16. ЭВОЛЮЦИЯ ВЫСШЕГО ПОРЯДКА

Поскольку в нескольких последних главах мы уже обрисовали основы эволюции (Эрос/Танатос, возникновение, инцест/кастрация, дифференциация/диссоциация и т. д.), то теперь мы можем вкратце рассмотреть оставшиеся стадии развития. Кроме того, нам не нужно задерживаться на новых интерпретациях ортодоксально — психологических моделей высших областей сознания, ибо в ортодоксальной западной психологии, по сути дела, нет ни одной такой модели.

Кентавр

В общем, все характеристики кентавра (интенциональность,58 образное видение, интегрированность тела и ума) представляют или отражают единства более высокого порядка, новые и более высокие формы Телоса Атмана. Вот почему почти все работающие с уровнем «кентавра» терапевты постоянно говорят либо о «единстве более высокого уровня», либо об «основополагающем единстве» — единстве «эго», тела, ума и эмоций. Ролло Мэй писал: «Если бы нужно было что‑то противопоставить тому мнению, что картина множественности «эго» [постулируемая в качестве окончательной истины во многих школах психологии] отражает фрагментированность современного человека, я бы возразил, что всякое понятие фрагментации заведомо предполагает некоторое единство, которое и распадается на фрагменты… Как логически, так и психологически мы должны пойти дальше эго — Ид — Супер — эго [Тифона и Р — В-Д — эго] и постараться понять то «бытие», выражениями которого они являются» [266]. По мнению Карла Роджерса: «Организмическое чувствование или переживание — это больше, чем повышенное сенсорное осознание внутренних телесных состояний и деятельности лимбической [тифонической] системы. Это интеграция такого осознания с осознанием функций, представленных неокортексом.59 Это также интеграция активности левого и правого полушарий головного мозга [образное видение]» [187]. Перлз и его сотрудники указывают, что большинство людей воспринимают по опыту «эго» и тело как вполне отличные и даже отдельные друг от друга; однако, «к счастью, можно продемонстрировать подлинное основополагающее единство» [курсив мой — К. У.] — пишут они и посвящают всю книгу как раз такой демонстрации [292]. Лоуэн также утверждает, что большинство людей диссоциируют тело от ума и выстраивают преграду или барьер между психикой и соматикой: «Эта преграда также отделяет и изолирует психическую область от соматической. Наше сознание сообщает, что каждая из этих областей воздействует на другую, но из‑за выстроенной преграды оно не проникает достаточно глубоко, чтобы почувствовать их основополагающее единство» [курсив мой — К. У.] [251].


58 Интенциональность (от лат. «intentio» — намерение) — качество сознания отражающее тот факт, что оно всегда является сознанием чего‑то, то есть, направлено на некоторый объект. В экзистенциальной философии — целенаправленность, целеполагание. — Прим. ред.

59 Кортекс (лат.) — кора головного мозга, неокортекс — кора больших полушарий головного мозга, которая, как считается, отвечает у человека за высшие формы психической деятельности — язык, логическое мышление и т. п. — Прим. ред.


Кентавр или интеграция тела и ума — новая и более высокая форма проекта Атман, новая и более высокая форма на пути к Единству. Но, чтобы попасть на эту новую стадию, человек должен умереть для старой — должен принять смерть «эго».

А этот процесс влечет за собой новую тревогу разделения: страх отказа от эго «эго», страх умирания для исключительной тождественности с эгоической концепцией себя. Вообще говоря, тревога разделения может оказаться ужасной, особенно на нынешней стадии коллективной эволюции, когда все, выходящее за пределы «эго», рассматривается с крайней подозрительностью и обычно подпадает под диагноз до — эгоического.

