Глава III. История психологии.

Другие методы психологического исследования.


. . .

Кризис методологических основ психологии.

Оформление психологии как самостоятельной экспериментальной дисциплины хронологически совершается на рубеже двух исторических периодов: в последние годы второго периода новой истории (от Французской революции XVIII в. до Парижской Коммуны) и первые годы третьего периода (от Парижской Коммуны до конца первой мировой войны и победы Великой социалистической революции в России). Корнями своими она уходит в предшествующий период.

Методика экспериментального психофизиологического исследования - одна из двух основных составных частей новой психологической науки - сложилась на основе крупнейших научных достижений физиологии нервной системы и органов чувств первой половины XIX в. Лучшие же философские свои принципы она заимствовала из арсенала XVIII в. Именно тогда ещё были, как мы видели (см. выше), выкованы её основные понятия и объяснительные принципы.

Оформившаяся как самостоятельная наука в середине XIX в. психология по своим философским основам была наукой XVIII в. Не Г. Т. Фехнер и В. Вундт - эклектики и эпигоны в философии, а великие философы XVII-XVIII вв. определили её методологические основы. Оформление психологии как экспериментальной дисциплины у Вундта происходило уже в условиях назревавшего кризиса её философских основ.

Поэтому в корне должна быть отвергнута та очень распространённая точка зрения, которая превращает оформление экспериментальной физиологической психологии у Фехнера и Вундта в кульминационный пункт развития психологии, приближаясь к которому психология всё шла вверх и начиная с которого она, переходя в состояние кризиса, стала неуклонно спускаться вниз. Внедрение в психологию экспериментального метода и выделение психологии как особой экспериментальной дисциплины является бесспорно существенным этапом в развитии психологической науки. Но становление новой психологической науки не может быть стянуто в одну точку. Это длительный, ещё не закончившийся процесс, в котором должны быть выделены три вершинные точки: первая должна быть отнесена к тому же XVIII в. или переломному периоду от XVII к XVIII в., который выделил Ф. Энгельс для всей истории науки, вторая - ко времени оформления экспериментальной физиологической психологии в середине XIX в.; третья - к тому времени, когда окончательно оформится система психологии, сочетающая совершенство методики исследования с новой подлинно научной методологией. Первые камни этого нового здания заложил в своих ранних юношеских работах К. Маркс.

Для развития психологии во второй период характерно отсутствие больших оригинальных систем, в какой-либо мере сравнимых с теми, которые создал XVIII в. или начало XIX в., подчинение психологии таким построениям, как эклектическая "индуктивная метафизика" В. Вундта, прагматическая философия У. Джемса или эмпириокритицизм Э. Маха и Р. Авенариуса, и нарастающая борьба с идеалистических позиций против стихийно-материалистических тенденций, сенсуалистических и механистических принципов, на которых первоначально строится экспериментальная физиологическая психология; под конец этого периода борьба эта приводит психологию к открытому кризису. Наряду с этим происходит дальнейшее развитие специальных экспериментальных исследований и совершенствование техники исследования.

Развитие экспериментального исследования почти всё относится собственно к этому периоду. В предшествующий период произошло лишь само зарождение психофизики и психофизиологии, или физиологической психологии. Развитие выходящего за рамки психофизиологии экспериментального исследования, начинающегося с работы Г. Эббингауза о памяти (1885), исследования Г. Э. Мюллера о памяти и внимании и т. д., относится главным образом к концу XIX в. (80-е и 90-е годы). К этому же времени относится развитие зоопсихологии (классический труд Э. Л. Торндайка выходит в 1898 г.). Особенно значительное развитие психологии ребёнка, начинающееся с труда В. Прейера (1882), относится главным образом к ещё более позднему времени (труд В. Штерна "Психология раннего детства" в 1914 г., работы К. Гросса, К. Бюлера и др. в последующие годы).

Физиологическая, экспериментальная психология, оформившаяся как наука, по своим основным наиболее прогрессивным методологическим принципам и философским традициям была, как мы видели, к моменту своего оформления ещё наукой XVIII в., в которой Энгельс писал, что наука XVIII в. противопоставила одной односторонности противоположную (субъективности - объективность, духу - природу, спиритуализму - материализм, абстрактно-единичному - всеобщее), не разрешив их противоречия, но сделав необходимым его разрешение тем, что XVIII в. противопоставил обе стороны противоречия во всей их резкости и полноте.15


15 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. II, 1929, стр. 349.


Борьба против методологических принципов, на которых было первоначально воздвигнуто здание экспериментальной психологии, начинается уже на рубеже XX в. Она идёт по многим линиям и повсюду в этой борьбе продолжается противопоставление одной противоположности другой. Господствующему первоначально в физиологической психологии сенсуализму различных толков противопоставляется рационализм (психология "чистого мышления" вюрцбургской школы и А. Бине: снова Декарт против Локка); механистическому атомизму в психологии - "ассоцианизму" - целостность различных видов (целостная психология берлинской школы, лейпцигской и т. д.) и принцип активности ("апперцепция", "творческий синтез" у В. Вундта; Лейбниц против Декарта); натурализму физиологическому (в психофизиологии) или биологическому (Дарвин, Спенсер) - различные формы спиритуалистической "психологии духа" и идеалистической "социальной психологии" (французская социологическая школа в психологии). Далее поднимаются новые противоречия: интеллектуализму - сенсуалистическому и рационалистическому - начинают противопоставляться различные формы иррационализма; разуму, который обожествляла Французская революция XVIII в., - тёмные глубинные влечения, инстинкты. Наконец, с разных сторон начинается борьба против лучших прогрессивных моментов картезианского понятия сознания с его ясным и отчётливым знанием; против него, с одной стороны, выдвигается диффузное чувствоподобное переживание психологии лейпцигской школы (К. Беме и немецкие мистики против Декарта); против него, с другой стороны, выступают различные разновидности психологии бессознательного (психоанализ З. Фрейда и т. д.); против него, наконец, доводя кризис до крайних пределов, выступает поведенческая психология, которая отвергает не только специфическое понятие сознания, но и психику в целом: "Человек-машина" Ж. О. де Ламеттри пытается преодолеть все противоречия человеческого духа, вовсе упразднив его (рефлекс против сознания, Декарт против Декарта).

