследователей классического психоанализа и неофрейдизма, обусловливает исключительное положение матери в мире ребенка как центра формирующихся у него «объектных отношений» (Бозинелли, Вентурини, 1968; Эйнсуорт, 1969).
На исключительности отношений ребенка с матерью настаивает Дж. Боулби (1973). Он утверждает, что, возникая первой, привязанность младенца к матери резко отличается по своему типу от отношений, которые он завязывает с другими знакомыми людьми. У ребенка существует приданная ему от рождения способность сформировать такую особую привязанность к единственному человеку. Она дает ему чувство безопасности и покоя. Отношения с матерью этот автор именует любовью (love) и считает их необходимым условием душевного здоровья и правильного развития в первые 2 года жизни. Любовь столь же необходима для духовного благополучия, – пишет Боулби (1969), – как витамины и белки для телесной крепости.
Истоки обоюдной любви матери и ребенка имеют инстинктивный характер взаимного тяготения членов пары, как и глубинная биологическая обусловленность удовлетворения, испытываемого ими от взаимодействия. Среди прижизненно действующих факторов выделяется физическое соприкосновение ребенка с матерью, роль которого доказывается в работах Дж. Боулби ссылками на опыты X. Харлоу. Помимо Боулби, и другие психологи утверждают прирожденное желание ребенка участвовать в социальном взаимодействии. Так, по мнению Л. Колберга (1969), оно составляет основу позитивных привязанностей к окружающим людям. Экспериментальная проверка этого тезиса производилась во множестве работ, где изучалось тонкое взаимодействие ребенка и взрослого, а место старшего партнера занимала мать. Однако пока не получено убедительных доказательств того, что ребенок достигает оптимальной синхронизации именно с кровной матерью, поскольку гармония действий сторон требует продолжительной практики, а в нее могут вовлекаться и другие взрослые, заботящиеся о ребенке.
Любовь – и материнская, и детская – пока что с большим трудом поддается психоаналитическому рассмотрению. Попытки выделить ее существенные компоненты говорят о сложности этого переживания, о его динамичности, о неоднозначности признаков любви, проявляющихся в поведении. Так, Дж. и Т. Тизарды (1971) сообщают, что матери чаще посторонних взрослых соприкасаются со своими детьми, чтобы выразить им свою ласку и нежность, но они же чаще гневаются на них, резче реагируют на нежелательные действия ребенка. Матери и воркуют и бранятся. Воспитатели в закрытых детских учреждениях не допускают крайностей обоего рода, придерживаясь более умеренных средств воздействия.
Опора на опыты X. Харлоу не слишком помогает решить вопрос об основах привязанности ребенка к матери. Д. Данн (1977) справедливо напоминает, что детеныши, воспитанные в присутствии мягкого манекена, дававшего обезьянкам возможность ощутить комфорт и покой, любили свою «маму», но во взрослом состоянии обнаружили неспособность сформировать привязанность к партнерам своего и противоположного пола, не проявляли они и родительской любви к своему потомству. Более благополучно протекало развитие обезьянок, также изолированных от своих матерей, но имевших постоянные (хотя и ущербные) контакты со своими живыми сверстниками. Став взрослыми, эти макаки охотно вступали в адекватные отношения с другими особями. Следовательно, способность любить не проистекает прямо из удовлетворения потребности младенца в безопасности.
Факты говорят и против тезиса об исключительности любви ребенка к матери. Они свидетельствуют, что уже на первом году жизни ребенок способен сформировать привязанность не только к матери, а к целому ряду лиц. Прежде всего это другие члены семьи – отец, братья, сестры (Данн, 1977), но могут быть и посторонние люди. Классические доказательства этих положений были представлены уже более 15 лет назад Р. Шаффером и Пегги Эмерсон (1964). Среди детей старше 7 месяцев у 29 %, по данным этих авторов, одновременно сформировалось несколько привязанностей, причем у трети – более чем к пяти лицам, и все весьма глубокие. «Даже у младенцев любовь не знает пределов», – заметил по этому поводу позднее один из авторов (Шаффер, 1977. С. 108). Он подчеркивает также, что участие в физическом уходе за младенцами вовсе не является обязательным условием развития привязанностей: дети больше всего любят лиц, оказывающих им внимание и проявляющих инициативу в контактах с ними, даже если их встречи относительно редки и коротки. К сожалению, пока не выделены четкие признаки в поведении взрослых, наиболее привлекающие младенцев. Так, Р. Шаффер ставит привязанность ребенка в зависимость от «поведения взрослого при взаимодействии – от таких тонких его особенностей, как чувствительность, реактивность, эмоциональная вовлеченность», но признает возможное влияние и «ряда других, о которых мы пока мало знаем» (1977. С. 11).
В работах последних 20 лет выяснилось основное направление развития социального поведения детей на первом году жизни. На первой, самой ранней ступени у ребенка выявляется биологически фиксированное избирательное отношение к стимулам, исходящим от человека вообще (его виду, голосу), сравнительно со стимулами из других источников. Примерно в 3 месяца дети начинают узнавать близких взрослых, оказывая им особое внимание и предпочтение. После 6–7 месяцев у младенцев формируется глубокая привязанность к одному или нескольким взрослым.
В начале 70–х гг. в рамках глубинной психологии все более усиливается этолого–эволюционный подход к изучению привязанностей младенца (Б. Мартин, 1975). Все более подчеркивается «поразительное сходство» поведения ребенка и детенышей животных (Боулби). Привязанности все реже характеризуются со стороны переживания и все больше сводятся к перечню внешне наблюдаемых действий, направленных на достижение близости и контакт со взрослыми. У младенца в их перечень включаются «приближение, следование, пребывание поблизости и подача сигналов вроде улыбки, плача и зова» (Эйнсуорт, Белл, 1970). По мнению Дж. Данн (1977), в такой своей форме теория привязанностей подчеркивает важность чисто биологического стиля понимания процессов. Прямое перенесение результатов опытов с животными на человека производится даже в таком вопросе, как влияние социальной среды на характер привязанностей. Здесь часто цитируется исследование Л. А. Розенблюма (1971), сравнивавшего привязанности среди колпачковых (bonnet) и хвостатых (pigtail) макак. Первые живут тесными группами, в которые детеныш включается сразу после рождения. У них наблюдаются множественные привязанности и относительно легкая реакция на разлуку с матерью. Хвостатые макаки редко соприкасаются между собой, мать и детеныш живут обособленно, отгоняя «чужаков». Привязанности у второй группы обезьян более избирательны, прочны, а изоляция детеныша вызывает у него тяжкие переживания (Дж. Кауфман, 1973). Комментируя опыты Л. Розенблюма, Р. Шаффер пишет: «Нетрудно перевести эти наблюдения на язык терминов, приложимых к человеку, и отыскать равноценные ситуации, где забота о ребенке сосредоточена целиком в руках матери или, напротив, распределена между несколькими лицами» (С. 109). Люди, правда, не испытывают столь жесткого диктата биологии, – признает автор, – и поэтому «мы можем решать, кого хотим вырастить: «колпачковых» или «хвостатых» детей (С. 110). Кстати, и те и другие, судя по наблюдениям, равно здоровы психически, и каждая группа адаптирована к своей среде.
Привязанности детей ко взрослым характеризуются лишь по интенсивности и широте и выявляются главным образом через реакции детей на разлуку (separation).  Картина непосредственного влияния разлуки с матерью на поведение младенцев выяснена в деталях: сначала у ребенка отмечается печаль («горестное выражение» появляется и на мордочке детенышей хвостатых макак), затем она достигает степени отчаяния, за которым следует отчуждение, длящееся иногда многие месяцы. Разлука влияет на детей, начиная с 6 месяцев, и ее проявления носят сходный характер у детей вплоть до 5 лет (Эйнсуорт, 1973, 1969). Синдром разлуки авторы связывают с переменами в памяти ребенка – прежде всего с пониманием ими, что исчезнувший из вида объект продолжает существовать, так что «узы ребенка с тем, кого он любит, преодолевают теперь пространство и время» (Данн, 1977. С. 30).
Разлука с близкими взрослыми в раннем возрасте рассматривается как событие, пагубно влияющее на последующее развитие ребенка (Боулби, 1969). Выяснить ее значение методически непросто по тем же причинам, которые осложняют проверку концепции о влиянии раннего опыта вообще. Но попытки верифицировать этот тезис продолжаются. Сошлемся на очень тщательные исследования Дж. Дугласа (1975), наблюдавшего большое число подростков, родившихся в Англии в одну и ту же неделю. Он утверждает, что установил долговременное отрицательное влияние разлуки с матерью на поведение детей в старшем возрасте. Те подростки, которые провели в больнице больше недели или попадали в нее неоднократно, значительно чаще остальных обнаруживали тревожность во внешкольной обстановке, совершали правонарушения, они менее прилежно учились и потому были менее начитанны, чаще меняли работу.
В бихевиористическую концепцию проблема привязанностей пришла, как и многие другие, из психоанализа. Она ставится здесь примерно так же, как и в глубинной психологии, но выражается с помощью иных терминов (первичные нужды, вторичное подкрепление), а сами привязанности часто обозначаются термином, приближенным к их поведенческому проявлению, – «зависимость» (см., например, Сирс, Уайтинг, Ноулис, 1953). Заметный вклад в разработку этого и смежных вопросов внес Дж. Л. Гевирц, работая в традициях «чистого» бихевиоризма и концепции Б. Ф. Скиннера (например, Гевирц, 1969). Он понимает привязанность как группу весьма разнородных черт поведения и при анализе их настойчиво использует понятия сигнала (cue), подкрепления (reinforcement), оперантного научения (operant conditioning). Разлука рассматривается им как «социальное голодание», или «де–привация mothering». В привязанностях он подчеркивает интерактивное начало; по остроумному замечанию Б. Мартина, «ребенок подкрепляет мать за то, что она подкрепляет его действия улыбкой, прикосновением, разговором» (1975. С. 473). Основой привязанностей, естественно, становится характер интеракции внутри пары: не темная сила любви, как у Боулби, и не малопонятная «кооперация самостей (selves), признающих самость друг друга», как у Колберга (1969), но четкая сигнализация ребенка о своих нуждах и быстрая, точная реакция матери на сигналы ребенка. Л. Ярроу и его коллеги (1972) утверждают, что младенцы, матери которых постоянно и быстро отвечают на признаки дискомфорта младенца, имеют повышенные показатели умственного развития, особенно в тестах на интерес к игре с предметами и его устойчивость. Эти дети настойчиво тянутся к предметам, с большим увлечением манипулируют новыми вещами и особо внимательно их исследуют. Ярроу полагает, что мать своей быстрой реакцией на сигналы ребенка о неудовольствии помогает развитию у него ощущений своей способности воздействовать на окружающий мир.
Но другие авторы считают, что влияние взаимодействия более сложное. Так, Дж. Данн в своем кембриджском исследовании 1976 г. сопоставляла интерес матерей к ребенку и их реактивность в первые 14 мес. жизни с IQ детей вплоть до 4 лет. Показатели интеллектуального развития были несколько выше у детей, матери которых в своих речевых ответах особенно тонко поддерживали словами и действия младенцев («Да, вот так» или «Это собака, правильно»). Особенно тесные связи удалось установить между интересом матери к разговору с малышом, вовлечением его в игру с предметами, быстрой поощрительной реакцией на вокализации ребенка, с одной стороны, и интересом ребенка к разговору с матерью, показом и подачей ей предметов – с другой. Трудности в установлении других связей автор объясняет обратной зависимостью действий матери от поведения ребенка (например, его плаксивости), изменением интереса родителей к ребенку вследствие самых разнообразных обстоятельств (развод, рождение нового ребенка, поступление на работу и пр.). В целом Дж. Данн все же заключает, что «привязанность формируется благодаря обоюдному взаимодействию, а не удовлетворению потребностей ребенка вроде голода; решающее же значение имеют, по–видимому, события, совершающиеся в приятной игре и взаимоотношениях между ребенком и матерью. Мы начинаем понимать, как опасно чересчур упрощать понятие сензитивности матери» (1977. С. 109).
Преобразование привязанностей в филогенезе и на протяжении детства практически не рассматривается. Учитывается лишь обогащение операциональной стороны реализующего привязанности поведения и различные сроки появления аналогичных действий у разных видов (так, резусы цепляются за мать с первого дня жизни, а ребенок только к концу года). Подчеркивается великая важность природной предрасположенности матери вести себя соответствующим образом, по сравнению с которой опыт реального взаимодействия остается вторичным и второстепенным.
В последние годы понимание привязанностей в рамках глубинной психологии и в поведенческой концепции социального научения все более сближается. В нем все четче акцентируется примат инстинктивного, природного начала, а их сущность все более сводится к поведенческим реакциям (Р. Шаффер, 1977; Дж. Данн, 1977; К. Гарви, 1977).

