Часть III

– 1 –

Возвращаясь в Белград, я наивно надеялся на то, что все, что я оставил позади, изменилось. Пару дней я искал эти изменения, но вскоре мне пришлось признать их отсутствие. Незначительно изменились только некоторые вещи и люди. Пальцы Младена еще больше пожелтели от табака, его голос стал более хриплым, чем прежде, хотя, возможно, это мне просто показалось. Мать с большим трудом передвигалась до кухни, мой брат стал менеджером по финансам в какой-то компании, продающей электрические товары, а сам отец был удивлен моему появлению в целости и сохранности. Позже брат тайком рассказал мне, что отца больше заботили не пышущие оптимизмом открытки о новой жизни, что я посылал ему из Стокгольма, а сам я, что меня могли отправить в какой-нибудь лагерь для политических эмигрантов.

Отцу едва удавалось скрыть свое удивление, когда я начал доставать подарки. Мои подарки никак не укладывались в его представление о возвращении сына-транжира. Матери я прикупил брошь из лапландского золота, брату — портфель от «Самсонит», что носили бизнесмены в Стокгольме, а Младену — серебряный портсигар с выгравированными инициалами. До войны мой отец работал управляющим в обувном магазине «Бата», что в Тузле, и обувь была одной из тех немногих вещей, в которых он немного разбирался. Он широко открыл глаза, когда я начал доставать ему пару кожаных темно-коричневых ботинок от «Балли» с мягкой подошвой.

— О, спасибо, но не стоило, не стоило... — Даже в такой ситуации он чувствовал одно, а говорил совершенно другое.

— А ты привез что-нибудь для Лидии? — робко спросила мать. — Она очень прилежная девочка. И навещала нас почти каждую субботу.

С тех пор, как я написал ей письмо о моем расставании с ней, Лидия сменила пару возлюбленных. Я не знал ни об одном из них, и мне было интересно, как они выглядели. Из тех редких писем, что мать посылала мне, я узнал, что Лидия постоянно навещала ее, чему мама придавала особую важность. Скорее всего, она никак не могла свыкнуться с нашим разрывом.

— Я ей ничего не привез. Мы уже долгое время не вместе.

— Ох, сын... ты с ней не вместе, но она любит тебя, она ждала твоего приезда. Она придет повидать тебя сегодня вечером.

Я пожал плечами в знак своего безразличия, однако в груди у меня кольнуло, как будто чем-то острым. Взаимоотношения с Астрид, несколько мимолетных романов, а также отношения с Гунилой Бериман — все они были увлекательными. Мое эго раздулось, когда я начал вспоминать о своих любовницах, об их статусе в оккультной иерархии, но, заглядывая вперед, можно сказать, что все эти отношения для меня опустились до уровня слизи. В них не было и крошечной частички от тех эмоций, что я испытывал вместе с Лидией. Все эти самодовольные истории о связи со вселенной через оргазм, о новом эоне освобождения человеческих существ... высвобождение сексуальной энергии — попросту загоняли интимные связи в какие-то позолоченные рамки. Только Гунила возвышала отношения между мужчиной и женщиной: я — Нюит, а ты — Хадит, однако в таких отношениях не было и намека на любовь — это был просто откровенный секс. Я едва могу поверить в то, что какое-нибудь возбужденное животное могло, хоть на секунду, любить так, как я любил Лидию. Истинная любовь для эмансипированных женщин была так же недостижима, как музыка для глухих.

— Сынок, не возражаешь, если я отдам эту брошь Лидии? — спросила мать тихим голосом, в котором таилось беспокойство по поводу моего внезапного всплеска эмоций. — Куда же я ее надену? Я не хожу на вечера, я уже в годах, да и драгоценности — для молодых...

— Если захочешь, отдай ее Лидии, она твоя.

Брошь Лидии отдала не мать — это сделал я. В момент ее появления в квартире она вела себя натянуто и напряженно, ее голос уже звучал не так, каким я его помнил, она протянула мне руку, как будто встречала какого-то дальнего родственника. За столом мы банально обсуждали наших общих друзей. Мать то и дело глядела исподлобья то на меня, то на Лидию, Младен покуривал крепкую «Драву», а отец ерзал на стуле, раздумывая над тем, что бы такое умное сказать. Через какое-то время Младен допил абрикосовый бренди, который по цвету был таким же прозрачным, как и водка, и, наконец, начал говорить:

— Боги, Боги, ты сильно изменился. Вот что происходит с людьми в большом мире. Поведай мне о пережитом!

За три года он получил от меня только пару писем да несколько открыток. Он сгорал от желания услышать в деталях события, произошедшие со мной. Я никак не решался начать, момент был слишком неподходящий — я хотел поговорить с ним наедине. Заподозрив неладное, отец начал ерзать на месте и тревожным голосом произнес:

— Я не хочу быть назойливым, — после чего он встал из-за стола.

— Нет, нет, сиди, пожалуйста. Мы поговорим с Младеном завтра, расскажи мне, пожалуйста, как тут идут дела.

Была почти полночь, когда я пошел провожать Лидию домой. Она жила с родителями и младшей сестрой на одной из тихих улиц рядом с ботаническим садом. Сладкий аромат цветущих лип пробудил во мне странное чувство, как будто внутри тесно переплетались прошлое и настоящее. С тех пор произошло много событий, но проникающие в настоящий момент ощущения из прошлого до сих пор жили во мне. Лидия показала на темные окна своей квартиры и произнесла:

— Я не могу пригласить тебя, мои уже спят.

— Хорошо, я и так очень устал, — ответил я и медленно пододвинул ее к себе.

Она положила голову мне на плечо. Я слышал ее быстрое и неглубокое дыхание, вдыхал аромат ее волос, который остался точно таким же, как и прежде. От ее нежного запаха и аромата лип у меня сжалось горло.

— Столько времени прошло, — сказал я, ощущая пульсацию в области шеи. — Боже мой, сколько же времени?!

— Поначалу время тянулось очень долго, но сейчас... словно ты никуда и не уезжал.

— Я чувствую то же самое, это похоже на какой-то мимолетный сон, от которого я проснулся.

— Нет ничего необыкновеннее, чем время, — произнесла она.

Я не хотел мешать слиянию прошлого и настоящего, я только хотел, чтобы оно длилось вечно, — смешавшиеся столь знакомые ароматы обретали силу глубокой и черной реки. Я уже не мог бороться с усталостью и, прислонившись к ней, начал потихоньку погружаться в полусон.

— Увидимся завтра, — произнес я.

— Я позвоню тебе, не могу дождаться.

– 2 –

Следующим утром я провалялся в постели довольно долго: чувствовал себя отрешенно, в голове не было никаких мыслей, я находился в состоянии приятной неподвижности. В коридоре раздался телефонный звонок, и вскоре в дверях появилась мать, держа в руках телефон.

— Кто-то интересуется тобой. Хочешь ответить? — судя по ее голосу, это явно была не Лидия.

— Это Игорь Виславский. Я бы хотел повидаться с тобой... Хотелось бы организовать с тобой несколько публичных лекций, а также выделить место для твоих статей в моем журнале. Сейчас я работаю главным редактором.

— Как же ты узнал, что я вернулся?

— Ну, как... это же Балканы, новости здесь, как народные песни, разносятся из уст в уста с бешеной скоростью. Ты теперь человек, умудренный жизненным опытом. Я хотел бы пообщаться с тобой и взять у тебя интервью. Даже и не думай, что сможешь улизнуть от этого!

Игорь Виславский изучал психологию и был одним из лучших учащихся своего поколения. Три профессора боролись за то, чтобы тот стал их ассистентом, но его проблемы начались с того момента, как он выбрал в качестве основной темы для докторской диссертации сектантскую философию и религии новой эры. Поскольку профессора были некомпетентны в этой сфере, ему пришлось уйти и бродить по окрестностям Лондона на протяжении двух лет. Он, несомненно, переживал тяжелые времена, согласно его словам — он вытаскивал свою докторскую, как зуб с кривыми корнями.

Он ждал меня у уличного кафе при ресторане «Русский император». Он взял с собой несколько копий журнала «Альтернатива», в котором работал главным редактором. Я пришел с Лидией. Она уселась рядом со мной и молча слушала наш разговор.

— Держи, вот несколько экземпляров нашего журнала, можешь посмотреть на досуге. Я ведь, знаешь, пытаюсь потихоньку образовывать наших читателей. Многие в своих письмах интересуются йогой, хотят получить какие-то практические советы... Мне приходится идти на компромисс, я даю им немного того, о чем они просят, стимулирую их психогенные зоны, понемногу вводя их в более серьезные темы. Конечно же, на это потребуются годы.

Виславский особо не изменился: короткие волосы, узкое лицо, заметно выпирающий затылок. Благородное добродушие и мягкое сияние исходило от его косящих карих глаз. В нем было какое-то простодушие, я помню, как еще до моего отъезда в Стокгольм он работал каким-то должностным лицом по идеологическому воспитанию подрастающего поколения при городском комитете коммунистического союза.

Люди испытывали презрение к нему, которое, скорее всего, было оправданным. Однажды я спросил его: «Игорь, мне нужно следить за своими словами в твоем присутствии?» На что он дал простой ответ, словно мой вопрос был из области восточной философии, которую мы частенько обсуждали: «Да, избегай неприятных тем». Было необычно наблюдать, как ему удалось сбалансировать эти два противоположных друг другу выбора.

— Я сейчас не хочу проводить интервью, — сказал он, показывая на копии журнала. — Сначала оцени уровень наших основных статей и обрати внимание на интервью. Я пытаюсь вставить в каждый выпуск хотя бы одно интервью, хоть и довольно трудно удержать интересных людей. Вот, например, Драгос Брозович, выпускник академии изобразительных искусств в Риме, использует северные мотивы в своих картинах, объясняя это тем, и я, кстати, искренне в это верю, что центр древнейшей цивилизации находился где-то поблизости Северного полюса, который на тот момент являлся тропической зоной. Внезапное смещение оси Земли повлекло за собой значительные изменения. Он рисует Атлантиду и сверхлюдей, свято веря в то, что он один из них. Он отлично разбирается в древней философии, особенно в философии Плотина, как он говорил, он изучал ее на протяжении девяти месяцев. Знаешь, ведь никому не интересно, о чем думает работник в мастерской.

— Конечно. — Это все, что я мог ответить. Я собирался спросить его, продолжает ли он работать в городском комитете, но все же не захотел портить впечатление о нашей встрече. День выдался прекрасным, на дворе стояли первые дни июня, было тепло, не сказать, что очень жарко, но все столики на террасе «Русского императора» были зарезервированы. Я растягивал турецкий кофе, который сохранил в себе вкус тех прекрасных далеких дней, он сильно отличался от шведского фильтрованного кофе из автоматов. Теплая ладонь Лидии упала на мое предплечье, ее колени соприкасались с моими под столом.

— Чем ты в основном занимался?

— Чистил картошку да мыл посуду в отеле.

— Да не пудри мне мозги, я серьезно, — он быстро повернулся к Лидии и сказал ей: — Прости нас, журналистов, Лидия, у нас, бывает, вылетают грязные словечки. — После чего продолжил: — Твоей первой любовью была йога. Ты все еще предан ей?

— Первую любовь нельзя позабыть, — ответил я и посмотрел на Лидию. — Ну, я, в основном, изучал западные герметические традиции.

— Я слышал, ты стал членом одного оккультного братства, придерживающегося скандинавской мифологии. Это так?

Это вопрос выстрелил в меня, как игрушечная пушка из коробки. Я вкратце рассказал о моей инициации Младену, да Боранке из Градиште, который был в курсе моего интереса к «таким вещам». Как же так получилось, что вести о моем вступлении в орден Одина дошли до Белграда быстрее, чем я сам?

— Какое общее впечатление оставляют у тебя ныне существующие альтернативные дисциплины? Какое направление сейчас доминирует? Индийская философия, дзен, классический буддизм, шаманизм?..

— В Швеции я читал об альтернативных дисциплинах в каталогах от всемирно известных издателей. Возможно, ты располагал аналогичными источниками. Популярность группы «Битлз», а также некоторых других культов вызывает все больший интерес к трансцендентальной медитации. Ты, наверняка, слышал о движении «Харе Кришна»? Они встречаются повсюду в Стокгольме: в аэропортах, на остановках метро, на улицах... Но больше всего меня изумляет то, что не пользуется популярностью и вряд ли вообще будет по причине своей своеобразности. Я говорю о квантовой механике, которая во многом пересекается с восточным мистицизмом, в частности, с йогой и Ведантой. К этой категории относится и алхимия, но к ней подходят с большей серьезностью. Лишь единицы проявляют способности в этой сфере.

В этот момент разговора я смутно ощущал присутствие самого Джина Деска у меня за спиной, как будто он слушал меня и кивал головой. Что-то внутри подстегивало меня говорить дальше:

— Бессмысленно предлагать людям окончательные решения. Но, согласно моему довольно субъективному мнению, в самом начале материя, организмы, жизненные формы претерпели значительные изменения... а за последние две тысячи лет мы не поменялись физически, только на уровне коллективного бессознательного. Мы живем как рыбы в воде, однако глубинные изменения протекают довольно быстро.

Я сделал небольшую паузу. Я словно читал лекцию, которую он был не против слушать:

— Пожалуйста, продолжай.

— До сегодняшнего момента человек познавал внешний мир посредством пяти чувств, постепенно обретая над ним контроль. Это считалось нашей эволюцией. И как только мы ступили за порог нашей осознанности, то оказались на новой территории, мы стали многосенсорными, мы перестали ограничивать свое восприятие реальности посредством всего лишь пяти чувств. Став многосенсорными, мы расширили рамки своих чувств и начали воспринимать реальность на более глубоком и целостном уровне.

— Да, — кивнул он в знак согласия, — многие убеждены в том, что сейчас происходит что-то радикальное. Что-то, чего еще не знавала история человечества. Это новое в развитии можно сравнить лишь с появлением феномена самосознания, когда человек перешел от простого механического действия-противодействия к состоянию осознавания самого себя. Сейчас мы делаем еще более значительный шаг. Удивительно наблюдать изобилие новых открывающихся перед нами Путей, которые ведут к одной и той же цели... Что ты думаешь о Кришнамутри? На него не обращали какое-то время внимания, однако сейчас число его последователей растет.

— Это так, его популярность начала внезапно возрастать. Я встречал многих людей, считающих его Учителем, однако он сам решительно отрицает такой статус. Он учит ничегонеделанию, нет необходимости затрачивать свои усилия. Будь тем, кто ты есть, просто проснись и прими свое уже просветленное состояние. Я не смог ничего извлечь из его учений, они оказались не для меня. Все кажется слишком упрощенным, предлагается слишком простое решение на наши горькие страдания. Я еще не встречал ни одного человека, кто бы чего-нибудь достиг в жизни благодаря такой философии. Я видел, как многие делали какие-то попытки. Следующее высказывание из Упанишад куда ближе относится к истине: очень трудно ходить по лезвию бритвы, по этому случаю мудрецы говорят, что путь к спасению тернист... Слушай, Игорь, мы должны отлучиться, нам еще нужно навестить многих родственников.

— Я понимаю, у тебя сейчас все битком забито, но, пожалуйста, найди время для нашего интервью. Как мы с ним покончим, ты сможешь начать писать статьи, по одной в каждом издании.

— Я хочу зарезервировать интервью перед самой публикацией. Я знаю, как вы, журналисты, поступаете — что-то выкидываете, что-то меняете... журналистика проводит пластическую хирургию на лице правды. Поскольку ты коммунист, то в те моменты, когда ты лжешь, ты не задумываешься о Боге.