Эта борьба в своих основных тенденциях является идеологической борьбой, но опорные точки для тех конкретных форм, которые она принимает в практике психологического исследования, дают противоречия между конкретным фактическим материалом, который вскрывает поступательный ход научного психологического исследования, и теми методологическими основами, из которых исходила психология.

Борьба по всем этим направлениям, начинаясь на рубеже XX в., тянется в зарубежной психологии по сегодняшний день. Но в разные периоды господствующими оказываются разные мотивы. Здесь приходится различать прежде всего период до 1918 г. (до окончания первой мировой войны и победы Великой социалистической революции в России) и последующий период. Во второй из этих периодов психология вступает в полосу открытого кризиса; в первый он подготовляется. Уже и в первый из этих периодов начинают складываться многие из направлений, которые станут господствующими в последующий период,- и иррационалистический интуитивизм А. Бергсона, и психоанализ З. Фрейда, и психология духа В. Дильтея и т. д., но характерными для этого периода являются главным образом направления, ведущие борьбу против сенсуализма и отчасти механистического атомизма ассоциативной психологии, которая является на первых порах господствующим направлением психологии (Г. Спенсер, А. Бэн - в Англии, И. Тэн, Т. А. Рибо - во Франции, Г. Эббингауз, Г. Э. Мюллер, Т. Циген - в Германии, М. М. Троицкий - в России). В этот период господствует ещё тенденция рационалистического идеализма. В последующий период, в послевоенные годы, которые становятся и для психологии годами острого кризиса, господствующими всё в большей мере становятся иррационалистические, мистические тенденции.

Антисенсуалистические тенденции выявляются сначала в связи с постановкой в психологии проблемы мышления - в наиболее тонкой форме у А. Бине во Франции, у Д. Э. Мура и Э. Эвелинга в Англии, в наиболее заострённо идеалистической форме в Германии у представителей вюрцбургской школы, находящейся под непосредственным влиянием идеалистической философии Э. Гуссерля, воскрешающего платоновский идеализм и "реализм" схоластической философии. Вюрцбургская школа строит психологию мышления на основе "экспериментального самонаблюдения". Основная цель её - показать, что мышление в своей основе - чисто духовный акт, несводимый к ощущениям и независимый от чувственно-наглядных образов; стержнем его является "интенция" (направленность) на идеальный объект, основным содержанием - непосредственное "схватывание" отношений. Таким образом, вюрцбуржцы возрождают в рамках "экспериментальной психологии" идеи рационалистической философии, так же как их противники осуществляют принципы философии эмпиризма. При этом оба направления при всём их антагонизме вместе с тем объединены общим их метафизическим подходом к вопросу о соотношении мышления и ощущения. Сенсуалистическая психология стоит на позициях вульгарного метафизического эмпиризма, для которого нет перехода от ощущения к мышлению. Тем самым приходилось либо вовсе отрицать качественную специфичность мышления, сводя мышление к ощущениям, либо рассматривать мышление в отрыве от ощущения. Постановка проблемы мышления в плане психологического исследования неизбежно должна была на этой основе привести к рационалистическому противопоставлению мышления ощущению, вообще чувственной наглядности.

Вслед за борьбой против сенсуалистического принципа начинается борьба и против механистически-атомистического принципа ассоциативной психологии, против "психологии элементов" и её тенденции, навеянной идеалами механистического естествознания, разлагать все сложные образования сознания на элементы и рассматривать их как результат сцепления, ассоциации этих элементов. Ещё В. Вундт пытается учесть качественное своеобразие целого по отношению к элементам, вводя понятие апперцепции и творческого синтеза, противопоставляемого им простой внешней ассоциации. К этому нововведению вынуждают Вундта экспериментальные факты. Так, уже первые психологические работы по слуховым ощущениям, а именно исследования К. Штумпфа (1883), показали, что тоны, сливаясь, а не внешне лишь ассоциируясь, образуют многообразные целостные структуры, выступающие как новые специфические качества, несводимые на качества входящих в них элементов. Затем Х. Эренфельс (1890) показал это на зрительных восприятиях и впервые ввёл для обозначения этого специфического нового качества целого термин "Gestaltqualitat". Последующие исследования о восприятии музыкальных тонов и ряд других исследований вскрыли обширный фактический материал, который не вмещался в рамки психологии элементов и принуждал к тому, чтобы выйти за её пределы.

Сначала этот выход за пределы механистической психологии элементов совершается по преимуществу путём противопоставления механизму ассоциаций различных форм "творческого синтеза", как проявлений духовной активности (Вундт), "переходных состояний сознания" (Джемс) и т. п. В последующий послевоенный период кризиса этот же вопрос о целостных образованиях, несводимых на сумму элементов, разрешается исходя уже из существенно иных позиций структурного формализма (гештальт-психология) и иррационалистической комплексности (лейпцигская школа).

Борьба против ассоциаций как основного объяснительного принципа экспериментальной психологии находит себе выражение и в другой очень симптоматической тенденции - тенденции вовсе отказаться от объяснения более сложных осмысленных ("духовных") психических явлений и ограничиться описанием тех форм, в которых эти духовные явления даны ("описательная психология" В. Дильтея). Но и эти тенденции (наметившиеся ещё у Вундта, противопоставляющего физиологической психологии историческую психологию народов, изучающую высшие духовные образования - речь, мышление и т. д.) выступают на передний план уже в последующие послевоенные годы - в период кризиса.

