III. Презрение как заколдованный круг

Презрение в зеркале психотерапии


...

Выражение презрения через сексуальные извращения и невроз навязчивого состояния

Если мы исходим из того, что формирование эмоциональной сферы человека,– основы его душевного равновесия – зависит от реакции родителей на потребности и ощущения ребенка, которые он выражает уже в первые дни жизни, тогда нам следует предположить, что именно в те дни, возможно, пишется сценарий будущей трагедии. Если мать неправильно вела себя, не сознавая, что нужно просто радоваться самому факту присутствия в ее жизни ребенка, а полагала, что ребенок должен удовлетворять определенным представлениям, то она тем самым произвела первую селекцию. Произошло отделение «добра» от «зла», «уродства» от «красоты», «верного» от «ложного». Ребенок сразу же почувствует эту селекцию, начнет отныне усваивать только систему ценностей родителей.

Получивший такой урок еще в младенческом возрасте ребенок будет вынужден смириться с тем, что какие-то его качества попросту не нужны матери. Например, от ребенка ожидают, чтобы он как можно скорее научился правильно отправлять естественные потребности, иначе он, дескать, шокирует окружающих. На самом деле родители просто не желают, чтобы он своими вполне нормальными действиями нарушил табу, интернализация которого произошла в далеком детстве, чтобы вытесненный в бессознательное страх вырвался наружу. Ведь тогда они тоже боялись «произвести дурное впечатление».

В своих дневниках мать писателя Германа Гессе Мария описывает, как в четыре гида ее «сломали», помешав, если так можно выразиться, свободному волеизъявлению девочки. Четырехлетний Герман своим упрямством доставлял ей сильные страдания, она с переменным успехом боролась с ним и, наконец, когда ему исполнилось пятнадцать лет, отдала его в интернат для умственно отсталых и страдающих эпилепсией детей в Штеттене, чтобы там «его научили во всем слушаться родителей». В потрясающем, преисполненном гнева письме Гессе пишет им: «Будь я пиетистом, а не просто человеком, то, наверное, смог бы надеяться встретить у вас понимание». Но мальчику пришлось делать вид, что он «исправился», ибо только в этом случае родители были согласны забрать его из интерната. В дальнейшем Гессе научился игнорировать свои подлинные чувства и, как и большинство детей, стал всячески идеализировать своих родителей. Он, казалось бы, вполне искренне извинился перед отцом с матерью в одном из своих стихотворений, признав, что «своим поведением» сильно испортил им жизнь.

Многих людей всю жизнь мучит это гнетущее чувство вины. Они считают, что не оправдали ожиданий родителей. Бессмысленно приводить им разумные доводы и доказывать, что нельзя в ущерб самовыражению удовлетворять потребности родителей. Никакие доводы не могут помочь человеку избавиться от чувства вины, так как оно зародилось в далеком детстве и живет в нем подсознательно. Справиться с ним можно лишь с помощью длительного курса глубинной психотерапии.

Нельзя спокойно жить, примирившись с ощущением, что любили не тебя, а только твои положительные качества. Понимание этого приводит к сильнейшей душевной травме. Единственная возможность излечить ее – ощутить скорбь и дать выход естественным чувствам. Стремление к величию, приводящее, правда, порой к депрессии, позволяет лишь загнать это чувство еще глубже в бессознательное. Напротив, навязчивый синдром возвращения в детство характеризуется тем, что истинные чувства все же проявляются, хотя и остаются непонятыми. (В этой связи достаточно вспомнить о различных сексуальных извращениях и неврозе навязчивых состояний). Негативное, порой презрительное отношение родителей к ребенку не может не отразиться на его дальнейшем развитии. Отныне он всегда будет подсознательно помнить об их реакции. Ужас и отчуждение, отвращение и возмущение, страх и панические возгласы зачастую вызывались такими совершенно естественными действиями ребенка, как онанизм, изучение собственного тела, мочеиспускание или испражнение, его любознательностью или неудовольствием, возникавшим в результате разочарования или если потребности ребенка не удовлетворялись. В дальнейшем человек уже смотрел в сходных ситуациях на других людей испуганными глазами своей матери и испытывал аналогичные чувства. Именно они порождают в человеке навязчивые действия и сексуальные извращения, которые, в сущности, лишь воспроизводят болезненные ситуации прежних лет. Но человек не может самостоятельно прийти к такому выводу.

