ЛЕКАРСТВО — КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР


...

ЧУЖОЙ СРЕДИ СВОИХ

Хочется рассказать о детях, попадавших к нам скорее случайно. Наш метод предназначен для тех, кого на профессиональном жаргоне принято называть по–граничниками. И они действительно находятся на грани дурного характера и болезни, патологии воспитания и патологии психики. А когда границы размыты, далеко не всегда бывает просто с первого взгляда поставить диагноз. Ну, а если уж специалисты ошибаются, то родителям это тем более простительно. Одна из самых распространенных ошибок — когда ребенка считают сверхзастенчивым, а на самом деле он аутичный.

Аутизм (от греческого слова autos — сам) - это патологическая отгороженность от мира, пребывание в некоей скорлупе. Такой ребенок как будто не замечает никого вокруг, не отвечает на вопросы, не смотрит в глаза, а если смотрит, то как бы сквозь. Когда пытаешься через эту скорлупу пробиться, например, активно привлечь аутиста к игре, он может реагировать слезами, криком, метаться, выбегать из комнаты. Причем реакции эти какие–то не совсем обычные. В них есть некая иноприродность, и поначалу даже трудно объяснить, в чем она заключена. Мы и сами долго не понимали — что, скажем, в испуге ребенка–аутиста такого странного, что странного в его мимике, смехе. Но постепенно, видя уже не одного и не двух таких детей, как нам кажется, догадались.

В поведении маленьких аутистов проглядывают атавистические реакции. Наверное, так бы вели себя первобытные люди, случайно очутившиеся в сегодняшней реальности. Правда, у тех, настоящих первобытных людей, была, что называется, прочная база, они сушествовали в некоем достаточно устойчивом космосе. Многочисленные страхи были включены в систему определенных верований и ритуалов, предполагавшую и множество отработанных защитных механизмов (вспомните, сколько разных охранительных суеверий у представителей диких племен, и поныне существующих на Земле). Чувство психической устойчивости давали им и всяческие трудовые навыки, имевшие в ту эпоху полновесную социальную значимость. Когда смотришь на монотонную бессюжетную игру аутичных детей, невольно представляешь себе первобытного человека, занимающегося однообразным физическим трудом: как он высекает огонь, или выдалбливает в камне отверстие, или перебирает зерно… Но там, в древней реальности, все это было оправдано, адекватно, а в современном историческом контексте выглядит очень странно, нелепо.

Ту же аналогию можно провести и относительно речи. Аутичные дети (осо–бенно, дошкольного возраста), часто го–ворят о себе в третьем лице («Юра не хочет», «Саша уйдет»), пользуются для выражения своих желаний неопределенной формой глагола («Пить!» — вместо «Я хочу пить»). И вообще их речь, с одной стороны, бедна и даже односложна, а с другой, — изобилует повторами, и эти повторы бывают ритмизированы. Такие речевые характеристики тоже подтверждают аналогию с первобытными людьми. Достаточно вспомнить диалоги Миклухи–Маклая с жителями Новой Гвинеи или описания более поздних исследователей.

Интересно и то, что многие аутичные дети чувствуют какую–то особую близость с животным миром. Боясь людей, они часто не боятся животных и прекрасно их понимают. У нас был восьмилетний мальчик, который панически бо–ялся любого контакта, не вступал в диалог и ни на полшага ни при каких обстоятельствах не отходил от своей мамы. Казалось, что он никого «в упор не видит». Однако, посмотрев его рисунки, мы поняли, что это совсем не так. Славик прекрасно видел зверей и прекрасно изображал их — в статике и в динамике. Его мама однажды принесла на занятие целую пачку рисунков. Кого там только не было! Спящая собака и идущая по крыше кошка, белка на дереве и бегущее стадо оленей. Он так точно подмечал пластику животных, что казалось, это нарисовано мастерской рукой художника–анималиста. А потом мама o показала нам рисунок, на котором был изображен автобус, полный пассажиров. И мы содрогнулись, увидев вместо людей каких–то звероподобных монстров, которые, если кого и напоминали, то египетских богов с песьими и птичьими головами. Зная обстановку, в которой рос Славик, можно со всей ответственностью заявить, что подобных иллюстраций он нигде никогда не видел.