В годы, следующие за окончанием первой мировой войны, кризис принимает острые формы. Так же как кризис в физике, о котором писал В. И. Ленин в "Материализме и эмпириокритицизме", в математике и т. д., это кризис методологический, связанный с идеологической борьбой за методологические основы науки. Рушатся методологические основы, на которых было первоначально воздвигнуто здание экспериментальной психологии; всё большее распространение получает в психологии отказ не только от эксперимента, но и вообще от задач научного объяснения ("понимающая психология" Э. Шпрангера); психологию захлёстывает волна витализма, мистицизма, иррационализма. Идущий из глубин организма инстинкт (А. Бергсон), "горме" (у У. Мак-Дауголла) вытесняет интеллект. Центр тяжести переносится от высших исторически сложившихся форм сознания к доисторическим, примитивным, "глубинным" её основам, от сознания - к бессознательному, инстинктивному. Сознание низводится на роль маскировочного механизма, лишённого реального влияния на поведение, управляемое бессознательными влечениями (З. Фрейд). Наряду с этим механицизм принимает крайние формы, приходя к полному отрицанию психики и сознания человека; человеческая деятельность сводится к совокупности неосознанных рефлекторных реакций (поведенческая психология). В психологии народов и в учении о личности, в характерологии господствующими в зарубежной буржуазной психологии становятся реакционные расовые фаталистические теории (Э. Кречмер, Э. Иенш); в психологии ребёнка широко распространяется педология, в педагогической и вообще прикладной психологии - тестология. За её антинаучными методами всё более обнажённо выступают её классовые позиции.

Кризис психологии выявился в наибольшей своей остроте, когда сформировалась поведенческая психология - рефлексология в России и бихевиоризм в Америке, потому что поведенческая психология, выдвинув поведение как предмет психологии, с особенной остротой выявила кризис центрального понятия всей современной психологии - понятия сознания.

Русская рефлексология (В. М. Бехтерев) сложилась на основе изучения физиологии нервной деятельности. Американский бихевиоризм (от английского слова behavior, что значит "поведение") сформировался в Америке на рубеже XX в. в исследованиях над поведением животных. В первую очередь исследования Э. Л. Торндайка над поведением животных (1898) заложило основы бихевиоризма, определив методику и проблематику новой психологии, в которой центральное место заняла проблема навыка.

Выросшую из этих исследований над животными концепцию Дж. Уотсон (Watson) методологически оформил, заострил и перенёс на психологию человека. В 1912 г. он сформулировал принципы новой психологии в программной статье.16 В 1918 г. он их развернул в своей книге "Психология как наука о поведении". Ряд психологов, главным образом в Америке, - К. Лешли (Lashley), У. Гунтер (Hunter), Вейсс (Weiss) - примкнули к новому направлению. Вскоре бихевиоризм смог опереться на работы И. П. Павлова об условных рефлексах, начавшиеся вскоре после исследований Э. Л. Торндайка, но независимо от них.


16 J. B. Watsоn, Psychology as the Behaviorist Views, "Psychological Review", v. 20, 1931.


В настоящее время к бихевиористам причисляется значительное число американских психологов, объединённых лишь признанием поведения предметом психологии. Само же поведение понимается ими по-разному. Так, ряд психологов-поведенцев (прежде всего Э. Ч. Тольман) особенно подчёркивает направленный, целевой характер поведения, роль намерения в нём.

В литературе сделана была попытка расклассифицировать современных бихевиористов на три группы: строгих бихевиористов (типа Дж. Б. Уотсона), бихевиористов не строгих (Г. У. Альпорт и др.) и бихевиористов, признающих направленный характер поведения (типа Э. Ч. Тольмана).17 Но в действительности их можно насчитать много больше. Образуется ряд различных оттенков и промежуточных позиций, почти смыкающихся с механистическими направлениями внутри эмпирической психологии. Наряду с этим на механистической основе бихевиоризма нарастают идеалистические телеологические тенденции. Крупнейшим представителем этого телеологического необихевиоризма является в настоящее время Э. Ч. Тольман, сочетающий бихевиоризм с гештальтизмом. Его концепция имеет в настоящее время наибольшую значимость. Предварительно развив её в ряде специальных исследований, он подытожил её затем в большом труде18.


17 См. С. Л., Рубинштейн "Необихевиоризм Тольмана" в сборн. "Учёные записки кафедры психологии Гос. пед. ин-та им. Герцена", Л. 1939.


18 Ed. Ch. Тоlman, Purposive Behavior in Animals and Men. New York-London, 1932.


Предметом психологии бихевиоризм считает не сознание, а поведение. Под поведением понимаются ответные движения организма на раздражения среды. Внешние раздражители, простые или сложные ситуации - это стимулы; ответные движения - реакции. Задача психологии - установить однозначные отношения между стимулами и реакциями. В отличие от того направления биологической психологии, которое стремилось объяснить всё поведение животных и человека, исходя исключительно из внутренних, "глубинных" органических тенденций - инстинктов, влечений, поведенческая психология, как учение о реакциях, пытается вывести всё поведение из действия внешних раздражителей.

В целях реализации объективности научного познания в психологии бихевиоризм выключает сознание и пытается строить уже не "психологию без души", а психологию без психики.

В отношении сознания у представителей поведенчества наметились в основном две различные точки зрения. Одни, как первоначально Уотсон, не отрицая существования сознания, отвергают его лишь как объект научного знания. Таким образом, субъективно-идеалистическому пониманию психики противопоставляется механистическое понимание научного знания. Другая, более радикальная, позиция заключается в отрицании сознания, вернее, в сведении его к физиологическим процессам (К. Лешли).