Пациенту, пожелавшему рассказать психотерапевту о своих сексуальных извращениях или застарелой привычке к онанизму, придется претерпеть тяжкие душевные муки. Разумеется, он может делать это безо всяких эмоций, так, словно сообщает обычные сведения о постороннем человеке. Но такая манера беседы с психотерапевтом не избавит пациента от ощущения одиночества и не позволит трезво взглянуть на свое детство. Только стыд и страх позволят ему понять, что с ним тогда произошло. Оказывается, он не делал ничего особенного, но за это ругали и унижали. Он буквально поражен тем, что загнанное глубоко внутрь чувство стыда преспокойно соседствовало с его вполне терпимым и даже современным отношением к сексу. Только эти ощущения позволяют пациенту понять, что бессознательно избранная им когда-то тактика приспособления к пожеланиям и требованиям окружающих с помощью изгнания в бессознательное определенных чувств объяснялась не трусостью, а элементарным желанием выжить.

Неужели порой мать действительно представляет такую опасность для собственного ребенка? Да, если она гордилась тем, что была едва ли не образцовой дочерью, в шесть месяцев уже была приучена пользоваться горшком, в годовалом возрасте соблюдала все правила гигиены, а в шесть лет «по-матерински» заботилась о своих младших братьях и сестрах и т. д. Она видит, что ее ребенок переживает те чувства, которые она старательно подавляла в себе в детстве и которые могут проявиться совершенно внезапно. Именно этого она и опасается. Одновременно ребенок для нее – замена тем самым младшим братьям и сестрам, о которых она так по-матерински заботилась. Но теперь ребенок не просто заменяет ей их, нет, она еще завидует ему, поскольку он может жить просто и естественно. Иногда такая зависть даже может вызвать у нее ненависть. Поэтому мать то и дело бросает на ребенка весьма выразительные взгляды, чтобы его «воспитать».

Ребенок не в состоянии отказаться от собственного Я, но оно может проявляться в скрытой форме. Человек уже приспособился к требованиям окружающих, образовалось мнимое Я, но его истинное Я проявляется в неврозах навязчивых состояний, сексуальных извращениях, и это сопряжено с настоящими муками. Это истинное Я, по сути, так же скрыто, как и в те времена, когда мать испуганно реагировала на «неадекватное» поведение ребенка. Сексуальные извращения и неврозы навязчивого состояния есть эпизоды одной и той же драмы, постоянно разыгрывающейся в бессознательном человека. Облик взволнованной, испуганно смотрящей на него матери он пронесет через годы. С этим обликом связано презрение к себе, без которого он уже не способен удовлетворить многие свои естественные потребности, например, испытать оргазм (да и то способ удовлетворения этой потребности не будет естественным: ему потребуется некий фетиш). Попытки критически осмыслить свое прошлое порождают кажущиеся абсурдными, внушающие страх идеи.

Весь трагизм бессознательных отношений ребенка и матери, не испытавших бондинга, понимаешь, ощутив вместе с пациентом разрушительную силу синдрома навязчивого возвращения в детство и став зрителем драмы прошлых лет.