Другой аутичный мальчик, правда, не такой тяжелый, — назовем его Кирюшей, — будучи поверхностно контактным с людьми, прекрасно контактировал с кошкой, которая жила в семье, мог с ней часами играть и даже вел что–то вроде дневника, в котором методично описывал ее повадки. Больше всего на свете он любил ездить на дачу, где можно было пойти в лес или на рыбалку. Если по каким–то причинам поездка на дачу отменялась, Кирюша был безутешен.

Возникает естественный вопрос: а что ж в этом ненормального? Ребенок просто очень любит природу. Тонко чувствующая душа, будущий поэт, художник, а может, биолог. Гарсиа Лорка в детстве мог часами сидеть в саду и беседовать с божьими коровками. Набоков обожал бабочек и знал про них все. Ну, а рыбная ловля какому мальчишке не по нраву?!

Но разница есть, и она очень глубинная. Мы думаем (хотя это всего лишь предположение), что гипертрофированная потребность аутичных детей в общении с природой в чем–то сродни потребности юноши Ихтиандра из фантастической повести А. Беляева «Человек–амфи–бия». Только тому нужна была не вся природа, а море. Без воды он начинал задыхаться.

У нас складывается впечатление, что ребенок–аутист тоже временами задыхается в своей защитной скорлупе. В психологической основе аутизма лежит страх. Безотчетная, непобедимая, иррациональная боязнь людей. А мир цивилизации — это по преимуществу мир людей. Мир главенства людей. Их зримое и незримое присутствие ощущается повсюду, на каждом шагу. И защитная оболочка — аура должна буквально облегать ребенка, чтобы он чувствовал себя в безопасности. Даже к матери у многих аутичных детей отношение сложное: при повышенной, прямо–таки «пуповинной» привязанности их агрессия может быть направлена на это единственное близкое им в мире людей существо.

Зато мир природы для них — свой. Там можно хоть на время расстаться с душной защитной оболочкой, с тесным «скафандром», ибо весь этот зелено–голубой мир — огромный, просторный защитный купол. «Мы одной крови, ты и я», — мог бы вслед за Маугж повторить аутичный ребенок лесному зверю. И его любовь к кошке или собаке — это любовь братская, а не покровительственная. Любовь к земляку, наконец–то встреченному на чужбине.

Нет, конечно, страхи и на природе полностью не исчезают. И тоже бывают не совсем тривиальными (например, может пугать шелест листьев, паутина). Но все–таки родители почти всех аутичных детей, которые попадали к нам, свидетельствовали, что их сын или дочь на природе чувствуют себя в родной стихии и часто обнаруживают неожиданное знание природного мира, как будто они родились и выросли в лесу, а не в городской квартире.

Подтверждает нашу гипотезу и то, что аутичные дети в своих фантазиях часто перевоплощаются в животных. А страдающий аутизмом и посещавший наши занятия пятилетний Алеша поначалу панически боялся кукол–людей. Зато с перчаточной собакой не расставался ни днем, ни ночью.

В последнее время мы все чаще и чаще по разным поводам задумываемся об уже упоминавшемся загадочном явлении, которое Карл Юнг называл коллективным бессознательным. Так вот, каждый раз, когда видишь ребенка–аутиста, не покидает ощущение, будто его коллективное бессознательное не прячется где–то на должной глубине, в самых недрах души, а заполняет непропорционально большое психическое пространство. Хочется даже сказать не «заполняет», а «затопляет». Личность утоплена в этой морской пучине коллективного бессознательного, в его безднах (бездна!). Как выявить жемчужину личности? Куда за ней нырять? И есть ли она вообще?

