Разрушение Эго

Разрушая традиционные взгляды на самость и пропагандируя идеи о «множественных реальностях», Хиллман «предчувствует» и даже продвигает «постмодернистское» направление в психологии, хотя официально всячески открещивается от ярлыка постмодерниста. Тем не менее, его взгляды, касающиеся политеизма и множественности, независимо от его рефлексии, делают его соратником многих постмодернистских психоаналитиков — в частности, Жана Лакана, — которые со значительным скепсисом относятся к Эго и, в особенности, к эго-психологии.

Понятие о бесконфликтном, рациональном Эго, заботящемся о личности, является, по мнению Хиллмана и этих мыслителей, чистой иллюзией. Хиллман полагает, что бессознательное присутствует повсеместно, в том числе и в самой психологии Наряду с Лаканом он утверждает, что не существует недвусмысленной речи, абсолютной искренности, единой самости и той «личности», которая может явиться источником такой однозначной речи, таких ясных поступков и такой искренности.

Согласно Хиллману, Эго должно отступить в сторону, пропуская вперед душу. А терапия, независимо от того, будет ли она проводиться собственной анимой или реальным терапевтом (в этом Хиллман расходится с мнением Фрейда), должна вести индивида в глубины бессознательного. Идентификация сущности личности с «сознанием» или «совокупностью общественных отношений» (Маркс) представляет собой ошибочное наследие Декарта и психологии XIX века. «Лечение приходит из архетипической основы сознания, и это понятие сознания основано на понятии анимы, а не Эго» (Hillman 1985, p. 87–89). Хиллман выделяет, с одной стороны, понятия Эго, сознание и разум, противопоставляя им понятия души, бессознательного и архетипа. Он дает нам перечень терминов, ассоциируемых им с Эго, куда включает такие понятия, как преданность, родственность, ответственность, выбор, свет, решение проблем, проверка реальности, усиление, развитие, контроль, продвижение. Этому перечню Хиллман противопоставляет терминологию, связанную с анимой, или душой, которая включает понятия привязанность, фантазия, образ, рефлексия, инсайт, озарение, отражение, удерживание, переваривание, обсуждение, углубление (там же, p. 97).

Для Хиллмана не существует единой, реальной, глубокой самости. Существует столько «самостей», сколько имеется архетипов, с которыми можно констеллировать «самость». Хиллман полагает, что Юнг — предшественник Хиллмана в области архетипической психологии — оказался захваченным и ослепленным одним архетипом — единой «самостью».

Согласно Хиллману, индивидуацию, подобно любому архетипу, можно «продемонстрировать на текстах и примерах» и обнаружить ее повсеместное распространение. Однако объявить индивидуированную, единую самость законом психического развития, «единственной задачей и целью одушевленной сущности» означает забвение того, что индивидуация является всего лишь одной возможностью среди многих других (Hillman, 1976, p. 147).

Какова бы ни была природа единой самости, совершенно очевидно одно: такая самость должна, по необходимости, включать в себя архетипическое разнообразие души, душевную множественность. Чтобы сформулировать адекватную концепцию телеологии личности, это должно быть не простой совокупной интеграцией, а диалектическим единством множественности и единства, политеизма и монотеизма, серединной областью «между одним и многими».

Хотя Хиллман полагает Гегеля в числе авторов тех идей, которые не следует вносить в психологию (Там же, p. 118), тем не менее, именно диалектическое мышление последнего с его диалектическими законами и отрицанием какого-либо постоянства категорий абстрактного интеллекта, с его безграничной терпимостью к противоположным и парадоксальным концепциям и символам дает наиболее полное представление о творчестве Хиллмана. Юнг писал, что «парадокс, согласно которому противоположности взаимно дополняют и подразумевают друг друга, является одним из наших величайших духовных ценностей…поскольку из всех форм мышления только парадокс ведет к максимально верному пониманию полноты жизни» (Юнг, 1997в, пар. 18).

Эта позиция является в полной мере гегелианской, однако Хиллман, взгляды которого представляют собой ряд радикальных (притом диалектических) парадоксов, отказывается признавать заслуги философа, которому он (как и все динамические психологи) столь многим обязан. К тому же Гегель утверждал, что все наши верования включают в свой корпус и их противоречия, что и является составной частью самой сущности любой веры.

