ПЕРВАЯ ЧАСТЬ

ОСНОВНЫЕ ВОПРОСЫ ПЕДОЛОГИИ


...

VII. Наследственность в педологии

Вопрос о темпе индивидуального развития человеческого организма помимо общих биологических тормозов, помимо возрастных стандартов, сталкивается также с непосредственно наследственными ограничениями. У всякого организма свои жесткие творческие пределы, — твердит классическое учение о наследственности, — свои резкие конституционные особенности, то ускоряющие, то замедляющие, то извращающие возрастной темп и содержание развития.

Это третий методологический спор в антропобиологии. Основное его классовое значение в определении степеней ограничения мозговой культуры идущих к власти новых человеческих масс.

Недаром враги Октября называли (и называют, хотя реже) нашу пролетарскую власть имбециллократией84: это не простая политическая, со зла, ругань, это определенная антропобиологическая платформа.


84 Имбецилл — человек с врожденно ограниченными (дефект мозга) интеллектуальными способностями.


Еще Ницше, философский трибун предимпериалистической буржуазии, утверждал, что «власть — вино аристократии», что «аристократия» отличается особым типом «духа» и особою «кровью».

Совсем не так давно, при первых попытках строить рабочие факультеты как преддверие к высочайшим этапам новой культуры, наши противники — биологи, страстно агитируя за «пощаду», за «медленность», — горячо предостерегали пишущего от насилия над наследственно несовершенным рабоче-крестьянским мозгом: для массового демократического молодняка высшее образование будет непосильно, надорвет, сломает его нервную систему, создаст массовую неврастению.

Обилие современных молодых неврозов, обусловленных, конечно, голодовками и эмоциями лет блокады и гражданской войны, а также и голодными стипендиями вузов, «адвокаты» нашей молодежи с торжеством приписали целиком победе своей «защитной» точки зрения.

Таким же образом оценивают и результаты тяжелейшей, невиданной в истории мозговой нагрузки революционного нашего авангарда, при этом работающего и работавшего в уродливейших условиях: «несовершенный, конституционально ограниченный мозг реактивно сламывается». Мозг, наследственно впитавший в себя длительно, поколениями развивавшуюся способность к высокой мозговой культуре, несравним по своей творческой мощи с мозгом «наследственных рабов»?!

Отсюда биологическое право на власть, в первую голову, у отпрысков сытых слоев и у наследственно стажированной технической интеллигенции85. Рабочий класс по биологической конституции своей — это костяк и мышцы общества, мозг же последнего и нервные его пути — это «квалифицированные организмы!»


85 Апологеты «ультра-наследственнического» уклона особенно любовно преподносят нам колонки блестящей мозговой «наследственности» в семьях, насчитывающих 2–3 поколения мозговых работников. Это не мешает им, однако, воевать с «передачей благоприобретенного в потомство», когда эта «передача» им не по нраву.


Как видим, рядом с биогенетическими, древними тормозами мы имеем не менее актуальный, современный «научный» тормоз, мешающий быстрому продвижению именно пролетариата к высотам культуры. Вопрос о том, насколько действительна и тугоподвижна скверная общая и мозговая наследственность эксплуатируемых слоев, насколько ценны положительные стороны их наследственности, насколько быстро они сумеют преодолеть отрицательное в себе и развить хорошее, — вопрос этот делается одним из острейших вопросов повседневной классовой практики.

С этой точки зрения необычайно пышно развернувшиеся за последние 10–15 лет учения о конституциях, о врожденных диатезах, в той их части, которая дает скептический, пессимистический материал, сигнализируют нам грозную опасность: социальной динамике революции организованно снова «научно» противопоставляется косность организма.

Специфична в этом смысле нашумевшая и, несомненно, оригинальная гипотеза Э. Кречмера. По неизвестным причинам в человечестве выделились два основных конституциональных типа циклоиды и шизоиды. Первые — открытые, социабельные, живые; вторые — замкнутые, напряженные, медленные. Через всю историю человечества проходят эти типы (очевидно, формируясь через брачные сочетания, так как иных путей влияния социальной истории Кречмер нигде не раскрывает), налагая свою давящую печать на все исторические события, с которыми соприкасаются. Столкнулся с французской революцией шизоид Робеспьер и «погубил» ее, в то время, как слишком рано погибший циклоид Мирабо был призван ее «спасти». Мрачные, шизоидные волнения в папской церкви порождены шизоидом Савонаролой, а беспорядочный, почти веселый фон германской реформации обусловлен циклоидностью Лютера и немецких князей. Отвлеченные, философские науки формируются шизоидными мозгами, а конкретные, практические — циклоидами.