Многие специалисты, имеющие дело с детским аутизмом, говорят об удивительной противоречивости в поведении таких детей, об их так называемом мозаичном развитии. В чем–то они могут опережать своих сверстников, а в чем–то безнадежно от них отстают. Например, двухлетний ребенок, по данным К. С. Лебединской и О. С. Никольской («Диагностика раннего аутизма». М., «Просвещение», 1991), не пони–мающий, что такое «я», «мы», «они», свободно владел при этом сложной развернутой фразой. Те же авторы указывают на такие интересные случаи: двухлетний аутичный мальчик, который, казалось, не замечает ничего вокруг, ушел с дачи и, правильно пройдя несколько поворотов, пришел к водонапорной башне, где впервые был с отцом два дня тому назад… Или: мальчик, которому ставили диагноз умственной отсталости, в два года собирал разрезные картинки, мог показывать на рисунках с контурами графических фигур пирамиду и конус.

Поскольку нас более всего интересуют эмоциональные проявления, мы, когда имеем дело с аутичными детьми, бываем более всего поражены внезапными проблесками именно в этой сфере, будто тайная жемчужина подает слабые сигналы о том, что она все–таки есть. Приведем два ярких случая.

Славик, юный художник, о котором мы уже упоминали, вел себя на занятиях очень отрешенно; улыбался бессмысленной улыбкой, никак не реагировал на наши слова, а за ширмой, как эхо, повторял обрывки фраз, произносимых матерью. (Такая эхолалия — тоже весьма частая особенность детей–аутистов.) И вдруг, на четвертом занятии, произошел некий прорыв. Зайдя за ширму, Славик неожиданно вступил с нами в диалог. Это продолжалось несколько минут, и когда он вышел из–за ширмы, мы увидели на его лице совсем другую улыбку — улыбку счастья.

Девятилетний Вася напоминал мальчика Кая из «Снежной королевы». Казалось, что в его сердце застрял ледяной осколок, и большие серые глаза напоминали ледышки. Даже когда он плакал, ледышки не таяли, а лишь слегка подтаивали. На протяжении двухмесячного цикла занятий Вася не проявлял никаких человеческих эмоций. В особенности, позитивных. На все происходившее на ширме он или смотрел равнодушно, или вовсе не смотрел, а уткнувшись матери в колени, бубнил что–то свое. Когда другие ребята смеялись, он никогда не заражался их смехом, а если — обычно не к месту — смеялся сам, в этом смехе тоже было что–то ледяное, механическое, пугающее. Не трогала его и наша похвала. Казалось, ему ни до кого и ни до чего нет дела.

Однако после первого цикла занятий он стал пусть формально, но все–таки чуть более контактным. Поэтому мы решили рискнуть и взяли его в спектакль «Волшебный сад», где он получил роль Ледышки. Репетиции с участием Васи, честно говоря, были для нас сущим кошмаром. Васино тяжелое поведение продолжалось, но теперь от него больше зависели все остальные. Этим «остальным» очень хотелось, чтобы спектакль получился, а Васю это как будто абсолютно не волновало. Временами создавалось впечатление, что он ведет себя еще более отчужденно, чем раньше. Например, он мог в разгар репетиции ползать по полу. А мог молча выйти за дверь. Текст он, правда, помнил идеально, и в тех случаях, когда его удавалось сосредоточить на действии, произносил его с монотонностью автомата. (Справедливости ради надо заметить, что многое в поведении Васи соответствовало его персонажу Ледышке.)

Тем временем дата «премьеры» приближалась, и мы обе потихоньку впадали в уныние, представляя себе, как Вася на глазах у изумленной публики будет жить «своей отдельной жизнью», не имеющей никакого отношения к спектаклю. Короче говоря, ждали провала.

К счастью, жизнь преподнесла нам приятный сюрприз. Мало того что Вася на протяжении всего получасового спектакля находился на сцене, а не ушел побродить по коридору, так он еще и сам, без напоминаний, «включался» в нужных местах и произносил свой текст. Да, несколько монотонно — ну так он и играл Ледышку!