Так или иначе, но центральная идея Хиллмана, относящаяся к «углублению души», значительно более диалектична, чем он это сам согласен признать. Углубление души, или увеличение смысловой значимости и глубины переживаний, является высшей ценностью или целью архетипической психологии. Своим девизом Хиллман выбрал слова поэта Джона Китса о том, что сам мир «является местом, или „юдолью“, где созидается душа» (Hillman, 1979а, p. 57). Для Хиллмана классические проблемы философии, теологии и психологии:

«что значит быть человечным, как надо любить, зачем жить, что такое эмоции, ценности, справедливость, перемены, тело, Бог, душа и безумие, так же как и более непосредственно касающиеся повседневной жизни человека проблемы секса, денег, власти, семьи, здоровья и т. д., неразделимо связаны между собой, причем их вечная задача заключается в создании основы для сотворения души» (Hillman, 1976, p. 149).

В каждой проблеме скрыта тайная любовь (Hillman, 1983, p. 181), а сами проблемы являются «тайным благословением», которое поддерживает и углубляет наши души. Это не что иное, как гегелианское суждение. В основу своей философской системы Гегель положил идею, согласно которой конфликты, противоречия, тайны и загадки мира служат для достижения единственной телеологической цели — обеспечить пространство для развития духа человечества, а следовательно, и мира. Взгляды Хиллмана полностью согласуются с этим представлением, за исключением того, что вместо гегелевского «духа» мы имеем у Хиллмана «душу». Это представление совпадает с идеями Юнга, ибо если Хиллман считает, что сущность психологической жизни состоит в углублении психических переживаний, то у Юнга это равносильно процессу индивидуации.

Хиллман рассматривает нашу эпоху как время возврата политеизма и множественности с целью корректировки и уравновешивания избыточного, подавляющего монизма Эго, умягчения монополии разума, сознания и контроля из единого центра. Двухполюсный мир монотеизма-политеизма позволяет привести в движение маятник истории, а диалектическое видение душевного мира Хиллманом сближает его взгляды на историю со взглядами Гегеля.

Политеизм или монотеизм?

«Вопрос выбора между политеизмом и монотеизмом, — пишет Хиллман в одной из ранних статей, — представляет собой важнейший идейный конфликт в современной юнгианской психологии…» (Хиллман, 1999).

Политеистическая психика, по утверждению Хиллмана, есть нечто другое, нежели расщепленная человеческая душа, нашедшая свое прибежище в современной жизни, искусстве и политике. Напротив, заявляет Хиллман, культурная фрагментация и есть возвращение подавленного и вытесненного из сознания природного политеизма. В противоположность известному высказыванию Тертуллиана о «душе-христианке» можно было бы сказать вслед за Хиллманом: душа по природе «политеистка».

Хиллман, выделяя особую роль множественности, защищает политеистическую психологию, а не монотеистическую (там же). Он считает, что религия (или теология) оказывает значительное влияние на психологию. В историческом плане три монотеистические религии — иудаизм, христианство и ислам — систематически подавляли политеистические религии.

Иудаизм и христианство ставили в привилегированное положение не только одного бога по отношению ко многим богам, которых они поносили как демонов, но также и абстрактную концептуализацию этого бога. Не менее нетерпимым был и ислам: один бог, никаких образов.

Особенно пагубное воздействие на психологию, по мнению Хиллмана, оказало христианство (Hillman, 1983). Он, в частности, критикует фундаменталистское христианство за чрезмерный пуританизм и иконоборчество. Поскольку фундаментализм воспринимал образ буквально, а не метафорически, он осуждал поклонение образам как идолопоклонство.

С точки зрения архетипической психологии, одна из причин, по которой психология Эго кажется столь привлекательной, состоит в ее высокой совместимости с догматами монотеистической религии. Именно монистическая психология ценит абстрактное единое понятие Эго больше множественных конкретных образов. Архетипическая психология отличается от монистической своей политеистической (или плюралистской) ориентацией.