VI. Заключение

Подведем краткий итог сказанному.
Итак, с начала нашего века все более усиливается интерес к психологии младенца, нарастает число занимающихся ею исследователей, множится количество публикаций в этой области. «Успехи исследования младенчества», «Монографии по младенчеству», международный междисциплинарный журнал «Поведение и развитие младенца», посвященный исключительно изучению детей первого года жизни, – вот только новые издания, начавшие выходить в свет в 1981 г. на английском языке. С 1977 г. под редакцией Дж. Брунера, М. Коула и Б. Ллойд выходит серия книг «Развивающийся ребенок», признанная удовлетворить потребности широкой общественности в знаниях о детях, сделать это быстро и авторитетно, как пишут организаторы издания. Среди книг велик процент работ, посвященных младенчеству.
Основной итог проведенных исследований их авторы формулируют как выявление разносторонней «компетентности» младенца, неведомой и не подозреваемой еще 30 лет тому назад. Обнаруживаются удивительные способности в сфере сенсорики детей, их двигательных возможностей, но главное – в области готовности и умения тонко взаимодействовать с ухаживающими за ними людьми. Удивительная одаренность ребенка объявляется биологически обусловленной и фиксированной в структурах и функциях его органов. Очень многие способности человеческого младенца отождествляются при этом с аналогичными способностями животных, по крайней мере высших, вроде обезьян. Прежде всего сказанное относится к тонкому взаимодействию младенца и матери. Отсюда, естественно, следует прямой перенос результатов опытов с животными на истолкование психологии младенца с минимальными оговорками либо вовсе без них.
Пара «мать и дитя» изолируется от социального и природного окружения, замыкается внутри себя. Отношения внутри пары предстают вырванными из более широкого контекста общественных отношений. «Социальное» предстает как «антропологическое» – human (связанное с человеком), противопоставляемое non–human (не связанному с человеком).
Отмеченные выше особенности в равной степени свойственны и неофрейдистскому, и необихевиористскому подходам к психологии младенчества. Они резко контрастируют со взглядами советских психологов, которые, начиная с Л. С. Выготского, считают все высшие психические функции формирующимися прижизненно, при участии ребенка в культурно–историческом процессе. В личности взрослого человека на первый план выдвигается «ансамбль», «целокупность», его общественных отношений (Маркс), а «социальное» в человеке раскрывается через его общественно–историческое содержание (Давыдов, 1979; Ильенков, 1979). Равным образом и ребенок с самого начала его жизни рассматривается как «максимально социальное существо» (Выготский, 1932), а его связь с близкими взрослыми в виде первоначального аморфного «пра–мы» анализируется как исходная форма развивающейся у него истинной социальности.
В отношениях ребенка с окружающими людьми на главное место выдвигается анализ их содержания – того общественно исторического опыта человечества, который младенец постепенно усваивает в контексте общения с близкими взрослыми и благодаря которому он только и реализует свою потенциальную прирожденную способность стать настоящим человеком, истинным сыном своего времени и общества (Гальперин, Запорожец, Карпова, 1978; Леонтьев, 1972; Эльконин, 1960). Самые тонкие способности ребенка к синхронизации с окружающими людьми – всего лишь средства, с помощью которых налаживаются контакты младенцев с окружающими. Но они никак не могут вскрыть суть процесса общения и охарактеризовать его содержание и следствия для психического развития детей.
Конечно, в поведении младенца человека и детенышей животных есть известные подобия, но они ни в коей мере не позволяют отождествлять их. Сходство некоторых механизмов (в том числе и синхронизации действий в паре «мать – дитя») не распространяется на передаваемое с их помощью содержание. Кроме того, у ребенка очень рано (по нашим данным, уже с полутора месяцев) ведущее положение занимают чисто человеческие механизмы общения – речь взрослого и предречевые вокализации младенца, и используется богатый арсенал мимических и жестовых операций, которых у животных неизмеримо меньше (Лисина, 1974).
Если попытаться выделить особенности психоаналитического  подхода к младенцу, то мы указали бы в качестве характерных для него черт следующие:
1) умозрительный характер утверждений и интерпретаций, «по необходимости бездоказательных», по мнению собственных приверженцев (Данн, 1977. С. 48);
2) мистификацию фигуры матери и ее деятельности по уходу за ребенком;
3) истолкование реального развития младенца путем насильственного укладывания его в прокрустово ложе схемы развертывания либидо.
Прямые наблюдения за детьми первого года жизни не подтверждают такой схемы и с самого начала не служили основой для ее разработки. Что касается младенца, то он предстает как пассивный объект воздействия матери (извне) и игрушка собственных инстинктивных влечений (изнутри). Активность, связанная с формированием «глубинного доверия», стала объектом рассмотрения лишь относительно недавно (Додсон, 1970; Лэм, 1981).
Для необихевиористского  подхода к психологии младенчества характерно стремление ограничиться рассмотрением внешне наблюдаемых поведенческих реакций, отказавшись от анализа внутреннего, собственно психологического плана деятельности ребенка. Но даже самое изощренное и тонкое описание поведения ребенка не способно выявить его качественные преобразования – последние неизбежно предстают как расширение репертуара поведения, как чисто количественное наращивание диапазона его средств. Далее, преодоление таинственного психоаналитического тумана вокруг фигуры матери сопровождается практическим отказом от анализа материнства как особого психологического феномена. Отношения ребенка с матерью и возникающие у него с нею связи толкуются по схеме «стимул – реакция» как причина и следствие или как два механически взаимодействующих начала, но без рассмотрения истинно важного звена – того содержания, которое при этом передается внутри пары и ради которого осуществляется контакт его членов. Отсюда проистекает удивительный факт: такие дотошные исследователи до сих пор не выдвигают по–настоящему содержательной гипотезы об основах привязанности детей к матери, а поиски корреляций между поведением ребенка и родителей совершают путем механического перебора самых разнородных черт их, не ведущего к сколько–нибудь основательным обобщениям даже в случае обнаружения статистически значимых связей. Что касается активности младенца, то на словах она признается и даже провозглашается, но на деле сводится к указанию на биологически запрограммированную наследственную и прирожденную спонтанность, организованность и избирательность. В лучшем случае сюда же присовокупляется представление о внутренних состояниях и индивидуальных различиях ребенка.
Описанные выше особенности бихевиористского подхода к младенцу мы склонны выводить из главенствующего положения категории поведения  в психологии необихевиористского направления. Несравненно более продуктивным оказалось применение к детям первого года жизни категории деятельности,  конечно, с подчеркиванием коренного своеобразия активности этого рода у младенца. Применение понятия деятельности прежде всего ведет к отказу от ограничения анализа описанием лишь внешне наблюдаемого поведения ребенка и требует его рассмотрения в единстве с внутренним планом. При этом особое внимание уделяется потребностно–мотивационному аспекту активности. Такой подход открывает возможность для микропериодизации младенчества с выделением качественно своеобразных этапов его развития. На протяжении первого года выделяются:
1) этап новорожденности (первый месяц жизни), когда происходит первичное становление элементарных контактов со взрослыми;
2) первое полугодие жизни ребенка с общением в качестве ведущей деятельности детей;
3) второе полугодие жизни, где такой деятельностью становятся предметные манипуляции, а общение, соответственно, преобразуется, принимая «деловую» форму.
Активность младенца раскрывается как прижизненно формирующаяся у него способность к функционированию в качестве субъекта деятельности – общения, предметных манипуляций (Лисина, Авдеева, 1980), а также познавательной деятельности (Лисина, 1966). Связи же ребенка с окружающими людьми и привязанности к близким взрослым выступают как результат общения, основное психологическое новообразование первой половины младенчества (Мещерякова, 1979). При таком подходе возникает реальная возможность охарактеризовать привязанности по качественному своеобразию их содержания, а их развитие связать с преобразованием потребности ребенка в общении со взрослыми на разных этапах младенчества (Лисина, Корницкая, 1974).

