ЛЮБОВЬ В НАШИ ДНИ


...

Глава 14. Чувство реальности и чувство возможности. Почему любовь по-прежнему так важна для нас?

And I may be obliged to defend
Every love, every ending
Or maybe I’ve reason to believe
We all will be received In Graceland


Пол Саймон

Мечта Спенсера

«Легко понять, что образование высших интеллектуальных способностей всегда шло рука об руку с социальным прогрессом, как причина и следствие» (124). Чем сложнее социальные связи культуры, тем умнее человек. И чем умнее человек, тем сложнее его культура. Когда экономист, журналист и философ Герберт Спенсер (1820–1903) писал эти строки, мир стоял на пороге революции. Чарльз Дарвин уже опубликовал книгу «О происхождении видов». То, что, как полагал Дарвин, он открыл в природе, Спенсер перенес на общество: принцип непрерывной безостановочной эволюции, естественного социального прогресса. От звезд, мхов и кротов до человека развитие шло к лучшим и наиболее совершенным формам — до возможно более совершенной гармонии.

Не должен ли человек познать лишь «начала», лежащие в основе этого космического развития, чтобы понять все — в том числе и все, присущее человеку? Мечта Спенсера — проанализировать человека целиком, от его биологии через психологию и социологию до его этических принципов — сегодня актуальна, как никогда ранее. Именно Спенсер — а отнюдь не Дарвин — отец социобиологии и эволюционной психологии. Мысль о том, чтобы найти общие принципы и строительный материал в биологическом подвале, на первом психологическом и втором социологическом этаже, а также под моральными стропилами, является сегодня плюсквамперфектом. От генов и гормонов до хитросплетений современного любовного томления, половых конфликтов и семейных проблем никак не удается проложить прямую и ясную дорогу. Надо обладать изрядной порцией бесхитростной и здоровой наивности и живостью воображения, чтобы пытаться свести к биологическим эволюционным принципам все знания, накопленные в бесчисленных сочинениях по психологии, социологии и философии.

Я с большим любопытством и рвением попытался возвести многоярусное здание из биологии, психологии и социологии — правда, исходя из допущения о том, что на каждом этаже я столкнусь с чем-то новым и своеобразным. Ясно, что верхние этажи не могут существовать без этажей нижних. Но на каждом следующем этаже возникают новые трудности и собственные закономерности. Наши гены подталкивают нас к размножению. Наше вожделение подталкивает нас к удовлетворению. Наши эмоции, в свою очередь, вынуждают нас к тому, чтобы трактовать их как влечение или влюбленность. Наше чувство влюбленности порождает мысли о любви. Наши мысли о любви запускают представления и пробуждают ожидания. Но из всего этого следует, что логика наших генов отличается от логики вожделения, логика вожделения — не то же самое, что логика чувств, а логика чувств не совпадает с логикой мыслей, а логика мыслей зачастую противоречит логике наших поступков.

Надо психологизировать человеческую эволюцию, чтобы фактически ее понять, а не только натурализовать психологию. «Там, где начинается психология, заканчивается монументальность», — писал в 1911 году двадцатишестилетний философ Георг Лукач в своем сочинении «душа и формы». Ибо «там, где начинается психология, нет больше деяний, и то, что требует оснований, то, что подлежит обоснованию, теряет всякую прочность и однозначность. Возможно, под развалинами можно найти какие-то остатки строения, но оползень оснований уносит и их» (125).

Лукач не думал об эволюционной психологии, когда писал эти слова, — ее тогда просто не было. Их предшественники — социал-дарвинисты — тоже не были его противниками. Лукача занимал вопрос о том, что вообще можно связно рассказать о человеке, зафиксировать письменно. Человек — нечто большее, чем сумма его поступков и дел. Внеземной наблюдатель, смотрящий на нашу повседневную жизнь через телескоп, вероятно, нашел бы нас весьма скучным биологическим видом. Мы спим, одеваемся, едим, ходим, сидим, читаем, говорим, снова раздеваемся, иногда занимаемся сексом и снова засыпаем. То, что заставляет нас все это делать, то, что делает нас тем, что мы есть, — это наши намерения, желания, пружины влечений, наши устремления, наши противоречия, наше двоедушие, наша непоследовательность, наши различия и наши бездны. Без всего этого, как можно предположить, невозможно понять ни нашу раннюю эволюцию, ни скоротечные, иррациональные, зависящие от мимолетного настроения, неустойчивые изменения нашего любовного и полового поведения, известные современному обществу.