Она является психологией в строгом смысле (а не религией), поскольку не преклоняется перед богами и богинями, а рассматривает их метафизически, как «персонификации психических сил». По мнению Юнга, боги и богини проявляются в виде «фобий, навязчивых состояний и т. п.», «невротических симптомов» или «болезней». Как отмечает Юнг, «Зевс теперь правит не Олимпом, а солнечным сплетением и порождает любопытные экземпляры для приемной врача или приводит в расстройство умы политиков и журналистов, которые, сами не ведая того, выпускают на волю психические эпидемии» (Юнг, 1994б, с. 193).

В психологии боги не составляют предмет веры, не рассматриваются в буквальном или теологическом ракурсе.

«Религия обращается к богам с помощью ритуала, молитвы, жертвоприношения, поклонения, вероисповедания… В архетипической психологии боги составляют предмет воображения; они рассматриваются с помощью психологических методов персонификации, патологизирования и психологизации. Они находят неоднозначное выражение в виде метафор для описания форм переживания и как нуминозные (священные) личности, находящиеся на грани двух миров. Они составляют космическую панораму, в созерцании которой участвует душа» (Hillman, 1975b, p. 169).

Основной формой участия в созерцании космической панорамы является рефлексия. Боги обнаруживаются в процессе распознавания в этой панораме места своей перспективы, восприимчивости к формам, господствующим в своем образе мыслей и жизни. С точки зрения психологии, боги не составляют предмета переживания, представленного в форме непосредственной мистической встречи или в символах, будь то конкретные фигуры или теологические определения.

Политеистические направления в самой архетипической психологии (Хиллман, 1996, с. 88–89) существуют в четырех взаимосвязанных формах:

1) Наиболее точная модель человеческого существования может учитывать присущее этому существованию разнообразие как среди индивидов, так и в каждом индивиде. Кроме того, данная модель должна определить основные структуры и значения такого разнообразия. С точки зрения Фрейда и Юнга, существенное значение для человеческой природы имеет множественность, и поэтому их модели человека опираются на полицентрическую фантазию. Фрейдовское представление о ребенке как о сексуально полиморфном (многообразном) существе помещает либидо в полиморфную, поливалентную, полицентрическую область эрогенных зон. Поскольку юнговская модель личности имеет по своей сути сложную структуру, Юнг соотносит ее архетипическую множественность с политеистической стадией развития культуры (Юнг, 1998, пар. 427). Поэтому «присущая душе множественность требует наличия теологической, соответствующим образом дифференцированной фантазии» (Hillman, 1975b, p. 167).

2) Традиция мысли (греческой культуры, Возрождения, романтизма), наследницей которой считает себя архетипическая психология, погружена в политеистическое мировоззрение. Творческие достижения этих исторических эпох могут содействовать дальнейшему развитию психологии только тогда, когда сознание, способное воспринять это наследие, сможет переместиться в пределы соответствующей политеистической структуры. Высокие достижения западной культуры, которые могут послужить источником выживания последней, останутся закрытыми для современного сознания, если оно не сможет занять подражательную позицию по отношению к предмету исследования. Поэтому политеистическая психология необходима для обеспечения непрерывного существования культуры.

3) В социальной, политической и психиатрической критике, пронизывающей архетипическую психологию, основное внимание уделяется монотеистическому героическому мифу (называемому теперь эго-психологией), т. е. одноцентрическому, самотождественному представлению субъективного сознания о гуманизме (от Протагора до Сартра). Овладев душой, этот миф приводит к бездумным поступкам и самоослеплению (Эдип). Он служит причиной подавления психологического многообразия, которое впоследствии проявляется в виде психопатологии. Поэтому политеистическая психология необходима для пробуждения рефлективного сознания и нового осмысления психопатологии.

4) Перспективизм архетипической психологии требует углубления субъективности, не ограничиваясь ницшеанскими и экзистенциальными подходами. Перспективы — это формы видения, риторики, ценностей, эпистемологии и живого стиля, существующие независимо от эмпирической индивидуальности.

С точки зрения архетипической психологии, плюрализм, множественность и релятивизм недостаточны, поскольку представляют собой лишь философские обобщения. Психология должна различать и определять каждое событие, причем делать это она может на пестром фоне архетипических форм, включая сюда и то, что в политеизме называется богами. Тем самым она придает многообразию аутентичный, определенный характер. Поэтому в связи с каждым событием она ставит вопрос не почему или как, а что конкретно представляется и, в конечном счете, кто, какая божественная фигура обращается к нам посредством данной формы сознания, данной формы представления.