Легко убедиться в том, что эта позиция бихевиоризма внутренне противоречива. Нельзя положить в основу психологического познания отрицание сознания. Отрицая явления сознания у испытуемых на том основании, что он об этих явлениях узнаёт лишь из показаний, основанных на самонаблюдении, бихевиорист вынужден самим фактом изучения предполагать у себя те явления сознания (восприятия, наблюдения, мышления), которые он отрицает у других. Дж. Б. Уотсон сам отмечает, что бихевиорист "в своей научной деятельности употребляет орудия, существование которых он отрицает в своём объекте и в самом себе". Таким образом, бихевиорист разлагает и распределяет между двумя субъектами то, что реально соединено в одном. В конечном счёте он вынужден всё же вернуться на половинчатую, внутренне несостоятельную позицию признания существования сознания и отрицания возможности его изучения.

Эта позиция бихевиоризма обусловлена тем, что бихевиоризм в своей борьбе против психологии сознания исходил из той концепции сознания, которая была создана субъективно-идеалистической психологией. Вся аргументация представителей поведенческой психологии, обосновывающая необходимость выключения психики из психологии, сводилась в основном к тому, что психические явления, или явления сознания, принципиально доступны только одному наблюдателю; они "не поддаются объективной проверке и потому никогда не смогут стать предметом научного исследования" (Дж. Б. Уотсон). Эта аргументация против психологии сознания опиралась в конечном счёте на интроспективное понимание сознания.

Вместо того, чтобы в целях реализации объективизма научного познания в психологии преодолеть интроспективное понимание психики, поведенческая психология отбросила психику.

Исходя именно из такого понимания сознания, поведенческая психология пришла к своему пониманию деятельности как поведения. Изучение деятельности человека в отрыве от сознания означает не только выпадение сознания из области психологического исследования, но и ложное, механистическое понимание самой деятельности, которая сводится к совокупности реакций.

Понимание деятельности, или поведения, как совокупности реакций превращает реактивность в универсальный принцип: каждый акт деятельности представляется как ответ на внешний раздражитель. В основе этой концепции реактивности лежат теория равновесия и принцип внешней механической причинности. Внешний толчок нарушает равновесие; реакция восстанавливает его. Для дальнейшей деятельности необходим новый, извне идущий толчок.

Новейшие исследования заставляют усомниться в том, чтобы поведение даже и низших животных носило чисто реактивный характер. В применении же к человеческой деятельности этот принцип реактивности приводит к явному противоречию с самой основной её особенностью. Человек здесь представляется только объектом средовых воздействий. Человек, конечно, является и объектом воздействия на него со стороны среды; но он также и субъект, который сам воздействует на среду, изменяет её, регулируя те условия, которые обусловливают его деятельность. Изменяя среду, человек изменяется сам; в этом отличительная особенность труда в его специфически человеческих формах. Определение поведения как совокупности реакций не учитывает специфики человеческой деятельности. Начав с отрицания сознательности человеческой деятельности, бихевиоризм приходит и к отрицанию её активности.

Сведение высших форм человеческой деятельности к механической сумме или агрегату элементарных реакций - рефлексов ведёт к утрате их качественного своеобразия. Эта радикально-механистическая аналитическая концепция носит и ярко выраженный антиисторический характер. Правильно отмечает Дж. Б. Уотсон, что бихевиористская психология "прямо выросла из работ над поведением животных". И недаром он начинает предисловие к первому изданию своей "Психологии" с заявления: "Когда я писал этот труд, я рассматривал человека как животный организм". Наряду со сведением психического к физическому поведенческая психология последовательно проводит сведение социального к биологическому.

Теоретически решающим для понимания кризиса психологии, раскрывшегося в борьбе поведенческой психологии против психологии сознания, является то, что в конечном счёте поведенческая психология и интроспективная психология исходят из одного и того же понимания психики, сознания. Идеалистическая психология признала реальные психические процессы лишь субъективными содержаниями самонаблюдения, а бихевиористы и рефлексологи некритически полностью приняли идеалистическую концепцию своих противников. Только в силу этого они не могли найти никакого иного пути для реализации объективной научности психологического познания, как отказ от познания психики. Интроспекционисты, замыкая психику во внутреннем мире сознания, оторвали психику от деятельности; бихевиористы приняли как непреложную истину этот отрыв друг от друга сознания и деятельности, внутреннего и внешнего. Только на этой основе можно было определить свою задачу так, как это сделали представители поведенческой психологии: вместо изучения сознания, оторванного от поведения, поставить себе задачей изучение поведения, оторванного от сознания.

Таким образом, можно сказать, что и этот стержневой аспект кризиса был заложен в исходных позициях психологии сознания, сохранивших своё господство в экспериментальной психологии. Это был кризис декарто-локковской интроспективной концепции сознания, которая в течение столетий довлела над психологией. Сводя психику к сознанию, а сознание к самосознанию, к отражению (рефлексии) психики в себе самой, эта ставшая традиционной для всей психологии декарто-локковская концепция сознания отъединила сознание человека от внешнего мира и от собственной его внешней, предметной практической деятельности. В результате деятельность человека оказалась отъединённой от сознания, противопоставленной ему, сведённой к рефлексам и реакциям. Сведённая к реакциям деятельность человека становится поведением, т. е. каким-то способом реагирования; она вообще перестаёт быть деятельностью, поскольку деятельность немыслима вне её отношения к предмету, к продукту этой деятельности. Поведение - это реактивность отъединённого от мира существа, которое, реагируя под влиянием стимулов среды, самой своей деятельностью активно не включается в неё, не воздействует на действительность и не изменяет её. Это жизнедеятельность животного, приспособляющегося к среде, а не трудовая деятельность человека, своими продуктами преобразующая природу.

