ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ


...

VIII. Методы изучения развивающегося человека

Спор наш с противниками окажется, однако, совсем не легким. Теоретическими соображениями и классовым заказом проблемы не исчерпаешь. Наши враги, многие десятки лет сидящие у кормила науки, во всеоружии «объективного» метода козыряют «убийственным» для нас учетным материалом, «головокружительными» статистическими данными. «Против объективизма не пойдешь, — твердят они нам, — метод же изучения, которым мы пользуемся, безукоризненно объективен, и факты, им собранные, против вас».

В истории науки и в истории классовой борьбы неоднократно сталкивались разные противоположенные «объективизмы», — и оба они претендовали на стопроцентную точность. Однако один из них погибал, другой побеждал, чтобы в свою очередь уступить впоследствии место новому своему антиподу. Несмотря на наружный объективизм, от субъективизма не застрахованы даже методы, которыми работают в технической инженерии.

Государство, мало заинтересованное в расцвете земледелия, будет равнодушно относиться к методам изучения агрокультур, благодаря чему методы изучения последних окажутся близорукими, вялыми, неточными. Наоборот, связанное с размахом тяжелой индустриальной техники, подобное государство будет культивировать точнейшие, тончайшие методы изучения этой отрасли практики. В свою очередь в эпоху перепроизводства оно притупляет свое внимание к индустрии, и точность, острота метода тускнеют.

Если дело обстоит столь скверно даже в самой точной и объективной из наук, в технике, сколько же извращений метода может оказаться в наиболее субъективированной классовой проблеме, в области живых взаимоотношений человека с человеком, в области изучения путей влияния на человека?

Точностью, тонкостью и дальновидностью метода руководит классовый заказ. Метода, самопроизвольно развивающегося, нет. Класс предъявляет требование на определенный комплекс вещей и явлений, в определенной дозе, в определенном направлении, и это порождает соответствующий метод изучения нужных вещей и явлений, метод, в основном отграниченный дозами и путями заказа.

Определенная социальная цель рождает и культивирует определенный метод изучения процессов, необходимых для осуществления этой цели. Поэтому мы имеем полное право заранее предвзято-скептически относиться к точности и объективизму господствующей в досоветской науке методике изучения развивающегося человека, поскольку мы знаем, что метод был ограничен дозами и путями вполне практического педагогического заказа буржуазии. Метод изучения вопросов практики никогда не бывает более остр и дальновиден, чем это сейчас социально нужно.

Первый кризис буржуазного метода изучения детства выявился в период нашей борьбы за реабилитацию «детей психопатов». Тяжелая воспитуемость — вот основной признак этой «психопатической» детворы, и этот признак, в первую голову, потребовал генеральной ревизии, так как в зависимости от социальных целей и обстановки воспитания, нормальная и тяжелая воспитуемость необычайно часто меняются местами.

Заменив одни цели и среду другими, мы легко воспитуемых (легко — при данных целях и среде) превращаем в тяжких, и обратно. С точки зрения этого целевого (т. е. социального, а не узкобиологического) подхода, подавляющее большинство так называемых детских психопатий было в СССР расшифровано по-новому. Дети оказались не эндогенно поврежденными, а условно-рефлекторно, социогенно извращенными, с нелепо переключенными доминантными участками, нелепо — благодаря задержке средой основных — здоровых, творчески действенных стремлений детворы. Дегенераты и дефективные при таком подходе в большинстве превратились в обычных психоневротиков, временно выбитых из колеи, но вполне перевоспитуемых при должной обстановке.

Кризис оценки «трудности» (социальная оценка взамен биологической) превратился в кризис метода изучения трудности, так как основное, доказанное этим методом, оказалось никуда не годным. Естественно, что кризис метода перекинулся и в другие области изучения детства, поскольку при новой классовой обстановке цели и пути воспитания испытали революционную ломку.

