ЛЕКАРСТВО — КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР


...

ЗАПРЕТНАЯ ЧЕРТА

Одним из серьезных поведенческих отклонений несомненно является воровство, как с точки зрения психических деформаций, так и с точки зрения социальных последствий. Ведь воровство — это и отклонение, и преступление.

Сейчас нередко можно услышать, что в России народ вообще вороватый, что это, мол, в крови испокон веков. В доказательство цитируют Н. М. Карамзина. Якобы на вопрос, как он при помощи одного слова определил бы Россию, великий историк ответил: «Воруют». Ну и, конечно, приводят множество примеров крупного и мелкого расхищения государственного имущества.

Не будем долго полемизировать и распространяться о том, что в массовом сознании советского периода существовало резкое разграничение государственной общенародной собственности и собственности личной, принадлежащей другому человеку. Но вот по поводу того, что это в крови, хотим уверенно возразить. Когда какая–то черта, что называется, исконная, она проявляется уже в детстве. Причем в детстве даже более отчетливо, чем в зрелом возрасте, ибо еще не замаскирована, не скорректирована, не уравновешена воспитанием.

Например, застенчивость у множества наших людей действительно в крови, и это очень видно по детям, по частоте родительских жалоб на гипертрофию этого свойства. А у кавказских детей, которых в последнее время нередко приводят к нам на прием, пожалуй, одной из доминирующих врожденных черт можно назвать стремление к лидерству.

Возвращаясь к воровству: если бы народ у нас был вороватый, то и дети как минимум через одного норовили бы что–нибудь стянуть. Но ничего подобного мы не наблюдаем ни на своих занятиях, ни в быту. Более того, жалобы на детское воровство встречаются в нашей психокоррекционной работе крайне редко и при этом расцениваются родителями как вселенская катастрофа, как нечто такое постыдное, о чем даже в беседе со специалистом сообщают, краснея до ушей. Интересна и такая деталь: если ребенок пойман на воровстве, этот симптом моментально выходит для взрослых на первый план и они уже готовы смотреть сквозь пальцы на все остальное. Какая же это национальная черта, если жвачка, украденная из маминой сумки пятилетним несмышленышем, вызывает такую панику?

Очень интересно и другое. В 1992–1993 годах воришки буквально посыпались на нас, нам даже пришлось разработать особый вариант методики. Вначале мы были удивлены, потом привыкли и решили про себя, что все большее и большее число любителей чужой собственности становится некой устойчивой тенденцией, с которой волей–неволей надо смириться.

Но вскоре произошла обратная неожиданность. Примерно с весны 94–го года «кривая детского воровства» резко пошла вниз. Если в 92–м году на группу из восьми человек стабильно приходился как минимум один воришка, к концу года — часто двое, а в 93–м бывало уже и по трое на одну группу, то в 94–м мы вздохнули с облегчением: их попалось всего двое за целый год. Сейчас эта картина сохраняется.

Какое–то время мы недоумевали. В чем же дело? Ведь преступность растет, и детская — в том числе. А на наших занятиях все наоборот. Сейчас, по прошествии некоторого времени, кажется, мы все–таки догадались о причинах такого несовпадения. Похоже, это была одна из форм реакции на то, что так цинично называлось «шоковой терапией». Дети слишком активны, поэтому, в отличие от взрослых, не могут впасть надолго в состояние прострации, анабиоза. Утопить свой ужас в вине (а в то время ужас был буквально разлит в воздухе — как жить, на какие деньги купить кусок сыра? — и дети с чуткостью антенн это все улавливали) - взрослый способ реагирования. К этому надо прибавить массу соблазнов на каждом шагу, в каждом ларьке, и уголовные интонации тогдашней телерекламы.

А если учесть, что заповедь «не укради» в первые 10–15 лет жизни далеко не у всех успевает стать железным табу, то «бум» детского воровства становится вполне объяснимым.

Но почему же сейчас среди наших пациентов оно почти сошло на нет, хотя в целом по стране детская преступность растет? А потому, что наступила — не знаем, надолго ли — относительная экономическая стабилизация, состояние шока прошло. Разлившаяся река рано или поздно входит в свои берега, то же и с детским воровством. Оно вернулось в маргинальные слои общества, где, собственно, всегда и обитало. Разумеется, нельзя сказать, что общественная «река» полностью восстановила свои границы. Маргинальный слой общества увеличился, потому и возросла детская преступность. Но к нам–то обращаются по большей части люди, не выпавшие из культуры и, следовательно, очень большое внимание уделяющие воспитанию детей, их поведению и деформациям этого поведения. Правда, рост невротизации не прекратился, он продолжается. Но сама невротизация протекает уже не в шоковом режиме.