Список литературы

1. Маркс К., Энгельс Ф.  Сочинения. – Т. 43.
2. Авдеева Н. Н.  Развитие образа самого себя у младенцев: Дис. канд. психол. наук. – М., 1982.
3. Бауэр Т.  Психическое развитие младенца. – М., 1979.
4. Бехтерев В. М., Щелованов Н. М.  К обоснованию генетической рефлексологии // Новое в рефлексологии и физиологии нервной системы. – М., 1925.
5. Божович Л. И.  Личность и ее формирование в детском возрасте. – М., 1968.
6. Гальперин П. Я., Запорожец А. В., Карпова С. Н.  Актуальные проблемы возрастной психологии. – М., 1978.
7. Давыдов В. В.  Личности надо «выделаться»… / С чего начинается личность. – М., 1979. – С. 109–140.
8. Запорожец А. В., Величковский Б. М.  Предисловие // Т. Бауэр. Психическое развитие младенца. – М., 1979. – С. 5–10.
9. Ильенков Э. В.  Что же такое личность? // С чего начинается личность. – М., 1979. – С. 183–237.
10. Кантор Г. Н.  Реакции младенцев и детей старшего возраста на сложные и новые раздражители // Изучение развития и поведения детей / Под ред. Л. П. Липситта и Ч. К. Спайкера. – М., 1966. – C. 65–101.
11. Козлов Е. В.  Ранний онтогенез бинокулярного зрения человека: Канд. дис. – М., 1978.
12. Красногорский Н. И.  Труды по изучению высшей нервной деятельности человека и животных. – М., 1964.
13. Леонтьев А. Н.  Проблемы развития психики. – М., 1972.
14. Лисина М. И.  Возникновение и развитие непосредственно–эмоционального общения с взрослыми у детей первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. – М., 1974. – C. 18–64.
15. Лисина М. И.  Развитие познавательной деятельности детей первого полугодия жизни // Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте. – М., 1966. – С. 113–152.
16. Лисина М. И., Авдеева Н. Н.  Развитие представления о себе у ребенка первого года жизни // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии. – М., 1980. – C. 32–55.
17. Лисина М. И., Корницкая С. В.  Влияние содержания общения со взрослым на отношение к нему ребенка // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника. – М., 1974. – C. 50–78.
18. Мещерякова С. Ю.  Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Канд. дис. – М., 1979.
19. Фигурин Н. Л., Денисова М. П.  Краткая диагностическая схема ребенка до одного года // Новое в рефлексологии и физиологии нервной системы. – М., 1926. – Вып. 2.
20. Фигурин Н. Л., Денисова М. П.  Этапы развития поведения детей в возрасте от рождения до одного года. – М., 1949.
21. Эльконин Д. Б.  Детская психология. – М., 1960.
22. Ainsworth M. D. S.  Object Relations, Dependency and Attachment: a Theoretical Review of the Mother–Infant Relationship // Child Development, 1969. – 40. – P. 969–1025.
23. Ainsworth M. D. S.  The Development of Infant–Mother Attachment // Caldwell B., Riccintti H. (Eds.). Review of Child Development Research. – Chicago, 1973. 3.
24. Ainsworth M. D. S., Bell S. M.  Attachment, Exploration and Separation: Illustrated by the Behavior of One–Year–Olds in a Strange Situation // Child Development, 1970. – 41. – P. 49–67.
25. Ambrose J. A.  The Concept of a Critical Period in the Development of Social Responsiveness // Foss B. M. (Ed.). Determinants of Infant behavior. – London; New–York, 1961. 2.
26. Appleton Т., Clifton R., Goldberg S.  The Development of Behavioral Competence in Infancy // Horowitz F. D. (Ed.). Review of Child Development Research. – Chicago, L. V. 4. – P. 101–186.
27. Bosinelli M., Venturini A.  Il Costituirsi del Rapporto Oggetuale Nel Primo Anno di Vita: Ricerche Sperimentali Sulla Resposta del Sorriso // Rivista di Psicologia. Anno LXII, fasc. I, gennaio–marzo.
28. Bowlby J.  Maternal Care and Mental Health. – Geneva: World Health Organization, 1951.
29. Bowlby J.  Attachment and Loss //Attachment (vol. I). L, Hogarth. – N. Y., 1969.
30. Bowlby J.  Attachment and Loss // Separation, Anxiety and Anger (vol. 11). – N. Y., 1973.
31. Bruner J.  Processes of Cognitive Growth: Infancy // Heinz Werner Lecture Series № 3. – Worcester: Clark Univ. Press. – 1968. – P. 35–64.
32. BrunerJ., Coir M., LloydB.  // С. Garvey (Ed.). Play. Fontana. 1977. – P. 1.
33. Bruner J.  Intention in the Structure of Action and Interaction // Lipsitt L. P. – (Ed.). – Advances in Infancy Research. V. I. 1981.
34. CaldwellB. M.  The Effect of Infant Care // Hoffman M. L., Hoffman L. W. (Eds.). Review of Child Development Research. – N. Y., 1964. 1.
35. Casler L.  The Effect of Extra Tactile Stimulation of a Group of Institutionalized Infants //Genetic Psychology Monographs, 1965. 71. – P. 137–175.
36. Collis J. M., Schaffer H. R.  Synchronization of Visual Attention in Mother–Infant Pairs // J. of Child Psychol. And Psychiatry, 1975. 16. – P. 315–320.
37. Condon W.  Speech Makes Babies Move // Lewis R. 9 (Ed.). Child alive. – L.: Temple Smith, 1975.
38. Condon W., Sander L.  Synchrony Demonstrated Between Movements of the Neonate and Adult, Speech // Child Development, 1974. 45.
39. Dennis N.  Children of the Creche. – N. Y: Appleton–Century Crofts, 1973.
40. Dodson F.  How to Parent. – Ness Publishing, 1970.
41. DouglasJ. W.  Early Hospital Admission and Later Disturbance of Behavior and Learning // Developmental Medicine and Child Neurology, 1975. 17. – P. 456–480.
42. Dunn J.  Distress and Comfort. – Cambridge, Mass: Harvard Univ. Press, 1977. – 130 p.
43. DunnJ.  Patterns of Early Interaction: Continuities and Consequenses // Schaffer H. R. (Ed.) Interactions in Infancy. The Loch Lomond Symposium. – L.; N. Y: Academic Press, 1976.
44. Erikson E. H.  Growth and Crises of the Healthy Personality // Lenn M. J. (Ed.). Symposium on the Healthy Pertsonality. – N. Y.: Macy Foundation, 1950 (a).
45. Erikson E. H.  Childhood and Society. – N. Y.: Norton, 1950 (b).
46. Fantz R. L.  The Origin of Form Perception // Scientific American, 1961. – 204. – P. 66–72.
47. Fantz R. L.  Pattern Discrimination and Selective Attention as Determinants of Perceptual Development from Birth // Kidd A. H., Rivoire J. L. (Eds.). Perceptual Development in Children. – N. Y.: International Univ. Press, 1966.
48. Fantz R. L., Nevis S.  Pattern Preference and Perceptual–Cognitive Development in Early Infancy // P. H. Mussen, Konger J. J., Kagan J. (Eds.). Readings in Child Development and Personality (2–nd ed.). – N. Y.; L., 1970. – P. 75–96. – Harper and Rom.
49. Garvy C.  Play. – Fontana: Open Books, 1977. – 130 p.
50. Gesell A. L.  Infancy and Human Growth. – N. Y.: Macmillan, 1928.
51. Gewirtz J. L.  Levels of Conceptual Analysis in Environmental–Infant Interaction Research // Merrill–Palmer Quarterly, 1969. 15. – P. 7–47.
52. Harlow H. F.  The Nature of Love // American Psychologist, 1958. – № 12.
53. Harlow H. F.  Love in Infant Monkeys // ScientificAmerican, 1959. – 200. – P. 68–74.
54. Harlow H. F., Harlow M.  Learning to Love // Mussen P. H., Kagan J. (Eds.). Readings in Child Development and Personality. – N. Y.; L: Harper and Low. – 1970. – P. 118–145.
55. JafferJ., Stern D., Peery J. C.  Conversation and Complexity of Gaze Behavior in Prelinguistic Human Development // J. of Psycholinguistic Research. – 1973. – 2. – P. 321–330.
56. KaganJ., Klein R. E.  Cross–Cultural Perspectives of Early Development // American Psychologist. – 1971. – 28. – P. 947–961.
57. KaganJ., Tulkin S. R.  Social Class Differences in Child Rearing Daring the First Year // H. R. Schaffer (Ed.). The Origin of Human Social Relations. – L.: Academic Press, 1971.
58. KaufmanJ. C.  Mother–Infant Relations in Monkeys and Humans: A Reply to Professor Hinde // N. F. White (Ed.). Ethology and Psychiatry. – Ontario: Univ. of Toronto Press, 1973.
59. Kaye K.  Forwards the Origin of Dialogue // H. R. Schaffer (Ed.). Studies in Mother–Infant Interaction. – L.: Academic Press, 1977.
60. KolbergL.  Stage and Sequence: The Cognitive Development Approach to Socialization // D.A. Goslin (Ed.). Handbook of Socialization: – Theory and Research. – Chicago: Rand McNally, 1969.
61. Lamb M. K.  Developing Trust and Perceived Reflectance in Infancy // L. P. Lipsitt (Ed.). Advances in Infancy Research.1981. – 1.
62. Lewis M., Coats D. L.  Mother–Infant Interaction and Cognitive Development in Twelve–Week–Old Infants // J. of Infant Behavior and Development, 1981. – 4.
63. Martin B.  Parent–Child Relations // F. D. Horowitz (Ed.). Review of Child Development Research. – Chica and L.: Chicago Univ. Press., 1975. – 4. – P. 463–540.
64. Millar W. S.  A Study of Operant Conditioning under Delayed Reinforcement in Early Infancy // Monographs of the Society for Research in Child Development, 1972. – 37. – P. 147.
65. Parmalle A. M., Wenner W. H., Shultz H. R.  Infant Sleep Patterns from Birth to Sixteen Weeks of Age // J. of Pediatrics, 1964. – 65. – P. 576–582.
66. Piaget J.  La Premiere Annee de L'enfant // Brit. J. Psychol, 1927. – 18. – P. 97–120.
67. Rosenblum L. A.  Infant Attachment in Monkeys // H. R. Shaffer (Ed.). The Origins of Human Social Relations. – L.: Academic Press, 1971.
68. Schaffer H. R.  The Growth of Sociability. – Harmony Worth: Penguin, 1971.
69. Schaffer H. R.  Mothering. Fontana: Open Books, 1977. – 127 p.
70. Schaffer H. R., Emerson P. E.  The Development of Social Attachments in Infancy // Monographs of Social Research in Child Development, 1964. – 29, 94.
71. Sears R. R., Whiting J. W., Nowlis V., Sears P. S.  Some Child Rearing Antecedents of Dependency and Aggression in Young Children // Genetic Psychology Monographs, 1957. – 47. – P. 135–234.
72. Sears R. R., Maccoby E., Levin H.  Patterns of Child Rearing. – Evanstone, IU.: Row, Peterson, 1957.
73. SmedslandJ.  The Social Origins of Decentration. – Univ. of Bergen, Norway, 1966.
74. Spitz R., Cobliner H.  De la Naissanse a la Parole. La Premiere Annee de la Vie. – Paris: P.U.F., 1967. – 310 p.
75. Stern D. N.  A Micro–Analysis of Mother–Infant Interaction: Behavior Regulating Social Contact Between a Mother and Three–And–a–Half–Old Twins //J. of American Academy of Child Psychiatry, 1971. – 10. – P. 501–517.
76. Stern D. N.  Mother and Infant in Play: The Dyad Interaction Involving Facial, Vocal and Gaze Behaviors // M. Lewis and L. A. Rosenbaum (Eds.) The Effects of the Infant, or its Care–Givers. – N. Y.: Wiley, 1974.
77. Thomas A., Chess S., Birch H. G., Hertzig N. E., Lorn S.  Behavioral Individuality in Early Childhood. – N. Y., 1964.
78. Tizard J., Tizard В.  The Social Development of Two–Year–Old Children in Residential Nurseries / H.R. Sehaffer (Ed.). The Origins of Human Social Relations. – L.: Academia Press, 1971.
79. Watson J. S.  Smiling, Cooing and «the Game» // Merrill Palmer Quarterly, 1972. – 18. – P. 323–339.
80. White B. L.  The First Three Years of Life. – Prentice–Hall, 1975. – 285 p.
81. Yarrow L.  Maternal Deprivation: Toward an Empirical and Conceptual Re–Evaluation // Psychol. Bulletin, 1961. – 58. P. 459–490.
82. Yarrow L.  Maternal Deprivation // A. M. Freedman, H. L. Kaplan (Eds.). The Child, His Psychological and Cultural Development. 1. Normal Development and Psychological Assessment. – N. Y., 1972. – XIY. – 247 p.
83. Yarrow L., Rubinstein J. L., Pederson F. A., Jankowsky J. M.  Dimensions of Early Stimulation and Their Differential Effects on Infant Development // Merrill–Palmer Quarterly, 1972. – 18, 3. – P. 205–218.
84. Zeskind P. S.  Adult Responses to Cries of Low and High Risk Infants //J. of Infant Behavior and Development. – 1981. – 4.