Отъединение сознания от предметной практической деятельности разорвало действенную связь человека с миром. В результате предметно-смысловое содержание сознания предстало в мистифицированной форме "духа", отчуждённого от человека.

Поэтому можно сказать, что, так же как поведенческая психология является не чем иным, как оборотной стороной интроспективной концепции сознания, так "психология духа" (Э. Шпрангер), в которой предметно-смысловое содержание сознания - "дух" - выступает в мистифицированной форме данности, независимой от человеческой деятельности, является оборотной стороной поведенческой концепции деятельности. Именно потому, что поведенческая психология свела деятельность, преобразующую природу и порождающую культуру, к совокупности реакций, лишила её воздейственного предметного характера, предметно-смысловое содержание "духа" предстало в виде идеальной данности.

За внешней противоположностью этих концепций в их конечных выводах скрывается общность исходных позиций, и если К. Бюлер ищет выхода из кризиса психологии в том, чтобы примирить, дополнив одну другой, психологию поведения с психологией духа (и психологией переживания), то нужно сказать, что их "синтез" лишь соединил бы пороки одной с пороками другой. В действительности нужно не сохранять как одну, так и другую, а обе их заодно преодолеть в их общей основе. Эта общая основа заключается в отрыве сознания от практической деятельности, в которой формируется и предметный мир и само сознание в его предметно-смысловом содержании. Именно отсюда проистекает, с одной стороны, отчуждение этого содержания как "духа" от материального бытия человека, с другой - превращение деятельности в поведение, в способ реагирования. Здесь в одном общем узле сходятся нити, связующие психологию сознания и психологию поведения, психологию поведения и психологию духа; у направлений, представляющихся самыми крайними антиподами, обнаруживается общая основа. Здесь средоточие кризиса, и именно отсюда должно начаться его преодоление.

Оформившаяся в качестве особой научной дисциплины психология во всех основных своих разветвлениях исходила первоначально из натуралистических установок. Это был физиологический либо биологический натурализм, рассматривающий психику и сознание человека исключительно как функцию нервной системы и продукт органического биологического развития.

Но как только новая "экспериментальная психология" попыталась перейти от изучения элементарных психофизических процессов к изучению более сложных осмысленных форм сознательной деятельности, она ещё у В. Вундта столкнулась с очевидной невозможностью исчерпать их изучение средствами психофизиологии. В дальнейшем это привело к тому, что идеалистическая "психология духа" была противопоставлена физиологической психологии. При этом объяснение явлений было признано задачей лишь физиологической психологии, изучающей психофизические, т. е. скорее физиологические, чем собственно психические, осмысленные, "духовные" явления. Задачей же психологии духа признавалось лишь описание тех форм, в которых эти духовные явления даны ("описательная психология"), или их понимание ("понимающая психология"). Как в одном, так и в другом случае духовные, т. е. осмысленные, психические явления, характерные для психологии человека, превращались в данности, не допускающие причинного объяснения их генезиса.

Эти духовные явления связывались с формами культуры, т. е. с содержанием истории, но не столько с тем, чтобы объяснить исторический генезис и развитие человеческого сознания, сколько с тем, чтобы признать духовный характер раскрывающегося в историческом процессе содержания культуры, которая превращается в систему вечных духовных форм, структур или ценностей. В результате создалось внешнее противопоставление природы и истории, природного и духовного. Оно является общим для обеих враждующих концепций. В этом смысле можно опять-таки сказать, что неизбежность всего в дальнейшем развернувшегося конфликта натуралистической и "духовной" психологии - "geisteswissenschaftliche Psychologie" - была заложена в исходных позициях натуралистической психологии. Её механистический натурализм, так же как и идеализм психологии духа, не мог возвыситься до мысли о единстве человеческой природы и истории, до той истины, что человек прежде всего природное, естественное существо, но сама природа человека - продукт истории. Поэтому духовное содержание исторического человека было внешне противопоставлено психологии природного человека.

Своеобразную попытку понять развитие форм человеческого сознания как продукт социально-исторического развития сделала французская социологическая школа Э. Дюркгейма.

Тенденция связать психологию с социальными дисциплинами во французской науке не нова. Она идёт ещё от Огюста Конта. В своей классификации наук Конт, как известно, не отвёл особого места психологии. Его отрицательное отношение к психологии как самостоятельной дисциплине было направлено, в основном, против интроспективной метафизической психологии, которую в его время насаждал во Франции В. Кузен (Cousin). О. Конт противопоставил этой психологии то положение, что психические процессы становятся объектом науки лишь постольку, поскольку мы устанавливаем и определяем их извне, в объективном наблюдении, и вскрываем вне их лежащие причины их возникновения и протекания. Для реализации своего требования О. Конт не видел другого пути, как расчленить психологию на две дисциплины. Изучение психических функций он относил: 1) к анатомо-физиологии мозга, которая изучает их физиологические условия, 2) к социологии, которая изучает их характер, взаимосвязи и развитие в социальной среде.

Признание социальной обусловленности психологии человека получило значительный отзвук во французской психологической литературе. (Особенно явственно обнаруживаются эти социальные мотивы у одного из крупнейших французских психологов предыдущего поколения - у Т. Рибо.) Представители французской социологической школы и близкие к ней учёные (Э. Дюркгейм, Л. Леви-Брюль, Ш. Блондель, Ж. Пиаже, М. Гальбвакс), а также П. Жане попытались объяснить формы человеческого сознания как продукт общественного развития. В ряде исследований они попытались вскрыть общественно-исторический генезис человеческих форм памяти, мышления, эмоций, развития личности и её самосознания. Однако проблема социальной обусловленности сознания не получила и в исследованиях французских психологов удовлетворительного разрешения. В работах, исходящих из социологической концепции Э. Дюркгейма, социальность была понята идеалистически в отрыве от реальных общественных, производственных отношений людей и их отношения к природе; социальное, так же как и всё объективное содержание мира, было сведено к общественному сознанию - к идеологии; социальные отношения - к общению в плане сознания.