То, что поддерживает любовь изнутри, не является законом природы. Ее поддерживает слово — понятие «любовь», понятие, без которого, как говорил Ларошфуко, люди никогда не додумались до того, чтобы влюбляться. Понятие любви и наши сегодняшние романтические представления делают из него не только образец, но и придают обоснованность, легитимность влюбленности в другого человека и желанию надолго привязать его к себе. Эта легитимность необходима и важна. Как я уже предположил в главе 6, наша потребность в половой любви — это не влечение и не эволюционная необходимость. Возможно, это пазуха свода, побочный продукт осмысления эмоций, подобный нашей религиозности. С биологической точки зрения, любовь матери к ребенку — обоснована, любовь между мужчиной и женщиной — нет. Иногда эта любовь становится препятствием на пути к оптимизации генов.

Легитимность половой любви внутри ее общественных форм и обычая позволяет нам улавливать разрыв интенсивной детско-родительской связи и совершенно «беспорядочным» образом проецировать потребность в любви на полового партнера. Это поведение имеет множество следствий. Во-первых, наш младенческий и детский опыт любви на всю жизнь остается шаблоном «беспорядочных» проекций на полового партнера, которого мы любим. Наша «любовная карта» оказывается напечатанной до того, как мы впервые в жизни поцелуемся с полюбившейся нам девочкой.

Второе следствие: не существует никакой нейрохимии половой любви, никаких романтических «модулей» головного мозга. Так как половая любовь, судя по всему, не является биологической необходимостью и вообще не имеет разумного смысла, то эволюционно наш мозг к ней не приспособлен. Биохимия телесного вожделения, биохимия душевного возбуждения и биохимия защищенности, склонности и доверия встречаются друг с другом мимолетно и то только в сенях мозга, у дверей в его святая святых. Это знание пронизывает историю западной культуры как «немое знание» вплоть до начала буржуазной эпохи. Только тогда начался «вселенский эксперимент» с желанием иметь все и во всем — была изобретена «романтика». Романтика совершенно неупорядоченным способом свела воедино аккуратно разделенные области вожделения, страсти и привязанности — создав квадратуру нашего мозгового релейного круга — и привела к биологическому и психологическому перенапряжению современности. Сексуальная стимуляция и стимуляция привязанности применяются не в качестве короткого замыкания, высекающего мгновенно гаснущие искры. Эти методы подаются как средство долговременного поддержания ожиданий партнера. Любовь, влюбленность и сексуальность. Сегодня мы мыслим все три явления связанными в единое целое, словно романтическая любовь — это необходимое правило, а не редкое исключение. Мы сейчас верим в романтическую любовь так же, как раньше верили в милостивого Бога. Мы мечтаем о том, чтобы все время направлять по этому священному пути нашу семейную карету, да так, чтобы ее колеса не соскользнули с колеи, а сама карета не рухнула в придорожную канаву.

В реальности, однако, все разлетается на куски: для любви в смысле привязанности очень важно, чтобы в жизни партнеров не происходило никаких значимых изменений; для любви в смысле притязаний на волнение и возбуждение чувств нет ничего лучше, чем разнообразие и новые требования к партнеру. Партнер, кружащийся в вихре страстных отношений, тянется к постоянству. Партнер, вовлеченный в спокойные безмятежные отношения, жаждет разнообразия. И в том, и в другом случаях говорят о любви, а не о партнерстве. Короче, отношения могут быть либо слишком щепетильными, либо слишком скучными — где-то между этими полюсами находится то, что именуют «истинной любовью». С биологической точки зрения, мы желаем слушать концерт оркестра, составленного из скрипок, электрогитар, арф и литавр одновременно. Мы хотим всплеска допамина и умиротворяющего потока серотонина. Мы хотим слушать убаюкивающую мелодию окситоцина и маршировать под барабанный бой фенилэтиламина.