Что знает и умеет современный младенец

1. Состояние психологии младенчества

Я хочу сегодня коротко рассказать о том, что знает и умеет современный младенец. Но вначале необходимо сказать несколько слов о состоянии той части детской психологии, которая занимается изучением детей первого года жизни, – о психологии младенчества. И тут приходится констатировать парадоксальное положение: сведения о психическом развитии младенца уже давно приобрели важное значение и широко используются в теоретических дискуссиях и обсуждениях; состояние же этой отрасли генетической психологии весьма незавидное – по существу, психология младенчества сама находится на этапе младенчества. С одной стороны, ссылки на особенности психики младенца уже сотни лет используются при решении вопросов о специфике психической жизни человека сравнительно с животными, о роли наследственных задатков и приобретенного опыта в развитии психики людей, о содержании процессов психического развития. С другой стороны, вплоть до нашего века знания психологов о младенце находились на уровне житейских наблюдений, были разрозненны и немногочисленны.

2. Причины запоздалого развития психологии младенчества

Причин такого положения много, но я остановлюсь лишь на некоторых из них.
Традиционное отношение к младенцу. Одной из них я считаю веками и тысячелетиями складывавшееся отношение к младенцу как к будущему, но еще не к настоящему человеку, как к существу, дозревающему вне утробы матери и ведущему растительную жизнь. Главное – обеспечить условия для роста: питание, тепло, длительный сон. Потому у народов всех стран получили широкое распространение приемы обездвиживания детей свивальниками, продления их сна укачиванием в колыбелях и даже отпаиванием отварами вплоть до макового, как это было принято в Швейцарии еще два столетия назад. Естественно, что такое отношение не способствовало пробуждению общественного интереса к духовной жизни младенца.
1. Своеобразие по сравнению со старшими возрастами.  Изучение психики младенца затрудняет также ее экзотичность, принципиальная специфика по сравнению со всеми последующими возрастами. Из–за этой специфики нельзя, наблюдая у младенцев формы поведения, аналогичные действиям детей постарше, утверждать, что в обоих случаях мы имеем дело с одним и тем же механизмом. Поучительной мне представляется в этом отношении одна ошибка Жана Пиаже. Наблюдая в 20–е годы за развитием своих детей, Пиаже установил у них стадию, когда они тянулись к видимому предмету, но прекращали попытки его достать, как только предмет – например, яблоко, – накрывали на их глазах салфеткой. Пиаже объяснил этот факт теми причинами, по которым он мог бы иметь место у детей постарше, – очевидно, ребенок считает, что спрятанный от него объект перестает существовать. Указанная стадия была отмечена как начальная ступень в развитии представлений детей о предмете и охарактеризована как проявление крайнего эгоцентризма ребенка – по существу, солипсизма, как верно отмечают Запорожец и Величковский.
Сорок лет спустя шотландский психолог Томас Бауэр со своими сотрудниками решил, что объяснение Пиаже – возможный, но не единственный вариант. Младенец может считать скрытый объект существующим и все же не тянуться к нему – то ли потому, что не умеет еще сдернуть салфетку (ведь ему на этой стадии всего 3 месяца), то ли от того, что скоро забывает о нем, или по другим причинам. Тщательная экспериментальная проверка показала, что, действительно, целый ряд выдвинутых альтернативных объяснений отвечает фактам. В результате было отвергнуто представление о солипсизме младенца и доказано, что он с самого начала имеет представление о независимом от наблюдателя существовании предметов, хотя понятие об объекте у него весьма своеобразное и лишь в конце длительного развития приближается к понятиям старших детей и взрослых. 2. Методические трудности.  Следует также учитывать и методические трудности, встающие перед психологом при исследовании младенца. К детям этого возраста нельзя применять не только вербальные приемы, но и все способы, предполагающие способность испытуемого произвольно регулировать свои движения. Поэтому разработка методов тщательного клинического наблюдения и, в особенности, учения об условных рефлексах стали важнейшими в цепи тех событий, которые позволили в начале нашего века вывести психологию младенчества из дремотного состояния и обеспечили в дальнейшие десятилетия ее бурный рост и развитие. Большое значение сыграли в этом труды сотрудников И. П. Павлова и В. М. Бехтерева, Н. И. Красногорского, Н. М. Щелованова, Н. Л. Фигурина и др.

3. Современное состояние психологии младенчества

Его характеризует накопление значительного фактического материала и создание первых продуктивных концептуальных построений по его осмыслению. Правда, факты все еще остаются фрагментарными и нередко дискуссионными. Так, не всем исследователям удается воспроизвести сенсационные опыты Роберта Фанца по исследованию восприятия младенцев и Томаса Бауэра по исследованию познавательных и двигательных особенностей младенца.
Что касается теорий психологии младенца, то с ними выступали в разное время такие выдающиеся психологи, как Л. С. Выготский, Жан Пиаже и Джером Брунер. В их концепциях содержится много оригинальных и плодотворных идей, но немало положений носят умозрительный характер и не соотносятся с имеющимися фактами. Звездный час психологии младенчества, пора ее расцвета, по–видимому, еще впереди.
Полезно, однако, уже сейчас попытаться подвести некоторые итоги сделанного. И здесь мы бы согласились с мнением Л. Липситта и Ч. Спайкера, к которому присоединяется в предисловии к своей книге «Психическое развитие младенца» и Т. Бауэр: мы поняли, как много знает и умеет младенец, и удивились, сколь многого он не знает и не умеет.

4. Компетентность младенца и ее ограниченность

Постараемся на конкретных примерах раскрыть и неведомые нам ранее компетентность младенца и ее ограниченность. При этом мы, естественно, остановимся в основном на исследованиях, выполняемых коллективом нашей лаборатории. Я ограничусь тремя такими примерами.
1. Характер психической активности младенца.  Первый пример касается характера психической активности младенца. Очевидная всем некомпетентность младенца состоит в этом отношении в отсутствии у него приспособительного поведения. Младенец беспомощен и не в состоянии сам удовлетворить даже простейшие свои органические нужды – в питании, дыхании, тепле, в смене и поддержании позы и т. д. И при этом углубленные наблюдения и эксперимент доказывают способность младенцев уже в первые недели жизни к психической активности, подводимой под понятие деятельности. Сказанное означает, что поведение младенцев нельзя уподоблять ряду не связанных между собой реакций на внешние и внутренние воздействия: наблюдаемое поведение представляет собою хорошо организованную и структурированную систему действий и операций, суть которых можно понять, только соотнося их со сложным внутренним планом, в котором определяющую роль играют потребности и мотивы и вытекающие из них цели и задачи.
Способность младенца к активности, относящейся к категории деятельности, была показана на примере общения и познавательной деятельности.
Общение в работах наших сотрудников С. Ю. Мещеряковой и А. Г. Рузской было проанализировано как коммуникативная деятельность младенца, направленная на осуществление контактов со взрослыми. Комплекс оживления, описанный более 50 лет назад, перестал быть реакцией ребенка на приятные впечатления и предстал как акция младенца, направленная на завязывание, поддержание, изменение или прекращение общения со взрослыми.
Работы Д. Б. Годовиковой, В. В. Ветровой и наши позволили полагать, что и в сфере познания предметной действительности младенец не ограничивается разрозненными ответами на одиночные воздействия, а развивает сложную целостную деятельность. Отдельные реакции объединяются при этом в специфические системы действий исследовательского, поискового характера, побуждаемых особой потребностью в новых впечатлениях и направленных на информацию, заключенную в различных объектах.
Подчеркнем, что обе указанные выше деятельности начинают оформляться в первые же недели жизни, а к двум месяцам их структура в основном уже складывается. Таким образом, беспомощный младенец не способен к самообслуживанию, но умеет осуществлять коммуникативную и познавательную деятельность, причем первая занимает у детей в возрасте до 6 месяцев положение ведущей.
Трудно переоценить значение описанной способности младенца – ведь она открывает для психолога возможность применить к детям этого возраста принципы периодизации возрастного развития, ранее прилагавшиеся лишь к детям старшего возраста, и включить тем самым младенчество в единую линию психической эволюции ребенка.
2. Отношение к речи.  Второй факт, к которому мы обратимся, характеризует отношение младенца к речи. Некомпетентность младенца в этой области также общеизвестна – он не понимает речи окружающих и сам говорить не умеет. Но тщательные исследования, в том числе и с использованием электрофизиологических методов (я имею в виду работы Александрян и Хризман), привели к обнаружению удивительной чувствительности младенцев к речевым звукам. В работах нашего коллектива тщательные наблюдения позволили установить, что уже в полтора месяца младенцы проявляют повышенное внимание и избирательное отношение к звукам человеческой речи. Д. Б. Годовикова, В. В. Ветрова, А. Г. Рузская, Е. О. Смирнова подтвердили, что на протяжении всего первого года жизни усиливается интерес детей к слышимой речи и удовольствие от ее прослушивания сравнительно с неречевыми звуками тех же акустических параметров. Восприимчивость к речевым звукам обнаруживается до того, как будет понято значение слов, и даже раньше, чем появляется способность к различению интонаций.
Более того, в работах А. Г. Рузской был установлен факт, описанный также Брунером, подстройки детьми в возрасте около 3 месяцев своих вокализаций к обращенной к ним речи взрослого: слушая, дети пытаются интонировать звуки взрослой речи.
Описанные факты имеют большое значение для понимания громадных резервов психики младенца и для объяснения их удивительной способности очень рано сопереживать взрослому, настраиваться с ним на один лад, а также использовать специфически человеческие (вербальные) средства в своей познавательной деятельности.
3. Представление о других людях и о себе.  Третий и последний вопрос, на котором мы остановимся, касается отношения младенца к другим людям и к себе самому. До самого последнего времени и в отечественной, и в зарубежной литературе приходится сталкиваться с утверждением о полной некомпетентности младенца в представлении о других людях и о себе. Широко распространено мнение о том, что ребенок первого года жизни не отделяет себя от близких взрослых, а ощущает себя частью более сложного целого, в которое входят и другие люди, прежде всего мать. Наиболее ярко, я бы даже сказала – вдохновенно, сформулировал этот тезис Л. С. Выготский, назвавший это комплексное образование, переживаемую младенцем нераздельность со взрослым термином «пра–мы».
Однако в последние годы накапливается все больше фактов, заставляющих усомниться в справедливости такого утверждения. Эти факты свидетельствуют, напротив, о весьма раннем отделении в представлении младенца себя от взрослых и в отделении разных взрослых друг от друга. Наблюдения и специальные опыты, проведенные, в частности, в нашей лаборатории С. В. Корницкой, Г. Х. Мазитовой, а главное – Н. Н. Авдеевой, свидетельствуют о том, что к двум месяцам младенец, получающий достаточное по количеству и качеству общение с близкими взрослыми, способен отнестись к старшему партнеру как к субъекту. Более того – он способен воспринять и отношение взрослого к себе как к субъекту. Об этом свидетельствует, в частности, изучение направления взгляда младенца, постепенно как бы спускающегося от границы лба и волос и устремляющегося, в конце концов, прямо в глаза партнера по общению. В пользу нашего утверждения говорят и опыты, показавшие способность детей после 2 месяцев уверенно различать отношение взрослого, во–первых, к своему единичному действию, во–вторых, к целостной системе своих действий на протяжении одного или ряда опытов и, в–третьих, к себе как субъекту.
Ощущение, или переживание, младенцами свойства субъектности – у себя и у других людей – следует и из теоретического анализа: ведь мы доказывали способность младенцев к общению, но предметом общения является другой человек как субъект! Оно подтверждается и практическими выводами. Так, американский детский психолог Фицхью Додсон на основании длительной работы с младенцами приходит к выводу, что основное завоевание первого года жизни – это формирование у ребенка обобщенного отношения к себе: положительного (уверенность, переживание своей ценности для окружающих) или отрицательного (неуверенность, переживание своей ненужности для других).
Итак, мы попытались показать на немногих примерах и то, как младенец некомпетентен, и то, как неожиданно много он знает и умеет.