Но в данной точке эволюции (если вернуться к отдельному человеку) задача «эго» уже выполнена: оно хорошо послужило для продвижения от подсознания к самосознанию, а теперь должно уйти, чтобы освободить место сверхсознанию. На внутренней дуге индивиду придется распрощаться с «эго», с этим старым другом. Самость должна дифференцироваться от «эго», разотождествиться с ним, трансцендировать его, а затем интегрироваться со вновь возникшими более высокими структурами. Однако не забывайте, что «эго» остается нетронутым, когда самость разотождествляется с ним — так же, как осталось неповрежденным тело после того, как «эго» его трансцендировало. Трансценденция не подразумевает деформацию. У человека по — прежнему есть «эго» — просто его само — тождественность уже не привязана исключительно к «эго».

Для того чтобы все это произошло, нужно пройти через тревогу разделения, связанную с отказом от «эго», — точно так же, как раньше самому «эго» пришлось преодолевать тревогу разделения с телом (комплекс кастрации), а еще раньше телу пришлось справляться с тревогой разделения с Великой Матерью. От всего того, с чем самость когда‑то бессознательно отождествлялась, она должна дифференцироваться, со всем этим раз — отождествиться, и все это трансцендировать. И вот теперь настал черед «эго».

Пока индивид остается отождествленным с «эго» и действует посредством эгоических желаний и инцестов, он уязвим для эгоической кастрации. Поскольку «эго» транслируется при помощи понятий и идей, атаку на эти идеи оно воспринимает как смерть. Так как у «эго» имеются определенные влечения к власти и цели, их фрустрацию оно также воспринимает как смерть [232]. Все это является не чем иным, как некой формой эгоической кастрации. Пока есть «эго» и этический инцест, существуют и этическая смерть и кастрация.

Если самость способна выдержать тревогу эгоического разделения, она может дифференцироваться от «эго», трансцендировать его и интегрировать его В себя. Если нет — если самость остается влюбленной в замещающие удовлетворения и инцесты «эго» — тогда прекращаются дифференциация, рост и трансценденция. Воцаряется эгоическое слияние.

Впрочем, учитывая «уровень» нынешнего общества, индивиду очень редко удается эволюционировать выше стадии зрелого «эго». Поскольку, в среднем, форма само — ощущения в обществе колеблется между ранней, средней и поздней эгоическими стадиями, за этой точкой сила общества, «задающая темп в трансформации», проявляет тенденцию к затуханию. Так что тем, кто развивается за пределы эгоических стадий, приходится рассчитывать либо на собственные исключительные таланты, либо на специальную профессиональную поддержку. Под последней я подразумеваю не «врача, лечащего умственные расстройства», а проводника в самоактуализации: в общем смысле, экзистенциального — гуманистического психотерапевта (а в дальнейшем — духовных Учителей).

Задачей гуманистического терапевта (который, как мы видели, склонен обращаться к кентаврическим областям психики) будет помощь в том, чтобы уговорить «эго» приступить к восходящей трансформации для достижения уровня кентавра. И это означает, что терапевт кентаврического уровня начнет с того, что даст индивиду новый способ транслировать реальность. Свои экзистенциальные трансляции терапевт будет выставлять против эгоических (или личностных) трансляций клиента, пока «эго» не сможет трансформироваться в кентавра. Таким образом терапевт «задает темп трансформации», заменяя «выдохшиеся» к этому времени силы общества и родителей. Терапевт стратегически подрывает и расстраивает старые эгоические трансляции и инцесты и одновременно преподает и поощряет новые, более высокие кентаврические трансляции [426]. Когда клиент оказывается способным искренне и свободно их усваивать и принимать, это значит, что трансформация более или менее завершена и «терапия», по большому счету, окончена [292].

Не следует думать, что в этом процессе индивид просто создал из глины своей психической программируемости какую‑то самодельную реальность. Подлинная трансформация — на любом уровне — вовсе не является формой «промывания мозгов», гипноза или пропаганды. Это, скорее, некоторая форма возникновения, вспоминания, воссобирания. Транслируя реальность с кентаврического уровня, терапевт выявляет тот же уровень самости у клиента (если, разумеется, все складывается хорошо). Терапевт задействует у клиента язык его высшей самости и проживает за него и для него этот язык или эту форму, пока клиент не станет жить этим сам. Терапевт просто оказывает содействие в возникновении — всплытии (через вспоминание) кентаврического уровня из фонового бессознательного.