Эта идеалистически понятая социальность была внешне противопоставлена биологической природе человека. Психическое развитие было поэтому некоторыми представителями этого направления (Ж. Пиаже) понято как процесс вытеснения примитивных форм биологически обусловленной психики психикой социализированной. У представителей французской социологической школы социальность сводится к идеологии, идеология же (и коллективные представления) отожествляется с психологией. Общественное бытие превращается в социально-организованный опыт. Из сферы социального, в котором эти психологи ищут объяснения генезиса и развития человеческого сознания, выпадает общественная деятельность человека, практика, в процессе которой в действительности формируется сознание человека. Поэтому действительно адекватного объяснения генезиса и развития сознания у человека и эта психология, рассматривающая сознание человека как продукт общественно-исторического развития, дать не смогла.

Психология, оформившаяся как наука в экспериментальных исследованиях ощущений и затем памяти, была по своим исходным господствующим установкам насквозь интеллектуалистична; познавательные процессы занимали в ней центральное место. Это была психология ощущений, восприятий, представлений, идей. Потребности, побуждения, тенденции не играли в ней сколько-нибудь заметной роли. Она изучала сознание само по себе, вне реальной деятельности и поведения; уже поэтому проблема побуждений не была для неё актуальна. Поскольку эта традиционная классическая психология сознания пыталась объяснить поведение, она исходила из перцептивных, интеллектуальных моментов, она упоминала и о тенденциях, но все эти тенденции мыслились как нечто производное от представлений, от идей. Это были тенденции идей, из которых пытались объяснить поведение человека, а не тенденции человека, которыми объяснялось бы течение его идей.

"Люди, - пишет Ф. Энгельс, - привыкли при объяснении своих действий исходить из своего мышления, а не из своих потребностей (которые, конечно, отражаются в голове, осознаются), и таким образом возникло с течением времени то идеалистическое миросозерцание, которое с эпохи падения античного мира владело умами".19 Это положение Энгельса полностью применимо к основному направлению западно-европейской психологической науки XIX в. Интеллектуализм, связанный с пренебрежением к неинтеллектуальной стороне психики, к динамическим движущим силам поведения, столкнулся с фактами, которые он оказался не в состоянии охватить и объяснить. Они вскрылись, во-первых, в генетическом плане сравнительной психологии, в которой изучение поведения животных, начиная с Ч. Дарвина, выявило значение проблемы инстинктов; с психологии животных эта проблема движущих сил, побуждений или мотивов поведения была распространена на человека. Роль влечений, аффективных тенденций вскрылась, во-вторых, в патологическом плане (в исследованиях П. Жане, З. Фрейда и др.). И опять-таки из области патологии сделаны были выводы и в отношении нормальной психологии. В частности психоанализ показал на обширном клиническом материале, что общая картина психической жизни человека, созданная традиционной школьной, насквозь интеллектуализированной психологией, никак не соответствовала действительности. В действительности в психике человека, в мотивах его поведения проявляется далеко не только интеллект; в них существенную роль играют влечения, аффективные тенденции, которые часто приходят в острый конфликт с сознанием человека и, определяя его поведение, порождают жестокие потрясения.


19 К. Маркс и Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, стр. 459 ("Роль труда в процессе очеловечения обезьяны"). М.-Л. 1931; К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч. Т. 20. С. 439.


В связи с этим на передний план всё больше выдвигается новая проблема - побуждений, мотивов, двигателей поведения, и психология начинает искать их не в идеях, а в тенденциях (отчасти Т. Рибо, затем П. Жане), потребностях (Э. Клапаред, Д. Катц, К. Левин, Дж. Шиманский (Szymanscki)), влечениях (З. Фрейд, А. Адлер), инстинктах и диспозициях (У. Мак-Дауголл, Э. Ч. Тольман и множество других). Выражающаяся в них динамическая направленность признаётся уже не чем-то производным, а тем основным, из чего психология должна исходить при объяснении поведения.

В трактовке этих динамических движущих сил чем дальше тем больше выявляется тенденция, которая с особенной остротой проявляется в таких концепциях, как психоанализ З. Фрейда, "гормическая" психология У. Мак-Дауголла и др., рассматривать движущие силы человеческой деятельности как нечто первично заложенное внутри человека, в его организме, а не формирующееся и развивающееся из его изменяющихся и развивающихся взаимоотношений с миром. В силу этого источники человеческой деятельности, её мотивы представляются как идущие из тёмных глубин организма, совершенно иррациональные, бессознательные силы, находящиеся вовсе вне контроля интеллекта: идеи уже будто бы вовсе не могут быть движущей силой поведения людей; это привилегия одних лишь слепых инстинктов.

Роль влечений особенно остро выявил на конкретном материале клиники З. Фрейд. На этой основе он возвёл здание психоанализа. Глубинные основы и движущие силы личности он усматривает во влечениях, которые он практически сводит к сексуальности. Теоретически наряду с основной группой сексуальных влечений признаются ещё в качестве второй группы сначала влечения "я", затем влечения смерти. Исходящие из биологических глубин организма силы определяют всю деятельность человека; примитивные влечения являются основными её мотивами. Роль социальных отношений ограничивается чисто негативной функцией вытеснения. Давление социальности, представителем которой внутри личности является "я", осуществляющее социальную "цензуру", вытесняет влечения в сферу бессознательного. В разрез с проходящим через всю психологию от Р. Декарта и Дж. Локка отожествлением психики и сознания Фрейд признаёт сознание лишь свойством психики, притом свойством, которым она может и не обладать. Психика при этом расчленяется на внешние друг другу сферы - сознательного, бессознательного и подсознательного. Между первыми двумя действуют силы отталкивания; влечения вытесняются в бессознательное; вытесненные, они не могут без маскировки проникнуть в сферу сознания, и не сознательное "я", а "оно" признаётся подлинным ядром личности.

