Часть I. РЕЧЬ И МЫШЛЕНИЕ РЕБЕНКА

Глава I. ФУНКЦИИ РЕЧИ ДВУХ ДЕТЕЙ ШЕСТИ ЛЕТ[1]

Глава V. ВОПРОСЫ РЕБЕНКА ШЕСТИ ЛЕТ[43]

II. Вопросы, не облеченные в форму «Почему»


...

§ 8. Вопросы причинного объяснения

Попробуем на основании анализа имеющихся у нас вопросов проверить результаты, полученные от изучения соответствующих «почему»: артифициализм (artificialisme) и финализм (finalisme) вопросов, относящихся к предметам природы, отсутствие связей чистой причинности и т. д.

Среди вопросов о предметах неживой природы кажутся наименее двусмысленными следующие:

(Дэль видит, как катится шар по наклонной террасе): «Что заставляет его двигаться? — Это потому, что земля не плоская; она наклонная, и он катится вниз». (Минуту спустя о шаре, катящемся по направлению к воспитательнице В.): «Он знает, что вы там?» (Несколько секунд спустя): «Это наклонно — не правда ли?» (Последний вопрос нужно было бы отнести к вопросам действительности, если бы не был ясно виден его причинный смысл.)

«Кто заставляет Рону так быстро двигаться?»; «Но что заставляет течь озеро?» (Несколько месяцев спустя): «Смешно, земля [здесь] такая плоская, и как это [вода] может стекать?»

«Как из этого строят такой [источник]?»; «Разве для того, чтобы сделать источник, нужна лопата?»; «Но как это дождь — он делается на небе? Существуют ли трубы и горные потоки, которые текут?» (После объяснения): Когда она отклеивается? Тогда, когда она падает — это дождь?»; «Затем она [река] становится ледником?»; «Но он [ледник] тает — вдруг его не будет видно?»; «Тогда часто падают облака [на горы]

«[Говоря о магните]: Мне бы очень хотелось знать, как это делается?»; «Вы видите, это его [ключ] притягивает. Что заставляет его двигаться вперед?»

«Но как он делает снег, когда, вместо того чтобы таять, он остается приплюснутым?»


Из приведенного видно, что единственные вопросы причинности в собственном смысле слова это те, которые относятся к явлениям, объясненным Дэлю при помощи механики (роль спуска и т. д.). Дэль объяснял себе эти явления совсем иначе, как это показывают вопросы, заданные им до объяснения. Кроме того, два последних вопроса можно сблизить с механической причинностью, но со следующими оговорками. Прежде всего, заметна вербальная форма «делать» («как он делает» и т. д.), которая часто поражала психологов. Бюлер, например, отметил частое употребление глагола «machen» в разговоре о вещах; отсюда он заключает, что ребенок придает предметам антропоморфную активность54. Но это явление может быть просто остатком от предшествующих стадий, так как словесные формы развиваются медленнее, чем понимание. Большего внимания заслуживает то, что в обоих случаях (вопросы о магните и о снеге) ребенок ищет объяснение не в механической связи, а во внутренней (по отношению к предмету) силе. Хотя Дэль и говорит, что магнит притягивает ключ, но это его не удовлетворяет. Точно так же, вероятно, есть скрытая идея силы в факте, что снег не тает. Если данные объяснения причинны, то эта причинность, скажем мы, более динамического, чем механического, порядка (через неопределенную связь).


54 Ср.: Разве он умер {статуя в Женеве: Картерэ}? — Да. — Разве я тоже умру? и т. д.


Такой динамизм поразительно ярко выступает в вопросе о шаре: «Он знает, что вы там?» Гипотеза-минимум, так сказать, что это вопрос, вызванный наклонностью ребенка к выдумыванию, к фантазированию (фабуляции). Дэль одушевил шар ради игры, как в игре он одушевил бы камешек, кусочек дерева. Но словом «фабуляция» далеко не все сказано: ибо ребенок мог бы ведь сделать что-либо другое, а не выдумывать. Отсюда гипотеза-максимум: не приписывает ли Дэль шару силу живого существа? Любопытный вопрос Дэля о мертвых листьях нам сейчас покажет, что жизнь и произвольное движение для Дэля еще смешаны55. В связи с этим нет ничего удивительного в том, что такая проблема ставится и по отношению к шару, «причины» движения которого Дэль не понимает. Даже если бы он выдумал все то, что касается шара, самый факт постановки вопроса в этой форме и с серьезным видом является признаком отсутствия интереса к механической причинности и того, что ребенок не удовлетворяется механической причинностью. Подобный факт обнаруживает самые корни предпричинного объяснения: двигающая причина и мотив смешаны ребенком, потому что явления одушевлены жизнью или динамизмом, который идет от жизни.


55 Ружье (Rougier) предложил назвать это явление в теории познания номинальным реализмом.