Очевидно, если, боже упаси, циклоидов народится мало, неизбежно погибнет тогда материалистический прогресс пролетарской мысли. Мало того, наплыв шизоидов — непреодолимый биологический тормоз для развития коллективистических элементов в человечестве. Помимо брака между соответствующими «типами», иного способа овладения их нежелательными иногда проявлениями Кречмер нигде не указывает. С раннего детства «стихийно» вырисовывается тот или иной специфический тип, и педагогика должна идти в хвосте этого типа, энергично оберегая его от чуждых влияний, пассивно используя его свойства.

Теория Кречмера — классическая и современных реакционных учениях об эндотипах, ее пути — это общие пути почти всех необычайно размножившихся современных «конституцийных» гипотез86. Основная социальная их мудрость — фатальное, грубое дробление человечества на биотипы, отсутствие у социальной среды возможности властно вмешаться в структурные процессы этих типов, биологические предельности наших общественных переустройств.


86 Что учения о конституции могут и не быть реакционными, скажем ниже. Число таких прогрессивных теорий конституции начинает сейчас тоже нарастать, особенно в СССР.


Учениям о конституциях в реакционном их устремлении энергично помогают теории о невозможности менять свойства организма в дальнейших поколениях («непередача», «неизменность»). В пределах индивидуальной жизни не переделаешь конституции, попытки же эти останутся бесплодными и на последующее время, так как не в силах внедриться путем наследства.

Итак, снова фатум, методологические корни которого, конечно, в чистой метафизике (внутренняя сила, отталкивающая новые признаки, притом появившаяся неизвестным путем), классовая же его причина в пессимизме по адресу возможностей пролетарской революции.

Естественно, что самые «левые» педагогические попытки влиять на конституцию чаще всего сводятся к элементарному гигиенизму (точное повторение подхода к «конституции» возрастов), к вопросам питания, жилища и пр. при полном игнорировании путей воспитательного кортикального вмешательства в элементы конституции.

Сочетаниями раздражителей на протяжении ряда лет, комбинируя явлениями возбуждения и торможения, переключая комплексы функций, перемещая участки доминантного возбуждения и тем меняя питание органов, темп и качества их работы, — жизнь вносит серьезнейшие реформы в унаследованные признаки, ломая их в процессе настойчивого повторного своего давления на протяжении двух-трех поколений.

Любопытно, что наследственные, врожденно «готовые» болезни сейчас отрицаются. Еще более любопытно, что авторитетные изыскания приводят к положению, что наиболее фатальные заболевания, именно душевные болезни, в половине случаев не имеют «сумасшедших» предков и в половине случаев не имеют «сумасшедших» потомков.

Пожалуй, еще более любопытно, что по стопам учения о психоневрозах, работая методами этого учения, один из величайших психиатров современности, Блейер, доказал необычайный динамизм одного из самых страшных человеческих психозов — шизофренического слабоумия. Оперируя над блейлеровским материалом аналитическим ланцетом, можно докопаться до идущих из социальной среды влиятельнейших благоприобретенных факторов развившегося психоза, т. е. зачастую и до путей возможного его педагогического предупреждения.

Сам же Кречмер, несмотря на свой «конституцийный» фатум, незаметно для себя открывает чрезвычайно богатые горизонты для педагогической борьбы с разрастанием эндотипа: фактически именно из его объяснений вытекает понятие о переходе нормы в психоз под качественным влиянием «сгущения нормы»; для сгущения же нормы факторы социально-педагогического характера оказываются, конечно, слишком часто решающими.

Одновременное существование фаталистической крепелиновской школы87 и динамической — Блейлера, реакционных учений о конституциях и тенденций к радикальному пересмотру роли наследственности в психозах нас, конечно, не удивляет: это отражения одновременного существования двух борющихся общественных классов.


87 Германский психиатр Крепелин очень много сделал для укрепления конституцийного подхода к психозам.


Между прочим, учение о «психоневрозах» (психогенозах), родившееся в недрах «фатальной» психиатрии, оторвалось от последней и занимает одну из господствующих позиций в борьбе в «биофатумом». «Психогенозы» могут быть созданы экспериментально (павловская школа демонстрирует их сейчас на опытах с собаками) и экспериментально же ликвидируются. Эмоциональные травмы, непосильный для нервной системы груз (основные факторы психогеноза) приводят к тяжелому психозу легко наследственно обремененных кречмеровских «шизоидов» и «циклоидов», и обратно: умелым комбинированием социальных активностей тяжело обремененного (психотерапия), переключают его больные возбуждения на творческие пути и освобождают от нависшего над ним «рока», или, во всяком случае, сильно смягчают «роковую» роль этого «рока».