Как мы объясняли ранее для всех случаев, экзистенциально — кентаврический терапевт содействует этой трансформации, налагая на клиента особые условия, и эти особые условия действуют как символы трансформации. И в этом отношении подойдет любая из характеристик кентавра: терапевт может (в зависимости от особенностей его школы) использовать интенциональность, образное видение, пребывание в настоящем или упражнения для достижения единства тела — ума, и т. п. Я полагаю, что с литературой по всем направлениям Третьей Силы60 (гуманистическая и экзистенциальная психология) все уже настолько знакомы, что мне нет нужды вдаваться в детали. Главное в том, что работающий на уровне кентавра терапевт пытается помочь клиенту развить новые и более тонкие формы инцеста — Эроса, новые и более тонкие желания и мотивации (в первую очередь, мотивацию к само — актуализации). Это сознательно практикуемое влечение к само — актуализации является просто новой формой инцеста, но уже не телесным инцестом секса и гедонизма, не эгоическим инцестом линейных целей, влечений и концептуальных желаний, а кентаврическим инцестом желания собственной самоактуализации за пределы традиционных форм бытия (за пределы биосоциальных полос).


60 0 Абрахам Маслоу писал о «четырех силах» в психологии — фрейдизме, бихевиоризме, гуманистической психологии и трансперсональной психологии. — Прим. ред.


И этот новый инцест, возникающий из останков умершего «эго», не только является само — актуализующимся, но и создает аутентичный смысл в жизни [64]. Создание смысла, согласно экзистенциалистам, является просто частью интенциональности, которой Ролло Мэй посвятил целую книгу, доказывающую, что «интенциональность [есть] структура, придающая смысл опыту» [265]. В поддержку своей мысли он цитирует Гуссерля: «Смысл — это интенция разума». Следовательно, мир без смысла — говорит экзистенциалист — это просто «мир без интенциональности более высокого порядка, мир, где человек не полагает себе целью свою целостную жизнь, вступает в нее и хочет ее, тем самым создавая смысл жизни в одном и том же акте» [131]. Намереваться, стремиться к какой‑нибудь вещи, также означает указывать на эту вещь или иметь ее в виду, хотеть ее; вот почему экзистенциалисты всегда уравнивают интенциональность со смыслом. Так что утверждение «Моя жизнь бессмысленна» в действительности говорит «Я не имею в виду мою жизнь», а это значит: «Я не ставлю своей целью, не хочу моего собственного бытия». Согласно экзистенциалистам, если в жизни не возникает интенциональность, то в ней не возникает и смысл [265].

Для экзистенциалистов это не просто беспредметное теоретизирование — ведь они не только опознали болезнь (отсутствие смысла в жизни, или, иными словами, отсутствие самоактуализующегося Эроса), но и обозначили ее причину. Они четко определили, почему я не позволяю интенциональности возникать из фонового бессознательного, почему я не хочу ставить себе целью свою жизнь и находить в ней смысл. И это то, о чем мы говорим все время: страх смерти…

Смерть. Это Танатос, Шива и Шуньята, и как только она выражает свое присутствие, я застываю в ее объятьях. Я фактически сталкиваюсь на этом новом уровне с экзистенциальным ужасом, с кошмаром, с тем что называется61 «angst» и «болезнью к смерти» [323]. И этот ужас не только замораживает низшие уровни моей самости, мой «материнский» или «отцовский», или «эгоический инцест»; нет, он замораживает всю мою кентаврическую интенциональность, мое желание жить в целом [25].


61 Angst (нем.) — страх. В экзистенциальной философии — фундаментальная тревога — страх смерти и неотделимый от него страх жизни, сопровождающие человека в его бытии. «Болезнь к смерти» — название книги С. Кьеркегора, посвященной анализу экзистенциальной тревоги и термин для ее обозначения. — Прим. ред.