Поэтому мы хотим сразу предупредить, что будем писать, если так можно выразиться, о «невротическом» воровстве и не затронем проблемы детей, которые растут в асоциальной среде, поскольку они к нам не попадают. Ведь к нам обращаются не сами дети — их приводят обеспокоенные родители. Кроме того, мы имеем дело с детьми, у которых нормальное умственное развитие, а надо сказать, что воровство очень часто сочетается с некоторой интеллектуальной сниженностыо, когда низменные желания оказываются сильнее разума. Ну и, наконец, стоит особняком и тоже не входит в сферу нашей компетенции одна из форм психического расстройства, называемая клептоманией, когда крадут не обязательно что–то, обладающее реальной ценностью, а прельщаются, как сороки, яркой и блестящей чепухой (например, красной упаковочной ленточкой или фольгой от шоколада).

И еще. Нам кажется бессмысленным вести разговор о проблеме детского воровства, не связав это напрямую с формированием строгих, даже непреложных запретов (табу). Сейчас эта задача существенно усложнилась. Как ни странно, одним из препятствий стал рационализм, вошедший сейчас в моду и сильно отразившийся на принципах воспитания. Считается, что детям, даже малолетним, все надо объяснять. Мы думаем, что это заблухдение, как, впрочем, и любой перехлест. Да, конечно, многое надо объяснять. Но есть вещи, которые объяснять не стоит и даже вредно, ибо это может расшатать «гранитные берега» коллективного бессознательного, глубинные основы человеческой этики. Например, как рационально объяснишь, почему нельзя совершать убийство? Грех? А вы докажите! Кто это сказал? Бог? А вы докажите, что Он есть… Или почему нельзя жениться на сестре. Или есть человеческое мясо.

Возвращаясь к нашей теме — как объяснить маленькому ребенку, у которого, с одной стороны, столько желаний, а с другой, никакой материальной возможности их удовлетворить, — как объяснить ему что воровать нельзя? Ведь как раз с рациональной точки зрения нет ничегр страшного в том, что мальчишка вытащит у своего папы из кармана мизерную, часть денег на сладость. Он сделал это тайком? Но ведь если попросить открыто, папа не даст. Он каждый день твердит о том, что жвачка вредна для, зубов, а от мороженого болит горло. И вообще… «легче удавить, чем прокормить», «на вас не наработаешься» и т.п.

Заповедь «не укради», как и остальные заповеди, дана свыше и в этом смысле иррациональна, то есть неподвластна человеческому разуму, не, находится в поле ею выбора. Нельзя — и все!

Кроме того, сейчас, как никогда раньше, трудно внушить детям стойкое отвращение к воровству. Конечно, нельзя сказать, что воровство напрямую объявлено достоинством. Но слишком уж много в данном вопросе появилось «разночтений». Да, красть вроде бы нехорошо, но тогда почему по ТВ так усиленно рекламируют всякие дорогие путешествия и шикарные автомобили? А мама говорит, что честный человек и за целую жизнь столько не заработает… А вчера папин товарищ приходил, рассказывал, как его сосед хорошо устроился. Гонит за границу медную проволоку и уже построил дом на Кипре. Три машины угнали у него, так он даже в милицию не стал заявлять — сразу четвертую купил. Папа слушал–слушал, а потом вздохнул: «Эх, живут же воры!..» А дедушка добавил: «Первый вор — это государство. Вон стариков как ограбили…» Еще поздно вечером выступал один известный артист и сказал, что только мафия может навести у нас порядок. А мафия… это разве не воры?

Понятно, что в такой ситуации не очень–то легко воспитывать честность. Теперь на это надо обращать гораздо больше внимания, чем раньше. Родители, как правило, это понимают. Они не понимают другого: как в сегодняшних условиях «размытых берегов» с этим справиться? Тем более что физические наказания педагогика давно осудила, а теперь многие склоняются к тому, что главное — дать ребенку свободно развиваться, наказания же ущемляют эту свободу, их надо вовсе отменить. Лучше не наказывать, а объяснять.

Нам кажется, мы достаточно убедительно показали, что не все и не всегда стоит ребенку объяснять. Поэтому теперь поговорим о наказании.