— Бывший коммунист! Я вернул красный членский билет, так как больше не было сил терпеть сложившуюся ситуацию. Ведь именно коммунистическая партия научила меня лгать. Закон партии ясно гласит: «Не раскрывай себя перед лицом классового врага». Ну... Серьезно, вот номер телефона. Не заставляй меня долго ждать! Многие начнут донимать тебя, особенно после того, как просочилась информация о том, что ты вернулся и что там проделал кое-какие поразительные вещи. У нас здесь зарегистрировано несколько организаций: «Новый Акрополь», «Трансцендентальная медитация»... Теософы и антропософы до сих пор тайно проводят совместные собрания. Вот увидишь, они позвонят.

Внезапно он замолчал и бросил на меня вопросительный взгляд. Что-то вертелось у него на кончике языка, видно было, что он подбирал слова для вопроса. Какого? — Встретил ли я знаменитого оккультиста в Стокгольме? Был ли у меня прямой опыт переживания астральной проекции? Получилось ли у меня заставить людей повернуться, когда я посылал им в затылок свои телепатические указания?.. Но мои предположения были ошибочны. Он спросил меня, нашел ли я ответ на вопрос, который задавал себе все эти годы:

— Насколько мне известно, ты первоначально интересовался вопросом, кем ты являешься на самом деле, и так и не находил на него ответа, не так ли? Ты нашел для себя ответ?

Я опустил глаза. Лидия застыла на месте от напряженного ожидания. Я поднял голову и сказал Игорю, глядя прямо в глаза:

— Я испытал необыкновенные переживания, довольно глубокие переживания, которые описываются в книжках, но так пока и не сдал для себя этот экзамен. Если бы я сдал, то поверь мне, моя жизнь изменилась бы коренным образом. Один из тех редких мыслителей, что ответили для себя на такой вопрос, как-то сказал, что человек, понимающий, кем он является, может рассмеяться даже в аду. Я бы не смог так поступить.

У него внезапно отвисла челюсть:

— Я надеялся, что ты скажешь, что нашел для себя ответ. Ведь я разделяю с тобой мнение о том, что этот вопрос — фундаментальный для всего человеческого существования...

– 3 –

Игорь Виславский не ошибался. Спустя пару дней после нашего с ним разговора позвонил Петко Сретенович:

— Для нас было бы честью увидеть вас на нашем субботнем собрании. Несомненно, я бы сначала хотел поговорить с вами с глазу на глаз.

— Хотелось бы поинтересоваться, какой контингент приходит на такие собрания, какие темы, в основном, обсуждаются... Мне не по нутру пустые разговоры о чудесах, мистификациях...

— Конечно, конечно, я понимаю, но это все же не телефонный разговор. Я понимаю страну, в которой мы живем. Не хотели бы заглянуть ко мне? Я живу неподалеку от футбольного поля, в Карабурме.

Квартира Петко Сретеновича располагалась на четырнадцатом этаже, откуда можно было наблюдать уходящий за горизонт Дунай, можно было даже заметить очертания Панчево. Он встретил меня в гостиной, на стенах которой висели фотографии поверхности Луны и рисунки с изображением НЛО. Середку книжной полки украшал шлем, сделанный из кусочков мятой алюминиевой фольги. Мне когда-то рассказывали про этот шлем, про то, что он использовался для медитаций и связи с пришельцами. Я пытался вспомнить имя того, кто до моего отъезда в Швецию рассказал мне историю о том, что Петко любил выставлять напоказ шлем перед людьми, не обладающими достаточными техническими знаниями.

— Нам нужно было дать имя нашему обществу, — начал он. — С библейских времен считается, что то, чему дают имя, начинает оживать.

У него было крепкое и сильное тело, массивная шея и короткий, но в то же время широкий лоб, на котором посередине выступали три глубокие морщины. Он пристально смотрел в мою сторону, словно пытался оценить меня.

— И какое бы имя выбрали вы?

— Общество Параллельных Миров, Общество для исследования Внешних Миров... Толерантность — основное правило нашего общества. У нас есть дилетанты-ученые, теософы, антропософы, йоги, астрологи... На сегодняшний момент очень важно наладить связь с инопланетными цивилизациями, ради чего мы и сосредоточили наши усилия. Фундаментальные проблемы нашей планеты невозможно решить, задействовав тех же людей, что их вызвали, поэтому-то нам нужна помощь от высшего уровня. — Он сморщил лоб и, искоса поглядывая на меня, пытался оценить, был ли я с ним на одной волне. По всей вероятности, увиденное никак его не удовлетворяло, так что он решил придать словам больший вес.

— У некоторых очень важных людей складывается критическое отношение к такой деятельности, однако они меняют свою точку зрения, как только перед ними появляется неопровержимое доказательство. Инопланетные цивилизации существуют, и судьба человечества зависит от того, будем мы с ними контактировать или нет.

— Вы верите в то, что они находятся на высшем уровне в сравнении с нашим?

— Конечно! Они решили проблемы с заболеваниями, бедностью, войной, в нравственном отношении они в разы превосходят нас.

— И мы не могли решиться выйти с ними на контакт?

Мое замечание вызвало некое беспокойство. Его морщины на лбу стали еще глубже:

— Здесь дело не обязательно в этом. Они будут поступать так, как должны поступать, однако многое зависит от нас. Видите ли, на протяжении более тысячи лет накапливались доказательства контактов с инопланетянами, однако предыдущие поколения интерпретировали их в религиозном контексте: они приравнивали их к ангелам, божественным существам, посланникам Бога... Сейчас же мы живем в индустриальной цивилизации, и, конечно же, будем интерпретировать данные события тщательнейшим образом. Мы знаем, что они прибыли на космических кораблях — КОСМОКОРАБЛЯХ — это была не чума или какое-то там дьявольское искушение и похожая чепуха. Сознание современного человека изменилось. Сегодня никого не волнует, была ли мать Христа девой или нет, нам не интересно, что же там было. — Своим коротким толстым пальцем он показал на одну из стен комнаты, я повернулся к ней лицом, чтобы посмотреть, что там, и увидел что-то вроде размытой иллюстрации. — Это копия медной гравюры, сделанной в Цюрихе в XI веке. В 1036 году над Цюрихом повисло огромное количество космических кораблей. Их можно легко разглядеть, как, впрочем, и людей, смотрящих в небо и показывающих пальцами на эти корабли. В отличие от того времени, мы теперь готовы к такому контакту.

Я тщательно взвесил свои слова:

— Это вполне возможно, но какое место для меня вы видите в своем обществе? Меня интересует наша цивилизация, а не инопланетная.

— Мы приветствуем людей со всеми убеждениями. Вместе мы становимся сильнее. Мы о вас много наслышаны, — воодушевленно улыбнулся он, — и ваши интересы не особо отличаются от моих. Я убежден, что великие духовные Учителя пришли из какого-нибудь другого места, они воплотились в человеческие тела, чтобы выглядеть, как мы, но в то же время они — высший разум, посланцы от развитых космических цивилизаций. Их миссия — подготовить человечество к приближающейся близкой встрече. Вы свободны в субботу вечером?

– 4 –

Общество Параллельных Миров собиралось в доме в Сеньяке, принадлежавшем бывшей оперной певице Паулине Попович. Хоть она и была вдовой довоенного торговца металлами, коммунисты все же не отобрали у нее дом, так как во время войны ее племянник состоял в батальоне при Тито. В доме до сих пор можно было найти остатки былого богатства. Элитные мечи караула и турецкие ятаганы висели на стенах, старинные орудия, украшенные серебром, были выставлены на витрине. Паркет просторной гостиной был устлан персидским ковром, доставшимся от предков ее мужа, живших более ста лет тому назад. В углу, напротив высоких узких окон, стояла большая бледно-зеленая кафельная печь с изображением Тесея, держащего отрубленную голову Медузы. В комнате пахло сандаловым маслом, смешанным с запахом отполированного паркета и старинной дубовой мебели.

Группа из мужчин и женщин напомнила мне первое собрание в Медборгар Пласен. Я ощущал легкое напряжение, когда был представлен Паулине Попович, но меня явно не бросало в дрожь от ее великого участия. За несколько минут я сумел приглядеться и оценить пришедших людей, и увиденное мной больше не вызывало любопытства. Мне показалось, что я пересматриваю уже прочитанную мною книгу — возможно, стиль был иным, однако содержание от этого не менялось.

— Сегодня вечером миссис Маркович будет давать лекцию о связи Елены Блаватской с Великими Мастерами, а также о духовном видении как инструменте восприятия высокоразвитых личностей. Будучи поклонником Блаватской и Штайнера, миссис Маркович — очень даже подходящий выступающий, редкая находка.

Петко Сретенович говорил медленно, выделяя каждое слово. Он плавно охватывал взглядом окружающих, показывая всем своим видом, что для него присутствие в таком знаменательном месте было редкой привилегией.

— И небольшое напоминание — обсуждение после лекции приветствуется. А также имею огромную честь представить вам мистера Богдана Животича, не так давно вернувшегося из Стокгольма, где, — он задумчиво поднял голову вверх, выставив вперед свою короткую толстую шею, — он провел несколько лет, изучая альтернативные и герметические науки.

Жухлые дамы и бородатые джентльмены задержали на мне свой взгляд. Это был единственный случай, когда я почувствовал себя неловко. Среди накрашенных лиц я узнал Марию Яковлевич, которая накануне войны заработала репутацию большого эксперта в области классической литературы и философии, но вскоре была выгнана из университета за использование непроверенного источника информации в качестве оригинальной работы. Склонив голову, она посмотрела в мою сторону, словно оценивала, достоин ли я тайных мыслей этой толпы. Рядом с ней на табуретке сидела двадцатилетняя девушка с подтянутой грудью, ясные глаза которой закрывали очки в чудесной оправе, на какой-то момент я даже ощутил некоторый всплеск радости от того, что пришел без Лидии.

Миссис Маркович, худая женщина с бледным морщинистым лицом, со слегка подкрашенными белокурыми волосами и пронзительным взглядом, выдавила из себя улыбку и начала лекцию:

— Согласно моим небольшим знаниям, причиной, по которой Елена Петровна Блаватская основала Теософское общество, а Рудольф Штайнер — Антропософское, является их побуждение содействовать ускорению эволюционного развития человечества в целом, создать благоприятные условия для данных обществ с целью формирования адептов в следующем миллениуме...

После ее высказывания о «формировании адептов» в этом поколении некоторые из присутствующих сменили позы. Они подняли голову и ошарашенно посмотрели на нее.

Она продолжила свой рассказ историями о Блаватской, от начала ее длинного путешествия до непосредственного выхода на контакт с Великими Учителями, о кармических законах, о Гималаях и эгрегорах... Рассказывая об эгрегорах как о группе сознаний, пережившей смерть физических тел некоторых из ее членов, она не была оригинальна. Эту теософскую идею она, скорее всего, позаимствовала у Элифаса Леви. Это был единственный глоток свежего воздуха в ее затхлом во всех прочих аспектах рассказе. Она не переставала уделять внимание деталям, которые можно отыскать в многочисленных нудных теософских книгах, которых стараются избегать даже сами теософы.

— ...Блаватская была истинным адептом и посланником космических миров. Она не располагала никакой литературой, считывая информацию из Акаши. Она могла это делать, так как была награждена редчайшим в истории человечества тонким видением... — После такого утверждения несколько антропософов заерзали на своих местах. Она чутьем поняла, что нужно как-то успокоить их едва скрываемое смятение и, приняв благородное выражение лица, добавила: — Один лишь Рудольф Штайнер проявлял похожую силу тонкого видения.

Под конец лекции она обратилась к нам, чтобы мы использовали знания адептов, проторивших путь, на котором можно построить собственный дом знаний из старых и новых вещей и понятий. Она акцентировала особое внимание на последних словах, давая нам понять, что лекция подошла к концу. Ее наградили вежливыми, но в то же время теплыми аплодисментами.

— Спасибо, спасибо, спасибо... — все повторял Петко, встав со стула, и, охватив взглядом аудиторию, добавил: — Было бы прекрасно завершить сегодняшнюю лекцию хорошим обсуждением.

Последовало долгое молчание, после которого доктор Вазич, откашлившись, произнес:

— Ну-с, раз никто не решается начать, думаю, нужно кому-нибудь растопить лед...

До выхода на пенсию доктор Вазич работал адъюнкт-профессором при кафедре философии философского факультета. Без серьезных опубликованных работ он бы не смог работать профессором на полной ставке. Также было известно, что он одним из первых в Сербии начал распространять учение Фрейда. Незадолго до войны один из венгерских учеников Фрейда применил при его участии анализ данной школы. Эксперимент был прерван разразившейся войной, но с тех пор за ним начала ходить репутация психоаналитика. Было удивительно наблюдать, как ему удавалось совместить теософию и психоанализ. Почесывая свою седую бороду, он произнес низким голосом:

— Я бы хотел подчеркнуть тот факт, что Фрейд был одним из первых, кто принял существование различных уровней в человеческом существе, о чем мы узнали с Востока благодаря мадам Блаватской. Несомненно, теософское понимание устройства человеческого существа представляет особую трудность. В духовном свете человек появляется как триединая душа, где один из его аспектов всегда остается в духовной сфере. Мы не располагаем такими примерами в психоанализе, однако важно отметить, что Фрейд воспринимал человека так же многомерно: «ид», «эго» и «супер-эго». — Он окинул взглядом аудиторию, словно оценивая, какое впечатление он на нее произвел, а затем, снова откашлившись, продолжил: — Я должен предостеречь присутствующих от следующего. Взрослый человек испытывает трудности в полном повиновении Учителю, который принимает решения за него, — это то, на чем сегодня настаивают многие люди. На протяжении всего периода взросления человек старается освободиться от пуповины, связывающей его с родителями, и он, конечно, удивляется тому, что попросту меняет одну зависимость на другую. Некоторые хотели бы переложить ответственность за свою жизнь на плечи Махатме, как это делает ребенок с отцом.

— Для меня основным вопросом духовного развития является очищение кармы, — послышался приятный голос седовласой грациозной женщины, которая уже разменяла восьмой десяток. Несколько человек кивнули в знак одобрения.

— Вы правы, Ванда. Мы не должны забывать, что очищение кармы — один из аспектов духовной эволюции, — добавила Паулина.

Вскоре все обсуждение опустилось до обычных фраз, бытующих в теософских кругах, слов похвалы предыдущим выступающим, а также к взглядам в далекое будущее, когда мы станем сородичами Бога. Чувство умиротворения во мне начало исчезать. Их выступления взывали только к прошлому. Никаких новых данных и перспектив, никаких намеков на связи с современными системами. Несмотря на присутствие некоторых молодых людей в Обществе Параллельных Миров, все же это место, с духовной точки зрения, принадлежало старому вымирающему поколению. Для того чтобы как-то разогнать спертый воздух, царящий в этой атмосфере, нужно было заговорить на языке собственных переживаний. Атмосфера в обществе, в тумане которой скрывались эти блестящие горделивые фигуры, представляла собой убежище на случай любого внезапного столкновения с жизнью. Несомненно, было много вещей, о существовании которых они не знали, и я решил вступить в разговор:

— Я не знаю, насколько вам это известно, но Блаватсткая в один из периодов своей жизни коснулась и нас. Джон Саймондс, считающийся одним из надежных писателей, приводит цитату из ее автобиографической книги «Дама с чарующими глазами», из которой мы узнаем, что Блаватская жила какое-то время в Сербии, где она была капельмейстером хора сербского короля Милана (приблизительный перевод названия книги). В зале наступило молчание, все внимание было обращено на меня. Они впервые слышали об этом, так что я решил развить эту тему: — Мои известные предшественники указывали на то, что теософия и антропософия наградила тонким видением Блаватскую и Штайнера. Тем не менее, тонкое видение — сомнительный источник информации, который часто ведет к ложным умозаключениям.

— Такое происходит только с тонким видением обычных или неустойчивых людей, но никак не с подлинным Учителем, таким как Елена Блаватская, — вступила Ванда.

— С ней произошло то же самое, — заметил я и почувствовал внезапный прилив напряжения. — Целые абзацы из «Тайной доктрины» были в прямом смысле слова вырваны из книги Янга «Восточные мудрости», так что о чтении ею Акаши не может быть и речи.