Поскольку я страшусь смерти тотального тела — ума, мне следует быть осторожным в жизни, мне приходится сдерживать, тормозить и замораживать мое целостное бытие [25], [36]. Поэтому я замораживаю свои интенциональность и образное видение: нет никакого видения моей жизни и ее смысла в целом, и я остаюсь только со старыми эгоическими волнениями и линейными абстракциями. Их привлекательность давно затерлась, они стали унылыми и скучными, но я все равно боюсь тронуться с места. Я застыл на этом новом уровне, потому что встретился на нем лицом к лицу со смертью. Я обнаружил более высокую самость только чтобы увидеть, что она подвергается глобальной угрозе со стороны столь знакомого мне оскаленного черепа Смерти. Теперь у меня есть возможность нового, более высокого Эроса (самоактуализации), но его пробуждение неизбежно влечет за собой ужас нового, более тонкого Танатоса — кастрации тотального тела — ума. Я обрел тотальную самость для того, чтобы столкнуться с тотальной смертью. И теперь для меня невозможно осмысленно направлять свою будущую жизнь, потому что я испуган жизнью в настоящем… [328].

Итак, Маслоу установил, что наибольшее препятствие к самоактуализации — это «Синдром Ионы», наиболее общей формой которого является «боязнь величия». Но откуда берется этот страх перед величием, полной реализацией способностей и самоактуализацией? Действительный ответ, по мнению Маслоу, заключается в том, что «мы просто недостаточно сильны, чтобы выдержать больше!» Самоактуализация и полнота смысла в жизни, полная открытость навстречу жизни — это слишком много для нас. Как выразился Маслоу, «это просто слишком потрясает и утомляет. Ведь так часто люди в… экстатические моменты произносят: “Это слишком!”, “Я этого не вынесу” или “Я едва не умер”… Восторг счастья невозможно испытывать слишком долго». Синдром Ионы, в своей основе — это не более чем «боязнь разорванности, потери контроля, раздробленности и дезинтеграции, даже боязнь гибели от такого переживания» [25], [263]. Так что отметьте, что страх смерти отражается как страх жизни. Это, очевидно, происходило в каких‑то незначительных формах и на всех предыдущих уровнях (в качестве кастраций этих уровней), но теперь мы впервые сталкиваемся с жизнью и смертью тотального тела — ума, и страх смерти способен подстроить все для замораживания потенциальных возможностей данного уровня, потенциалов самоактуализации и возможностей фундаментального смысла существования.

Я сожалею, что мне приходится разбирать эту экстраординарную тему в столь обобщенном виде, ибо она по — настоящему важна. Могу лишь сказать, что работа экзистенциального терапевта заключается в том, чтобы помочь человеку в противостоянии кентаврической кастрации, так чтобы он сумел обосноваться в настоящем, а затем, исходя из этой сосредоточенной в настоящем «отваги быть» смог бы начать ставить себе целью и иметь в виду свое будущее, и таким образом находить в нем смысл, самоактуализацию [64], [131], [228]. Ибо когда все эгоические инцесты начинают умирать, а эгоические замещающие удовлетворения становятся скучными — что тогда? Когда все эгоические стремления удовлетворены, а история продолжается без смысла для души? Без каких‑либо социальных, эгоических или личностных заменителей? Что же дальше? Напомню трогательные строки Т. С. Элиота:

«Что делать мне теперь? Что делать?
Выскочу, как я есть, и пойду по улице,
Повесив голову. А что нам делать завтра?
Что нам вообще делать?
Горячая ванна в десять,
И если дождь, закрытый автомобиль в четыре.
И мы сыграем в шахматы
Зажмурив настороженные глаза и ожидая стука в дверь».