5. Зачем младенцу его большие возможности?

Не излишество ли они, не роскошь ли? Конечно, нет. Природа не расточительна. Младенчество – длительное состояние беспомощности, но и величайшей пластичности – венец и завоевание эволюции, как справедливо отмечает Д. Б. Эльконин. Сходную мысль высказывал и Пейпер. Благодаря младенчеству новое поколение успевает буквально с молоком матери впитать культурно–исторические достижения человечества и затем на этой основе двинуться дальше.
Кроме того, все перечисленные и многие другие, неназванные возможности младенца – не роскошь и потому, что они необходимы ему прямо сразу же после рождения. Не для самостоятельной адаптации к жизни в окружающем мире, а для налаживания контактов со взрослым, отношения с которым опосредствуют все его отношения с остальным миром. А отношение – это очень сложная деятельность, и для ее отправления ребенку требуется и константность восприятия, и способность к дифференцировке сложных объектов, и тонкая чувствительность к звукам речи, и умение с помощью подражания овладевать принятыми в обществе экспрессиями, и способность ощущать субъектность себя и близких взрослых.

6. О современном младенце

Сказанное выше относилось к младенцу независимо от эпохи и общества, в которых он живет. Но подрядилась–то я рассказать о современном  ребенке. Признаться, у меня нет для того достаточных оснований: мы слишком мало достоверного знаем о младенцах прошлых времен. Но общие положения, высказанные выше, о факторах, определяющих развитие детей первого года жизни, все же позволяют высказать некоторые соображения.
Начнем с того, что в наши дни изменилась социальная ситуация, в которой находится младенец. Большинство матерей не ограничиваются ведением домашнего хозяйства: они работают или учатся или даже сочетают и то и другое. Но и домашние хозяйки живут не так, как в прежние времена: повышенный темп, перегрузки и стрессы касаются и их. Сказанное справедливо и для других близких людей в семье ребенка. Увеличивается количество семей с малым числом детей. Все это оборачивается для младенцев обеднением общения против норм, сложившихся в прошлые века. Особенно страдают от недостаточности общения младенцы, воспитывающиеся в детских учреждениях, да еще закрытого типа. Исследование нашей аспирантки Г. Х. Мазитовой показало заметное отставание уже в первые месяцы жизни воспитанников дома ребенка от младенцев, растущих в семье. В домах ребенка даже дети, имевшие родных, обнаружили ослабление и обеднение эмоциональных проявлений; сироты же в 4–6 раз уступали остальным детям по эмоциональному развитию и в особенности по инициативности и в общении, и в познавательной деятельности.
Зато в наши дни резко переменилось традиционное отношение к младенцу. Теперь всякий гражданин понимает, что младенец – тоже человек, живущий богатой духовной жизнью, заслуживающий внимания и уважения. Все знают и о богатых резервах младенца. И вот мы видим, как младенцев учат плавать и нырять, разбирать буквы и складывать слоги, двигаться под музыку и фокусировать изображение на экране телевизора. Все это хорошо, плохо только, когда свобода и независимость, предоставляемые младенцу, оборачиваются обеднением его контактов с окружающими людьми, а это уж никак недопустимо, потому что подрывает самые основы развития в младенческом возрасте и на последующих этапах детства. Нас не должны радовать успехи детей в освоении локомоций, действительно очень высокие в специальных учреждениях, если они достигаются ценой задержки в овладении речью и утраты уверенности в своей нужности окружающим.
Как же быть взрослому, зажатому в тисках цейтнота? Выход, очевидно, состоит в том, чтобы любить своего ребенка и ежедневно, хотя бы недолго, общаться с ним. Яркие эмоциональные переживания, рожденные лаской взрослого и его участием в делах малыша, становятся, по точному замечанию А. В. Запорожца, своеобразными пилюлями, обеспечивающими правильное и гармоничное психическое развитие младенца. По нашим данным, всего семи минут такого общения в день уже достаточно, для того чтобы резко ускорить темпы развития детей в первом полугодии жизни.
Итак, современный младенец очень мало знает об окружающем его мире, весьма своеобразно его представляет и практически совсем не умеет самостоятельно в нем действовать. Зато он очень рано узнает о таких сложнейших своих качествах, как субъектность, проявляя необычайную чувствительность ко всему, что касается близких ему людей, и умеет не только воспринимать, но и активно действовать, общаясь с ними. Перспективы развития младенца зависят от того, насколько взрослые сумеют организовать с ним содержательные двусторонние контакты. А свобода младенца и его самостоятельность не должны наносить ему ущерба с точки зрения той социальной ситуации, которая типична для этого этапа детства.

Список литературы

1. Авдеева Н. Н.  Развитие эмоционального самоощущения у ребенка первого года жизни // Новые исследования в психологии, 1978. – № 2.
2. Бауэр Т.  Психическое развитие младенца. – М., 1979. – С. 320.
3. Ветрова В. В.  Влияние слышимой речи на предречевые вокализации детей раннего возраста // Новые исследования в психологии, 1973. – № 1.
4. Выготский Л. С.  Младенческий возраст. Личный архив Выготского. Рукопись. – 1932. – С. 78.
5. Годовикова Д. Б.  Особенности реакций младенцев на «физические» и «социальные» звуковые раздражители // Вопросы психологии, 1969. – № 6.
6. Запорожец А. В., Величковский Б. М.  Предисловие // Т. Бауэр. Психическое развитие младенца. – М., 1979. – С. 5–10.
7. Изучение развития и поведения детей / Под ред. Л. Н. Липситта и Ч. К. Спайкера. – М., 1966.
8. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения с взрослым на отношение к нему ребенка: Канд. дисс. – М: НИИ ОПП АПН СССР, 1975.
9. Красногорский Н. И.  О некоторых возрастных особенностях физиологической деятельности головного мозга у детей // Тезисы докладов научной сессии, посвященной 10–летию со дня смерти И. П. Павлова. – М.: Изд–во АПН СССР, 1946.
10. Красногорский Н. И.  Труды по изучению высшей нервной деятельности человека и животных. – М., Медгиз, 1954.
11. Мазитова Г. Х.  Развитие дифференцированных взаимоотношений с окружающими взрослыми у младенцев: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1977.
12. Мещерякова–Замогильная С. Ю.  Психологический анализ «комплекса оживления» у младенцев: Автореф. дис. канд. психол. наук. – М., 1979.
13. Пейпер А.  Особенности деятельности мозга ребенка. – М., 1962.
14. Рузская А. Г.  Влияние эмоционального контакта с взрослым на появление первых слов у детей конца первого – начала второго года жизни // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
15. Смирнова Е. О.  Относительное развитие звуковысотного и речевого слуха в первые три года жизни: Дипломная работа. Ф–т МГУ, 1971.
16. Эльконин Д. Б.  Психология игры. – М., 1978.
17. Bower T. G. R.  Infant Perception of the Third Dimension and the Object Concept Development // Cohen and Salapatec P. (Eds.). Infant Perception: From Sensation to Cognition. – N. Y.; S. Fco; L., 1975.
18. Bruner J.  Processes of Cognitive Growth: Infancy / Heinz Werner Lecture Series № 3. – Worcester, Mass: Clark Univ. Press–with Barre Publishers, 1968. – P. 35–64.
19. Piaget J.  Essai sur Quelques Aspects du Development de la Notion de Partie chez L'enfant // J. Psychol. Norm. Path., 1921. – 18. – P. 449–480.
20. Piaget J.  De Quelques Forms Primitives de Causalite Chez L'enfant // L'Annee Psychol., 1925. – 26. – P. 31–71.
21. Piaget J.  La Premiere Annee de L'enfant // Brit. J. Psychol., 1927. – 18. – P. 97–120.

Развитие эмоций в ходе общения co взрослыми в первом году жизни

В коллективе лаборатории психологии детей раннего и дошкольного возраста Института общей и педагогической психологии СССР изучение эмоций не составляет главного предмета исследований. Вот уже скоро 20 лет мы заняты изучением генезиса общения у детей от рождения до 7 лет. Но по ходу своих работ мы накопили немало материалов и о развитии эмоциональной сферы маленького ребенка, которые, возможно, представляют интерес для специалистов. Однако, прежде чем перейти к ним, необходимо сделать несколько предварительных замечаний.

Понятие общения

Во–первых, коротко охарактеризуем свое понимание общения. Мы подходим к общению как к особого рода деятельности – коммуникативной деятельности.  В последние годы так называемый деятельностный подход к пониманию разных психических явлений стал своего рода модой, что вызывает здоровый, на наш взгляд, протест у многих психологов. Однако для нашей лаборатории понимание общения как деятельности не является данью моде. Оно оказалось в высшей степени продуктивным способом описания и анализа чрезвычайно разнородных и пестрых фактов, которые порой приводили нас в отчаяние своей разношерстностью и несводимостью, как нам казалось, к единому знаменателю. Они выстроились вдруг в стройную систему, как только одни из них были увязаны с развитием потребностей и мотивов общения, а другие выступили в связи с классификацией коммуникативных действий и операций. Обращение к общепсихологической концепции деятельности, разработанной А. Н. Леонтьевым, естественно усилило наше внимание к внутренней, потребностно–мотивационной стороне общения, способствовало преодолению первоначальной тенденции к поверхностной характеристике его как всего лишь внешне наблюдаемого поведения ребенка.
Предметом коммуникативной деятельности мы считаем, как и большинство психологов, другого человека,  выступающего как субъект, как личность. Потребность людей в общении друг с другом мы связываем со стремлением их к самопознанию и к самооценке через познание и оценку окружающих людей и с их помощью. Такая природа коммуникативной потребности определяется, на наш взгляд, нуждами жизнедеятельности людей, требованиями их активного приспособления к природной и, главное, социальной среде. Предмет  общения и природа  побуждающей эту деятельность потребности обусловливают и то, что одним из наиболее важных и специфических продуктов общения  становится складывающийся у человека образ самого себя и образы окружающих людей. Исследования показали, что такой образ представляет собою единство знания и отношения, целостное аффективно–когнитивное образование.