Какие цели преследует массовая педагогика буржуазии, и какой заказ предъявляет она методу изучения ребенка как объекта педагогического процесса? (вне педагогики, вне социального давления ребенок дм класса не представляет практического интереса и не стал бы изучаться).

Цель? Наиболее экономно и быстро превратить массовую детвору в спокойное, смирное овечье стадо, пригодное для эксплуататорской его стрижки.

Метод осуществления этой цели? Подвергнуть массовую детвору таким влияниям, которые не позволили бы слишком пышно и быстро выявиться ее творческим и боевым качествам («не спешить!»); снабдить их лишь такими навыками, которые оказываются в первую очередь нужными в позиции эксплуатируемых, не зарываться на далекие задачи («сузить размах!»).

Метод изучения ребенка: изучать его преимущественно в процессах, нужных для грядущего эксплуататорского обихода; изучать его как объект наиболее продуктивной эксплуатации, в тех именно разрезах, которые для эксплуатации имеют наибольшую ценность92.


92 Такова массовая педагогика буржуазии. Для своих же «аристократических» отпрысков у нее иные, особые учреждения, иная обстановка, иные задачи, иной там и метод изучения. Любопытно, что ученого о «психоневрозах», дающее изумительный рефлексологический материал для методики изучения человека, возникло в условиях рафинированной буржуазной клинической практики. Индивидуально и тонко возиться с массовым «быдлом» психотерапевтам было не на руку: это плохо оплачивалось.


Отсюда, именно отсюда — две основные черты, две гнойные язвы современного метода изучения детства: макроизм93 и статизм94.


93 «Макроизм» — уклон в сторону изучения большого, грубого, «длинного» при игнорировании тонкого, интимного («микро»). «Макроскопия» — в противовес «микроскопии».

94 «Статизм» — и противовес динамизму.


Рабочий рынок полон, квалификация рабочих достаточна, улучшать породу незачем, спешить с развитием массы нет смысла (конкуренция и так велика), — поэтому изучать массового человека надо лишь в пределах текущей практической надобности.

Проблема изучения «человека вообще» по меньшей мере не интересует буржуазию, зачем она ей, этот «человек вообще», который, быстро развернувшись, может убить ее господство. Массовый человек ей нужен в первую голову как элементарная рабочая скотина, как грубый костно-мышечный аппарат, и анализ этих «скотских» качеств является доминирующим в методике изучения растущего человека. Макрометрия, антропометрия, измерение длин, ширин больших наружных поверхностей развивающегося тела, — вот гвоздь современного изучения детства.

Человек нужен буржуазии, кроме того, как профессиональный сгусток, как аппарат, автоматически дающий специальные профессиональные реакции, и метод «психологических тестов», метод измерения способности к автоматическому реагированию на механический сгусток профессиональных раздражителей является вторым по важности способом изучения детства. Плевать, если ребенка не интересует предлагаемый ему тест, ведь при поступлении на службу к хозяину его не спросят, заинтересован ли он работой, с него потребуют лишь точного механического ответа, не больше.

Массовый скотский двор и бдительный, хищный хозяйский глаз, — вот как решаются судьбы современной методики изучения детства. Естественно, что мозговая кора и ее динамика у массовой детворы интересует «современного хозяина» чрезвычайно мало, — наоборот, она вызывает у него злобу, он объявляет ей борьбу: тейлоризм, фордизм, послевоенная буржуазная «рационализация» все меньше начинают нуждаться в квалификации, в коре массового работника, — «безмозглый» дешевле стоит и менее опасен.

Пролетариат рассматривает массу трудящихся и детвору трудящихся с иной, противоположной точки зрения. Он радикально пересматривает все научные дисциплины о человеке под углом максимального творческого и производственного использования человеческой массы.

Социалистический строй должен существовать без экономической конкуренции. Поэтому все процессы и механизмы, позволяющие предполагать в человеческом организме максимальную творческую потенцию, изучаются и будут изучаться новым классом с любовью, с обостренным вниманием. Особенно заинтересуется он корнями динамики организма, изменчивым его содержанием, поддающимся плановому регулированию, воспитательному воздействию.