— Такое вполне возможно, — заявил один из антропософов, — однако тонкое видение Рудольфа Штайнера пользуется глубоким уважением среди многих великих современников.

— Полагаю, что это так. Я думаю, что по большей части его видения подтверждались, однако случалось и так, что они были и ошибочными.

Такое утверждение переходило всякие границы для группы антропософов.

— Выражайтесь точнее, господин Животич, какие из видений Учителя были ошибочными? — поинтересовался пожилой человек в очках, через толстые стекла которых были едва заметны его брови.

— С удовольствием, — ответил я. — Если бы только они все относились к действительности, но, к сожалению, это не так. Например, в своих знаменитых лекциях «Кармические связи» Штайнер допустил много ошибок, которые вызвали подозрение по поводу точности его интуитивного видения — многие из его умозаключений, простите за выражение, были нелепы. К примеру, взять его встречу с Ницше, где он заявляет о том, что отчетливо ощущал, как эго и астральное тело Ницше стремились покинуть его физическое тело, но физическое и тонкое тела Ницше были столь сильны и полны здоровья, что не позволяли такому случиться. Однако ко времени их встречи Ницше страдал от третьей стадии сифилиса, так что его тело было далеко не здоровым.

Это послужило веским аргументом. Я уверенно продолжил свою речь:

— Кроме того, в 1924 году Штайнер посетил так называемый замок короля Артура в Тинтагеле. Он рассказывал о том, под каким глубоким впечатлением он находился от всего увиденного там, он долго говорил о том, как благодаря его тонкому видению с ним вышли на контакт король Артур и рыцари Круглого стола. Несмотря на все это, археологические раскопки безоговорочно указывают на то, что сам замок был построен шестью столетиями позднее.

Антропософы смотрели на меня пустыми глазами. Несомненно, все сказанное мной поставило их в тупик, и я мог только ожидать каких-нибудь сплетен за моей спиной после нашего расставания. Несмотря на мои сомнения по поводу того, вынесут ли собравшиеся дальнейшую информацию, я все же продолжил:

— Я не преследую цели раскритиковать чрезвычайно одаренную личность, однако должен обратить ваше внимание на следующее. Я не читал светскую книгу Эдуарда Шюре «Великие Посвященные», но некоторые из тех, кто читал, говорят о том, что работа Штайнера «Христианство как Мистический Факт» имеет много чего общего с ней, что это почти чистой воды плагиат работы Шюре, которую тот опубликовал за двадцать лет до Штайнера. Возможно, кто-нибудь из присутствующих все же прочел эту ценную книгу, которую я, к моему несчастью, упустил из виду?

В просторном зале царило молчание. Я слышал самого себя, и мне было обидно, что рядом со мной не было отца, который мог бы все это лицезреть.

— Несомненно, — продолжил я, — в работе Штайнера содержатся глубокие истины, и каждый, кто их ищет, найдет в словах Штайнера неисчерпаемый источник знаний. Штайнер опережал свое время. Тем не менее, не каждый согласится с некоторыми из его утверждений... Я помню одно из самых противоречивых. Согласно Штайнеру, причиной, по которой Александр Великий отправился завоевывать мир, послужила тяга к знаниям и духовности. Однако, с психологической точки зрения, Александр был эгоистичным человеком. Он, как и многие завоеватели, преследовал одну цель — невзирая на число человеческих жертв, на беды тысяч невинных людей, включая женщин и детей, он хотел завоевать мир, чтобы возвеличить самого себя. Эгоизм так поглотил его, что он считал себя богом... который к тому же страдал от алкоголизма. В порыве алкогольной ярости он убил своего лучшего друга.

— Конечно же, у каждого есть своя точка зрения на различные события, и каждый имеет право выразить ее, — поспешно высказался Петко Сретенович. — По окончании этого интересного обсуждения я бы хотел, чтобы вы уделили мне минутку своего внимания. Каждый день здесь представляет еще большие неопровержимые доказательства, чем в прошлые времена, того, что нас посещали представители внеземных цивилизаций. Мы передаем и восхваляем факты, которые получаем от западных стран, но пожалуйста, не забывайте, что и мы располагаем такими же ценными фактами на нашей с вами собственной границе. Давайте снова вернемся к вопросу о том, что же зависает над украшенным фресками монастырем Сопочани, — конечно же, это космические корабли. И вот что бы мне хотелось сказать по этому поводу. Обратите на это внимание, поскольку вы, несомненно, будете удивлены услышанным. Сава Текелия, сербский писатель, описал в своих мемуарах путешествия, которые он совершил на рубеже XVIII и XIX столетий.

Он достал маленькую толстую книгу в голубом переплете. Обложку украшало изображение самого писателя, который был слегка похож на Казанову. Он открыл книгу и продолжил:

— Стиль и язык книги достаточно символичны для того времени, однако факты, которыми она оперирует, представляют особую значимость, вселяющую оптимизм. Биография озаглавлена на характерном языке того времени — «Описание жизни». Текелия коллекционировал артефакты и в то же время являлся обладателем одной из самых больших библиотек страны. Хочу подчеркнуть, что Текелия не относился к ненадежным чувственным людям, окрыленным любовью, он являлся автором ценных грамматических, политических, законодательных и литературных анналов, он был поэтом и писателем травелогов. Следующие строчки, посвященные его личному переживанию, представляют для нас особый интерес: «18 ноября, приблизительно в три часа после полудня, я находился поблизости одной хижины, когда увидел какой-то свет, быстро приближающийся сверху. Я был почти всего в двух шагах от увиденного мною, я думал, что это, возможно, был какой-то человек с мотыгой, которая отражалась при солнечном свете. Когда оно поравнялось с землей, то его рост не стал превышать уровня пояса, словно это был какой-то человек в железных доспехах, от которого шел зеленоватый свет. Я не мог отвести от света свой взгляд и пошел ему навстречу. Он приближался ко мне со скоростью человеческого шага, и, пока я шел в его сторону, натолкнулся на насыпь из виноградных листьев, которая на какой-то момент загородила мне обзор. Когда я обошел ее стороной, света уже не было. Я дошел до того места, где видел его в последний раз, но там ничего не оказалось. Я огляделся вокруг, но ничего нового в винограднике не обнаружил. Все действие длилось семь с половиной минут. Dicite physyci quid hic, dies fruit, sobrius fui, sol splendebat». — Петко направил взгляд в нашу сторону и произнес: — Не хочу обижать кого-либо, но в том случае, если кто-то из вас не совсем свободно говорит на латыни, я переведу. Буквально это означает следующее, — словно пронизывая книгу, он поставил правый указательный палец на текст и, стараясь выделить каждое слово, закончил: — «Доктора, скажите мне, что же это было — все происходило днем, я был трезв, и солнце сияло».

Несколько сидящих напротив меня человек категорически закачали головами, будто наблюдение Савы Текелии нанесло смертельный удар официальной науке, не признающей существование внеземной цивилизации.

— Этот факт чрезвычайно важен, — заявил доктор Милозевич. — Должен признать, я впервые о нем слышу. Огромное спасибо, Петко. Это просто чудесно, изумительно!

Это был худощавый человек с бледным цветом лица, вьющимися волосами и медленными жестами. Будучи любовником Паулины, он был младше нее лет на двадцать.

— Я думаю, мы должны сделать все возможное, чтобы донести этот факт до наших друзей из других стран, — заявила Паулина. Она сидела на двухместном диванчике рядом с доктором Милозевичем и держала его за руку. — Мы так часто разрушаем ценности, рожденные на наших же землях. Настало время перемен. Перво-наперво, я имею в виду не Теслу, великого гения, которого знала история человечества, я говорю о предсказании Кремны. Точность пророческих слов Кремны относительно будущих событий и технических изобретений превосходят самого Нострадамуса. Думаю, настало время написать биографию Димитрия Митриновича, который... — Она быстро окинула взглядом аудиторию, состоящую из теософов и антропософов. — Возможно, он не дошел до уровня Елены Петровны Блаватской и Рудольфа Штайнера, однако он, несомненно, заслуживает большего признания. Иисус говорил, что нет пророка в своем отечестве.

— Конечно, конечно, — с кислой миной ни лице заговорил Петко, как только разговор ушел в сторону от Савы Текелии.

— Вы правы, миссис Паулина, — согласился я. — Мне пришлось поехать в Швецию, чтобы впервые услышать о нем. В его учениках числились некоторые из самых известных оккультистов. Моя бабушка переписывалась с ним на протяжении многих лет.

— Правда? — перебила Паулина. — Если его письма существуют, то они представляют собой очень ценный документ. Ведь я сама очарована его личностью.

— Конечно, — согласился Петко Сретенович. — Я бы хотел подвести итог нашему чрезвычайно продуктивному собранию. Нам стоит продолжить разговор на уровне неформальной беседы. Хотелось бы поблагодарить миссис Маркович за ее превосходную поучительную лекцию, и все, связанное с ней, достойно обсуждения. Надеюсь, что в будущем в нашем обществе будут чаще проходить такие важные собрания.

Домработница миссис Паулины поставила на стол у стены большой чайник и чашу с домашними печеньями. Мое первоначальное стремление отведать чашечку чая перебил исходящий от него запах. Это был какой-то травяной чай, то ли из ромашки, то ли из мяты, трудно сказать. Его запах напомнил мне те заболевания, которыми я переболел в детстве, поэтому к нему я питал одно лишь отвращение.

Я искал девушку с подтянутой грудью, как вдруг услышал:

— Я бы хотела побольше узнать о том опыте, что вы получили в Швеции. — Ее голос, звучащий позади меня, выражал улыбку.

— Такого предмета для разговора не значилось в программе сегодняшнего вечера, да и многого о том не расскажешь. Переживание — это одно, а рассказ о нем — уже другое.

— Довольно скучно повторять одни и те же вещи по много раз. — Она мельком посмотрела на людей в зале. — Понимаете, что я пытаюсь сказать?

— В смысле, такое происходит здесь очень часто? — спросил я подавленным голосом. Две говорящих между собой женщины среднего возраста стояли рядом и подозрительно смотрели в мою сторону. Неожиданно до меня донесся зловонный запах бренди и чей-то хриплый голос.

— Это единственное, что здесь бывает.

Я обернулся. Максим Драганич, актер Национального театра, которого все называли Максом, подошел из-за спины.

Я его приметил еще во время лекции, когда тот сидел в углу зала. Он был среднего телосложения, с темным средиземноморским цветом лица и двухдневной щетиной. Драганич прославился своим алкоголизмом и сарказмом. Общество терпело его из-за роли Гурджиева, заглавного героя фильма Питера Брука «Встречи с замечательными людьми». Он пожал мне руку своей потной ладонью.

— Миряна представляет духовный уровень этой необычайной группы. — Его улыбка, выглядевшая больше как конвульсия, обнажила желтые зубы, покрытые толстым зубным налетом.

— Да, — начала девушка, — я удивлена, как быстро деградируют оригинальные идеи мистических учений. Блаватская говорила о себе, что теософом является тот, кто занимается теософией. То есть тот, кто применяет ее на практике. Однако здесь нет ни одного такого. — Одной рукой она облокотилась на полку, сделанную из темного дуба, а другой нежно провела по волосам. — Знаете, здесь нормальные сексуальные отношения расцениваются как падение в материю... Я Миряна.

Она изящно подала мне теплую и сухую руку, которую я продержал немного дольше, чем нужно. Она улыбнулась и произнесла:

— Я изучаю психологию

— Я не буду использовать ее против вас, — ответил я с улыбкой на лице.

Она моргнула несколько раз, затем улыбнулась и ответила:

— Такой комментарий можно услышать от человека, обладающего обширными знаниями.

Показывая в сторону доктора Вазича, она добавила:

— Простите, я на минутку должна отлучиться, мне нужно спросить кое о чем выдающегося доктора.

— Если это не связано с анемией, то падения в материю участятся, — с ироничной улыбкой прошептал Максим Драганич. Он посмотрел прямо на меня, и в тот же момент ужасный запах бренди из его рта заставил меня сделать шаг назад.

— Анемия? Что вы имеете в виду?

Он состроил из своей улыбки противную гримасу:

— Близкий друг мадам Паулины, доктор Милозевич, чертовски страдает от анемии. Как только у него наступает эрекция, вся его кровь из головы стремительно направляется вниз, и он падает в обморок... Думаю, что в каждом пороке есть какая-то добродетель.

– 5 –

Я начал вести лекции в Обществе Параллельных Миров. Несмотря на то, что лекции вызывали критику со стороны пожилых женщин и мужчин, они все же представляли куда больший интерес, чем все то, что предлагалось здесь ранее. Петко по обычаю делал небольшое вступление, чтобы подготовить слушателей к моей точке зрения, которой они придавали чрезмерное значение. После моих выступлений он старался как-то сгладить мои слова своими завершающими комментариями. В обществе состояло приблизительно сорок человек — меньше, чем я ожидал, и обычно лишь половина из них присутствовала на наших собраниях. Главенствующее положение занимали Петко Сретенович, Мария Яковлевич, Ванда и Паулина. С Паулиной Петко вел себя снисходительно, поскольку без ее дома общество несомненно бы распалось. На нескольких собраниях они вместе с доктором Милозевичем высокопарно затрагивали тему борьбы человеческой животной натуры и постоянной опасности, приводящей к падению в материю. Паулина откидывала назад голову и взволнованно говорила про тот день, когда такое духовное отношение станет привычным.

На четвертом или пятом собрании, я уже точно не помню, я лицезрел выступление Миряны. Паулина и доктор Милозевич, держась за руки, сидели на диване с унылыми лицами. Несколько из бывалых членов общества пытались их утешить. Поначалу я подумал, что семья потеряла одного из ее членов. Паулина быстро растворила мои догадки. Она посмотрела на своего близкого унылого друга, опустила глаза и, медленно произнося каждого слово, проговорила: «Мы опять упали в материю».

Такое «падение в материю» случалось с ними где-то раз в месяц и сопровождалось периодом борьбы животной натуры в человеческих существах. Я заметил, что Паулина, являясь многоречивым поклонником Блаватской, представляла для меня особой интерес. В присутствии других членов группы она вела себя иначе. Но в редкие моменты, когда нам удавалось побыть наедине, она искоса смотрела на меня, задерживая на мне свой взгляд чуть дольше, чем это делают обычно женщины во время обыденных разговоров. Такой взгляд свойствен спокойной женщине, которая пару минут назад начала свою речь нежным и доверительным голосом. Однажды вечером я пришел на собрание одним из первых, так что она отвела меня в комнату напротив, чтобы показать мне свой портрет, автором которого был Пая Йованович. Она нерешительным голосом произнесла: «Я не хотела, чтобы маэстро нарисовал мой портрет, однако мой недавно умерший муж настоял на этом».

На тот момент, пока ее рисовали для портрета, она выглядела намного моложе и привлекательнее. Она была изображена в легком голубом вечернем платье с глубоким вырезом, который обнажал ее роскошную грудь. Ее кожа была по-юношески гладкой, а взгляд направлен куда-то вдаль, словно она возвышалась над земными ценностями и была заинтересована величественными дальними целями. Между портретом и оперой, или театром, не было никакой связи. На картине она была окружена плотными тучами, над которыми поднимался светло-красный свет, напоминавший отражение от горящего вдали костра. Словно сама юная красота стояла посреди развязавшейся в ее честь войны.

— Мне кажется, я не заслуживаю быть частью галереи выдающихся личностей, которую нарисовал господин Йованович, — скромно заявила она. — Он нарисовал портреты большинства королевских лиц в Европе. Тито настаивал на том, чтобы его портрет увековечил именно господин Йованович, однако он смог избежать этого. Ведь пожилой джентльмен понимал, кто есть кто...

— Определенно, — заметил я, — однако ваше место среди этих людей.

Она улыбнулась, и на ее иссохшем напудренном лице выступило еще больше морщин в области рта и глаз.