Глубокий кризис современной мировой психиатрии является непосредственным отзвуком этого дуализма направлений в вопросе о наследственности: ни патологическая анатомия, ни физиологическая химия, ни клиническая симптоматология, ни классификационные попытки не устранили и не устранят первопричины спора, пока его не оборвет своим вполне авторитетным практическим решением развернувшаяся пролетарская революция. Наша советская педагогика и является одним из решающих факторов спора, так как ей первой приходится вступать в исчерпывающую практическую борьбу с больной наследственностью человека.

Как видим, печальной памяти антропологическая школа (Ломброзо и др.) далеко еще не исчерпывала себя в современности, и отзвуки влияния этой никак не умирающей (пока не умрет питающая ее буржуазия) школы коснулись сейчас в первую голову все той же советской педагогики.

Целая серия всесоюзных съездов и конференций последних 3 лет (1923–26 гг.) была свидетелем ожесточенной войны между ультра-наследственническим и социогенетическим подходом к детским «психопатиям», к так называемой детской дефективности.

Признание массовой беспризорной детворы наследственными психопатами сводится в конечном счете к признанию тяжких наследственных душевных дефектов у широких трудовых масс. Антропологи этого и добивались: виновное «био» снимало ответственность с «социо», с господствующего класса, смягчало «реформаторские» его обязательства, сводило борьбу и воспитание к репрессиям, к изъятию «дефективного» элемента.

Этого добивались и наши советские противники, так как «эндогения» смягчала их педагогическую ответственность за скверно ими воспитываемую детвору. Взявший власть пролетариат пересмотрел проблему врожденности у этих родных ему «преступников» (дети беднейших трудящихся), отверг врожденность, принял вину на себя и обязался создать для детей оздоровляющие социально-педагогические условия.

Как видим, разные классы в зависимости от основной своей политики по-разному расценивают степень наследственной обремененности88, — проблема человеческой наследственности в основном ее содержании оказывается непосредственно классовой проблемой.


88 Ряд критиков отмечает, что я вообще «не признаю наследственности» в отношении ко всем детским психопатиям. Обвинение это нелепо, стоит лишь судить о моих соображениях не понаслышке, а по моим писаниям (начиная с 1911 года). Все дискуссии, проведенные пишущим на съездах 1922–1926 гг. по этим вопросам, изложены в книге «Вопросы советской педагогики» (Гиз.). Подобное же замечание адресуется и всем тем моим критикам, которые заявляют, что оттеняя «социо», я забываю о «био». Потрудитесь почитать мои работы.


Конечно, мы не отрицаем наследственности. Как древний, так и более свежий биологический опыт не могли не отразиться на только что родившемся организме. Воскрешать Локка и Руссо с их «врожденной чистотой души» было бы теперь бездарным шутовством. Вопрос лишь в том, каковы соотношения различных слоев биологического опыта: древнего, нового и новейшего. Какова степень биопластичности, предоставленной нам наследственными «генами»?

Классовая наша позиция — не в отрицании наследственности, а все в той же борьбе с фаталистическим хвостизмом. Наследственность бывает как положительная, так и отрицательная.

Позиция «ультрагенетистов»89 рабочий класс, поколениями живущий в плохих условиях (голод, холод, алкоголь, низкая культура, торможение интеллекта физической перегрузкой), очевидно, обладает плохой наследственностью. Надежды наши на него, тем самым, очевидно, преувеличены. Очевидно, он должен долго, поколениями, идти на поводу за слоями, обладающими счастливой наследственностью. Есть ли нужда мириться с таким толкованием?


89 Ультрагенетисты — резко преувеличивающие значение врожденных зачатков в организме («гены»).


Революционная позиция в том, чтобы не идти на поводу за наследственностью, а вытягивать элементы ее вперед, настойчиво отталкивая и ломая отрицательные ее стороны, столь же настойчиво используя здоровое ее содержание, по-новому его комбинируя, укрепляя, продвигая вверх по путям биологической эволюции. Мы властны как нейтрализовать шаг за шагом скверное старое наследство, так и продвинуть вперед, в поколения, нужное нам новейшее содержание.

Мистическая, виталистическая позиция тех, кто благоговеет перед заложенной в организме «силой», «отбирающей» одни признаки и «отталкивающей» другие, для нас совсем не обязательна. «Внутренней» закономерности, «не определяемой» внешней средой (либо гибнет, либо подчиняет себе среду?!), для нас нет. Бешеный динамизм новейшей социальной среды делает неустойчивыми последние (как и древние) наслоения, и новейшие воспитываемые пласты оказываются при этом необычайно влиятельными в сравнении с ролью «новейшего» в прочем живом мире.

Влияниями через кору и общегигиеническими мероприятиями (т. е. через социальную среду) мы можем в короткий исторический период скверную наследственность обуздать и направить энергию организма по нужным для класса путям, таким должно быть наше отношение к проблеме наследственности. Мы «не против наследственности», дискуссия идет лишь о степени, о темпе, о возможностях воспитательных воздействий на наследственность.