Но главное произошло после спектакля. Когда отгремели аплодисменты и артисты получили цветы, Вася неожиданно подбежал к нам и несколько смущенно (но не отчужденно, как обычно!) спросил:

— Я хорошо играл?

— Чудесно! Прекрасно!! — ответили мы с неподдельным восхищением. Вася просиял и обернулся к матери:

— Видишь? Им понравилось!

Мать достала из сумки пакетик с конфетами, и вдруг… Вася подошел к ребятам и стал их угощать. (О, счастливые моменты педагогики!) Мать сказала, что он это делает впервые в жизни, а мы в который раз подумали, что безразличие аутистов не тотально и, быть может, вторично. А первичен все тот же архаический, непостижимый, иррациональный страх…

Ни в коей мере не претендуя на роль специалистов по детскому аутизму, ибо, повторяем, такие дети попадали к нам скорее по ошибке, мы все же хотим поделиться некоторыми соображениями о том, как стоит с ними работать. Если оперировать понятиями психоэлевации, то патологическую доминанту в подобных случаях искать не стоит, потому что дети–аутисты психически устроены по–другому; это, на наш взгляд, как бы другая система. Выражаясь компьютерным языком — другая программа. В чем–то она похожа на программу обычных людей (и поэтому так велик соблазн объяснить многие странности поведения избалованностью, распущенностью и т.п. или же активизировать поиски патологической доминанты), а в чем–то принципиально другая.

Мы, работая с аутистами, принимаем за патологическую доминанту весь этот характер в целом. Ставить перед собой задачу полного излечения было бы здесь, как нам кажется, наивным и самонадеянным. Однако при длительной, упорной и терпеливой работе — в данном случае не только от специалистов, но и от родителей (главным образом!) зависит не просто много, а колоссально много — можно добиться следующего результата: ребенок, который изначально выглядел тяжелобольным и контакт с которым был невозможен, будет выглядеть несколько странным и не очень общительным. Есть разница? Мы–то, видевшие этих детей «в начале и в конце», хорошо знаем, сколь она огромна. Попутно заметим, что ту же самую задачу мы выдвигаем, работая с шизофренией. (Кстати, многие специалисты считают аутизм одним из проявлений шизофрении, но есть и такие, которые полагают, что это — самостоятельное психическое заболевание.)

Имея в виду конечную цель, важно разделить путь к ней на небольшие отрезки. И крохотному шажку вперед радоваться как огромному продвижению. Далеко не все родители это понимают, многие мечутся из крайности в крайность: либо ничего нельзя поделать, либо подавай все сразу.

Переходя к конкретным советам, прежде всего укажем на необходимость кардинального изменения родительской установки по отношению к ребенку. Когда от него хочешь чего–то добиться, надо неустанно твердить одно и то же. Психологически это сделать очень трудно. И потому, что вообще трудно перейти на такую несколько механическую, монотонную манеру общения, и потому, что аутисты не умственно отсталые (в подавляющем большинстве). Каково твердить сто раз, когда знаешь, что ребенок вообще–то способен понять сразу?!

Помнится, мама одной аутичной девочки спросила:

— Что, по–вашему, я должна ее дрессировать?

Тогда мы были еще неопытны и не знали, что на это ответить. А теперь не побоимся сказать: «Да». В какой–то степени это можно назвать дрессировкой, особенно если вспомнить изначальный смысл французского слова «dresser». А это значит «воздвигать, поднимать, обучать, обтесывать». (Заметьте, что значение «подни–мать» близко по смыслу латинскому слову «еlеvаrе»!) Поэтому, говоря о методичном, терпеливом, даже монотонном «натаскивании» аутичного ребенка на правильные модели поведения, мы отнюдь не «поступаемся принципами» возвышения души. Планку нужно всегда задавать достаточно высокую. Быть может, даже более высокую относительно состояния ребенка, чем в работе с невротиками. Задачи, поставленные в данном случае, должны быть не просто в зоне ближайшего развития, а на ее дальней границе.