32-летний Михаэль страдал сексуальной аномалией, он хранил в своем бессознательном негативную реакцию матери на свое поведение в детстве и постоянно опасался, сам не зная почему, аналогичного отношения к нему других людей. Он вел себя совершенно предосудительно, нарушал нормы общественной морали, сделался объектом презрения в глазах окружающих и вполне справедливо опасался наказания. Если бы окружающие внезапно одобрили его поведение и его склонность именно к такого рода извращениям (в определенных кругах такое случается), он, Михаэль, вероятно, внешне изменился бы, но все равно не смог бы избавиться от своих неврозов. Ведь ему не просто хотелось, чтобы окружающие оправдывали его поведение, нет, он неосознанно стремился вызвать у людей неприязнь, поскольку испуганные глаза окружающих служили для него жизненным стимулом. Поэтому на сеансе психотерапии он держал себя так, что в итоге психотерапевт уже не мог скрывать своего отвращения к нему. Михаэль, как и многие ему подобные, просто не мог передать словами всего того, что случилось с ним в начале жизненного пути.

Но вызывающее поведение не принесло ему пользы, пока он не дал выхода детским чувствам и не пришел к осознанию истинных причин своего поведения. Внезапно нахлынувшие воспоминания о трагических переживаниях оказали целительное воздействие: слепая страсть к саморазрушению уступила место искренней и глубокой скорби. Душе стало по-настоящему больно, и уже не нужны были никакие извращения. Становится ясно, на какой скользкий путь мы встаем, пытаясь помочь пациенту, с первых своих дней приученному ничего не чувствовать, найти истоки «конфликта влечений». Разве человек, лишенный таких чувств, как гнев, ощущение одиночества и беспомощность, ревность и влюбленность, может испытывать инстинктивные влечения? О каком «конфликте влечений» здесь вообще может идти речь?

За последние десять лет я получила много писем от читателей, которые мне писали, что в подростковом возрасте взрослые совершили над ними эмоциональное и сексуальное насилие. Однако, будучи подростками, они не поняли этого, так как заметить очевидные факты им мешали вытесненные в бессознательное воспоминания о детстве. Лишь когда они прочитали мою книгу «Du sollst nicht merken» («Не замечай!»), в их душе зародились сомнения и «подозрения». Раньше им даже в голову не могло прийти, что их стремление к любви было использовано им во зло, так как они не могли на эмоциональном уровне воспринять боль, которую им причиняли. От этого их отучили в детстве. Единственным выходом была идеализация взрослого («лучшего друга», «спасителя», «учителя», «властителя умов»). Нередко такие подростки оказывались в зависимости от определенных форм сексуальных отношений или наркотиков или от того и другого. Борьба этих людей за легализацию тех или иных извращений сексуального или несексуального свойства есть также проявление нежелания окинуть трезвым взором свой жизненный путь.

У многих людей потребность в защите, заботе, ласке и страстное желание любви в достаточно раннем возрасте уже неразрывно связаны с сексуальными потребностями. В зависимости от своей сексуальной ориентации, они обычно объединяются в те или иные группы; часто они некритически воспринимают различные концепции, оправдывающие их сексуальные пристрастия, и наивно полагают, что «наука доказала нормальность их поведения». На самом деле они лишь стремятся сохранить подлинную историю своей жизни в бессознательном. Когда-то над ними измывались без зазрения совести, и теперь они часто точно так же издеваются над своими сексуальными партнерами.

Я думаю, что при лечении таких пациентов психотерапевту ни в коем случае не следует навязывать им свое мнение, иначе успеха не достичь. Кроме того, они легко оказываются жертвами любой идеологии. Таким пациентам следует объяснить, что они могут «открыть для себя свое прошлое», осознать его и освободиться от наклонностей, которые вредны как для других людей, так и для них самих. Часто лишь кажется, что то или иное сексуальное поведение обусловлено импульсивным желанием, инстинктом, но это не так — пациент отказывается от этого поведения, как только начинает жить своими собственными чувствами и следовать своим действительным инстинктам.