Другие вопросы приписывают людям и богам умение делать источники, дождь и т. п. при помощи тех же способов, которыми пользуются люди. Представляет ли эта искусственность («артифициализм», как называет это явление Брюнсвик), по своему происхождению, явление более раннее или более позднее по отношению к предыдущему типу предпричинности? Мы не намерены здесь решать этот вопрос, он вне нашей темы. Достаточно отметить, что Дэль вообще не старается точно определить, кто создатель того или иного явления окружающего мира (за исключением источников и Роны). Следовательно, надо истолковывать большинство вопросов «почему» как отыскивающих намерения в явлениях, причем эти намерения не приписываются определенному существу. Отсюда и предпричинное объяснение, смешивающее мотив и механическую причину. С этой точки зрения, чистое одухотворение (анимизм) предшествует искусственности как у ребенка, так и у рода.

Короче, эти вопросы о предметах неживой природы (из которых лишь очень немногие могут быть истолкованы как собственно причинные) дополняют и подтверждают нашу гипотезу о предпричинности и роднят это понятие с хорошо известным анимизмом маленьких детей. Несомненно, скажут, что мы слишком быстро проходим мимо этих связей и мимо различных типов детских объяснений и что эти связи и типы требуют более глубокого анализа и сравнения с материалами других источников; но, повторяем, нашей целью здесь является не анализ причинности у ребенка, а изучение детской логики; а в этом аспекте нам достаточно знать, что логическое включение и физическая причинность здесь еще не отличаются от простой мотивировки, откуда и происходит понятие о «предпричинности».

Детская концепция, согласно которой двигающиеся предметы наделены собственной активностью, делает особенно важными вопросы Дэля о жизни и смерти. Вспомним результат, к которому нас привело изучение «почему» Дэля, относящихся к животным и растениям. Поскольку для ребенка случайности не существует и все явления кажутся установленными согласно известному порядку, то жизнь ему представляется нормальным явлением, и в ней нет ничего удивительного до тех пор, пока ребенок не осознает разницы между жизнью и смертью. С этого момента смерть вызывает особое любопытство ребенка именно потому, что если за каждым явлением скрывается мотив, то смерть требует особого объяснения.

Следовательно, ребенок будет искать критерий для различения жизни и смерти; эти поиски приводят его к подстановке в части предпричинного объяснения и к отысканию мотивов причинного объяснения и даже иногда к осознанию случайного. Вот примеры:

«Они умерли [листья]? — Да. — Но они же движутся вместе с ветром»; «Он [листок, который Дэль только что отрезал] еще живет сейчас?.. (Он кладет его снова на ветку): А теперь он живет?»; «А если положить его в воду? — Он проживет дольше. — Еще один день, а потом? — Он засохнет. — Он умрет? — Да. — Бедный листочек!»; «Если это [листок] посадить в кровь, он умрет [тоже]

«Посадили ли это [дерево] или это само растет?»; «Кто заставляет летом расти цветы?»; «Папа мне сказал, что глициния растет два сезона — весну и лето. Тогда она растет два раза?»


В первом из этих вопросов видно смешение понятий движения и жизни — смешение, которое является, однако, основой для понимания предпричинности, так как оно позволяет нам увидеть, что ребенок всякое движение истолковывает как жизнь. Вследствие этого упоминание о какой-либо причине движения равносильно упоминанию о причине жизни, то есть если не о намеренности, то, по крайней мере, произвольности. Поэтому понятно, как в противовес такому пониманию жизни зарождается любопытство к смерти, поскольку смерть препятствует привычке детей мыслить, и, наконец, любопытство к жизни (последние вопросы), поскольку жизнь может быть разрушена смертью.

Вопросы о животных свидетельствуют о той же озабоченности, а также о намерениях и возможностях каждого:

«Если ударить его [голубя] в этот кончик крыла — он умрет?»; «Она [гусеница] знает, что она должна умереть, чтобы стать бабочкой?» (ср.: «Она не знает, что она должна очень скоро умереть?») и т.д.

(Олени тащат сани): «Эти животные — существа, которые слышат, что им говорят?»; (Через минуту): «Как ведут лошадей?»; «Для чего служит борзая собака?» и т. д.


Человеческое тело побуждает к ряду аналогичных вопросов:

«Разве умирают [оттого, что съедают каштаны]?»; «Если вдохнуть яд, умирают?» и т.д.; «Как, кто делает точки [веснушки на руках]


Нет необходимости множить примеры: из всех этих вопросов очевидно, насколько порядок причинности, предполагаемый ребенком, маломеханичен и насколько он антропоморфен или включает идею цели.

Наконец, здесь следует поместить группу вопросов по отношению к вещам, сделанным руками человека, то есть к продуктам производства, группу, аналогичную группе соответствующих «почему».

«Для чего служат рельсы?»; «Та машина [просеивающая песок] не служит ли для этой [для журавля]?»; «Если у меня есть лодка, если ее намочить, и когда ее положить на солнце — она снова склеится?»; «Если выстрелить из пушки в фейерверк... граната пройдет через огонь и это разорвется, не правда ли?»


В заключение надо сказать, что материал этого параграфа позволяет проверить гипотезы, допущенные в отношении «почему» причинного объяснения, в частности в том, что касается редкого употребления чисто причинных вопросов.