— Ходят слухи, что вы практиковали сексуальную магию? — Это больше походило не на вопрос, а на уверенное утверждение.

Я мельком взглянул на ее шею и бюст. От ее пышной груди на портрете не осталось и следа, на фоне ее шелкового платья она выглядела, как пара простых носков.

— Люди много о чем говорят. Аналогичные слухи преследовали и Димитрия Митриновича, которым вы так восхищаетесь. По сути, сексуальная магия — это один из способов трансформировать сырую форму открытой жизненной энергии во что-то духовное. Некоторые люди обращаются к ней в надежде контролировать свои расстройства.

— Да, это так, — согласилась она и мельком посмотрела на открытую дверь в гостиной. С плотно сжатыми губами Петко шел в нашу сторону. От доброжелательного выражения лица, с которым он, как компанейский хозяин, приветствовал членов общества, ни осталось и следа:

— Вы видели этот срам по телевизору?

Я уже хотел было сказать, что не смотрю телевизор, однако Паулина опередила меня:

— Что вы имеете в виду, дорогой друг?

— Уделили позорный час каким-то так называемым открывателям, да еще и в прайм-тайм. Вы знаете, кто это были за люди? Взрослые болваны, отсеявшиеся от колледжа оборванцы, да сыновья незначительных политиков. Они располагали огромными ресурсами, которые потратили впустую на какую-то туристическую поездку, вместо того чтобы материально помочь истинным любительским научным организациям. Прошлым вечером я смотрел, как один из них воткнул термометр в ручей, чтобы измерить температуру воды, — от разочарования он, запрокидывая голову назад, разводил руками. — И это называется научным исследованием?! Да вы что... В этой стране возможно все. — Он на какое-то время затих, и выражение его лица приняло иные черты: — Я прочитал вашу статью «Чакранавты внутренних миров» из «Альтернативы». Очень хорошая статья, правда, очень хорошая.

— Я прочитаю ее завтра, — сказала Паулина и с улыбкой посмотрела в мою сторону. Ее готовность «упасть в материю» непреклонно росла. Я молча кивнул головой. Я не рискнул признаться в том, что статья получилась великолепной, и в том, что я был поистине счастлив, когда увидел ее в напечатанном виде. Я прочел ее дважды, и при всем при этом она казалась мне лучше, чем прежде, создавая впечатление завершенной работы. Кроме того, размер гонорара, который я получил от Игоря за единственную статью, был намного выше среднего, что не могло не вызывать у меня удовлетворения.

Большая часть членов Общества Параллельных Миров старалась создать впечатление превосходства над земными играми эго, однако каждая написанная мною статья заряжала собрания энергией, провоцируя вопросы и едва скрываемую критику, которая обычно начиналась со слов: «Статья довольно хорошая, но...» Две или три женщины начали так открыто извиваться передо мной, что возможность падения в материю была более чем реальной. Их критика казалась странноватой и слегка запоздалой, так как они уже были ознакомлены с содержанием моей статьи. То есть сначала я давал лекцию в обществе и лишь затем немного работал над статьей, прежде чем передать ее окончательный вариант Виславскому.

Миряна подвинула ко мне свой стул:

— Можно ли к вам обращаться на «ты»? Хорошо, это меня уже радует... Я надеялась на то, что ты будешь более подробно описывать методы по контролю сексуальной энергии... Ты мог бы сделать куда больше, чем те, кто только повторяет услышанные от других вещи.

— В смысле, когда я рассказывал про Кроули?

— Именно, — с легкостью ответила она, — создалось впечатление, что ты решил промолчать про ключевой момент.

— Данные статьи не подходят для подробного описания его методов. Еще меньше подходят для этого лекции в обществе. Я собираю материал для книги, посвященной Кроули, Юнгу и Вильгельму Райху. Возможно, приступлю к практической стороне его методологии. Однако... я во многом не согласен с его учением, некоторые вещи даже вызывают у меня отвращение.

Она поглядывала на меня через полуопущенные веки, ее улыбка выдавала в ней опытную женщину, которая и спросила меня:

— Какие вещи?

— Кроули превратил половую девиацию в философию. В «Телеме», в основе его учения, лежит абсолютная свобода человеческого желания. Более того, в начале столетия он выступал в защиту свобод женщин. Эти факты говорят о его отваге и передовых взглядах, однако его одержимость темной стороной человека вызывает у меня отвращение.

Она с интересом уставилась на меня, так что я продолжил:

— Положить в рот красный эликсир, состоящий из спермы и менструальных выделений, — просто омерзительно, хоть я и пытаюсь беспристрастно относиться к вещам. В Морокко или Тунисе, я уже не помню, где именно, он провел сексуальные операции с одним четырнадцатилетним мальчишкой. Он описал их подробно в своем дневнике. Это было проявлением настоящей педофилии, невзирая на его хвастовство о принадлежности к Логосу нового эона, Аватару, новому Кришне, Будде или Христу. Среди моих знакомых есть несколько гомосексуалистов. По большей части все они чувствительные артистичные души, несчастные люди. Я ничего не имею против них, но, — я остановился, чтобы подобрать нужные слова, — как сказал один поэт: «Я не люблю их технологию».

Рассмеявшись, она сказала:

— Говорят, что ты — великий последователь учения Кроули.

— Такие слухи невозможно остановить. Раньше, как все начинающие, я полагал, что люди нашей сферы интересов нравственно более совершенны, чем так называемые простолюдины. Однако это было ошибочное предположение. За нашими спинами говорят намного чаще, чем за спинами художников, актеров и поэтов... Нет большей зависти, чем духовная. Поскольку я затрагиваю в моей будущей книге самого Кроули, я постараюсь отделить его учение о свободе воли от его психопатической личности... Видишь ли, он все время говорит о любви, однако в его дневнике о ней ничегошеньки не написано. Он был чрезвычайно эгоистичным и надменным человеком. Несмотря на все это, его последователи, особенно юное поколение, слепо принимают все его учения, как бы доказывая этим его принадлежность к Логосу нового эона, который возвысился над пошлостями мира.

— Он заслужил репутацию самого ужасного человека, его сравнивают со слугой Сатаны! — заявил Милорад Прля, один из членов группы антропософов. Находясь по левую сторону от меня, он, очевидно, услышал какую-то часть нашего разговора. В пятьдесят лет он ходил с жалостливым выражением лица и водянистыми глазами. Обладающий довольно тощим телосложением, он склонился к нам, чтобы лучше слышать, и в тот же момент стал похож на горбуна.

— Эх, журналистские преувеличения да слухи! Среди стольких преступных нацистов — как он может оказаться самым худшим?! Говорили ведь, что Рудольф Штайнер изнасиловал свою племянницу, не так ли? Вы в это верите? За пределами теософского общества бытовало мнение, что Блаватская курила как турок, ругалась как моряк и занималась любовью как Клеопатра. Поначалу такие слухи только раздражают, но умный человек примет это как нечто глупое и в то же время неизбежное.

— Дурные слухи преследуют великих людей, однако чудовищные люди и сатанисты все же существуют. Этого нельзя отрицать, — сказала Ванда, которая, задев Прлю своим плечом, неспешно подходила к нам. Вокруг нас образовался круг слушателей, и новая дискуссия по поводу черной магии, острых слухов и клеветы, скрывавшихся под плотной личиной заинтересованности к чистоте нашего направления, начинала разгораться. Я чувствовал, как у меня животе вспорхнул рой бабочек. Мне пора было удаляться.

— Это так, Ванда. Тем не менее, даже среди учеников великого Учителя можно услышать тайные разговоры про другого великого ученика и тому подобное. Такая проблема, между прочим, существует испокон веков, со времени создания первой духовной группы, и очень трудно определить причину ее возникновения. Единственное, что мы можем сделать, — не позволить ей поглотить нас самих. Это напоминает какую-то духовную болезнь — о чем ты думаешь, тем ты и становишься.

— Да полно, Богдан, конечно, нравственный человек мог бы выразить свое несогласие с черными оккультистами, и, конечно же, он обязан обвинять их в этом?

Было слышно только Ванду. Тем временем напряжение в комнате все росло, оно стало похоже на туго натянутую струну, которая вот-вот лопнет. Я ходил по лезвию бритвы, рискуя заработанной в обществе репутацией. Таким образом я ставил свой авторский гамбит, о котором, несмотря на его многократность, пожалел позднее. Я переминался с ноги на ногу перед костром, как будто кто-то другой решал за меня, должен ли я перепрыгнуть его или же обойти. Я выбрал второй вариант. Я досчитал до семи и затем медленно проговорил:

— Несомненно, именно так должен поступать нравственный человек. Тем не менее, игнорирование — лучший способ для выражения несогласия с дурными людьми, так как впоследствии мы все-таки будем в состоянии противостоять тому ужасному заболеванию, которое они разносят. Мы — творцы собственной кармы, и самое неприятное, даже ужасное последствие влияния этих ужасных людей заключается в том, что оно может поглотить нас, даже без нашего на это словесного согласия. Дело в том, — я быстро окинул взглядом внимательно слушающую меня группу, — что мудрецы учат мудрости метафорично... Возможно, вы слышали историю про двух волков, живших в сердце Древней Индии? — Я был уверен, что никто из присутствующих, кто проводил свое время за перелистыванием пыльных книжек, никогда не слышал об этой истории, которую мне поведал Джим в Стокгольме. — Один старый индиец учил жизненной мудрости своего внука, который верил в его безукоризненность, на что дедушка отвечал ему, что он не так безупречен, как о нем думают. Он говорил, что в его сердце враждуют два волка: один хороший, другой плохой. Внук спросил его: а кто же в итоге победит?..

На этом моменте я остановился и окинул взглядом сначала Ванду, а затем и всех остальных членов группы. Я чувствовал себя в роли первоклассного актера, который полностью владеет ситуацией, вводящей всех предполагающих финал в заблуждение. И наконец произнес:

— «Выиграет тот, кого я кормлю», — ответил старый индиец.

Воспользовавшись создавшимся коротким молчанием, я быстро добавил:

— Прошу извинить меня, но мне нужно идти.

– 6 –

— Я бы хотела поговорить с тобой наедине. Разговор не отнимет много времени, — заявила мне Елена Слапсек после того, как прочитала у Паулины лекцию, посвященную ее впечатлениям от Индии. Она вместе с группой туристов провела в Индии пятнадцать дней и едва решалась поведать всем об этом коротком пребывании. Ее лекция навевала скуку, в ней не было никаких поворотов, как и необычайных переживаний. Она упоминала про свои походы в ашрамы Саи Бабы и Свами Джнанананды, однако все ее попытки придать словам оттенок энтузиазма заканчивались неудачей. У нас создалось впечатление, что ее переживания пришли не из Индии, а из газетной статьи. В ответ на банальный вопрос о том, встречала ли она людей со сверхъестественными способностями, она покачала головой и сказала: «Нет, мне это было не интересно. Я сосредоточила свое внимание на духовных Учителях, чьи практики меняют сознание человечества».

— Мы могли бы поговорить об этом у меня, — продолжила она, — я живу неподалеку.

Мы направились к ней домой, но так и не дошли до него. Она отстреляла историю за пару минут:

— Я должна признаться, Богдан, что очень разочарована. Я не решилась рассказать об этом у Паулины, это могло бы повергнуть в шок некоторых из членов общества, или же создать впечатление, что я даю выход своим личным разочарованиям.

— Пожалуйста, продолжай, я повидал много необычных вещей на нашей работе.

— Я даже не знаю, с чего начать... Дело в том, что Индия оказалась совершенно не той, какой мы себе ее представляли, йога не оправдала наших ожиданий, а Учителя — наших надежд.

— Дорогая Елена, как говаривал Томас Манн, «очарование горы видно только издалека»...

— Я не ожидала очарования от встречи с Индией, однако то, что я увидела... Даже не знаю, возможно, было бы лучше, если бы я вообще туда не ездила. Поэтически мы все понимаем Индию. Один из греческих мудрецов, не помню точно его имени, как-то сказал, что настоящий поэт должен воспевать мифы, а не реальную жизнь. Для людей, разделяющих наши ожидания, Индия должна оставаться сказкой, а не грязной, тяжелой и мерзкой реальностью. — Она покачала головой и скорчила такую гримасу, будто перед ней появились прокаженные. — Ты себе не представляешь, в какой грязи, бедности и отчаянии живут эти люди. Мы погрузились в истории о спокойном принятии действительности, несмотря на все ее ужасы. Но в Индии все совсем не так. Сотни нищих и калек допекают тебя отовсюду, прося милостыню или пытаясь ограбить тебя... пыль, грязь, слепые дети, никаких признаков духовной жизни.

— Ну, ты же была не на Гавайях, ты должна была понимать, что Индия подразумевает бедноту.

— Самым огромным разочарованием оказалась не бедность, которую можно лицезреть повсюду, ею оказалась йога и Учителя... лучше даже не начинать об этом. Все эти легенды по поводу того, что Учитель появится тогда, когда ученик будет готов, — полный вымысел. Вокруг Саи Бабы собирается огромное количество людей, которые верят в то, что они готовы к решающей встрече, но о какой встрече с Учителем, которая изменит вашу жизнь, может идти речь, когда тысячи людей разделяют одни и те же надежды?

— Возможно, по этой причине Юнг, будучи в Индии, не посетил ни единого ашрама. Он знал, что его там поджидает.

— Я расскажу тебе, что для меня оказалось самым трудным для понимания. Только, пожалуйста, Богдан, держи это при себе. Как я уже говорила, я была в ашраме Свами Джнанананды. Перед моим отъездом мы переписывались какое-то время. Просто невероятно, сколько грязи в ашрамах. Везде грязь, негде помыться, даже индусы — и те не моются. А туалеты? Едва сдерживаешь тошноту, когда подходишь к ним, каждый раз приходится бороться с миллионами противных мошек, которые норовят попасть тебе в глаза, нос, рот... Фу! — Она резко отвела голову, закрыла рот рукой, чтобы сдержать чувство тошноты.

— Только между нами, я отправилась туда, чтобы получить диплом. Знаешь, есть такая Ярмила Никович, которая заявляет о том, что является единственным мастером по йоге в Югославии, — кстати, она не признает тебя и нелестно отзывается в твою сторону, — так она купила диплом у Свами за десять долларов... В это трудно поверить, но такова их цена. Я тоже один прикупила. Несмотря на все это, Свами показался мне приятным человеком, я рассказала ему про свои групповые занятия медитацией, которые практиковала на протяжении нескольких лет, а также вкратце объяснила ему всю процедуру целиком. Он задал мне несколько вопросов, которые, как мне казалось, были направлены на выявление возможных ошибок и корректировку с последующими искусными советами. Однако ж, нет! Ты даже никогда в жизни не догадаешься, что он сказал! Он попросил меня сначала написать на английском все то, что я рассказала ему про медитацию, а затем попросил разрешения на использование текста в своих сатсангах1. И в ту же минуту весь мой мир рухнул!


1 Сатсанг — встреча индийских Учителей с последователями.


— Мне еще не приходилось такого слышать. Я никому не расскажу об этом.

— Пожалуйста, не говори. Для нас это будет настоящим позором.

– 7 –

Мысли о Лэме уводили меня все дальше и дальше. Я пытался сопротивляться им некоторое время, поскольку вместе с ними передо мной всплывал образ Петко Сретеновича с его историями о космических кораблях, высших космических цивилизациях и крайней необходимости выйти на контакт с инопланетянами как можно скорее. Я видел портрет Лэма в одной из книг Кена Гамильтона, возглавлявшего тифонианские НЛО. В 1919 году Кроули выставил на обозрение картину пришельца на маленькой выставке в Гринвич-Виллидж, жилом районе Нью-Йорка. Лэм выглядел точно так же, как сегодня изображают инопланетян: большая лысая голова с выпирающим лбом, маленькие сжатые губы и две маленьких дырки, представляющие собой ноздри. У него не было ушей, что обрело со временем определенный смысл. Единственное, что отличалось, это глаза. В современных картинках инопланетяне изображаются с большими миндалевидными глазами, в то время как у Лэма они были похожи на узкие щели, он выглядел, как змея с огромной человеческой головой. На рисунке Кроули не было видно рук, которые, возможно, могли бы у него и быть.