Понимание эмоций

Второе предварительное замечание касается понимания нами эмоций. Наши представления об эмоциях еще далеки от четкости и не позволяют нам предложить оригинальные дефиниции. Мы, скорее, стремимся пока опереться на наименее спорные суждения компетентных авторов об этих психических явлениях. В результате знакомства со взглядами разных психологов мы пришли к выводу, что возникновение эмоций чаще всего связывают с оценкой  индивидом объекта и с выражением его отношения  к данному объекту. При характеристике общения мы также постоянно прибегаем к понятиям оценки и отношения, что уже само по себе свидетельствует о внутренних взаимосвязях коммуникативной деятельности и эмоций. Такие взаимосвязи, как показывают наши наблюдения, весьма разнообразны и прослеживаются при анализе разных структурных компонентов деятельности общения. Однако, ограниченные рамками небольшого сообщения, мы остановимся только на одном вопросе этой большой проблемы, а именно – на том, как выражение эмоций выполняет функции коммуникативных операций, или средств общения.
Дело в том, что средства общения – это та первая реальность, которая прежде всего и наиболее непосредственно открывается взору наблюдателя. Естественно поэтому, что именно средства общения прежде всего попадают в протокол и фиксируются в нем. Все же остальные единицы – даже действия, не говоря уже о мотивах и целях, выделяются позже c помощью теоретического анализа. И вот уже давно было замечено, что среди операций, используемых для целей общения, важное место занимают разнообразные движения, представляющие собою, по существу, выражение эмоций. Удивление, веселье, отвращение на лице слушателя вполне заменяют для говорящего словесные реплики партнера. Общение может совершаться и целиком на уровне невербальных выразительных средств. Вспомним хотя бы немой разговор Исаева и его жены в фильме «Семнадцать мгновений весны» – сцену, удивительную по своей тонкой выразительности и драматизму.
Но в жизни человека существует целая эпоха, когда он общается с окружающими в основном с помощью выражения своих эмоций и восприятия эмоций партнера: это младенчество и довербальное раннее детство. Использование детьми первых месяцев жизни эмоциональных экспрессий в качестве основной коммуникативной операции вполне адекватно содержанию их общения с окружающими. Поэтому я остановлюсь главным образом на фактах, полученных при исследовании общения у детей первых полутора лет жизни. Такой выбор тем более оправдан, что позволяет увидеть процесс возникновения, порождения экспрессивных коммуникативных операций и самые первые, ранние этапы их развития.

Методика регистрации экспрессивных операций

Но прежде сделаем еще одно – третье и последнее предварительное замечание. Оно касается того, как мы выделяем экспрессивные операции в опыте и как их фиксируем. В лаборатории не производится регистрация вегетативных компонентов эмоциональных состояний. Основная методика сводится к визуальному наблюдению выразительных движений детей и их краткой словесной квалификации в протоколе. Исследователь имеет при этом задачу не упустить богатство оттенков, зафиксировать все имеющиеся варианты, их качественные и (с помощью минимум трехбалльной шкалы) количественные особенности. Далее зарегистрированные экспрессии классифицируются. В ранних работах (Лисина, Мещерякова) мы клали в основу классификации элементы комплекса оживления (сосредоточение, улыбку, двигательное оживление, вокализации), обогащая каждый элемент указанием на своеобразие, силу и длительность его проявления в конкретном наблюдении. Первые наши сообщения вызывали в аудитории оживление при описании количества у детей улыбок той или иной интенсивности или длительности их гуления. Позднее работа с детьми старше 6 месяцев (Галигузова, Сорокина, Мазитова, Царегородцева) заставила отказаться от старой схемы. Ныне общее количество регистрируемых разновидностей экспрессии обычно составляет 4–5 десятков.
Теперь мы подразделяем все выражаемые детьми при общении эмоции на две большие группы: положительные и отрицательные. Внутри каждой группы десятки составляющих ее разновидностей выстраиваются по относительной интенсивности положительной или, соответственно, отрицательной оценки, выражающейся в эмоции ребенка. Каждому пункту на полученной шкале можно присвоить балл и производить затем манипуляции с получаемыми числовыми величинами. Единой и постоянной шкалы эмоций мы не имеем. В зависимости от возраста детей и ситуации опыта проявления их переживаний сильно варьируют. Поэтому мы предпочитаем в каждом случае заново составлять опись реально наблюдаемых экспрессий и строить оригинальную шкалу.
Таково самое краткое описание нашего метода сбора материалов о выражении эмоций у детей.

Результаты изучения экспрессии детей

Итак, что же мы наблюдали в своих исследованиях? Факты, о которых я хочу сообщить, касаются порядка появления разных коммуникативных экспрессий в раннем онтогенезе. Вступление младенца в контакт со взрослыми знаменует его улыбка,  наиболее уверенная дата ее первого появления – 21–й день жизни. С этого дня и примерно до конца первого полугодия жизни длится золотой век  общения ребенка со взрослым. Он золотой потому, во–первых, что общение занимает положение ведущей деятельности. Оно опосредствует все остальные отношения ребенка с окружающим миром в пору, когда у детей нет собственно приспособительных видов поведения. Во–вторых, общение со взрослыми не опосредствовано другими потребностями и мотивами и осуществляется в виде самостоятельных эпизодов «чистого общения», которые на следующем витке спирали развития возникнут снова не ранее второй половины дошкольного детства. А в–третьих, – и это, пожалуй, самое удивительное – общение ребенка со взрослыми осуществляется в диапазоне одних только положительных эмоций. 
Начиная с улыбки младенец бесконечно обогащает свои выразительные движения взглядами, вскидыванием конечностей, голосовыми звуками, смехом, но все эти экспрессии передают положительное отношение ребенка ко взрослому и его воздействиям. Быстрое развитие выражения положительных эмоций в первом полугодии жизни отмечено многими авторитетными авторами. Сошлюсь на Анри Валлона, которому, кстати, принадлежит точная формулировка тезиса о том, что «улыбка ребенка есть жест, адресованный взрослому». Упомяну проведенное полстолетия назад, но не потерявшее классического характера исследование смеха и улыбки американки Уошборн. Высокодоказательна работа итальянцев Бозинелли и Вентурини, показавших, что пик в развитии улыбки приходится на возраст в три месяца, после чего она идет на убыль по таким параметрам, как скорость возникновения, длительность, частота и интенсивность. В отечественной литературе также полстолетия назад Фигурин и Денисова описали расцвет комплекса оживления в первом полугодии жизни и его «распад» в последующие месяцы. В конце 60–х годов этот факт подтвердила и М. Ю. Кистяковская.
В нашей лаборатории тщательные наблюдения коммуникативной деятельности детей, начиная с 16–го дня жизни, также говорят о раннем появлении положительных эмоций при общении детей со взрослыми, о достижении ими пика к 2–3 месяцам и о последующем преобразовании, выражающемся на графике в общем понижении кривой их интенсивности.
Нам могут возразить, что у младенцев как раз очень часто появляются неприятные переживания, иногда – много часов напролет вызывающие плач, крики, гримасы неудовольствия. Мы этого нисколько не отрицаем. Но речь ведем не о дискомфортных состояниях ребенка и их внешнем проявлении, а о выражении эмоций, которые используются детьми в контексте коммуникативной деятельности и для целей общения. А вот в этом последнем случае действительно есть все основания констатировать, что выражение отрицательных эмоций дети в возрасте первого полугодия взрослым не адресуют.
Не менее интересно, что ребенок в описанный период жизни и не воспринимает отрицательных эмоций, если взрослый их ему адресует. Точнее сказать, младенцы их воспринимают и даже дифференцируют от положительного отношения, но как бы внутри единого качества. Выговор, упрек, осуждение, как бы ярко интонационно и мимически они ни оформлялись взрослым, вызывают у детей лишь внимание, а то и просто совершенно неуместное веселье.
Между тем к тонким различиям внутри группы положительных экспрессий в этот же самый период жизни младенцы проявляют чувствительность воистину поразительную. Так, Н. Н. Авдеева в нашей лаборатории наблюдала у детей 2–3 месяцев различное поведение в ответ на «запрещение» и «разрешение», которые в обоих случаях произносились тихо, ласково, с улыбкой и различались лишь интонацией и сопроводительными жестами. Г. Х. Мазитова, С. Ю. Мещерякова, С. В. Корницкая и мы использовали в опытах в общей сложности до 20 вариантов положительных экспрессий, и все они надежно и уверенно различались детьми начиная с полутора месяцев жизни.
Нет сомнения, что в первом полугодии младенцы пользуются для общения лишь положительными эмоциями – не случайно и не потому, что их анализаторные системы не позволяют им отдифференцировать выражение отрицательных эмоций. По–видимому, исключительно позитивная окраска их коммуникативных экспрессий объясняется более глубокими причинами. Мы связываем описанную особенность с характером общей жизнедеятельности младенца и с диктуемым им содержанием потребности ребенка в общении со взрослым. Детям, как нам удалось доказать, достаточно доброжелательного внимания  взрослого, и именно поэтому они настроены на вычленение в его воздействиях только этих двух признаков.
Во втором полугодии жизни дело решительно меняется. На положение ведущей деятельности выдвигаются предметные манипуляции, а общение преобразуется в соответствии с тем новым типом жизнедеятельности, который возникает после шести месяцев. Оно теряет свой непосредственный характер и исключительно эмоциональную форму, подключается к совместной деятельности ребенка и взрослого и приобретает ситуативно–деловой характер. Резко возрастает разнообразие видов практического взаимодействия ребенка с окружающими людьми и устойчивость его реальной практики с каждым из них. На этой основе возникают прочные аффективно–личностные связи ребенка с близкими взрослыми и возможность, и необходимость их качественно  отличного восприятия и оценки детьми.
Ведущими средствами общения со второго полугодия жизни являются уже не экспрессии эмоций, а предметно–действенные операции, которые не выражают,  а изображают  желательное для ребенка взаимодействие со взрослым. Тем не менее и палитра выражения эмоций, используемых для целей общения, неизмеримо расширяется, включая и негативные экспрессии. Они используются детьми для уклонения от общения с новым посторонним человеком; для изменения нежелательного взаимодействия со взрослым; как протест в случае прекращения желательных контактов для их сохранения и продления. Примерно в одно время с отрицательными эмоциями появляются и двойственные переживания, сочетающие выражение положительного отношения ко взрослому и его воздействиям, с переживаниями, свидетельствующими о каких–то препятствиях, мешающих ребенку открыто выразить партнеру расположение и войти с ним в контакт.
Сотрудники и аспиранты лаборатории посвятили немало сил исследованию отрицательных и двойственных переживаний детей в ходе их общения с окружающими взрослыми. Так, Кондратович, Корницкая, Мазитова, Рузская изучали их особенности в конце первого года жизни; Галигузова, Елагина, Лисина и Сорокина – в раннем возрасте. Главный вывод из проведенных работ состоит в том, что отрицательные и двойственные экспрессии, так же как и положительные, развиваются в зависимости от практики общения ребенка с окружающими взрослыми, от его содержания и задач.
Приведем два примера. Мазитова сопоставляла эмоциональные проявления у детей трех групп: семейных, сирот из дома ребенка и воспитанников дома ребенка, имевших родителей. Она установила, что жизнь в семье, ставящая перед ребенком более разнообразные коммуникативные задачи, способствует развитию у детей тонких оттенков эмоциональных переживаний любого знака и окраски. Наличие же родителей, особенно матери, обеспечивает повышенную интенсивность эмоций также всех групп и категорий.
Что касается конфликтных переживаний, то Сорокина экспериментально установила их связь у детей раннего возраста с особой дисгармонией в их развитии. В семье эти дети приобретали навыки только чисто эмоционального общения с родными и не решались использовать их в яслях с воспитателями или посторонними взрослыми. Специальные занятия, в которых детей учили приемам делового общения, привели к преодолению ими конфликта между потребностью в общении и неумением ее реализовать в контактах вне семьи и к исчезновению обусловленных этим конфликтом двойственных эмоций.
Таким образом, мы приходим к выводу, что порядок включения различных эмоций в коммуникативную деятельность детей в качестве особых средств общения обусловлен развитием потребностей и мотивов общения и определяется этими последними.
Подведем некоторые итоги сказанному. Итак, наши материалы свидетельствуют о большом влиянии общения со взрослыми на развитие эмоций в раннем онтогенезе. Сам по себе этот тезис не нов, и, по крайней мере, в советской психологии утверждение о связи эмоций с деятельностью уже стало общим местом. Однако мы полагаем, что коммуникативная  деятельность играет в развитии эмоций особую роль. И специфика этой роли определяется в большой степени именно тем, что в общении для человека приобретает значение не только внутреннее переживание, как в любой другой деятельности, но и его внешнее выражение, через которое внутреннее переживание становится достоянием окружающих людей. К чему это ведет?
Да к тому, что перед субъектом встает задача контроля и регуляции  экспрессии и даже их целенаправленного построения.
В первые месяцы жизни можно воочию видеть, как у ребенка в ходе общения идет интенсивное формирование способов выражения эмоций. Мы не отождествляем экспрессию эмоций и их переживание и признаем сложность отношений между ними. Но полагаем, что процесс формирования экспрессий не может не затронуть и внутренний план переживания  как в силу интегрального характера эмоционального процесса, так и с помощью иных механизмов, отчасти уже известных (переключение, подавление, вытеснение, сублимация), но в целом остро нуждающихся в специальном изучении.
Общение со взрослыми приводит, таким образом, к возможности развития эмоций ребенка в соответствии со стандартами, или эталонами, принятыми в данную историческую эпоху в данном конкретном обществе. Следовательно, влияние общения на развитие эмоций выступает как частный случай более общей закономерности превращения интерпсихического процесса в процесс интрапсихический, о котором говорил Лев Семенович Выготский.
Но и это еще не все. Приобретения эмоциональной сферы ребенка, сделанные благодаря общению, не остаются в пределах только коммуникативной деятельности, а обогащают личность в целом.
Так, отсутствие положительных эмоций при тяжелых формах госпитализма вызывает общее недоразвитие аффективной жизни ребенка (это показали Щелованов, Кистяковская, Спитц, Ярроу).
Специальное же формирование положительных эмоций детей в ходе общения с ними взрослого приводит, по данным опытов Корницкой, Лисиной, Рузской, к быстрому повышению уровня всех их переживаний; в частности, обостряет познавательные эмоции, повышает удовольствие от мелодичных звуков, ярких красок, причудливых форм, которые при дефиците общения оставляют детей равнодушными.
Таким образом, через общение можно влиять на обогащение эмоций и чувств детей в целом.