Скажем, на наших занятиях мы, учитывая особенности детей–аутистов, тем не менее сажаем их за тот же самый журнальный столик, вокруг которого сидят остальные дети. Конечно, многие аутисты порываются выскочить из–за стола, забиться в угол, вовсе убежать. Конечно, в самых крайних случаях мы позволяем ребенку выйти из комнаты (да и то ненадолго), так же как позволяем сидеть на коленях у матери, если он ни в какую не хочет сидеть отдельно. Но, как правило, просим мать удерживать аутиста за общим столом. Можно воспринимать это как насилие над личностью, а можно и как целенаправленное усилие, которое дает хорошие результаты.

То же относится и к включению таких детей в общее театрально–игровое действо. Конечно, сами они включаться в него не будут, и от нас, как и от родителей, требуются очень большие усилия. Обычно мы советуем взрослому, который водит ребенка на занятия, пояснять, комментировать ему на ухо происходящее, дома по многу раз возвращаться к увиденному, проигрывать сценки, демонстрировавшиеся в «кукольном театре» ведущими и другими детьми. Ну и, разумеется, добиваться, чтобы ребенок, хотя бы дома, участвовал в показе своих собственных этюдов.

Нам уже известно, что поначалу ребенок оказывает бурное и стойкое сопротивление попыткам вовлечь его в занятия, однако если проявить твердость (конечно, не перегибая палку и стараясь как можно больше задействовать систему стимулов и поощрений, то есть, опять же, применить умную силу, а не насилие), аутист не только в конце концов подчинится, но будет испытывать все более и более явственную потребность высунуться из своей защитной скорлупы. И контакт с окружающими будет приносить ему огромную радость!

Мы пришли к этому выводу совсем не сразу. Напротив, наблюдая за поведением аутичных детей, неоднократно задавались вопросом: а не самодостаточны ли они? И если да (а такое впечатление создается), то имеем м мы право в угоду норме выводить их из комфортного состояния? Они не контактны, но их это вроде бы и не беспокоит. Все равно, сколько ни старайся, совсем нормальными они скорей всего не станут… Может, лучше не нарушать защитной ауры, чтобы ребенок жил, не подозревая о своей ущербности? Согласитесь, эти вопросы отнюдь не праздные, а очень даже серьезные.

Но когда видишь, как радуется аутичный ребенок, вступив наконец с кем–то в контакт, как бывает счастлив, обретя во дворе приятеля, — понимаешь, что работать с такими детьми стоит, ибо им вовсе не так уж и комфортно в состоянии глубокого одиночества.

Примеров много, но мы приведем один из последних. Одиннадцатилетняя Жанна, приехавшая к нам из Средней Азии, производила пугающее впечатление. Она пряталась за мамину спину, хотя уже была с нее ростом, сидела ссутулившись, с насупленным выражением лица. Это выражение становилось яростным при малейшей попытке контакта со стороны взрослых. Стоило дотронуться до ее плеча или головы, как она, сердито оскалившись, замахивалась и даже могла больно ударить. Разумеется, ни о каком активном участии в занятиях не могло быть и речи. В отличие от других детей с подобным заболеванием, которые хотя бы за ширму заходили и молча стояли там рядом с мамой, показывающей за них этюды, Жанна наотрез отказывалась даже от этого. На занятия она ходить не хотела и все время требовала, чтобы «приехал папа и забрал домой».

И что же? Постепенно она стала проявлять интерес к тому, что показывали мы или другие дети, потом начала разыгрывать сценки дома, потом зашла за ширму и даже участвовала в финальной сцене занятий, когда собаки совершают подвиг. Конечно, мы дали ей не очень трудное задание — разноцветная Жучка должна была подойти к кукле–фее и лизнуть ее, — но, учитывая состояние Жанны, мы и на это пошли с опаской: вдруг не получится? Представьте себе, не только получилось, а получилось неожиданно легко!