И вот вдруг на меня, как невыносимый зуд, от которого ищут облегчения, напала навязчивая мысль о Лэме. После отсрочки у меня возникла необходимость уделить ему внимание. В моем ежедневнике появилась новая графа — Лэм. Я поделил страницу вертикальной линией на две части: левый столбец я озаглавил «Чего я не знаю о Лэме», а правый — «Что я знаю о Лэме». Выбрав такой вид классификации, я написал все, что знал, и все, что не знал о нем. В основном все мои знания сводились к той небольшой информации, которую я выудил из книги Гамильтона. Я воскресил в памяти все, что знал о нем, — он выглядел, как Тесла на одной из своих известных фотографий: голова была наклонена, пробор на гладких волосах и остроконечная, как кончик лопаты, борода.

По вечерам я засовывал свой ежедневник под подушку и фокусировался на образе Лэма. Было нелегко. В моей голове появлялись бессвязные мысли, я бродил между грезами наяву и сновидениями. На время я решил отложить такую практику. Спустя два-три дня у меня был запоминающийся сон. В нем я шел по пустому полю, на котором попадались лишь песок, камни да разбросанные остатки сухой желтой травы. Я был подавлен и изнеможен. Кто-то позвал меня издалека. Я пошел на голос и в тот же миг внезапно оказался в своей постели, чувствуя бодрость и напряженность. Мое волнение росло бешеными темпами, словно я знал, что что-то опасное подкрадывалось ко мне из-за спины. Через закрытую дверь начал просачиваться то ли туман, то ли белый дым. И в тот же миг из плотного дыма начала прорисовываться фигура Лэма. Он был огромных размеров, казалось, что его голова заполняла все свободное передо мной пространство. Он уставил на меня свои крошечные глаза, излучая сильную энергию, от которой у меня отнялось дыхание.

Я не мог пошевелить руками, дышать было трудно, все мое тело прогибалось вниз в сильных конвульсиях, вызывая боль и удушье. Все мысли замерли и исчезли в пустом сознании. Его маленькие губы приоткрылись, и он заговорил, однако не было слышно ни единого звука — голос слышался откуда-то из затылка. Я не мог разобрать ни единого слова и, несмотря на болезненные конвульсии, постарался усилить звуки в голове. И вдруг я отчетливо расслышал: «Я действовал через Теслу. В его имени содержится код».

И после того, как он кивнул головой, его образ начал испаряться, так что я мог видеть сквозь него и темноту свою комнату. Вместе с его фигурой ушло и напряжение в моем теле, казалось, будто я только что упал на кровать. Я еще больше расслабился, мое дыхание стало глубоким и частым, словно после выполнения какой-то напряженной работы. Я попытался встать и записать его слова в дневнике, но казалось, что мой энтузиазм оставил меня наедине с непослушным телом, будто разорвалась линия связи между сознательным усилием и мышцами. Я начал повторять его послание, чтобы не забыть: «Я действовал через Теслу. В его имени содержится код. Я действовал через Теслу...» Я продолжал повторять слова на протяжении десяти, пятнадцати минут — не было никакой уверенности, что они останутся в памяти, и в этот же момент ко мне вернулась способность распоряжаться своим телом.

Я потихонечку начал вставать, опасаясь, что любое резкое движение может снова парализовать меня. Я включил настольную лампу и записал все произошедшее со мной. Когда я выделил слово «Тесла» жирным шрифтом, мне показалось, что свет в комнате усилился. Наконец-то я понял послание Лэма. Слово Тесла читается справа налево, как в иврите, в итоге оно разбивается на два слова: «ал» и «сет». Бог ты мой, как же я не мог заметить этого ранее? «Ал» означает Бог — это же имя носила «Книга Закона», а «сет» — Сет, или Айваз. Пока я вставал со стула, мои глаза были все еще прикованы к написанному тексту. Точно, Лэм, как и Тесла, был одним из проявлений Айваза. Бесспорно, он действовал через Теслу, который из мимолетной искорки, вспыхнувшей в полной темноте, вырос в огромное пламя, озаряя настоящее и будущие столетия.

В этом заключалось объяснение магических сил Теслы, которые превзошли способности остальных гигантов науки. Я едва ли мог точно припомнить высказывание Теслы по поводу жизни в параллельной вселенной, которое он вкратце привел в тексте «Мои изобретения». Я подошел к полке, и моя рука решительно потянулась к книге, которую я искал. Перелистнув пару страниц, я обнаружил те самые слова Теслы: «Тогда я подсознательно начал совершать экскурсии за пределы мирка, который я знал, и увидел новые пейзажи. Сначала они были расплывчатыми и мутными и таяли, когда я пытался сосредоточить на них свое внимание, но постепенно я преуспел в своих попытках зафиксировать их — они приобрели яркость и отчетливость и в конце концов приняли форму реальных предметов. Вскоре я сделал для себя открытие, что наилучшего состояния я достигал в те моменты, когда просто продолжал двигаться по видеоряду все дальше и дальше, получая все время новые впечатления, и таким образом я начал путешествовать, мысленно, конечно. Еженощно, а иногда и днем, когда был один, я отправлялся в свои путешествия: видел новые места, города и страны, жил там, заводил друзей и знакомых, и хотя невероятно, но это факт — они были мне так же дороги, как и те, что были в реальной жизни, и ни на йоту не менее яркими в своих проявлениях...»

Я решил прочитать то место, где Тесла описывал состояние, в котором он пребывал до того, как делал великие и в то же время опасные и отнимающие много сил открытия, а также и то, где он описывал свое последующее состояние восхищения.

Его слова, которые я проглядел в прошлом по своей невнимательности, привлекли мое внимание сейчас: «...К моему великому удивлению я пришел к выводу, что мои зрительные впечатления влияли на любую мою мысль. Все мои движения были подсказаны тем же путем, и так, постоянно ища, наблюдая и проверяя, год за годом, я каждой своей мыслью и каждым своим действием показал, и делаю это ежедневно, к полному своему удовлетворению, что я являюсь автоматом, наделенным энергией движения, который просто отвечает на внешние стимулы, бьющие по моим органам чувств...»

Вот оно что! Айваз проявлял свою сущность через Теслу, точно так же, как и через остальных людей, и когда у него больше не оставалось возможности действовать через них и преобразовывать его язык в подходящее «человеческое» знание, он удалялся и начинал искать других носителей его яростных откровений. Тесла говорил о космической печали, которая иногда одолевала его, и в те моменты, когда я размышлял над его судьбой, частичка его печали наполняла и мою душу. Айваз отбросил Теслу как пустой панцирь, оставив его кормить голубей на площадях Нью-Йорка на протяжении последних тридцати лет его жизни.

Айваз, будучи универсальным полем космического сознания, использовал всех и вся. У мечтателя истина проявляет себя через его воображение, и он убежден, что это всего лишь его грезы. Лжец верит в то, что он солгал, в то время как поистине любящий человек верит в то, что он сказал правду. На этой планете Айваз прицепляется к таким существам, как Тесла, порождая в их душах идею собственного жертвоприношения во имя других, так что они, как пламя, разгораются в небе на короткий промежуток времени и затем проливают на нас этот ужасный порожденный мрак. Все они служат своей цели — открыть новые, глубинные слои истины для человечества. Мы совершаем первый шаг на Пути из эгоистичных побуждений — обрести силу, любовь и самоуверенность, но по мере прохождения нам диктуют новые законы, которые не зависят от тех, что были вначале.

Мне стало страшно от того, что такая сила могла поглотить и мое существо, вынуждая меня жить на автомате, принуждая меня выполнять те цели, о которых я ровном счетом не знал ничего. Я понял, что Айваз, у которого ситуация складывалась довольно трагично, был неким божественным беспощадным тираном, направляющим людей на судьбоносный путь. Он не может действовать иначе, кроме как через человека, так что в результате он стремится слиться с человеческим разумом, занять его, чтобы тем самым идентифицировать себя. Когда человек за короткий срок мистического переживания отождествляется с Айвазом, тот вынуждает его остаться в этой идентификации, так чтобы, как человек, он бы смог реализовать себя через высшую форму сознания.

Панический страх охватывал мне все сильнее. Мне пришлось успокоиться, я закрыл глаза и сконцентрировался на внутреннем состоянии. На секунду я ощутил какую-то серую пустоту с несимметричными красноватыми точками. Ко мне стремительно, как пламя, вернулись воспоминания о моей прошлой чопорности, о тех письмах, что фигурировали в эссе у Теслы, и в этот же миг передо мной внезапно появился образ огромной головы. Казалось, что внутренняя часть моего черепа была своего рода окном, через которое я созерцал бесконечный космос. Я ощущал его холодную улыбку на лице, которая предвещала мою судьбу.

– 8 –

На меня посыпались озарения, я начал читать историю человечества под разными углами, стараясь отыскать какие-либо тайные знаки, которые в состоянии понять осведомленные, — я исходил из смутных предположений Рудольфа Штайнера. Озарения начали приходить ко мне после того небольшого кризиса, во время которого я уверенно полагал, что шел не по тому пути. Когда же я сдался и принял свое поражение, то в то же мгновение меня посетило озарение, оно было подобно зажженной в темной комнате спичке, проливающей свежий яркий свет на отношения между явлениями и объектами.

На какое-то время я окунулся в свои давние переживания, где мне в тот момент было семь лет, — я мог разглядеть всю свою жизнь в мельчайших подробностях. Это было мое самое драматическое переживание, превосходившее по силе даже мою первую инициацию в ордене Одина. Я приметил еще давным-давно, что церемония христианского крещения со временем ухудшилась, став всего лишь полинявшим образом оригинального ритуала. Сегодня священник всего лишь обрызгивает голову ребенка священной водой, хотя во время первого поколения христиан он опускал головку новорожденного в воду и удерживал ее под водой несколько секунд. Сопротивление было бесполезно — священник ни при каких обстоятельствах не выпустил бы ее из рук.

Складывается впечатление, что со временем в каждой религии допускается какая-то небрежность. Кто бы пошел сегодня креститься, если бы было нужно окунуть новорожденного малыша в реку? Я вспомнил одну дзенскую историю, когда некий Роши опустил голову послушника в воду, да так, что тот чуть не захлебнулся. Дело было так. Ученик, пришедший ради просветления, донимал Учителя вопросами о том, когда же он его достигнет. Учитель давал какие-то неопределенные ответы, так что ученик начал сомневаться в способности Учителя «просветить» его. Он решил в последний раз прояснить для себя этот вопрос перед тем, как уйти от Учителя. И он напоследок спросил его, когда же с ним случится просветление? Роши пригласил его на прогулку. Они подошли к глубокому ручью, и Роши попросил нетерпеливого ученика перенести его на своих плечах к другому берегу. Когда они дошли до глубокого места, Роши вдруг схватил ученика за шею и опустил его под воду. Поначалу ученик не сопротивлялся, он думал, что наконец с ним что-то произойдет и он станет просветленным. Но Роши продолжал крепко держать его под водой, никакого просветления не намечалось, а воздух уже заканчивался. Ученик выпустил несколько пузырей из легких, чтобы дать понять Учителю, что ситуация становится критичной, однако Роши это не волновало. Ученик начал прокручивать в голове все слухи об Учителе, а некоторые из этих слухов говорили, что тот был сумасшедшим, самозванцем и очень опасным человеком. Ощущая приближение смерти, ученик начал бороться за свою жизнь, и в тот же момент Роши отпустил его. Задыхаясь и жадно глотая воздух, молодой человек вынырнул из воды, и с первым же его глотком воздуха Роши начал сильно трясти его, выкрикивая в лицо: «Когда ты будешь желать просветления точно так же, как ты желал глотка воздуха, то станешь просветленным!»

Я понял, что основный смысл христианского крещения заключается в том, что человек отыщет Бога тогда, когда будет желать его так же сильно, как жизненно необходимый воздух!

Тем не менее, это был поверхностный вывод, основанный на моих предыдущих знаниях. Это не было каким-то внезапным озарением, что, по сути, является единственным способом прийти к истинному познанию, когда уже известные элементы внезапно смещаются в какое-то новое, доселе неизвестное единство.

Озарение пришло ко мне в тот момент, когда я перестал искать его в ритуалах или прошлых знаниях, когда перестал заниматься поисками того, что до меня еще никто не переживал. Оно наступило одним ранним утром, когда я проснулся от короткого и в то же время настолько глубокого сна, что казалось, будто я пребывал в каком-то отстраненном от ментальных построений состоянии. Время шло, однако сам я замер на месте. Вдруг что-то щелкнуло у меня в голове, и в тот же миг я постиг абсолютным образом суть проблемы. Я был поражен. Конечно же, священники держат послушника под водой до тех пор, пока тот почти не захлебнется, и только после этого вытаскивают его голову из воды, спрашивая, что тот пережил. Если он дает неправильный ответ, они снова опускают его голову под воду. Они повторяют процедуру, пока крутится колесо кармы и послушник оглядывается назад в прошлое, чтобы извлечь прошлые уроки, которые помогут ему в будущем.

Символ креста и распятия Христа являлись настоящим сокровищем для медитации. Я не стал останавливаться на сексуально-магическом символизме креста, о котором узнал от Гунилы Бериман. Спускающаяся вниз вертикальная линия креста представляла собой мужское начало, которое проходило сквозь пассивное женское, представленное горизонтальной линией. Дальше я пока не продвинулся — очевидно, это была метафора, символизирующая падение божественного принципа сознания в материю. Я пришел к выводу, что слова «материя» и «матка» имеют один и тот же корень, что и слово «мать». Матка давала жизнь существу, являющемуся полубогом и получеловеком, или Богочеловеком, как называют Христа по христианской доктрине, гармонией горизонтального символа материи и вертикального символа божественного сознания, из которого Бог сотворил материю.

Я записывал свои озарения по мере их поступления, так что книга, посвященная Юнгу, Кроули и Райху, понемногу начинала принимать основные очертания. Но после того как я дисциплинированно сел за пишущую машинку, процесс написания книги стал похож на выжимание капли воды из сухой одежды. Мысли были сухие и довольно скудные и не вызывали у меня даже намека на входновение, которое обычно переполняло меня, когда я говорил с людьми или же медитировал в одиночестве. Тем не менее, когда озарения все же приходили, мысли, рожденные истиной, разливались на бумаге подобно могучим водам. Написание и перечитывание написанного будоражило меня. Хорошие писатели, скорее всего, находились в аналогичном творческом состоянии, позволяющем разжечь словами искру в людях. Я преуспевал лишь во время редких переживаний, дарящих проницательность. В остальном процесс напоминал напряженное вскапывание бесплодной земли — тяжелый неоплачиваемый труд.

Вскоре я обнаружил, что выбрал для книги трех несочетающихся друг с другом личностей. Юнг был слишком «пространственным», Кроули — помешанным на своем письме и поведении, а сам Райх — рассредоточенным по многим направлениям — начиная от нервно-мышечных блокад и заканчивая летающими тарелками, крадущими оргонную энергию из атмосферы Земли. В моем отношении к написанному тексту выявился занятный парадокс. Люди с опытом обычно советуют писать о том, что тебе хорошо знакомо. Мой же парадокс заключался в том, что я мог лучше воспринимать тему лишь тогда, когда начинал писать о ней. После напряженной работы, когда я что-то удалял, что-то добавлял к тексту, чтобы получить предложение, которое было бы ясно и понятно будущему читателю, сам материал также обретал большую ясность и для меня.