Список литературы

1. Авдеева Н. Н.  Развитие эмоционального самоощущения у ребенка первого года жизни // Новые исследования в психологии, 1978. – № 2.
2. Валлон А.  Психическое развитие ребенка. – М.: Просвещение, 1967.
3. Галигузова Л. Н.  Влияние потребности в общении на избирательность восприятия зрительных воздействий у детей раннего возраста // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии под ред. В. В. Давыдова и М. И. Лисиной. – М., 1978.
4. Кистяковская М. Ю.  О стимулах, вызывающих положительные эмоции у ребенка первых месяцев жизни // Вопросы психологии, 1965. – № 2.
5. Корницкая С. В.  Влияние содержания общения со взрослым на отношение к нему ребенка: Канд. дис. – М.: НИИ общей и педагогической психологии АПН СССР, 1975.
6. Леонтьев А. Н.  Деятельность. Сознание. Личность. 2–е изд. – М.: Госполитиздат, 1977.
7. Лисина М. И.  Возникновение и развитие непосредственно–эмоционального общения с взрослыми у детей первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М.: Педагогика, 1974.
8. Развитие дифференцированных взаимоотношений с окружающими взрослыми у младенцев: Канд. дис. – М.: НИИ ОПП АПН СССР, 1977.
9. Мещерякова С. Ю.  К вопросу о природе комплекса оживления // Экспериментальные исследования по проблемам общей и пед. психологии. – М., 1975.
10. Рузская А. Г.  Влияние эмоционального контакта со взрослым на появление первых слов у детей конца первого – начала второго года жизни // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
11. Сорокина Т. М.  Исследование феномена «амбивалентного поведения» у детей раннего возраста: Канд. дис. – М.: НИИ ОПП АПН СССР, 1977.
12. Фигурин Н. Л., Денисова М. П.  Этапы развития поведения ребенка от рождения до одного года // Вопросы генетической рефлексологии и педологии младенчества. Сб. I. —М.; Л.: Медгиз, 1929. – С. 19–80.
13. Царегородцева Л. М.  Контакты между детьми первого года жизни // Психологические основы формирования личности в условиях общественного воспитания. – М., 1979.
14. Щелованов Н. М.  Ясли и дома ребенка. Задачи воспитания. 4–е изд. – М.: Мед–гиз, 1960.
15. Spitz R.  Hospltalism: A Follow–up Report on Investigation Described in Vol. I., 1945. – Psychoanal. Study of Child, 1946. – № 2.
16. Washburn R. W.  A Study of the Smiling and Laughing in the First Years of Life // Genet. Psychol. Monogr., 1929. – № 6.
17. Yarrow L.  Maternal Deprivation: Toward an Empirical and Conceptual Revaluation // Psychol. Bull. – 58. – 1961. – P. 459–490.