Сколько раз приходилось слышать, в том числе и в связи с воровством: «Ничего на него (на нее) не действует. Уж я и так, и сяк… Все перепробовала — без толку!»

И бывает нелегко объяснить, что за воровство нужно не просто наказывать, а наказывать очень сурово. Причем независимо от реальной ценности украденного: за ластик точно так же, как за бабушкину пенсию. Чтобы «нельзя» зафиксировалось на уровне рефлекса.

«Да мы его били, — жаловалась мать тринадцатилетнего мальчика. — Отец даже ремнем врезал». Как ей было втолковать, не боясь показаться монстрами, что для тринадцатилетнего «подростка из подворотни» (а Денис был именно таким) пара ударов ремнем — это тьфу! Наказание должно быть соотнесено с ребенком не только в одну сторону — как бы не пережать, — но и в противоположную. Недожать не менее опасно, чем пережать. Да–да, не только бессмысленно, но и опасно. Почему? А потому, что воровство — одно из проявлений своеволия, и если взрослый, вступая с ним в борьбу, терпит поражение, то, во–первых, рецидив почти гарантирован, а во–вторых, ребенок утверждается в мысли, что он сильнее взрослого, а значит, взрослому в следующий раз нужно будет усилить наказание. Снова не поможет — снова усилить. Но ребенок ведь с каждым разом получает своеобразную закалку. И каким тогда в конечном счете должно быть наказание, чтобы наконец проняло? Казнь через повешение?

Пожалуй, лучше все–таки, стиснув зубы и преодолев вполне естественную жалость, в самый первый раз, не дожидаясь «развития сюжета», наказать воришку как следует, чтобы надолго запомнил, чтобы неповадно было. Поступив так, вы на самом деле пожалеете его гораздо больше. Хотя бы потому, что избавите от страшной судьбы, которая его ждет, если «сюжет» все–таки будет развиваться..

Ну, а что такое суровое наказание? Порка? В том числе, конечно, и порка, но не только она. Весь вопрос в том, что для данного ребенка (учитывая возраст, характер, пристрастия, отношения с родителями) - самое страшное. К примеру, для подростка физическое наказание, даже суровое, уже не очень страшно, а потому и не очень актуально. Хотя, если это подросток сверхсамолюбивый, здесь может сыграть огромную роль не страх физической боли, а непереносимое унижение, то есть порка окажется вполне эффективной. На многих детей действует резкое прекращение контакта с родителями (в том случае, если этим не пользуются часто), а на многих — позор оглашения факта вороства. Самое главное, чтобы не было пустых угроз. «Приговор» следует привести в исполнение и желательно сразу после «раскрытия преступления». Но, конечно, не следует заигрываться. Предположим, если вы видите, что ребенок потрясен рассказом о его проступке одной вашей подруге, то не обязательно рассказывать еще троим. Но обязательно, как мы считаем, дождаться раскаяния и обещания никогда в жизни так не поступать. Причем не вы должны заглядывать ему в глаза и спрашивать: «Ну? Ты обещаешь? Ты больше никогда так не будешь?», а он должен прийти к вам и все сказать сам. Помните, что для всех детей, даже для очень демонстративных и своевольных, как бы они ни пытались показать свое безразличие к бойкоту, хорошие отношения с родителями — огром–ная, ни с чем не сравнимая ценность!

Но что же можно сказать о мотивах воровства среди детей, которыми занимаемся мы, т.е., в основном, среди детей невротического склада?

Прежде всего то, что они (мотивы), как правило, не связаны напрямую с непреодолимой жаждой владеть украденным. Не связаны они и со слабым осознанием тяжести проступка. Иными словами, это мотивы опосредованные. Они бывают самыми разными. Тут и отчаянная попытка привлечь к себе внимание, и жажда самоутверждения, и ницшеанская проверка себя («могу ли я преступить запретную черту?»), и желание приобщиться к миру взрослых, и бунт против гиперопеки. А часто и все вместе.

Мать девятилетнего Лени Д. начала разговор с нами со слов:

— Я ни на что не надеюсь. Все перепробовала — и как горох об стенку. Короче, мой сын — кандидат в колонию. Это однозначно. А к вам я пришла просто так, для очистки совести…

Леня стал заниматься у нас, и очень быстро выяснилось, что он безумно привязан к матери. А мать вторично вышла замуж и уже два года жила отдельно от сына.