Юнг поразил меня. Он не предлагал никаких окончательных решений для человечества, как это делали Кроули и Райх, он создавал впечатление внутренней борьбы с самим собой, после чего пытался дать ответы некоторым из ближайших учеников. У Юнга не было учителей, в классическом смысле, Фрейда нельзя было считать его учителем, поскольку его стремление фокусироваться на внутренних переживаниях человека положили конец занятиям с Фрейдом. Учителей ему замещали сновидения, они направляли его, став отправной точкой развития нескольких ценных и ясных теорий, однако для их изложения ему понадобились двадцать многотомных книжек.

Для начала XX века требовалась недюжинная смелость, чтобы публично заявить, что алхимия средних веков явилась прародительницей психологии религия означала не веру, а скорее целостность человека с его истинной природой, от которой он когда-то давно отделился. У Юнга, скорее всего, было озарение, когда он обнаружил, что слово «re-ligere», от которого образовалось слово «религия», означает повторное воссоединение. О чем же он думал, когда открыл для себя, что число «двенадцать» несет в себе корни западной цивилизации? На сегодняшний момент довольно легко заметить проявления этого числа: календарные месяца, двенадцать апостолов Христа, двенадцать знаков зодиака. Тем не менее, Юнг искусно выявил и увязал различные места на карте, где Геркулес совершил двенадцать своих великих подвигов. Я только могу представить, как ярко сияли его крошечные глаза под пенсне, когда на карте прорисовался знак креста.

Такого рода информация приводила в восторг, однако куда большее воздействие оказало бескомпромиссное осуществление собственной жизненной цели Юнга. Не обращайте внимания на тех, кто думает, что вы сходите с ума, говорил Юнг между строк, ни на тех, кто говорит вам, что вы совершаете ошибку, ни на тех, кто просит вас вернуться обратно на тот путь, который они считают правильным. Мечтайте о том, о чем хотите мечтать, идите туда, куда хотите идти, будьте тем, кто вы есть, так как жизнь неповторима. Помните: вы — дверь, которую вы до сих пор так безуспешно искали.

Попытки уместить в голове такой многоуровневый и сложный научный материал о Юнге, сказать себе, что мне это необходимо, а также сравнить Юнга с Кроули и Райхом, не приводили к успеху, задача превосходила мои способности. В мгновенном порыве писательской искренности мне пришлось признать очевидное, хоть я этого и не хотел. По этой причине я решил работать неспешно, возможно, даже потратить несколько лет, и избегать мелководья с быстрыми умозаключениями. Я знал, что работы, относимые к необозримой категории оккультной литературы, кишели подобного рода ошибками.

Спустя какое-то время судьба вознаградила меня чудесным озарением. Я не хочу докучать вам своим долгим описанием размышлений, усилий и разочарований. Какое-то время мое внимание занимало мнение о том, что Шекспир владел неким тайным знанием, которое можно отследить в его произведениях. Но все мои попытки уловить какой-то скрытый смысл в его работах заканчивались провалом. Во многих оккультных книгах обычно приводится следующая цитата: «Есть много в небесах и на земле такого, что нашей мудрости, Гораций, и не снилось», которая меня, конечно, не удовлетворяла. Как-то вечером я устроился на кухне на старом диване, который прозвал «инсайтер», так как пережил на нем многие из своих озарений. И вдруг вскочил с него. Мою голову цепко взял в осаду один из стихов из «Ромео и Джульетты». Я не смог вспомнить точно этой строчки, но в ней, несомненно, шла речь о крови в венах. Я встал с дивана и прошел не свойственным мне шагом этакого зомби до полки, где держал «Справочную энциклопедию». Начал наводить справки по Харви. Вот оно! Шекспир, умерший в 1616 году, располагал информацией о кровеносной системе, которую Харви открыл лишь в 1629 году, спустя тринадцать лет после смерти Шекспира!? В эпоху Шекспира, до открытия Харви, люди считали, что по артериям и венам течет spiritus, или воздух. Однако Шекспир в своих работах упоминал именно про циркуляцию крови.

Затем шахматы! До отъезда в Стокгольм я проводил огромное количество времени за шахматной доской. Для меня это была игра, где ничего не скрывалось, она была намного интеллектуальнее, чем карты, домино или бильярд, но все же оставалась лишь игрой. На тот момент меня еще никак не могло озарить по поводу того, что И-Цзин, Таро и шахматы были сторонами трехсторонней пирамиды, стремящимися к одной и той же точке. Шахматы были созданы как инструмент, передающий тайные коды неземного сознания. Ян и инь, черные и белые клетки, восемь горизонтальных и восемь вертикальных, представляли собой явный путь к бесконечности. Вот оно! Я вспомнил один египетский миф о сотворении мира, когда Творец сказал: «Я один, я становлюсь двумя. Я двое, я становлюсь четырьмя. Я четверо, я становлюсь восемью. Я восемь, я возвращаюсь и становлюсь одним». Гармоничное проникновение двух базовых полярностей, черного и белого, света и тьмы, положительного и отрицательного, сквозь бесконечность. Шестьдесят четыре клетки, каждая соответствует гексаграммам И-Цзин, и каждая таит в себе свое тайное послание. Король, как символ Атмана, может потерять все фигуры, кроме самого себя — его нельзя уничтожить, ему можно поставить только шах и мат, его можно поймать в планетарную тюрьму, где он сможет пережить трагедию. По воле судьбы я сыграл тысячу игр в шахматы, надеясь на то, что, возможно, одна из них поможет мне понять ее простое послание. Тем не менее, я был слеп перед очевидным до одного особого момента в моем развитии.

Согласно восточным религиям, цель внутренней борьбы человека заключается в гармоничном объединении противоположностей. На Западе такую цель преследует только алхимия, о чем мне и рассказал алхимик из Стокгольма. Если смотреть снаружи, то получается, что цель заключается в поиске гармонии с природой. Западные религии воспринимают сознание посредством разделения на зло и добро. Их цель — сражаться за одну сторону, за ту, что воспринимается как добро, свет и чистота, в итоге одновременно с этим полностью подавляется темная сторона реальности. Во внешнем мире достижение такой цели переживается как победа над силами природы, инстинктами и их повиновением. Это и называется цивилизацией. Дракон, трехголовый зверь, символизирующий природные силы, почитается на Востоке, в то время как на Западе христианские священники вонзают в него копье.

В таком процессе озарения ты становишься сотворцом, вместе с Божественными силами создающим формы, явления и связи, таким образом, ты сознательно, подобно излучаемому свету, вливаешься в них, как рука в перчатку.

Это редкие моменты, когда все разбивается на мелкие кусочки и затем снова собирается воедино, до тех пор, пока невидимые связи неожиданно не проявят свой уровень реальности. Каждый из таких коротких моментов, как эхо, отражает глубокое познание, существовавшее в самом начале и ожидавшее момента окончательного объединения с нами. Несмотря на многообразие информации и глубину знания, внутреннее понимание появляется вместе с невидимыми связями, которые за мгновение до того поглощены и пропитаны равнодушием.

Я был доволен тем, что все переживания, испытанные в Стокгольме, объединились во мне в единое целое и направляли меня к целям, о которых я когда-то мог только мечтать. Жизнь начинала преподносить много перспектив, как нераскрытая тайна.

...Затем я начал ходить по судам.

– 9 –

— Ирена говорит, что ты отец ее ребенка, — заявила мне Драгана Дробняк. Опущенная голова, согнутая спина, несчастное выражение лица — все говорило о том, что ей было неудобно говорить о ребенке со мной. Она не решалась смотреть прямо в глаза, словно отчасти чувствовала себя виноватой за неожиданно сложившуюся ситуацию.

— Но, Драгана, как это возможно? Она уехала в Штаты в январе прошлого года. Мальчик родился там, однако в последний раз она видела меня шестнадцать месяцев тому назад. Как же я мог стать отцом?!. — Когда невротичная женщина обвиняет тебя в суде, что ты являешься отцом ее ребенка, то волны гнева начинают сметать всю логику. Я уже был готов взорваться, ломать на пути всю мебель и оскорблять невиновных.

— Я не знаю, правда, не знаю. Когда я слышу тебя, то мне кажется, что ты говоришь правду. Когда я с ней, то мне кажется, что права она. Я не могу ничего с этим поделать. Вы оба должны прояснить ситуацию.

— С ней невозможно прояснить этот вопрос. Уже были попытки с моей стороны. Она ведет себя, как сумасшедшая. Она знает, что не я отец ее ребенка. Как так получилось, что я о ней ничего не слышал, когда работал в богом забытой деревеньке? А теперь, когда я пишу статьи в газете, зарабатываю репутацию, она возьми, да и вспомни меня... Все, что я прошу от тебя, так донести до нее, что от ее действий больше всего страдает ребенок. У этого ребенка есть отец, кто бы он ни был.

— Я уже пыталась... Я говорила ей. Она впадала в истерику и начинала говорить о тебе разные вещи. Я никогда бы не подумала, что человек, которого я когда-то любила, может оказаться такой свиньей, — заявила она.

Я чувствовал, как у меня начали сжиматься кулаки, но все еще владел собой.

— Драгана, пожалуйста, взгляни на факты. Ты знаешь, сколько времени она провела в Штатах. Мы уже не дети и знаем, сколько длится период беременности.

Драгана покачала головой и произнесла:

— На тот момент, в Златиборе, вы были вместе семь дней. Она на месяц приехала домой, веря в то, что сможет продолжить отношения с тобой. Вот когда она забеременела. У вас не срослось, и вы расстались.

— Это ложь!

— Ее мать говорит то же самое, что я только что тебе сказала. Она очень разочаровалась в тебе. Ирена сказала, что ты самым низким образом заставил ее не предъявлять обвинения. Ее нынешний муж, опытный адвокат, целиком и полностью верит ей. Он говорит, что мужчины тратят кучу денег на рестораны, машины и все остальное, но бегут как сумасшедшие от уплаты алиментов детям, которых они вместе зачали.

Я скривил лицо.

— Дело не в деньгах, Драгана... Если бы это был мой ребенок, я бы их отдал ему... Видишь ли, у меня нет детей, однако этот мальчик может когда-нибудь показаться у меня в дверях, когда ему уже будет пятнадцать или шестнадцать, и напроситься на разговор со мной как отцом, отвергшим его.

Она подняла голову и твердо заявила:

— Знаешь, что, Боги? Я не хочу участвовать в этом. Вы уже взрослые люди, так что разбирайтесь сами, без меня!

Весь вечер я провел в бессмысленной прогулке. Я прошагал мимо старого двора, в котором уже не было друзей моего детства, зашел на школьную площадку, которая была зацементирована и выглядела ужасно, посетил трамвайную станцию, где когда-то мы цеплялись за трамваи. Я думал, что схожу в кино, чтобы как-то рассеяться, однако мое желание исчезло в тот же миг. Особой пользы это бы тогда не принесло. Сумасшедшая женщина могла разбить всю мою жизнь. Эта проблема стала бы ходить за мной по пятам годами. Немногие верили мне. Некоторые подшучивали по этому поводу, другие же, те, кто был на моей стороне, поддерживали меня тем, что проклинали и доказывали своими примерами из жизни, что женщины — шлюхи.

— Должно же быть решение, — сказал я Лидии тем вечером, — я уверен, что оно есть.

— Ты должен успокоиться, ты на взводе. Ты только усугубишь ситуацию. — Она сделала небольшую паузу, а затем продолжила: — Ты мог бы совершить какой-нибудь дурацкий поступок.

В ее словах было опасение, что, возможно, я в порыве гнева могу ударить Ирену или навредить ребенку.

— Что еще за такой дурацкий поступок? — спросил я, и в тот же миг от моей попытки разрешить проблему спокойно не осталось и следа. Я вскочил с кресла и сильно ударил по закрытой двери комнаты... начал осматриваться по сторонам в поисках чего-нибудь, что дало бы выход моей ярости, и, стиснув зубы, ударил кулаком по стеклянному абажуру настольной лампы, свадебному подарку ее матери. Звук разбившегося о пол стекла остановил меня. Тыльная сторона ладони была в крови. Лидия выпучила глаза и ничего не говорила. Она и раньше видела мои вспышки гнева, но эта поразила ее своей интенсивностью.

— Не злись на меня, — начала она, — мои родители могут подумать, что мы деремся. Успокойся, пожалуйста... ты только навредишь себе. Когда ты ведешь себя таким образом, то просто плюешь на всю свою жизнь, на все, ради чего ты жил. Сколько раз ты мне рассказывал про закон кармы — если ты не можешь что-то изменить, то должен это принять. — Она сделала паузу, после которой мягко продолжила: — Это один из уроков в школе жизни — довольно неприятный, однако его нужно пройти. Я не знаю никого, кто бы попадал в похожую ситуацию. Я тоже должна сама кое-что для себя понять, и для меня это тоже нелегко.

Я заснул только на рассвете и проспал не больше пары часов. Ночью я несколько раз принимался ритмично дышать, но это не помогало. Бреясь, я с удивлением взглянул на свое осунувшееся лицо — в отражении был будто какой-то незнакомец. Я вышел на улицу ранним благоухающим утром в полной неуверенности, что найду решение сложившейся проблеме. Было невыносимо оставаться в закрытой квартире, где время просто остановилось. Я прошелся по городу и спустился к подножию Калемегдана. Уселся на старинный кирпичный парапет и уставился в воду. Мимо проплывали речные суда, волочились баржи, где-то вдали кипела какая-то жизнь, так что были слышны голоса людей на лодках. Дальше вниз по Дунаю, за студенческой купальней, едва просматривались песчаные дюны. В школьные годы, ранним маем, я тайком ходил туда купаться. Мы вместе с Зораном Луковичем пропускали школу, оставляли одежду на песке и шли купаться голышом... Теперь та давняя жизнь казалась мне сказкой. Я не ценил того счастья, что получал в те моменты. Какие только мучения я ни испытывал, когда начинал понимать, что счастливые моменты в жизни распознаются, лишь когда они заканчиваются. Казалось, что я оказывался в каком-то другом мире.

Я ощущал сильную пульсацию в солнечном сплетении. Даже тогда, когда я на время забывал о свой проблеме, ко мне снова возвращалась вдруг пронзительная боль. Я не мог сидеть прямо, и мне приходилось наклоняться и морщиться. Время продолжало неумолимо идти, наступил одиннадцатый час. Иногда по дороге с грохотом проносился какой-нибудь грузовик и оставлял за собой тишину, в которой мое одиночество ощущалось еще сильнее. С того места, где я сидел, виднелся Военный Остров с парящими в небе воронами, которые лениво расправляли свои крылья. Передо мной появились образы Ирены и ее мужа, постаревшего адвоката с водянистыми глазами алкоголика. Он годился ей в деды, но она все же вышла за него. Ее любовь продлилась бы до последних десяти центов. Неделю назад у нас с ним состоялся разговор в его офисе, после которого он начал избегать меня. Я просил его вразумить Ирену, предоставив ему неопровержимое доказательство того, что я не являлся отцом того ребенка, по крайней мере, мне так казалось — я привел ему те же доводы, что и Драгане. Он был не человек, а тряпка — старая застиранная тряпка. Кого он может защитить на суде? Гнусавя, он отказался принимать какое-либо участие в нашем споре.

— Знаешь что, я уже встречал это в своей практике. Ты заявляешь об одном, она — о другом. Ирена — моя жена, и я должен быть на ее стороне.

Над моей головой медленно проплывали тучи, и я какое-то время играл в свою любимую детскую игру: искал в них знакомые лица людей и чуждых созданий. В облаках, как в проективных тестах, я должен был разглядеть свою несчастную ситуацию, должны были появиться образы Лидии, Ирены, ее мужа... Но ничего похожего я не увидел. Вместо этого я разглядел великолепный образ великана с белой бородой, который, надув щеки, подгонял во весь дух небольшое парусное судно без команды.

Маленькие барашки играли у него в бороде; также я увидел собаку, очень похожую на мою, что жила у бабушки в Виолин До. Птицы с какими-то непонятными именами подзывали друг друга, около берега проблескивала рыба...