Интеллектуализм традиционной психологии нашёл себе концентрированное выражение в самой концепции сознания как предмета психологии. Сознание - это прежде всего знание, познание. Сведение психики к сознанию стирает границы между психическим переживанием и знанием, между психологическим и идеологическим, философским понятием сознания. Индивидуальное сознание конкретного индивида, которое изучает психология, - это в действительности единство знания и переживания. Традиционная концепция трактовала само переживание как явление сознания; верная своей общей установке, она сводила переживание как реальный психический факт к его самоотражению в сознании. Поэтому традиционное понятие переживания как явления сознания, которым широко пользуется интроспективная психология сознания, является в основном познавательным, интеллектуальным образованием, между тем как в действительности и в нашем его понимании переживание - это полнокровный психический факт во всей полноте его многостороннего существования, включающего все стороны психики и выражающего в каком-то преломлении полноту индивидуального бытия познающего субъекта, а не только познаваемое содержание отражаемого объекта.

На основе такого интеллектуализированного понимания сознания, сводящего психическое к одной из его сторон, попытка восстановить в своих правах реальный психический факт неизбежно приводит к не менее порочному противопоставлению психики и сознания и к выключению из психического его познавательной, сознательной стороны. Эта точка зрения нашла себе выражение в различных концепциях современной психологии: в психоанализе З. Фрейда с его учением о бессознательном и сведением психики к тёмным глубинным влечениям, в которых сосредоточивается то, что вытесняется из сознания; в учении А. Бергсона, противопоставляющего связанный с основами жизни бессознательный инстинкт сознательному интеллекту; в утверждениях таких психологов, как, например, А. Валлон, который из того, что психический факт не может быть сведён к функции осознания и исчерпывающе определён в терминах самосознания, заключает, что психика и сознание вообще чуждые друг другу области; сознание, обусловленное социальным идеологическим содержанием, на этом основании будто бы вовсе выпадает из сферы психологии.20


20 A. Wаllоn, Le probleme biologique de la conscience // G. Dumas (ed.) "Nouveau Traitel de Psychologie", t. I, 1930. Во многом по-иному, чем в означенной статье, поставлены основные философские, методологические проблемы психологии в позднейшей работе того же автора - в его вводных установочных статьях к "La vie mentale", ("Encyclopedie Francaise", t. VII), где дана новая интересная их трактовка.


Все эти противоречия разъедают психологию, вступившую в полосу открытого кризиса. Таким образом, конфликты, в которые вовлечена была психология механистическими и идеалистическими установками, а также метафизическим характером господствовавшего в ней мышления, неспособным вскрыть взаимосвязи и взаимопереходы от ощущения к мышлению, от психики к сознанию и т. д., оказались очень многообразными и идущими по разным направлениям.

Наметившаяся уже раньше антитеза целостной психологии и психологии элементов в период кризиса выдвигается очень заострённо. Целостные тенденции становятся всё более популярными в зарубежной психологии XX в. Они выступают носителями идеалистических идей различных толков и оттенков. Сам принцип целостности получает несколько существенно различных реализаций. Для В. Дильтея и его продолжателей он означает прежде всего целостность личности, которая является активным носителем определённой идеологии. Для берлинской школы гештальт-психологии это целостность динамической ситуации и её формальной структуры. Для лейпцигской школы принцип целостности реализуется не в структурности, а в диффузной комплексности, и его существеннейшим выражением является "народная" целостность, поглощающая личность.

Гештальт-психология (М. Вертгеймер, В. Келер, К. Коффка, К. Левин), выдвинув в качестве первого основного своего принципа принцип целостности, противопоставила его механистическому принципу психологии элементов (Und-Verbindung, по Вертгеймеру). Под "гештальт" представители этого направления разумеют целостное образование, обладающее своеобразным качеством формы, несводимым к свойствам входящих в его состав частей.

Идею целостности гештальт-психологи первоначально развили в психологии восприятия, в которой они прежде всего попытались и экспериментально её обосновать. Построенная гештальт-психологией на основе принципа структурной целостности теория восприятия носит ярко выраженный феноменалистический, формалистический, идеалистический характер. Принцип целостности, первоначально раскрытый на проблеме восприятия, был затем применён гештальт-психологами к решению исходных принципиальных проблем - прежде всего психофизической проблемы. Далее этот принцип был распространён на все остальные проблемы психологии. Применение принципа целостности за пределами психологии восприятия было связано с выявлением второго основного принципа гештальт-психологии, тесно связанного с первым, - принципа динамичности. Согласно этому принципу течение психических процессов определяется динамическими, изменяющимися соотношениями, устанавливающимися в самом процессе, а не независимыми от этого процесса и определяющими его путь механистическими связями. Таким образом, каждый психофизический процесс тоже оказывается замкнутым в себе целым. Следовательно, действия человека представляются как конечная стадия саморегулирующегося динамического процесса, исходящего из восприятия ситуации. Поэтому поведение целиком определяется структурой ситуации.