— Муж у меня нервный товарищ, — объяснила она, — до сорока лет жил с горячо любимой мамочкой и детей не выносит.

Впрочем, она призналась, что и ее ребенок тяготит, что она не любит с ним играть, заниматься, и вообще ей все это неинтересно.

Мы поняли, что мальчик остро переживал равнодушие матери и предпочитал вызывать пускай отрицательные, но сильные эмоции с ее стороны. Воровством он этого добивался. Мать впадала в состояние неистовства, кричала, плакала, проклинала Леньку и весь белый свет. А он… он почти блаженствовал. Мать же еще больше ужасалась, видя такую странную реакцию, и обзванивала валютные аптеки в поисках таблеток, прописанных психиатром.

Нельзя сказать, чтобы эта женщина ни в чем нас не слушалась. Нет, она начала уделять сыну больше внимания, даже пыталась неуклюже приласкать его (чего раньше не делала никогда!). Воровство стало случаться реже — раньше мальчик воровал чуть ли не каждый раз во время встреч с матерью или непосредственно накануне.

Но в одном мать была непреклонна: Ленька по–прежнему жил с бабушкой и дедушкой. К счастью, в дело вмешалась судьба. Придя на очередное занятие, Ленька с восторгом оповестил всех присутствующих, что теперь он живет с мамой.

— Мои родители его просто выгнали, — пояснила, оставшись с нами наедине, мать. — Он их до ручки довел… А папа недавно перенес инфаркт. Так что теперь мое сокровище со мной!

После этого мы видели Леню с интервалами в полгода и год. За все время он совершил кражу всего один раз: в летнем лагере, где ему очень не нравилось и куда мама за месяц ни разу не приехала. Кстати, его отчим оказался не таким ух страшным детоненавистником, а, напротив, принял самое деятельное участие в воспитании пасынка.

Случай Шуры по внешним обстоятельствам во многом напоминал случай Лени. Шура тоже жил с бабушкой и дедушкой, тоже воровал (как правило, у домашних), тоже доводил этим свою мать до исступления и тоже любил всякие демонстративные выходки. Казалось бы, все идентично. Но мотивы воровства были совсем другие. Попутно заметим, что по богатству и сложности мотивации воровство, быть может, стоит на первом месте среди поведенческих отклонений невротической природы. I

У Шуры, конечно, были непростые отношения с родителями. А у кого при раздельной жизни они простые? Кстати, обстоятельства вскоре изменились — родители получили квартиру и забрали мальчика к себе, но кражи продолжались. Главным, как показала работа с Шурой, тут было другое. Шура по своему невротически хрупкому складу характера принадлежал к категории «интеллигентных» детей, но, будучи мальчиком очень амбициозным и своевольным, жаждал каждую минуту привлекать к себе внимание. А в классе, где он учился, собрались, как нарочно, все дворовые хулиганы, поэтому престижной была «крутость», а вовсе не интерес к исторической литературе. Не обладая особой физической силой и храбростью, Шура не мог рассчитывать на победы в драках и надеялся купить уважение шпаны нехитрым ассортиментом коммерческих ларьков. Денег, которые ему давали на школьный завтрак, естественно, на это не хватало, и пришлось немного «позаимствовать» у родственников. Шура, правда, не рассчитывал, что аппетиты шпаны будут расти в геометрической прогрессии. Когда «крутяки» прогуляли за один день всю дедушкину получку и потребовали еще, он и сам был бы рад от них отвязаться, но уже не знал, как.

Переехав к родителям и поменяв школу, Шура, хоть и прекрасно представлял себе последствия своих «подвигов», тем не менее очень быстро воссоздал старую ситуацию. Причем в новом классе вовсе не было засилия шпаны, но он, как многие невротики, имел склонность к тревожным ожиданиям, и смоделированная им заранее стрессовая ситуация настолько завладела фантазией мальчика, что оказалась сильнее реальности. Ну, а на ловца и зверь бежит. Единственный хулиган, который был в классе, моментально прилип к новенькому, стал вымогать деньги, угрожать, избивать.

В работе с этим мальчиком предподросткового возраста (то есть случай был достаточно запущенным!) мы пошли сразу в нескольких направлениях. Во–первых, дали ему возможность самоутвердиться. Кроме того, что он был признан «великим артистом», мы просили его то рисовать декорации, то двигать мебель, то даже ремонтировать театральную ширму. И постоянно хвалили за ум и интеллигентность. Во–вторых, мы постарались снять невротические страхи перед хулиганами. В этюдах «хозяин–собака» вороватой и одновременно трусливой была его Жучка. Шура в роли собаки постоянно попадал в трагикомические ситуации, а в роли хозяина вынужден был ее и вызволять, и наказывать, и воспитывать.