Следовательно, заинтересованный организмом по-иному, он потребует изучения и ряда других областей, очевидно, потребует и пересмотра старых методов изучения, которые обслуживали другие цели и адресовались другому материалу.

Можем ли мы судить о кортикальной динамике по антропометрическим, макрометрическим данным — по наружным крупным измерениям, взвешиванию и т. д.?

В грубых случаях, где нарушены крупные, основные области органического роста, где ущерблены главные биологические функции, цифры подобных измерений могут действительно дать направляющие указания: тяжелые рахиты и туберкулез, резкие изменения работы щитовидной железы, мозгового придатка и т. д. могут этими измерениями выявиться более четко. Однако указанные грубые нарушения могут быть обнаружены вдумчивым обследованием зачастую и без помощи этих измерений. Вместе с тем, подобных грубых нарушений детского роста, конечно, меньшинство, — для подавляющего же большинства такие измерения не дают почти никакого материала в помощь к кортикальной (т. е. наиболее важной) характеристике.

Мы говорили уже выше, что кортикальные элементы современного передового человека как новые, не вполне еще устоявшиеся, не успели пока четко проектироваться в периферии тела, и практических указаний из этих периферических данных для анализа качеств коры мы получить сейчас не можем. Единственный результат этих «периферийных» исследований — непосредственный анализ костно-мышечных качеств, т. е. качеств рабочей скотины.

Истязания, которым подвергают многие педологи сейчас учителей и студентов, заставляя их в избытке пользоваться метром и килограммом в педагогической практике, в советских условиях чрезвычайно мало окупаются результатами, и вне сомнения, мы на грани резкой реакции в области «макрометрирования».

В недалеком будущем советский педолог основное внимание будет уделять не макростатике, а микродинамике. От макростатики отказываться, конечно, нет нужды, так как надо все же искать научной увязки между «макро» и «микро», но эти поиски практически окажутся теперь на втором, а не на первом плане95).


95 К области изучаемой микродинамики, значительная часть которой учитывает именно прогенеративные элементы организма, относятся, конечно, не только процессы в коре, но и тонкие изменения в эндокринных функциях, в качественно-количественном составе крови и т. д.


Что можем мы сказать о втором основном столпе современной методики изучения детства — о «психологических тестах»?

Тесты — это определенные, жестко (по возможности) дозированные задания, требующие определенного, закономерного выполнения. Степень полноты этого выполнения, быстроты его и прочие качества решения учитываются по определенной шкале, которая фиксирует уровень успешности в области исследуемого навыка. Все бы это было совсем хорошо, если бы подобные тесты адресовались… машинам (на предмет определения их годности, грузоподъемности и пр.) или людям для использования их в качестве… машин.

Однако люди (масса) оказываются машинами лишь в представлении эксплуататорского класса, фактически же они представляют собою необычайно динамические живые существа, отличающиеся очень сложными процессами, часть которых уже заканчивается, часть лишь началась, часть продолжается; различные слои психофизиологической «аппаратуры» проникают друг в друга, сталкиваются, сливаются, впадают в конфликты, — и выделить машинную «статику» в этой горящей живой динамике более чем трудно.

То же учение о коре, об условных рефлексах, та же теория доминанты вдребезги разбивают подобный машинный подход к человеку.

В самом деле: предъявим тест в виде вкусного, остропахнущего мяса лабораторной собаке, вполне здоровой, притом и голодной собаке, — как она разрешит «задачу»? Не возьмет мяса. Прикажете это понимать как болезнь, как расстройство пищеварения? Хорошо, если мы знаем, в чем дело, и прозвоним десять раз в колокольчик, — тест тогда разрешен. Ну, а если не знаем этого, как же быть тогда?