Список публикаций М. И. Лисиной

1. Совещание по психологии труда // Вопросы психологии, 1957. – № 3.
2. О некоторых условиях превращения реакций из непроизвольных в произвольные // Доклады АПН РСФСР, 1957. – № 1.
3. Роль ориентировки в превращении реакций из непроизвольных в произвольные // Тезисы докладов совещания по проблемам ориентировочно–исследовательской деятельности. – М., 1957.
4. Роль ориентировки в превращении реакций из непроизвольных в произвольные // Ориентировочно–исследовательская деятельность и ориентировочный рефлекс. – М., 1957.
5. Инструкция и ее роль в развитии самостоятельности учащихся на уроках труда (совместно с Т. Н. Борковой) // Школа и производство, 1960. – № 2.
6. Психологические вопросы инструктажа при обучении производственному труду в общеобразовательной школе (совместно с Е. В. Гурьяновой, Т. Н. Борковой, А. И. Чайкиной) // Тезисы совещания по психологии, 1960.
7. Некоторые психологические вопросы инструктажа при обучении труду в общеобразовательной школе (совместно с Е. И. Гурьяновой, Т. Н. Борковой, А. И. Чайкиной) // Радяньска школа, 1959. – № 11.
8. Некоторые проблемы переноса в работах зарубежных авторов // Вопросы психологии, 1960. – № 5.
9. Влияние отношений с близкими взрослыми на развитие ребенка раннего возраста // Вопросы психологии, 1961. – № 3.
10. Зависимость формирования навыка от ориентировки на продукт или процесс работы // Вопросы психологии обучения труду. – М.: АПН РСФСР, 1962.
11. Влияние характера упражнений на формирование обобщенного умения работать точно // Вопросы психологии обучения труду. – М.: АПН РСФСР, 1962.
12. Развитие движений у дошкольника // Психология детей дошкольного возраста. – М., 1964. (Пер. на англ. яз. – The Psychology of Preschool Children. The TAT Press, CAMB., Mass., L. England, 1971.)
13. Физиологические механизмы инструментальных реакций // Итоги науки. – М.: ВИНИТИ АПН СССР, 1965.
14. Возникновение и развитие элементарных форм общения со взрослыми у детей первого полугодия жизни // Вопросы психологии / Тезисы докладов на республиканской психологической конференции. – Радяньска школа, Киев, 1964.
15. Корреляция между скоростью выработки грубой дифференцировки и скоростью сближения звуков при изучении звуковысотной чувствительности у детей раннего возраста (совместно с Т. К. Мухиной) // Новые исследования в педагогических науках, 1965. – № 7.
16. Развитие познавательной деятельности у детей первого полугодия жизни // Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте. – М., 1966.
17. Психологические проблемы развития детского восприятия (совместно с А. В. Запорожцем) // Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте. – М., 1966.
18. Зависимость возрастных и индивидуальных показателей звуковысотного дифференцирования от характера деятельности детей в преддошкольном возрасте (совместно с Т. К. Мухиной) // Развитие восприятия в раннем и дошкольном возрасте. – М., 1966.
19. Влияние эмоционально–словесных воздействий взрослого на познавательное развитие детей первого полугодия жизни // Материалы симпозиума «Обучение и развитие». – М., 1966.
20. Ощущение // Педагогическая энциклопедия. – М., 1966.
21. Развитие перцептивной деятельности у младенцев первого полугодия жизни // Тезисы докладов на XVIII Международном психологическом конгрессе в Москве, 1966.
22. Развитие перцептивной деятельности у младенцев первого полугодия жизни // Симпозиум «Восприятие и действие», XVIII Международный психологический конгресс в Москве, 1966.
23. Некоторые особенности функционирования и взаимодействия анализаторов в первом полугодии // Труды VIII конференции по возрастной морфологии, физиологии и биохимии. – М., 1967.
24. Избирательная восприимчивость как особый аспект чувствительности (совместно с Т. К. Мухиной) // Новые исследования в педагогических науках, 1967. Т. 10.
25. Исследование звуковысотной чувствительности у детей (скорость выработки дифференцировки) (совместно с Т. К. Мухиной) // Новые исследования в педагогических науках, 1967. – № 10.
26. Вопросы детской психологии на XVIII Международном психологическом конгрессе // Вопросы детской и педагогической психологии на XVIII Международном психологическом конгрессе. – М.: Просвещение, 1969.
27. Реакция детей первого года жизни на экспрессивно–мимические и практически–действенные воздействия взрослых // Труды IX конференции по возрастной морфологии, физиологии и биохимии. – М.: Просвещение, 1968.
28. Особенности практически–действенного общения с взрослыми у детей раннего возраста // Тезисы докладов на II Всесоюзном съезде психологов в Киеве, 1968.
29. Общение детей в возрасте I года с взрослыми // Тезисы докладов для XIX Международного психологического конгресса в Лондоне.
30. Стадии развития общения с взрослыми у детей от рождения до 7 лет (совместно с З. М. Богуславской и А. Г. Рузской) // Тезисы докладов для XIX Международного психологического конгресса в Лондоне.
31. Развитие коммуникативных реакций у детей от рождения до 7 лет // Тезисы докладов на V Всесоюзной конференции по проблемам общественного дошкольного воспитания. 1970. – Т. II.
32. Развитие избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение I. Различение фонем родного и иностранного языка у русских детей (совместно с Лопес Геваре Г. М.) // Новые исследования в педагогических науках, 1972. – № 2.
33. О развитии избирательности фонематического слуха в раннем возрасте. Сообщение II. Различение фонем родного и иностранного языка у кубинских детей и взрослых (совместно с Лопес Геваре Г. М.) // Новые исследования в психологии, 1973. – № 2.
34. Возрастные и индивидуальные особенности общения с взрослыми у детей дошкольного возраста (совместно с З. М. Богуславской, И. А. Кондратович, Е. О. Смирновой) // Материалы II Всесоюзного съезда общества психологов. – Тбилиси, 1972.
35. Общие вопросы исследования и его методика (совместно с А. В. Запорожцем) // Развитие общения у дошкольников. – М.: Педагогика, 1974.
36. Возникновение и развитие непосредственно–эмоционального общения с взрослыми у детей первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников. – М.: Педагогика, 1974.
37. Влияние общения с взрослыми на развитие ребенка первого полугодия жизни // Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М., 1974.
38. Особенности общения в процессе совместных с взрослым действий у детей раннего возраста // Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М., 1974.
39. Обсуждение результатов и выводы // Развитие общения у дошкольников / Под ред. А. В. Запорожца и М. И. Лисиной. – М., 1974.
40. Сравнительное влияние мимического и словесного подкрепления на деятельность детей. Сообщение I. Эффективность подражания при подкреплении мимикой и словом (совместно с А. Г. Рузской и Т. М. Сорокиной) // Новые исследования в психологии, 1974. – № 2.
41. Особенности решения познавательной задачи детьми раннего возраста. Сообщение II (совместно с А. Г. Рузской и Т. М. Сорокиной) // Новые исследования в психологии, 1974. – № 3.
42. Об избирательном отношении к речевым воздействиям взрослого у детей раннего и дошкольного возраста (совместно с В. В. Ветровой и Е. О. Смирновой) // Проблемы общения и воспитания. – Тарту, 1974.
43. Об избирательном отношении ребенка к речевым воздействиям взрослого // Общение как предмет теоретических и прикладных исследований. – Л., 1973.
44. Общение ребенка с взрослым как деятельность // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника. – М., 1974.
45. Влияние содержания общения со взрослым на отношение к нему ребенка (совместно с С. В. Корницкой) // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
46. Влияние потребности в общении на отношение детей к речевым воздействиям взрослого (совместно с В. В. Ветровой и Е. О. Смирновой) // Общение и его влияние на развитие психики дошкольника / Под ред. М. И. Лисиной. – М., 1974.
47. Методика экспериментального исследования влияния характера общения со взрослым на отношение к нему ребенка (совместно с С. В. Корницкой) // Методы социально–психологических исследований. – М., 1975.
48. Общение ребенка с взрослым как фактор возникновения активной речи в раннем возрасте // XXIV Всесоюзное совещание по проблемам ВНД, посвященное 125–летию со дня рождения И. П. Павлова. Материалы симпозиума. – М., 1974.
49. Возникновение и развитие у детей потребности в общении // Формирование социогенных потребностей. – Тбилиси, 1974.
50. Познание детьми друг друга и их самопознание как продукт общения // Тезисы докладов на конференции по теоретическим и прикладным проблемам познания людьми друг друга. – Краснодар, 1975.
51. Формирование у детей представления о взрослом на первом году жизни // Тезисы докладов на конференции по теоретическим и прикладным проблемам познания людьми друг друга. – Краснодар, 1975.
52. Развитие у детей потребности в общении со взрослыми в дошкольном возрасте // В едином строю. – 1976. – № 2.
53. Роль воздействий взрослого в развитии деятельности общения у ребенка // В едином строю. – 1976. – № 3.
54. Роль общения со взрослыми в психическом развитии ребенка // Некоторые актуальные психолого–педагогические проблемы воспитания и обучения. – М., 1976.
55. Роль общения со взрослыми в психическом развитии ребенка (на болг. яз.) // Предучимино възпитание, 1976. – № 10.
56. Развитие общения со взрослыми у дошкольников // Научные основы воспитания и обучения детей дошкольного возраста в СССР // Тезисы докладов советско–американского семинара по проблемам дошкольного воспитания, 1975. XII Б.
57. Большой и маленький // Знание – сила, 1976. – № 2.
58. О механизмах смены ведущей деятельности у детей в первые семь лет жизни // Проблемы периодизации развития психики в онтогенезе // Тезисы Всесоюзного симпозиума. – Тула, 1976.
59. Феномен «лепетного говорения», его место и роль в развитии речи ребенка (совместно с В. В. Ветровой и М. Г. Елагиной) // Воспитание, обучение и психическое развитие. Тезисы докладов к I Всесоюзному съезду психологов. – М., 1977. – Ч. 17.
60. Развитие отношения к себе у детей в первые семь лет жизни // Воспитание, обучение и психическое развитие. Тезисы докладов к V Всесоюзному съезду психологов. – М., 1977.
61. Как и почему маленькие дети общаются с взрослыми // Дошкольное воспитание, 1977. – № 6.
62. О механизмах смены ведущей деятельности в первые семь лет жизни // Вопросы психологии, 1978. – № 5.
63. Общение с взрослыми у детей первых семи лет жизни // Проблемы общей, возрастной и педагогической психологии. – М.: Педагогика, 1978.
64. Гармония общения: формирование взаимоотношений с взрослыми // Дошкiльно виховання, 1978. – № 11 (на укр. яз.).
65. Генезис форм общения у детей // Принцип развития в психологии. – М., 1978.
66. Пути влияния семьи и детского учреждения на становление личности дошкольника // Психологические основы формирования личности в условиях общественного воспитания. – М., 1979.
67. Развитие мотивов общения с взрослыми у детей от рождения до семи лет // Проблемы мотивации. – Варшава, 1978 (на польск. яз.).
68. Изучение общения с окружающими людьми у детей раннего и дошкольного возраста // Советская педагогика, 1980. – № 1.
69. К вопросу об избирательном отношении к зрительным воздействиям (совместно с Х. Т. Шерьяздановой) // Известия АН Казахской ССР, 1980. – № 1.
70. Изучение становления потребности в общении с взрослыми и сверстниками у детей раннего возраста (совместно с Л. Н. Галигузовой) // Психолого–педагогические проблемы общения. – М., 1979.
71. Общение детей с взрослыми и сверстниками: общее и различное // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии. – М., 1980.
72. Развитие представления о себе у ребенка первого года жизни (совместно с Н. Н. Авдеевой) // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии. – М., 1980.
73. Становление потребности детей в общении с взрослыми и сверстниками (совместно с Л. Н. Галигузовой) // Исследования по проблемам возрастной и педагогической психологии. – М., 1980.
74. Формирование личности ребенка в общении // Психолого–педагогические проблемы становления личности и индивидуальности в детском возрасте. – М., 1980.
75. Влияние общения со сверстниками на познавательную активность дошкольника (совместно с Т. Д. Сарториус) // Психология формирования личности и проблемы обучения / Под ред. Д. Б. Эльконина и И. В. Дубровиной. – М., 1980.
76. Общение и обучение // Психолого–педагогические проблемы обучения и воспитания дошкольников. – Душанбе, 1981.
77. Что дети знают о себе // Дошкшьно виховання, 1981. – № 11 (на укр. яз.).
78. Общение с взрослыми у детей первых семи лет жизни // Хрестоматия по возрастной и педагогической психологии. – М.: МГУ, 1981.
79. Развитие общения в первые семь лет жизни // Обзор исследований по развитию ребенка. – Чикаго – Лондон, 1982. Т. 6.
80. Развитие мотивов общения со взрослыми и сверстниками у дошкольников (совместно с Р. А. Смирновой) // Психолого–педагогические вопросы воспитания детей дошкольного возраста. – Кишинев, 1981.
81. Роль общения с взрослыми при подготовке детей к школьному обучению (совместно с Г. И. Капчеля) // Психолого–педагогические вопросы воспитания детей дошкольного возраста. – Кишинев, 1981.
82. Развитие познавательной активности детей в ходе общения с взрослыми и сверстниками // Вопросы психологии, 1982. – № 4.
83. Влияние общения с взрослыми на психическое здоровье ребенка // Дошкольное воспитание, 1982. – № 8.
84. Подготовка к школьному обучению и общение детей со взрослыми // Формирование школьной зрелости ребенка. – Таллин, 1982.
85. Общение и самосознание (совместно с И. Т. Димитровым) // Наука и искусство. – София, 1982 (на болг. яз.).
86. Особенности психического развития детей в семье и вне семьи (совместно с И. В. Дубровиной) // Возрастные особенности психического развития детей. – М., 1982.
87. Особенности общения и любознательности у воспитанников закрытых детских учреждений в раннем возрасте (совместно с Т. М. Землянухиной) // Возрастные особенности психического развития детей. – М., 1982.
88. К вопросу об избирательном отношении к зрительным воздействиям. Сообщение II (совместно с X. Т. Шерьярдановой) // Известия Академии наук Казахской ССР, 1983. – № 1.
89. Особенности воспитания младших дошкольников (совместно с Т. В. Гуськовой) // Дошкольное воспитание, 1983. – № 4.
90. Психология самопознания у дошкольников (совместно с А. И. Силвестру). – Кишинев: Штиинца, 1983.
91. Проблемы и задачи исследования речи у детей // Общение и речь: развитие речи у детей в общении с взрослым. – М.: Педагогика, 1985.
92. Некоторые особенности развития фонематического слуха в раннем возрасте // Общение и речь: развитие речи у детей в общении с взрослым. – М.: Педагогика, 1985.
93. Роль слышимой речи взрослых в вербальном развитии детей раннего возраста (совместно с В. В. Ветровой) // Общение и речь: развитие речи у детей в общении с взрослым. – М.: Педагогика, 1985.
94. Значение ситуативно–делового общения с взрослым для становления активной речи у детей (совместно с М. Г. Елагиной) // Там же. 1985.
95. Проблемы онтогенеза общения. – М.: Педагогика, 1986.
96. Общение с взрослым и психологическая готовность детей к школе (совместно с Г. И. Капчеля). – Кишинев: Штиинца, 1987.
97. Специфика восприятия и общения у дошкольников (совместно с Х. Т. Шерьяздановой). – Алма–Ата: Мектоп, 1989.
98. Child. Adults. Peers. – М.: Прогресс, 1985 (на англ. языке).