Наша позиция — это позиция оптимизма, того несокрушимого оптимизма, которым пронизано все революционное продвижение пролетариата.

Самым нелепым в дискуссии по вопросу о наследственности было бы сводить содержание спора к подсчету процентов врожденного и благоприобретенного опыта (51 % и 49 % — или наоборот?!). Социально-биологический оптимизм заключается не в механическом арифметическом подсчете, а в активной педагогической и гигиенической динамике, в непрерывной и смелой борьбе за ликвидацию или оздоровление тяжелых наследственных пластов и за использование положительных качеств наследственности.

Учитывая, что как старая наследственность (биогенетизм), так и новая (непосредственный, ближайший наследственный фонд) целиком исторически перерабатываются социальной средой, мы заключаем, что в руках социальных факторов социалистической эпохи содержатся полностью все ресурсы для преодоления в недолгий исторический период тяжелого наследия капиталистического прошлого.

Наше понимание конституции — это не отрицание конституции, а признание ее в условиях развивающегося социализма прогенеративным, прогрессивным фактором.

Прав был на педологическом совещании проф. В. Г. Штефко, указавший, что в современных теориях конституции преобладает пессимистический, патогенный уклон. Конституция преимущественно рассматривается как фонд врожденных аномалий. Мы же считаем, что выводы из правильного понимания механизмов конституции могут и должны быть самыми оптимистическими.

Социалистический педологический оптимизм строится не на отрицании конституции, а на признании ее, так как она является наиболее благодарной нашей базой в оптимистическом подходе к организму. Именно по своей конституции массовый организм индустриализированного человечества, несмотря на всю тяжелую биопатическую, больную его нагрузку в эксплуататорском строе, все же рядом с техническим прогрессом человечества прогрессирует и биологически90.


90 Конечно, прогресс этот осуществляется в условиях тяжелейших противоречий капиталистического хаоса, дается он чрезвычайно дорогой ценой (истощение эксплуатируемой массы), выявляется он, в конечном счете, лишь в результате ожесточенной классовой борьбы пролетариата. Качественное развитие и обогащение мозговой коры человеческой массы — наиболее убедительный и прогрессивный продукт индустриализации человечества, продукт, вся ценность которого по-настоящему начинает обнаруживаться лишь в эпоху перехода от капиталистической индустрии к социалистической.


Все, что мы говорили выше об ослаблении значимости древнего биологического фонда, о возможностях чрезвычайно богатой новейшей биологической пластичности, — все это факторы и «конституцийного» характера. Изменчивость в положительную сторону при условиях социализации человечества есть явление, объяснимое именно теорией конституции, а вовсе не вразрез с нею.

Вот почему Каммерер, не отвергающий конституцию, а давший ей оптимистическое направление, указавший на врожденно заложенные возможности передавать воспитательный опыт по наследству, так любовно был встречен марксистски-коммунистической педологической мыслью.

Такое понимание конституции глубоко диалектично. В капиталистическом строе — социальные уродства, и конституция, в массе человечества, временно дает тяжелый материал91 в социализирующемся человечестве — именно конституция несет в себе богатейший прогенеративный фонд. Вот почему мы «за конституцию», но далеко не за всякую теорию конституции.


91 В этих социально-биологических уродствах, обусловленных эксплуататорской механикой капитализма, из недр этих уродств зарождается и растет антитеза их — прогенеративный фонд пролетариата (производительный труд, материалистическая острота, производственный и боевой классовый коллективизм, революционный активизм, мощная организованность), — тот фонд, который, будучи продуктом экономики, отлагается в организме пролетарской массы в виде непрерывно развивающейся мозговой коры (в первую очередь). Таким образом, «однобокость» пролетариата в историческом счете оказывается прогенеративным фактом, а «всесторонность» сытых и пересыщенных слоев вырождается в неизлечимый паразитизм.


Наши предпосылки при подходе к проблеме конституций:

1) глубокий и острый учет динамизирующей роли социальной среды в ее историческом содержании и в непосредственном ее влиянии на уже родившийся организм;

2) учет элементов конституции не по линии «аполитицизма», а в тесной связи с революционной целеустремленностью переживаемой нами эпохи;

3) массовый — социальный, клинический, экспериментальный и педологический материал, на котором должны базироваться выводы о содержании и тенденциях конституции;

4) использование объективистического подхода к явлениям и вовлечение в работу основных данных, имеющихся в передовой психофизиологии современности (нужно указать, что психотерапевтические школы и рефлексология чаще всего учитываются современными «конституционалистами» очень плохо, вот почему «конституции» у них получаются «булыгинские», а не «советские»).