Здесь идеализм теснейшим образом сплетается с механицизмом. Если понимание исходной реальной ситуации как "феноменального сенсорного поля", т. е. сведение объективной действительности к восприятию, является идеалистическим, то мысль, будто "сенсорное поле", т. е. восприятие ситуации в качестве фазы единого саморегулирующегося процесса, предопределяет действия человека, является сугубо механистической. Это лишь более утончённая и не менее радикально механистическая концепция, чем та, которая заключена в схеме "раздражение - реакция". Действие, с точки зрения этой концепции, не сознательный акт личности, выделяющей себя из ситуации, противопоставляющей себя ей и способной её преобразовать, а функция от этой ситуации, из которой оно автоматически вытекает.

Вместе с тем принцип динамичности, согласно которому психофизический процесс всецело определяется в своём протекании изменяющимися соотношениями, устанавливающимися в самом этом процессе, фактически означает, что весь опыт понимается как имманентный продукт субъекта. Принцип динамичности, который представители гештальт-теории противопоставляют "машинной теории" рефлекторной концепции, заключает в себе полное отрицание внешнего опосредования; он упирается в идеализм.

Таким образом, несмотря на заострённую борьбу с частными проявлениями механицизма - со сведением целого к механической сумме частей - гештальт-психология сама является механистической концепцией. И в то же время, несмотря на свой "физикализм" и борьбу с "витализмом", она является феноменалистической, т. е. идеалистической, теорией. Идеализм и механицизм в самых утончённых и потому особенно опасных формах сплетены в ней в сложном единстве.

На идеалистической и механистической основе в гештальт-психологии надстраивается формализм. И чем дальше, тем обнажённее и заострённее выступают эти формалистические тенденции, особенно там, где представители гештальт-психологии пытаются подойти к проблемам психологии личности и коллектива.

Критика методологических позиций гештальт-психологии никак не должна исключить признания несомненных их заслуг в области психологического исследования. Гештальт-психология сыграла несомненно крупную роль в преодолении атомистических тенденций ассоциативной психологии. Ещё существеннее их положительная роль в развитии экспериментального исследования, достигшего в их работах исключительно высокой степени совершенства. Не подлежит, в частности, сомнению, что, например, исследования В. Келера (Kohler) над антропоидами знаменуют собой новую веху в области сравнительной психологии, а К. Левин и его сотрудники создали новый тип эксперимента, представляющий исключительной ценности инструмент для изучения психологии человеческого поведения.

Совершенно иной характер носит другое направление целостной психологии, представленное так называемой лейпцигской школой. Гештальт-психология стоит на позициях феноменализма; при этом для неё характерен всё же физикализм; это натуралистическая, механистическая теория. Лейпцигская же школа (Ф. Крюгер (Kruger), Й. Фолькельт (Volkelt) и др.) исходит из мистического, иррационалистического идеализма, она ведёт своё происхождение от немецкой романтики и религиозной мистики.

Взгляды этой школы носят заострённо идеалистический характер. Психика сводится к чувствоподобному переживанию. Структурной целостности гештальт-теории противопоставляется диффузно-комплексная целостность смутного, недифференцированного чувства. На передний план выдвигаются аффективно-эмоциональные моменты и на-нет сводятся интеллектуальные. Умалить роль интеллекта, роль знания в сознании - такова основная тенденция этого учения. Она представляет реакцию иррационалистического мистического идеализма против лучших тенденций декарто-локковского понятия сознания как знания. Вожди этой школы возглавили фашистскую психологию, в то время как представители гештальт-психологии вынуждены были покинуть фашистскую Германию и развернуть свою работу в США.

С механическим атомизмом, укоренившимся в исходных позициях психологии, связано и то, что психология, разложив психику на элементы, вовсе упустила из поля зрения личность как целое. В ходе кризиса эта проблема личности выступила с большой остротой. Эта проблема в частности стоит в центре персоналистической психологии В. Штерна.

Стремясь как будто преодолеть сложившийся под влиянием христианской идеологии и укоренившийся благодаря Р. Декарту дуализм психического и физического, души и тела, В. Штерн в своей персоналистической психологии вместо признания психофизического единства выдвигает принцип психофизической нейтральности: личность и её акты не могут быть отнесены ни к психическим, ни к физическим образованиям. Оторвавшись от конкретной исторической личности человека, это понятие стало у Штерна абстрактной метафизической категорией. Понятие личности распространяется на самые различные ступени развития и перестаёт быть характерным для какой-нибудь из них. Личностью признаётся не только общественный человек, но также, с одной стороны, всякий организм, клетка, даже неорганические тела, с другой - народ, мир, бог. Личность определяется формальными внеисторическими категориями целостности и целенаправленности, выявляющимися в самосохранении и самораскрытии.

Идеалистические и механистические тенденции перекрещиваются в современных учениях о личности. С одной стороны, ряд систем делает попытку построить целостную психологию личности, исходя из идеологии (из "культуры" - Дильтей, Шпрангер, отчасти Ясперс (Jaspers)). С другой стороны, выступает целый ряд систем, которые исходят в психологии личности из биологии. Типологические особенности психологической структуры личности непосредственно выводятся из конституциональных особенностей организма (Э. Кречмер). Обе как будто противоположные точки зрения, иногда сочетаясь, приводят к сугубо реакционной трактовке личности: на основании конституциональных, органических, расовых особенностей личность рассматривается как представитель высшей или низшей расы, т. е. как экземпляр определённой породы. Эта по существу зоологическая трактовка личности составляет сущность "антропологической" психологии фашизма; при этом идеологические установки проецируются в природу человека, с тем чтобы объявить свои реакционнейшие идеологические установки будто бы изначальным природным фактом (пресловутая "интеграционная типология" Иенша, превратившаяся в часть нацистского расоведения и услужливо предлагающая себя в качестве "научного" обоснования фашистского расового мракобесия).

В трактовке проблемы личности особенно резко расходятся пути подлинной науки, адекватной действительности и идеалам подлинного гуманизма, и пути фашистских и фашиствующих фальсификаторов науки.