Когда все эгоические влечения исчерпываются и теряют привлекательность, душа естественным образом втягивается в размышления о жизни, о самой себе и бытии, и тогда неизбежно возникает проблема смысла и само — актуализации, так что тотальное тело — ум встает перед дилеммой. Согласно экзистенциалистам, эту дилемму следует встречать лицом к лицу и проходить через нее (а не вокруг нее), с тем чтобы воскресить «образное видение своей собственной жизни, ее интенциональность и смысл». Ибо экзистенциалисты говорят нам, что смысл жизни — это то же самое, что желание жизни, а человек может собраться с духом и пожелать прожить собственную жизнь, только встретившись с собственной смертью.

Так или иначе, экзистенциалист помогает смерти «эго» и возникновению кентавра. Кентавр является новой и более высокой самостью; его Эрос — это просто интенциональность и влечение к самоактуализации. Его Танатос — просто глобальный страх смерти, но здесь самость впервые начинает сознательно и серьезно размышлять о смерти и вообще признавать ее. Кентавр не принимает — и не способен принимать — собственную смерть; но это первое само — ощущение, у которого достаточно сил, чтобы открыто встретиться со смертью и противостоять ей. И именно поэтому «неподлинная личность [тифонических и эгоических областей] испытывает тревогу не так часто и не столь остро. У такого индивида нет того живого осознания одинокой и неожиданной смерти, которое Хайдеггер считает атрибутом подлинности» [228]. И часть работы терапевта кентаврического уровня состоит в том, чтобы помогать клиенту противостоять новому страху с «отвагой быть» и находить образное видение в самой гуще этой атмосферы одинокой и неожиданной смерти.

Кроме того, есть только один путь трансценденции угрозы смерти кентавра — трансцендировать самого кентавра: дифференцироваться от него, разотождествиться с ним. А это значит, что нужно умереть для кентаврического инцеста. Как ни странно это поначалу звучит, человек должен идти за пределы «смысла своей жизни» (потому что он начинает выходить за пределы «своего»); он должен отказаться от интенциональности и «само — актуализации» (потому что надо отказаться от «самости»); отбросить самоавтономность (потому что скоро «не я, но Христос» будет мотивировать сознание).

Кентавр действительно является новой и более высокой самостью на этой стадии, но это все еще смесь истины и иллюзии, все еще самость — заменитель, воображающая себя Атманом и пребывающая под властью проекта Атман. Все, что мы говорили о кентавре, как о самости более высокого порядка, верно — но он еще не Атман и потому по — прежнему разыгрывает из себя самодовольного Героя. Эта форма проекта Атмана нигде не видна с такой ясностью, как в понятии «автономии»: быть самодостаточным, довольствоваться собой, быть миниатюрным богом, идолом, поклоняющимся самому себе перед лицом вечности. Это в действительности не что иное, как наиболее изощренная попытка отдельного субъекта оставаться отдельным субъектом, разыгрывая свои изолированные тенденции, раздувая ограниченные возможности, приписывая собственному временному характеру Всемогущую и Автономную Божественность.

Кентавр, как и любая из предшествовавших структур, действительно выполняет необходимую, но промежуточную функцию, и после того, как он актуализировался, его следует трансцендировать, а не прославлять и уж, конечно, не почитать. Эрос кентавра должен быть рано или поздно отброшен; если этого не происходит, индивидуум остается в слиянии с этим уровнем, привязанным к его инцестам. Прекращаются дифференциация, развитие и трансценденция, и человек окончательно довольствуется замещающим удовлетворением изолированной «автономии», автономии, которая основана на предсуществующей интуиции Автономного Атмана, но перенесена в извращенном виде на изолированный и смертный организм. Главный смысл кентавра — который действительно является относительно сильной и действенной структурой — в том, чтобы создать самость, достаточно сильную чтобы умереть, а не создать самость, достаточно сильную, чтобы хвастаться этим, не говоря уже о том, чтобы навсегда стать ведущим группы гуманистической психотерапии.

Если человек может выдержать дифференциацию от всего этого — может выдержать эту новую и требовательную тревогу разделения, отказ от кентаврических инцестов и выход «за пределы самоактуализации» и «автономии», то есть, фактически, выдержать отказ от личностной жизни в целом, тогда он открыт навстречу трансперсональным областям тонкого и причинного планов сознания.