Однако самое интересное даже не это. Когда за ними наконец–то приехал папа, Жанна, которая так его жлала, ни в какую не хотела уезжать в свой Чимкент, а рвалась продолжить «уроки» (так она, никогда не ходившая в школу, это называла). А спустя полгода мама в телефонном разговоре сообщила, что Жанна мечтает вернуться в Москву, к нам и нашим куклам. А ведь какой соблазн был вначале — оставить ее в покое, не мучить ребенка, пришедшего за свои одиннадцать лет жизни в состояние глубокой декомпенсации!

Что бы мы еще посоветовали в работе с аутичными детьми? Стараться по возможности ввести их в рамки общепринятого поведения. Повторяем, есть очень большой соблазн оставить их такими, какие они есть. Мы уже не раз встречались с рекомендациями, звучащими примерно так: «Не трогайте его. Он не больной, он другой. Пусть продолжает жить в своем богатом и своеобразном мире». Даже если это и верно (хотя на самом деле весьма проблематично), то за утешительными для родительского уха словами все равно кроется самая настоящая безответственность. Что станется с таким ребенком в будущем? Какая судьба ждет его мать? Кому он будет нужен, когда ее не станет?

И еще о поведенческих рамках. Мы думаем, чго в работе с аутистами объяснения, почему следует делать именно то, поступать именно так, должны сводиться к минимуму или отсутствовать вовсе: «так надо, это хорошо, а вот этого нельзя, это плохо».

Очень полезно, придумав истории, в которых действуют «примерные» (скажем, Иванушка с Аленушкой) и «скверные» (скажем, Катька с Петькой) герои, разыгрывать эти истории дома на столе с самьми обычными куклами, разыгрывать по многу раз; при этом, что–то видоизменяя или дополняя переносить модели поведения, представленные в этих историях, на жизненные ситуации, связанные с ребенком, обращать его внимание на то, как ведут себя окружающие и сравнивать их поступки с поступками как «примерных», так и «скверных». Через некоторое время аутисты втягиваются в эту игру, она им очень нравится и безусловно влияет на перемены в их собственном поведении к лучшему.

Очень полезно аутистам выполнять и упражнение «Зеркало». Основную идею этого упражнения мы позаимствовали из книги М. И. Чистяковой «Психогимнастика», однако дополнили и несколько видоизменили его. Дети должны дома перед зеркалом показывать с помощью мимики различные эмоции. Кроме того, важно добиваться, чтобы они не просто показывали эти эмоции, но и соотносили их с какими–либо событиями. Например, вы говорите; «Ну–ка покажи страх (ярость, удивление, радость, обиду и т. д.). А теперь придумай, чего ты испугался?» Разумеется, для аутичных детей это упражнение будет невероятно трудным, и вас должно радовать, если они смогут хотя бы грубо, приблизительно показать заданную эмоцию. (Кстати, давая упражнение «Зеркало» детям, больным шизофренией, мы сделали одно очень любопытное наблюдение. Они могут достаточно хорошо изображать самые разные эмоции. Но есть одна, изображение которой никак у них не получается. Это… жалость, нежность, сострадание. Дети обычно очень стараются, но вместо ласкового, жалостливого выражения на их лицах появляется какая–то жуткая, мучительная гримаса. Так что для нас «Зеркало» давно стало еще и микротестом. Мы считаем, что работая с шизофрениками, следует упорно и целенаправленно формировать у них чувство жалости к окружающим.)

Когда задание «Зеркало» будет более или менее освоено, необходимо расширить его; просить ребенка показывать уже не свои, а чужие эмоции и придумывать, когда, в каких случаях другие люди волнуются, изумляются, восторгаются, боятся и т. п. Перенос уже понятных, «переваренных», «расшифрованных» эмоций на внутренний мир других людей будет помогать аутистам преодолевать страх перед этим миром.