Я проснулся. Я проспал на земле чуть больше двух часов, ничем не прикрывшись, однако мне не было холодно. Над головой все еще плыли облака, которые к тому времени стали более плотными и темными. Я бездумно лежал на земле и смотрел на небо, не обращая внимания на время. Затем привстал, потом решил присесть. На месте колющей боли в солнечном сплетении появилось легкое и приятное тепло. Сидя на траве, я потянул руки. Что-то изменилось — я без какого-либо напряжения испытывал приятное ощущение, которое мог использовать для решения проблемы. В голове проносились образы Ирены и ее мужа, Лидии и друзей, на которых я жаловался. Я вспомнил, что несколько дней действительно испытывал некоторое любовное влечение к Ирене, однако это воспоминание не вызывало во мне ни протеста, ни агрессии. Я переключился на того несчастного ребенка. Как же он выглядит? Пыталась ли она заставить настоящего отца принять его, или же это был секс на одну ночь на какой-нибудь пьяной вечеринке, пропитанной дымом марихуаны, и она не могла припомнить его имени? Я должен был безотлагательно разобраться в этой ситуации с ребенком Ирены.

От такой мысли в голове я понял, что у меня-то не было проблемы вообще. Проблема была у той женщины, с которой я провел некоторое время, и у того несчастного ребенка. Я удивился и уже был готов рассмеяться. Очевидно, все встало на свои места. Единственное, что мне нужно было сделать как можно скорее, так это встретиться с надвигающимися последствиями. Я пойду к этому ребенку и скажу ему на глазах его же матери, что не являюсь его отцом, а затем пусть она делает то, что захочет. Если суд признает меня отцом и обяжет выплачивать алименты, то что с того? Я буду платить — это наименьшее из зол. Я не провожу времени за стойкой бара, у меня нет машины, так что мне, в отличие от моих друзей, не приходится платить за бензин или за ремонт. Одно было ясно: мне нужно было чему-то научиться. Это был тот самый урок из школы жизни, о котором я столько рассказывал людям. И теперь проповеднику нужно было самому отведать каши, которую он так долго раздавал другим.

Я был уверен, что через пару часов на меня снизойдет озарение. Я встал, поднял с травы одежду и пошел в город.

В кондитерском магазине я купил Лидии ее любимую коробку конфет, на которой была изображена девушка с лютней. Я сказал продавщице, что это подарок, так что она завернула коробку в декоративную бумагу и обвязала ее красочной лентой. Я дошел до «Златника» и зарезервировал столик на двоих, за которым мы с Лидией провели пару приятных вечеров. Она будет счастлива, когда узнает, куда мы с ней собираемся, и в тот же момент, когда она меня увидит, она поймет, что я нашел правильное решение, и что кризис позади.

Ирена с ребенком жила в доме у мужа в районе «Красного Креста». Ворота во внутренний двор были отворены. Это был старинный, просторный и в то же время хорошо сохранившийся дом с покрытым мхом черепичной крышей. Я прошел через двор, вымощенный неровными камешками, постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, вошел внутрь. Я оказался в просторной гостиной, уставленной старой мебелью, потрепанными ковриками и хрустальной люстрой. На стене, украшенной обоями с красными рисунками, висели несколько масляных картин в позолоченной рамке. Ирены не было видно, вместо нее я увидел мужа, сидящего в кресле за газетами. Перед ним на столе стояли чашка кофе и уже наполовину пустой стакан воды.

Он приподнял свои выпуклые глаза чуть выше очков, что были у него на носу, и на его лице проступило удивление. Я не был заинтересован в долгих разговорах, просто хотел сказать мальчику правду на глазах у матери и уйти. Но старик перехитрил меня. Его губы сжались в улыбку, он взглянул на открытую дверь, ведущую в следующую комнату, и с юношеским задором в голосе прокричал: «Стевича! Иди сюда! К тебе папа пришел».

Такой поворот событий выбил меня из колеи. Я уже хотел было сказать ему, что он поступил неправильно, но в этот момент в дверях появился мальчишка. Ему было около пяти или шести лет, маленькая голова, хрупкое тело. Локон волос, упавший на его бледный лобик, соприкоснулся с его большими карими глазами.

У него был маленький полуоткрытый ротик с выступающими вперед между губами верхними зубками. Волосы закрывали ушки, так что их не было видно. На нем была полосатая морская рубашка, короткие штанишки на подтяжках, которые выставляли напоказ его оцарапанные коленки.

Взгляд его больших карих глаз поразил меня, как резкий удар кулаком в солнечное сплетение, от которого я не мог вздохнуть. Никто и никогда не смотрел на меня таким образом. В этом взгляде было и удивление, и изумление, и возбуждение. Его лицо светилось от счастья так сильно, что я мог чувствовать ту волну тепла, что окатила меня. Он выпустил из рук маленькую металлическую машинку, которая упала ему на ноги. У меня возникло странное желание поднять эту машинку и отдать ему в руки, но я не мог оторваться от этих глаз, от этого выражения лица.

Мальчишка сжал руки в кулачки, прижал их к груди и звонко произнес:

— Папочка, я ждал тебя! Я знал, что ты придешь когда-нибудь!

У меня потемнело в глазах, я не видел ничего, кроме этого маленького лица с большими глазами. Я почувствовал слабость в коленях и думал, что сейчас упаду. Я подготовился ко всему, но не к этому. Это событие все резко изменило, будто невидимый волшебник взмахнул рукой и поменял огни на сцене: все стало совершенно иным, будто за завесой иллюзии показалась скрытая истина. От моего первоначального решения не осталось и следа. Никто и никогда так на меня не глядел. Никто не называл меня Папочкой. Никто, и я был в этом уверен, не любил меня так.

Я свалился в кресло, коробка конфет выскользнула у меня из рук и упала на пол. Я понимал, что я приму этого ребенка, так как он любил меня, а не того носителя семени, что породил его. Мальчишка дополнял бы меня до конца моей жизни, и я знал, что ничто и никто не могли бы выгнать его из моей судьбы. Я уже хотел произнести: «Да, вот и я», — но возникший спазм в горле не позволил мне проронить и слова.

Вместо этого старый адвокат сказал:

— Давай, Стевича, подойди к своему отцу, не стесняйся.

Мальчишка быстро улыбнулся и медленно начал подходить ко мне. В нем было что-то знакомое, будто я встречал его во сне, в моих грезах или в малоизвестной прошлой жизни. Он был чем-то похож на меня, но я никак не мог понять, чем.

Он не был красив, однако я чувствовал, что растаю от счастья, если прижму его голову к груди, обниму его маленькое тело, вдохну аромат его волос. Что-то похожее на острый кинжал пронзило мою грудь. Я понял, чем же мы были похожи. Он, как и я, искал истинную любовь и, наконец, нашел ее. И в тот же момент нашел ее и я. Любовь — безоговорочная, недостижимая, за которую не нужно бороться, снизошла на нас как небесная благодать. Она могла бы сломить меня перед мальчиком, если бы я ей уступил. Я едва сдерживал себя от возгласов приветствия, мой рот съежился, а по лицу покатились слезы. Мальчишка подошел поближе и, вытянув свое тело и положив голову на мою, обнял меня.

— Не плачь, папочка, я самый счастливый.

Нос зашмыгал, по моему лицу градом посыпались слезы. Я был не в состоянии ни сделать, ни сказать чего-нибудь вразумительного. Я потянулся за коробкой конфет и, передавая ее ему, в первый раз заговорил с ним:

— Держи, Стевича, это для тебя.

Он нерешительно взял коробку обеими руками, так как для одной она была тяжеловата.

— Не нужно было тратиться, папочка.

— Да ничего страшного, Стевича. Я куплю тебе что-нибудь поинтереснее этого. Скажи мне, чего ты хочешь? — Судороги в горле почти сошли на нет, так что я мог отчетливо произносить короткие предложения. Он отступил чуточку назад и опустил глаза. Казалось, он раздумывал над тем, что бы попросить, но так и не решался начать.

— Скажи мне, Стевича, давай.

— Не нужно мне ничего покупать, папочка, — ответил он, и в тот же миг я почувствовал, как к горлу опять начало подступать напряжение.

— Я бы хотел тебе с чем-нибудь помочь. Просто скажи, с чем.

— Ну, знаешь, каждое утро, в воскресенья, я наблюдаю за тобой в Калемегдане, как ты стреляешь из лука. Я прячусь в кустах около замка и смотрю за тобой, как ты натягиваешь лук, а потом идешь собирать стрелы. Я бы хотел собирать за тебя эти стрелы. Это было бы... ну... как отец с сыном.

Я обнял его, чтобы он не заметил моих слез, скапливающихся в уголках глаз. Будто через легкую дымку, я увидел, как старый адвокат молча вытирал слезы ладонью и медленно кивал головой.

— Конечно, сынишка, мы всегда будем ходить туда вместе.

Стевича проводил меня до садовой калитки. Я положил руку ему на узкие, тощие плечи. Он нежно сжимал мою руку, словно прятал ее от кого-то.

— Приходи еще, — прошептал он.

— Я приду, не бойся.

Той ночью мы с Лидией долго разговаривали в постели. И снова я был удивлен ее добродушием. Она восприняла этот неожиданный поворот событий как самое наилучшее возможное решение для нас обоих. Она плакала, когда я рассказывал ей о моей встрече со Стевичем.

— Этому мальчишке действительно повезло. Я всегда мечтала о том, чтобы кто-нибудь меня так полюбил.

— Я люблю тебя, как никогда раньше, — произнес я и поцеловал ее в лоб. — Этот мальчишка принес мне столько любви, что я теперь чувствую, что могу полюбить весь мир. — Я обнял ее и прижал к себе... Мы заснули с первыми лучами солнца. Мой нос был наполнен успокаивающим, как теплое прикосновение матери, ароматом ее кожи. В тишине я чувствовал спокойствие, ласковую утомленность и переполняющую меня радость.

Вы, наверное, догадались. Через девять месяцев Лидия родила мне ребенка, и так у нас появился Ненад, мой сын.

– 10 –

Следующие несколько лет растаяли в моей памяти, как караван из плотных картинок. Мой образ жизни отец скорее всего назвал бы нормальным, за исключением того, что у меня не было постоянной работы. Я зарабатывал больше, чем Лидия на полной ставке, и это вводило его в ступор. Для него работа считалась чем-то твердым, как религия. И когда его друзья интересовались, где и кем я работаю, то он нервно отвечал, что я был «фрилансером». Однажды мать мне рассказала об этом.

Когда я вспоминаю это время, то по большей части вижу себя рядом с Ненадом. Я провел с ним замечательные дни. Я водил его в парк по утрам, терпеливо кормил, вел пустые разговоры с матерями других детей. Передо мной проплывают живые образы того, как я сижу на скамейке в парке, отвечаю на вопросы собравшихся вокруг меня женщин, которые расспрашивают о еде, которую я ему даю, о вакцинации и детских болезнях. Помню, как я потерял всякое отвращение к запаху фекалий и мочи, когда менял памперсы.

Однажды, после стольких лет с Ненадом, я очень сильно испугался, когда он подавился во время еды. Я до сих пор могу видеть его розовое лицо и вспоминать, как дрожали мои ноги, когда я встряхивал его и стучал кулаком по спине, пока он не выкашлянул тот кусок мяса. До того, как он родился, я тешил себя тем, что мне неведомы страхи, что я освободился от них, но затем я стал бояться за него, и я не хотел избавляться от этого ощущения.

Каждое воскресенье я брал Стевичу с собой в клуб по стрельбе из лука, что располагался в Калемегдане, после чего, к обеду, мы возвращались домой. Казалось, у меня начиналась нормальная жизнь, от которой я получал удовольствие. Жизнь протекала беззаботно до тех пор, пока не заболел Ненад. Я не хочу признаваться в этом, однако я все же опасался того, что его болезни, которые окружающим людям казались обычными для ребенка, могли быть смертельными. Под давлением таких опасений я становился нервным, кричал на мать и Лидию, спрашивал совета у множества различных докторов. Я не мог сознаться, что боялся его смерти, однако такое чрезвычайное беспокойство выражалось мной как возможность, что «что-то могло бы случиться с ним».

Чувство облегчения постепенно и неосязаемо перерастало в чувство беспокойства. Когда я пребывал в хорошем настроении, то рассматривал свое чувство тревожности как духовную чесотку, из-за которой иногда впадал в депрессию. Воспоминания от Стокгольма начали рассеиваться, так что я смотрел на себя как на оккультиста в отставке. Иногда меня даже посещала мысль, что вся моя духовная жизнь закончилась операциями, которые я провел с Гунилой Бериман. С каждым годом давние воспоминания становились для меня все ценнее. Это касалось не только ритуальной инициации, которая сейчас приобрела волшебную затуманенность чудесного полузабвения, но и разговоров в доме у Астрид Монти, дружеских отношений с Джимом и слов алхимика, которые, словно вырезанные на твердом дереве, навсегда остались со мной. Интересно, что с ним случилось, через какие переживания прошел этот необычный человек? Время, проведенное в его доме, казалось мне теперь наиценнейшим подарком. Возможно, я мог бы попросить у него разрешения отправиться вместе с ним в путешествие, или хотя бы попробовать спросить. Я упустил свою золотую возможность, получив взамен лишь сожаления, которые сейчас в жизни, подобно рыбешкам в аквариуме, только приумножились.

Моя репутация оккультного эксперта возрастала, и я получал письма от неизвестных людей, нуждавшихся в совете. Случалось и так, что кто-то неожиданно появлялся у меня, желая просто поговорить. Поначалу такие вещи доставляли мне удовольствие, однако со временем они стали выводить из себя. Люди приходили в воскресные вечера, даже иногда под ночь, извинялись, но были в то же время настойчивы в своем устремлении принять их и выслушать проблемы.

Я делал пожертвования журналу Игоря Виславского, а также время от времени писал для трех остальных известных еженедельников. Я давал лекции на открытых спикерских трибунах, появлялся несколько раз на телевидении, начинал писать, говорить и думать о вопросах, о которых лишь где-то прочитал и с которыми сам лично не сталкивался. Если вкратце, то я рассчитывал только на библиотеки, обсуждая вопрос не с глубинной, внутренней точки зрения, а лишь передавая информацию, без личных озарений.

А затем я принял поворотное решение. Я завершу то, что так долго откладывал. Я допишу книгу о Юнге, Кроули и Райхе и положу конец такой жизни. Я направлю себя к новым переживаниям и объединю их каким-либо образом со своей настоящей жизнью. Отдавайте кесарево кесарю, а Божие — Богу. Без второго моя жизнь была бы вялой и несчастной.

Казалось, мое решение запустило цепочку событий, в которой каждая предыдущая ситуация формировала последующую. Друг детства, Йовица Сокич, предложил мне бесплатное жилье в доме в Котез Неймар. Пожилая тетя Йовицы, с которой он жил, скончалась, и он уезжал в Новую Зеландию на два года. Мне понравился дом: просторные комнаты, уставленные старинной мебелью, прекрасный сад с огромным и славным вишневым деревом посередине. Дом располагался в центре тихого района. На тот момент мы жили в двухкомнатной квартире, которая досталась Лидии от завода, но когда Ненад пошел в школу, мы начали чувствовать себя стесненно.

Мы въехали в дом накануне Нового года, сразу после ее похорон. В качестве одолжения Йовица попросил нас устроить сороковины. Я согласился, но, обещая ему, у меня было странное ощущение, что я проигнорирую эту просьбу. Мимолетное чувство вины казалось более выносимым, чем те усилия, которые я должен был предпринять для поминовения.

Мы наняли для помощи домохозяйку и создали все условия для того, чтобы я, наконец, закончил книгу. Несмотря на это, период затишья продолжался. Было совершенно неважно, приносила ли мне Иванка кофе и ставила его тихо на стол, проводил ли я за работой полдня в тишине, наслаждался ли видом на тихую улицу... Лишь одно очень странное событие смогло разбудить меня от затянувшейся апатии.