8-го июня 1978 года журнал «Штерн» опубликовал репортаж из борделя, расположенного в знаменитом гамбургском квартале Санкт-Паули. Из этой публикации я позаимствовала следующую фразу: «Истинно мужская мечта, столь же привлекательная, сколь и нелепая: чтобы женщины ласкали тебя, как младенца, а ты безраздельно владел ими, как турецкий паша». Эта «истинно мужская мечта» не просто нелепа, она еще и порождена наиболее естественной и оправданной потребностью младенца. Мир наш, безусловно, выглядел бы совершенно по-иному, если бы новорожденный, ни в малейшей степени не стараясь удовлетворить потребности матери, мог бы «распоряжаться» ею, как турецкий паша своими женами. От матери же требовались бы только ласка и забота.

Репортер попытался выяснить у завсегдатаев борделя, что больше всего понравилось им в этом заведении. Вот что написал он, обобщив их ответы: «Мужчинам нравится ощущение полной власти над девушками. Не нужно, как подружке, объясняться в любви. Ни обязательств, ни душевных драм, ни укоров совести. Пропало желание – можешь уходить. Плати и свободен. А нечто унизительное, что есть в такой связи для мужчины (именно для него!) только усиливает возбуждение. Правда, клиенты не слишком охотно говорят на эту тему» (курсив мой.– А.М.)

Первопричина таких низменных побуждений, как желание постоянно испытывать чувство униженности и стыда, равно как и чувства презрения к самому себе, самоотчуждения – заключается в наличии синдрома навязчивого повторения. Сексуальное поведение мужчин, о которых пишет «Штерн», обусловлено невозможностью другим способом получить сексуальное наслаждение, кроме как благодаря «возвращению» в детство, воспоминаниям о том, как тебя презирали в детстве. Тем не менее данный синдром может быть устранен. Необходимо только подвергнуть бессознательное тщательному анализу, чтобы понять природу синдрома. Если же этого не сделать, то синдром сохранится на всю жизнь, а человек будет страдать от непонимания.

Против бессознательного бессильны любые громкие заявления и запреты. Только эмоциональное восприятие и самопознание позволят ощутить и осознать чувства, которые испытывал ребенок. Мать должна понять, что своей иронической репликой, маскирующей неуверенность в себе, она может глубоко задеть самолюбие ребенка, заставить его испытывать стыд. Но если она сама никогда не чувствовала себя униженной и презираемой, зато, защищаясь, прибегала к иронии, значит, она не сможет понять всю степень нравственных страданий ребенка.

Аналогичным образом обстоят дела и у большинства психотерапевтов и психиатров, как занимающихся частной практикой, так и работающих в клиниках. Они, правда, вместо слов «плохой», «нечистый», «злой», «эгоистичный», «испорченный» используют термины «нарциссизм», «эксгибиционизм», «деструктивное поведение», «регрессивный синдром», «неопределенная симптоматика», не замечая, что в их устах эти термины имеют негативный оттенок. Они со своим набором абстрактных терминов, своим «научным подходом», своей объективирующей позицией и страстным желанием непременно поставить диагноз чем-то схожи с матерями, бросающими презрительные взгляды на своего трехлетнего ребенка.

Нередко психотерапевт, столкнувшись с презрительным отношением к нему пациента, отстаивает свое превосходство с помощью научных теорий. Тем самым он возводит вокруг себя защитный вал, как бы отгораживаясь от подлинного Я чужого человека. Оно не откроется ему, как не открылось в свое время матери. Но если благодаря собственной чуткой духовной организации ему вдруг удастся проникнуться пониманием к сидящему напротив человеку, заглянуть в его детство, осознать, что он, в сущности, не виноват в том, что презирает целителя, ибо сам так и остался маленьким ребенком, презираемым и отверженным, тогда психотерапевту уже не потребуется подводить под свое поведение солидную теоретическую базу, ибо он не будет чувствовать себя уязвленным. Теорию знать важно. Однако даже правильную теорию психотерапевту не следует рассматривать как оборонительное оружие, ибо ему не следует уподобляться авторитарным родителям.