Поэтому политеистическая психология необходима для оправдания существования «плюралистического универсума» (Джемс, 1909), его непротиворечивости и точности дифференциации.

Архетипическая психология, подчеркивает Хиллман, не стремится представить иудео-христианскую религию как иллюзию (Фрейд) или преобразовать ее как одностороннюю (Юнг) (Хиллман, 1996, с. 91). Она полностью переносит постановку вопроса в политеистическую плоскость. Таким образом, архетипическая психология сразу же приводит критическую работу Фрейда и Юнга к предельному логическому результату — к смерти бога как монотеистической фантазии, одновременно восстанавливая полноту присутствия богов во всех вещах и возвращая саму психологию к признанию того факта, что она также является религиозной деятельностью (Hillman, 1975a, р. 227). Если, как полагал Юнг, религиозный инстинкт присущ психическому, тогда любая психология, которая беспристрастно относится к психике, должна признать ее религиозную природу.

***

Как мы видим, Хиллману недостаточно бросить свой разрушительный взгляд на такие земные предметы, как медицина, здоровье и лечение. В его работах постоянно повторяется и тема разрушения единого Бога, что, в отличие от взглядов Юнга, оказывается атакой и на единство Эго или самости. Для Хиллмана признание такого разложения абсолютно необходимо в психологии. Он считает предположительно характерный для нашего времени психический распад возвратом ранее подавленного, влекущий за собой возврат психологического политеизма (Хиллман, 1999). Раз психическое по определению множественно, то для него требуется и психология, которая не настаивает ни на интегрировании, ни на унифицированном субъекте. Душа имеет множество источников смысла, направления и ценности. Можно сказать, что психика не только множественна, это общность многих личностей, каждая из которых имеет собственные потребности, каждая со своими страхами, стремлениями, образом жизни и языком. Указанные личности являются эхом тех богов, которые определяют миры, лежащие в основании того, что, как нам кажется, представляет собой единое человеческое существо. «Терапевтически» осмыслить взгляды Хиллмана на политеизм нетрудно. Но важнее понять, к каким выводам они могут привести. Отказавшись от понятия об унитарной, интегрированной самости, мы способны предоставить себе и своим пациентам большее пространство, чтобы быть самими собой, индивидами с меняющимися мотивами, желаниями, страстями и интересами, жизнь которых не будет соответствовать только одной теме, а составит композицию многочисленных, часто противоречивых историй и направлений.

Сам Хиллман говорит о том, что терапия оказывает большую помощь в тех случаях, когда позволяет индивидам одновременно располагать свои жизни в рамках нескольких жанров: эпического, комического, детективного, реалистического, плутовского и т. д., причем без необходимости останавливаться в своем выборе на каком-то одном из них:

«Ибо в то время, как одна моя часть знает, что душа идет на смерть в трагедии, другая часть проживает плутовскую фантазию, а третья реализует героическую фантазию самоусовершенствования» (Хиллман, 1996, с. 100).

Психология bookap

Возможно, для взглядов Хиллмана характерно свойственное эпохе постмодернизма ощущение, согласно которому все, что мы имеем и сможем иметь, — это «сожженные корабли». В отличие от ортодоксальных приверженцев Юнга, у Хиллмана отсутствует оптимизм относительно индивидуации, или восамления. Любая вероятность восамления является фантазией или повествованием, реализация которых возможна только при взгляде с одной перспективы. Его «политеизм», тем не менее, выступает как этап на пути к окончательному единству.

Однако в согласии с приверженцами юнгианской позиции он считает, что «политеизм» (как и все иные идеи) существует в единстве со своей противоположностью, придерживаясь мнения, что такие противоположности осуществляют взаимную корректировку. Основная цель архетипической психологии, продолжает далее Хиллман, заключается не столько в определении события и его места, эпистрофы,[13] возвращении события к его мифическому образцу на основе подобия, сколько в достижении архетипического ощущения принадлежности всех вещей мифу (там же, с. 92).