Следующее игровое упражнение также очень показано подобным детям. Мы называем его «Улица». Идя по улице или садясь в транспорт, предложите ребенку вот какую игру; посмотреть (предположим, в течение минуты) на какого–то человека, а потом устроить соревнование, кто из вас запомнил больше деталей его внешности. Начинайте опять–таки с простого — с одежды. Затем займитесь внешностью. Потом, когда и этот уровень будет освоен, переходите на другой: учите ребенка определять выражение лица выбранного вами прохожего и придумывать историю, связанную с этим выражением лица. Например, у женщины усталый вид. «А почему она могла устать? Давай придумаем». Не требуйте, чтобы ребенок сразу же все придумывал сам, помогайте ему, но при этом и поощряйте его инициативу. Главное, помните: для аутиста это все очень трудно, гораздо труднее, чем вам кажется, и надо поощрять малейшие успехи в данной области.

Мы уже упоминали про рисунки детей, страдающих аутизмом. Про то, что они почти никогда не рисуют людей, а если и рисуют, то каких–то чудовищ. Советуем целенаправленно учить изображать человека, поначалу давая ребенку схематичный образец (да, как в детском стишке; точка, точка, два крючочка, носик, ротик, оборотик… и т, д.). Пусть копирует ваше изображение. Потом постепенно добивайтесь большей самостоятельности. Придумывайте милые, забавные сюжеты для рисунков. И опять–таки, обращайте повышенное внимание на эмоции персонажей. Учите детей (конечно, приблизительно, но хоть как–то!) изображать эти эмоции на рисунках.

Ну а сейчас несколько этюдов, которые мы даем на дом аутичным детям. Как вы понимаете, ребенку нельзя сказать, что в характере собаки превалирует аутистическая отгороженность от мира. Поэтому мы говорим о рассеянности, задумчивости либо застенчивости.

Этюд 1. Хозяин привел собаку на собачьи бега. Собака задумалась, вела себя рассеянно. Все побежали, а она, не услышав команду «На старт! Внимание! Марш!», топталась на месте. Очнулась собака лишь тогда, когда соревнование уже закончилось. Все смеялись над ней и над ее хозяином. Хозяину стало неприятно. Что он сказал собаке?

Этюд 2. Хозяин пошел с собакой гулять. Хозяин пошел в одну сторону, а собака по рассеянности в другую. И, конечно, заблудилась. Спросить у прохожих, как ей попасть домой, она постеснялась. Бегала то в одну сторону, то в другую, лаяла, скулила. Хозяин, когда заметил пропажу собаки, тоже перепугался и кинулся ее искать. Наконец, нашел. Какой диалог состоялся между ними?

Этюд 3. Хозяин вышел со своей собакой во двор и вынес игрушки. Потом ему захотелось попить, он решил на минутку сбегать домой и говорит собаке: «Слушай, посторожи, пожалуйста, мои игрушки». «Иди, не волнуйся», — ответила собака. А сама, когда хозяин ушел, по обыкновению задумалась и не заметила, как игрушки кто–то унес! Хозяин вернулся, увидел, что игрушек нет и горько заплакал. Ему было так обидно! Что он сказал собаке?

Этюд 4. Хозяин послал собаку в булочную за сладкой булкой. Она по рассеянности пошла… (придумать, куда) и принесла… (придумать, что — как можно смешней!) Диалог хозяина с собакой.

Этюд 5. Собака вышла во двор без хозяина и о чем–то задумалась. Мимо нее прошла одна дворовая собака и приветственно тявкнула — наша собака не ответила, прошла другая — она опять не ответила. Когда проходила третья, собака услышала ее приветствие, но… постеснялась ответить. Дворовые псы обиделись, подумали, что она не здоровается от заносчивости, а вовсе не от рассеянности или стеснительности. И придумали они месть… (придумать что–то смешное!) Собака пришла жаловаться хозяину, а он ей сказал… (что именно?) В следующий раз, когда собака вышла во двор… (Положи–тельный вариант.)