Вдобавок, мы впервые попробовали… элевировать страхи! Договорившись заранее с педагогом, который руководил детской студией компьютерной мультипликации, мы направили Шуру туда (он, конечно, был в восторге!) и разработали для него специальную программу. Суть ее сводилась к тому, что, сочиняя сценарии будущих компьютерных мультиков, Шура под руководством педагога должен был вплетать в сюжетную канву свои страхи, причем в юмористическом ключе. На экране все это оживало. Никаких реальных жизненных ситуаций в самодельных мультиках не было. И герои все были вымышленными. Реальными были только эмоции, которые испытывал Шура, превращая свои страхи в креативные (то есть творческие) элементы сюжета и тем самым давая им новую — более возвышенную! — реализацию.

И, наконец, мы помогли родителям перестроить свои отношения с Шурой. Дело в том, что такого тщеславного и своенравного мальчика взрослые слишком опекали. Получалось, что они невольно подчеркивали его физическую слабость, которую он и без того тяжело переживал. А Шура демонстративно кидался в другую крайность: требовал, чтобы ему разрешили жить летом одному на даче, мыть вместе с мальчишками машины, подрабатывать продажей газег. Нам удалось убедить маму и бабушку, чтобы они предоставили Шуре максимум допустимой в его возрасте самостоятельности и даже подыскали ему на лето какую–нибудь подработку (разумеется, под присмотром знакомых взрослых).

Усилия, как видите, были немалыми, но зато и не напрасными: отпала необходимость прятать деньги в домашние тайники.

А теперь — этюды. Может возникнуть вопрос: почему мы даем этюды на воровство? Ведь из всего написанного следует, что оно не является у невротиков патологической доминантой, истинные мотивы воровства вовсе не так примитивны. И все–таки мы считаем целесообразным прорабатывать этот момент в этюдах. И потому, что воровство чрезвычайно беспокоит родителей, и потому, что своевольным детям очень полезно научиться прогнозировать последствия своих поступков: своеволие обычно все перевешивает и в критические минуты как бы затуманивает их разум.

Но, давая подобные этюды, важно позаботиться о том, чтобы самолюбие ребенка не пострадало, чтобы он ни в коем случае не был опозорен перед другими детьми и перед взрослыми! Поэтому мы очень часто даже в этюдах «хозяин–собака» не говорим прямо о воровстве собаки, а делаем упор на безрассудные поступки, на их печальные и курьезные последствия. Итак…

Этюд 1. Собака, обидевшись на хозяина за то, что он ушел и оставил ее одну, устроила в доме ужасный беспорядок (побольше живописных деталей!). Что было, когда хозяин вернулся и увидел это безобразие?

Этюд 2. Собака требует, чтобы хозяин любил только ее, тогда как он любит еще и… (перечислить, кого, или назвать кого–то одного, к примеру — маму). Она во что бы то ни стало хочет добиться своего, но избирает не совсем обычный способ: залезает к хозяину в портфель (в стол), вынимает (придумать, что) и прячет. Проделка обнаруживается. Реакция хозяина? Завоевывает ли собака его любовь?

Этюд 3. Собаке хотелось приобщиться к взрослой жизни и она стащила (где, у кого) пачку сигарет. Уселась на лавку, закурила, туг зе упала в обморок, на «Скорой помощи» была доставлена в больницу. Когда хозяин, которому позвонили из больницы, пришел ее навестить и спросил, что случилось, собака наврала, что уличный хулиган прыснул ей в морду яд. Но тут в палату вошел врач и сказал, что собаку привезли с никотиновым отравлением. Раскрывается и кража, и ложь. Что происходит дальше?

Этюд 4. Собака завела новые знакомства среди дворовых псов и, решив произвести на них впечатление, пригласила целую свору домой, сделав вид, что она живет одна и является полноправной хозяйкой квартиры. Придумать как можно смешней, какое разорение и раскардаш учинили в доме четвероногие гости и как на это отреагировал внезапно вернувшийся хозяин.

Вообще, юмору мы придаем большое психотерапевтическое значение, но когда имеешь дело с «собаками» — воришками, это важно вдвойне!