О Юнге я в основном узнавал из его автобиографии. Большую же часть времени тратил на изучение его оккультных и мистических переживаний. Описывая период затянувшегося одиночества после разрыва с Фрейдом и всем психоаналитическим обществом, Юнг говорил, что в его доме царило напряжение. В доме днем и ночью появлялись привидения, которых он интерпретировал как манифестацию своей встревоженной психической энергии, раздавались необычные звуки, которые иногда становились громкими. Однажды вечером, как пишет Юнг, вся его семья сидела в саду и попивала кофе. Большой колокольчик у ворот, за веревочку которого надо было тянуть одной рукой, начал звонить сам по себе. Однако у ворот никого не оказалось. Сразу после этого события Юнг пустился в глубокий медиумический транс и, пребывая в таком состоянии, получил текст для своей необычной книги «Семь проповедей к мертвым». Он не был готов к тому, чтобы опубликовать книгу под своим именем, и опубликовался под псевдонимом «Василид из Александрии», а студенты, дабы не навредить его репутации, годами держали в секрете настоящее имя автора этого мистического и медиумического послания.

Я жаловался Лидии, что пишу о переживаниях Юнга, когда сам не испытывал ничего подобного.

— Что ты хочешь этим сказать? — с нескрываемым сомнением спросила Лидия. И в один момент меня осенило — я понял, что мои слова о том, что я не испытывал ничего подобного, были далеки от правды. В канун Нового года, на второй день после нашего въезда, стакан с водой из толстого стекла, стоявший на столе между нами, внезапно взорвался.

— Такое явление обычно говорит о том, что кто-то в семье только что умер, — сказал я Лидии и в тот же миг позвонил ее и моим родителям, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. После того вечера с чердака стали довольно часто доноситься какие-то странные звуки, будто кто-то волочил битком набитый мешок, стучал, скрипел или щелкал кнутом.

— Кажется, бабушка жалуется на то, что мы не стали проводить поминовения, — сказала как-то вечером Лидия. С тех пор, как только мы слышали странные звуки, мы стали приговаривать, что это снова были проделки бабушки. Иванка, наша домработница, была одной из здравомыслящих женщин на деревне. И когда Лидия поведала ей о тех странных звуках, что были слышны всю ночь, она рассмеялась и сказала:

— Мадам Лидия, вы же образованная женщина, как вы можете верить в такие-то вещи?

На дворе стоял конец февраля, но выдался по-весеннему теплый полдень, нападавший за прошлую ночь снег начинал подтаивать. Одурманенный лучами теплого солнца, я окунулся в сон. Во сне мне послышался громкий звонок, однако он меня не разбудил. Иванка прибежала ко мне в комнату, вся белая от страха, и, тряся меня, начала будить. Она практически кричала:

— У двери никого нет!

Я не мог понять, о чем она говорила. Дверной звонок продолжал трезвонить. Я подошел ко входной двери. Через ее стекло виднелись кучи грязного снега в саду и продолжавший трезвонить электрический звонок. У двери действительно никого не было. Иванка мыла посуду, когда этот звонок зазвонил, и когда она поняла, что у двери никого нет, ее рационализм мгновенно исчез, превратившись в сильный страх. Это был очень старинный звонок, так что мне пришлось раскручивать его несколько раз, чтобы отключить звук.

Возможно, из-за влаги замкнуло проводку, — сказал я вернувшейся с работы Лидии, когда рассказывал ей о том, как перепугалась Иванка. Следующие пару суток звонок трезвонил днем и ночью, так что мне пришлось его заменить. Какова бы ни была причина, он звонил как-то необычно и продолжительно, похоже, это был однозначный случай синхронизма с переживаниями Юнга, о которых я размышлял и писал в те дни.

Было сложно понять, почему это событие сдвинуло меня с места, но я все же отправил письмо Кену Гамильтону в Лондон. Он тщательно следил за тем, чтобы никто не вмешивался в его частную жизнь, так что никто не знал его адреса, и мне пришлось отправить письмо через издателя. Я особо не ожидал, что дождусь ответа, но все же он не заставил себя долго ждать.

Дорогой Брат Богдан, делай, что хочешь, таков весь закон.

Я с удовольствием прочитал ваше письмо. Вы первый из Югославии, кто заинтересовался Алистером Кроули. Я чувствую, что ваше намерение написать книгу о Кроули представляет особую важность для дальнейшего расширения человеческого сознания на этой планете. Я предлагаю вам всевозможную помощь в этом. Помимо всех источников, которые вам подобает использовать, я рекомендую вам ознакомиться с «Признаниями», то есть его автобиографией. Если ваша книга будет развиваться и дальше, то я предоставлю вам в распоряжение его неопубликованные письма и фотографии Я бы мог встретиться с вами в следующий вторник между 10 и 11 часами утра. Мой адрес: Праймроз Гарден, 39 (прошу вас о нем больше никому не говорить). До меня можно добраться на поезде, идущем до Эджвер Роуз, либо на всем том, что идет до Колиндейла. Выходите на станции Брент Кросс и от нее поворачивайте направо, как дойдете до второй улицы. Как только пересечете Кресент Роад, то окажетесь в начале Праймроз Гарден. Я буду рад встретить вас.

Любовь есть закон, любовь послушная воле.

Брат Алеин, 489

Поезд прибыл на станцию Брент Кросс на полчаса раньше. Я остановился на чашечку кофе в одной захудалой кафешке, которую держал седой индус. Дело было утром, так что в кафе кроме нас никого не было. Пока я прихлебывал слабый английский кофе, который по крепости не уступал воде с сахаром, я представлял себе, как бы выглядели домработница и секретарь Кроули, поскольку еще никто не видел его фотографии. Скорее всего, я бы опять пришел в изумление, так как люди обычно выглядят совершенно иначе, чем мы их себе представляем.

Я не удивился, когда Кен Гамильтон сам открыл мне дверь. Он протянул руку и, немного сжав мою, произнес: «Добро пожаловать. Надеюсь, вы доехали хорошо». Ему было около шестидесяти, одет он был как английский джентльмен-консерватор из верхушки среднего класса — клетчатый темно-серый жакет, изящные серые брюки из тонкой шерсти и коричневые блестящие кожаные туфли. Оливковая рубашка на нем прекрасно сочеталась с алым шерстяным галстуком. На гладко причесанных темных волосах не было видно седины, как это бывает у венгров. Только глаза выбивались из общей картины знатного сдержанного джентльмена. Светло-зеленые, ясные и искренние — редко когда можно встретить такие глаза у пожилых людей. И эти широко открытые глаза полностью фокусировались на собеседнике. Из-за их блеска, можно было даже подумать, что глаза его были из стекла, или что он носил линзы, как женщины из шоу-бизнеса.

Я ожидал, что он меня встретит традиционной телемитской фразой: «Делай, что хочешь, таков весь закон». Я был рад, что он избежал этого неуклюжего вступления. Кен отвел меня наверх, в свой рабочий кабинет. Стены были уставлены книгами, рисунками и картинами. На некоторых изображениях чернилами и углем я узнал манеру Остина Османа Спэра. Репродукции тех же самых рисунков я встречал в его книгах «Обожествления подсознания» и «Новая жизнь магии» (приблизительный перевод названий книг).

— Есть сандвичи и немного хереса. Пожалуйста, угощайтесь.

Кожаные кресла протерлись от долгого использования, ковер похудел; большинство старинных книжек на полке были мне незнакомы. Тонкие шелковые занавески на окне закрывали собой пустынную улицу, по которой я шел до его дома. Комната находилась с ним в полной гармонии, в ней чувствовались благопристойность и долголетие, поскольку годами там ничего не менялось.

— Я был бы куда более счастлив, если бы вы написали книгу об одном лишь Кроули, но, конечно же, это исключительно ваше решение, — промолвил он и приятно улыбнулся. Приняв расслабленную позу в кресле напротив меня, он скрестил ноги и, переплетя пальцы, положил руки на колени.

— С первого взгляда все эти три личности разнятся друг с другом. Но на самом деле между ними есть много чего общего. Например, Вильгельм Райх неразрывно связан с Кроули. Он ясно рассказал о том, что происходит, когда блокируется и подавляется социальным табу выражение жизненных энергий. Я бы не удивился, если бы он был знаком с учением Кроули. Конечно же, по этому поводу нет никакой информации.

— Я понимаю, о чем вы говорите, но сексуальная энергия и ее использование соответствуют телемитской методологии. Учения о свободе воли и полном освобождении человеческого существа представляют чрезвычайную важность.

— Именно об этом Райх и говорит. Подавление свободного потока сексуальной энергии ведет к созданию нервно-мышечных блоков, щитов из нервов, защищающих человеческое тело. Трудно представить духовно освободившегося человека, скованного физически.

Мне показалось, что моя попытка выразить несогласие по поводу его точки зрения может испортить этот визит в такое место, доступ куда имеют немногие, однако он меня успокоил:

— Возможно, вы и правы. Я не очень хорошо знаком с Рейхом. Прочитал всего лишь одну из его книг. Это было очень давно, так что я не помню, как она называлась. Расскажите мне что-нибудь о себе.

— Особо нечего рассказать, жизнь оккультистов похожа на жизнь яиц, которые выглядят одинаково, как ни посмотри. Несколько лет назад меня посвятили в Стокгольме в одно братство. Ритуал оставил у меня сильное впечатление, однако сами переживания начали угасать со временем. Люди толпятся вокруг меня, однако я сам чувствую себя одиноко. Нет того, похожего на меня человека, с кем бы я мог поделиться своими переживаниями, и что самое ужасное, у меня больше нет новых поистине ценных переживаний. В некоторый период своей жизни я испытал несколько глубоких озарений, которые меня больше не посещали до сегодняшнего дня.

Я надеялся, что он, возможно, направит меня на истинный путь избавления от духовной апатии. Если бы он мог сказать одно слово, то решающее слово, которое смогло бы опять запустить поток предыдущих инсайтов... но он рассеял мои ожидания.

— Такое случается... И как называлось это братство в Стокгольме?

— «Меч Одина». Это официальное название — в братстве его называли просто орденом Одина.

— А-а-а-а, Халинг, — произнес он с небольшим удивлением.

— Вы знаете Халинга?

— Лично с ним никогда не встречался. Какое-то время мы переписывались. Насколько я знаю, он ушел из организации и пошел по собственному пути.

Конечно же, я был удивлен услышанным. Он с сочувствием кивнул головой и быстро добавил:

— Такое часто случается. Люди находятся вместе друг с другом до тех пор, пока испытывают нужду во взаимном психологическом и духовном взаимодействии. Когда такие отношения достигают нижней отметки, людям приходится расходиться, если они не хотят... Давайте поговорим о вашей книге. Вы будете писать книгу на родном языке, правильно я вас понимаю? Я готов помочь вам. Лучшим для этого временем будет тот момент, когда вы завершите работу над первыми набросками своей рукописи. Вам нужно будет послать мне короткую выжимку рукописи, и тогда я посмотрю, чем смогу помочь. Читали «Магические и философские комментарии к „Книге Закона“» Кроули?

— Нет, эта книга была опубликована?

— Да, не так давно Джон Саймондс и я опубликовали ее... Я могу предоставить вам копию... Для меня было бы удовольствием преподнести копию этой книги в качестве подарка. — Он неторопливо поднялся с кресла и направился к полке. Было заметно, как он волочит левую ногу, походя тем самым не на хромого, а на человека, страдающего артритом или каким-нибудь заболеванием тазобедренного сустава. Он достал книгу в твердой темно-голубой обложке и с улыбкой на лице протянул ее мне. На обложке была изображена золотая копия Стелы Откровения, на которой Нюит представала в образе небесного свода, богини безграничного пространства. — Текст достаточно сложен. Кроули не пытался изъясняться на простом языке. Ему нужно было видеть усилия самого читателя. Она, несомненно, поможет вам.

Я открыл книгу. Сам текст «Книги Закона» был напечатан красными буквами, в то время как комментарии Кроули — черными. На обложке я заметил цену книги для Великобритании, двадцать пять фунтов, что принесло мне определенное удовлетворение. Никто не сможет достать эту книгу. Как бы он отреагировал, если бы узнал, что я немного раскритиковал самого Кроули? Держа в одной руке книгу, будто взвешивая ее, я нерешительно произнес:

— Я во многом не согласен с Кроули. Видите ли, его учение о свободе воли приводят в восторг, но, как мне кажется, сам он был сломленной личностью. Он эгоистично и раздражительно относился к своим ученикам. — Я был сам удивлен тем, что сказал это напрямик, поэтому быстро добавил: — Ну, конечно же, вы это и сами хорошо знаете, так как были рядом с ним.

Он рассеял мое чувство смущения следующими простыми словами:

— Кроули являлся многоуровневой и многомерной личностью. Разные люди находили в нем разные аспекты его личности, конечно же, они целостно воспринимали эти аспекты. Но в этом и крылась ошибка... Одни видели в нем эгоистичного человека, даже настоящего эгоиста, другие — Великого Учителя, а третьи воспринимали его как воплощение любви... все зависело от того, на какой аспект личности они обращали внимание больше всего. Возможно, вы читали где-то, что некоторые видели в нем дьявольского пророка... Он часто и намеренно находил предлог утвердить таких людей в их мнении.

— Некоторые характеристики его личности неприемлемы для обычного человека. Он провозгласил копрофагию, поедание фекалий, как высший ритуал посвящения Ипсимуса. Даже будучи абсолютно толерантным человеком, такое едва ли можно принять.

Кен Гамильтон неспешно встал со стула, прошаркал больной ногой к окну и молча уставился на пустую улицу. Затем повернулся ко мне. Его лицо и стеклянные глаза потеряли выразительность, и, взвешивая слова, словно пытаясь оценить, сколько я смогу вынести или понять, он ответил:

— Большинство людей относятся к этому действию с полным отвращением, но Кроули не был психопатом. Цель такого ритуала состояла в том, чтобы доказать самым затруднительным образом, что он преодолел дуальность вселенной, — и, медленно указывая пальцем на книгу у меня на коленях, он добавил: — На двадцать третьей странице первой главы вы найдете его комментарий, который гласит, что тот, кто разрушил в себе чувство дуальности, стоит выше всех людей. Поистине просветленное существо видит во всем одно. Вы, наверное, знаете, что ответил один просветленный дзен-учитель на вопрос учеников о том, что из себя представляет Будда? — Он сделал паузу, и по его лицу растянулась ироничная улыбка. После чего сильным голосом он произнес: — «Будда — дерьмо собачье!» Учитель не преследовал целью подорвать значение Будды — все дзен-мастера проявляют к нему глубокое уважение. Своим ответом он выразил знание просветленного мудреца о том, что дуальность является причиной всех наших проблем. Тот, кто выбирается за ее пределы, избегает ловушек дуальной вселенной. Он посмотрел сначала на меня с едва заметным любопытством, а затем на часы.

— Мне пора выдвигаться, господин Гамильтон, — быстро произнес я и встал. — Спасибо, что приняли меня. Я пошлю вам краткую выжимку рукописи, когда закончу над ней работать.

— Полно формальностей. Можешь называть меня Кеном. Я провожу тебя. — Он с трудом проводил меня до деревянной лестницы. Открыв левой рукой входную дверь, он протянул мне правую для рукопожатия.

Это был мой последний шанс, когда я мог попросить его о помощи.

— У меня есть один вопрос. Раньше я часто контактировал с Айвазом, получая ценные инсайты, но последние несколько лет прошли безрезультатно — ко мне не приходит никакой ценной информации. Это беспокоит меня. Можешь ли что-нибудь посоветовать мне?

Психология bookap

В его глазах уже не было того блеска, а от улыбки исходила печаль. Медленно кивая головой, он произнес:

— Это наша судьба, Богдан. Контакты с высшим разумом сравнимы с вдохновением художника — и там и там невозможно форсировать события. Они приходят и уходят, когда захотят. Мы должны принимать их как подарки судьбы.