Но довольно о грезах. Мы знаем из повседневного опыта, что жизнь не концерт по заявкам. Все больше и больше становится людей, которые ведут себя известным, адекватным нашему времени образом. Если притязания не соответствуют реальности, мы расплетаем наши потребности на отдельные функции, т. е. производим нейрохимическое и физиологическое разделение труда. Мы готовим дома любимые блюда, в Интернете ищем особенных половых партнеров и находим чувство защищенности и надежности у лучших друзей. Мы и сами не осознаем, как наше поведение вновь уводит нас в эпоху романтики: секс и привязанность расходятся в разные стороны. Спутница — прекрасная плоть будит желание; близкий по духу спутник питает и поддерживает привязанность.

Во всем этом нам помогают благополучие и свободное время. Эти помощники позволяют нам сегодня не расти — расти в смысле взрослеть и готовиться к жизненным испытаниям. Кто избавлен от непосредственного давления отбора со стороны грубого окружающего мира, кто не должен опасаться голода, холода, войны и бедности, тот может позволить себе вечный поиск; поиск романтического слияния, поскольку телесная близость уже не должна служить размножению.

Если верно мнение французского врача Эмиля Дево, который в 1920-х годах выяснил, что человек потому так долго способен к обучению, что его мозг формируется после рождения, то то же самое относится и к человеческой культуре. Запоздалый рост головного мозга Дево назвал неотенией. Она и подогревает нашу интеллектуальность. Опираясь на это понятие, я бы хотел ввести термин «культурная неотения», т. е. обозначить замедленное созревание человека из-за избытка благосостояния и свободного времени. Культурная неотения — это шанс (или проклятие) не созревать всю жизнь, живя в нашем современном обществе. И так же, как новорожденный ребенок выглядит совершенно беспомощным в сравнении с детенышем любой обезьяны, так беспомощны и мы в нашей культурной неотении в сравнении с инстинктивным ранним созреванием наших предков.

Психология bookap

В настоящее время термин «кризис середины жизни» почти совершенно вышел из употребления. Основание: люди западного мира живут сегодня в условиях перманентного кризиса середины жизни. Этот кризис начинается на третьем десятке жизни и уже не заканчивается до самой смерти. Сегодня мы необычайно быстро входим в область чувств и ощущений середины жизни и надолго там задерживаемся. Питание, медицина и средства массовой информации заботятся о том, чтобы мблодые люди в западных странах как можно раньше созревали телесно. Все хотят жить как можно дольше, но не стареть. Гарантировать нам это должны уход за телом, косметология, медитация и здоровое питание. Мы хотим вечно искать, но никогда не находить. Это доставляет удовольствие, но сильно утомляет.

В рамках такой культурно-неотенической жизненной модели близка к закату и гибели романтическая идея нуклеарной семьи. Конечно, она может быть на удивление стабильной, но она тем не менее не является больше первейшим жизненным проектом. Несмотря на то, что мы в среднем стали позже обзаводиться семьей, тем не менее дети остаются с родителями дольше времени задержки нашего вступления в брак. Средняя продолжительность жизни составляет сегодня в Европе 75 лет. В 1930-е — 1940-е годы люди часто доживал и до 80, а нередко и до более почтенного возраста. В таком случае, когда дети покидают родительский дом, родители действительно находятся в середине жизни. Последствия нетрудно предсказать. Не только мужчины, но и женщины не станут лишать себя сексуальной радости, так как речь уже не идет о деторождении. Эмоциональные потребности женщины, таким образом, не соответствуют ныне их биологическому состоянию.