Предъявим лягушке Ухтомского «тест» на защитную реакцию. Колем ее, обжигаем, однако она не двигается, не убегает, и лишь судорожно сжимает лапками предмет, к которому еще до того крепко, судорожно прижалась, еще более судорожно сжимает, чем до уколов. В чем дело? Болезнь, извращение защитного рефлекса? Хорошо, если мы знаем, что лягушка сейчас в стадии полового возбуждения, половой доминанты, в стадии обнимательного рефлекса, который усиливается от всякого, хотя бы и чуждого ему, даже враждебного раздражителя (доминанта). А если не знать этого, лягушка окажется «не выдержавшей экзамена», она будет заштампована как «вообще» дефективная в области защитного рефлекса.

Человек же, как мы знаем, нервно сложнее, чем собака и лягушка, и условно-рефлекторное его поведение может исказить всякие непосредственные ответы на тесты. Тест в современном его построении адресуется человеку, как машине, игнорирует момент «заинтересованности» (машина — и вдруг интерес!), кора же регулируется как раз факторами интереса (очаг оптимального возбуждения, доминанта). И если тест минует этот доминантный очаг, он вызовет чахлую, плоскую реакцию взамен горячего, глубинного, творческого отзвука, который выявился бы при ударе о доминанту.

Тест большей частью строится по линии механического определения навыка, а не по доминантному адресату (современный тест — почти всегда механизированный сигнал); вызвать же доминантную реакцию такой тест не в силах еще потому, что дается в неестественной, лабораторно-экзаменационной обстановке, чужой, новой для динамического ребенка, неспособной возбудить его доминантные участки96.


96 Вопрос о радикальной перестройке системы тестирования поставлен нами особо в X главе этой части брошюры.


Тесты слишком часто дают «невнимательных», «беспамятных», «безграмотных» и т. д. детей вовсе не потому, что таково истинное состояние памяти, внимания и пр. у ребенка, а лишь вследствие полного равнодушия последнего к тесту, — отсюда и торможения «экзаменуемых» процессов.

Как бы живо ни был построен «экзаменационный» тест (чем он живее, тем он менее точен, т. е. тем менее полезен как тест), все же он никогда не сравнится с живой, динамизирующей силой естественного раздражителя, извлеченного из обычной социальной, педагогической и прочей детской среды. Такой раздражитель действительно обнаружит динамику поведения ребенка, истинное состояние его навыков и свойств, мало того, он выявит и скрытые его потенции, временно заглушенные случайными торможениями, устранимыми при внесении соответствующего нового, тоже естественно-жизненного раздражителя.

Мы не возражаем против тестового обследования профессиональных навыков у взрослого человека, поскольку профессия в условиях индустриализации должна быть максимально механизирована. Но мы горячо возражаем против машинизации не созревшего организма, вся жизнь, вся пластичность которого является ударом по машинному подходу, питаясь кортикальной изменчивостью, диалектикой доминантных процессов.

Лишь сейчас, в условиях власти труда, просыпаются действительно мощные доминанты кортикально богатого человека, и судить об их эволюции на основании кастрированных методов было бы отвратительным классовым преступлением. Динамика, творческая изменчивость, т. е. и грядущая творческая мощь трудового человечества не может быть изучена механизированными, статическими методами.

Старые цифры, сколько бы их ни предъявляли, в деле понимания истинного темпа детской эволюции для нас далеко не обязательны, так как они слишком часто собирались для иных, не наших целей, в иных, не наших условиях, во многом для нас совершенно неприемлемыми методами. Путь для пересмотра путей и темпа детского развития перед нами свободен, и первым этапом продвижения по этому пути будет пересмотр методов изучения детства97.


97 Во избежание нескладных обвинений в «оголтелом» отрицании всей старой методологии (долой цифры?! долой тесты?! долой антропометрию?!) укажем, что мы не против всей старой методики, а против извращенного ее использования в смысле макроизации, статизации и машинизации подхода к изучению детства. О возможностях практического выхода см. в последней (X) главе.