ЖЕНЩИНА И МУЖЧИНА

Глава 2. Экономический секс. Почему гены не страдают эгоизмом?


...

Мистика гена

Человеком, как никто другой, способствовавшим триумфу теории Гамильтона, стал уже упоминавшийся мною Ричард Доукинс. Он родился в Найроби, в Кении, в 1941 году и, как Гамильтон, был дитя войны. Его отец служил в Британской армии, и только в 1949 году вернулся из Африки в Англию. Доукинс учился в Оксфорде и в 1966 году защитил докторскую диссертацию по зоологии. Когда Га-мильтон опубликовал свою теорию, Доукинс был помощником профессора в Калифорнийском университете в Беркли, главном очаге студенческих волнений в США. Кампус Беркли был неиссякаемым источником новых общественных идей и социальных утопий. Но здесь же группировались и их консервативные противники. Тем, кто утверждал, что не биология, а общество делает человека человеком, возражал Майкл Газелин, выступивший с идеей, которую он вскоре назвал «эволюционной психологией».

Студенческие волнения улеглись, а Доукинс вернулся в Оксфорд, убежденный в том, что наступил решающий перелом в биологии и психологии Мечты о профессорской должности, естественно, развеялись как дым. В течение 25 лет он занимал скромную должность доцента в Нью-Колледже, хотя за это время успел приобрести мировую известность. Его книга «Эгоистический ген», в которой Доукинс популяризировал теорию Гамильтона, представив ее как всеобъемлющую теорию культуры, стала мировым бестселлером, за которым последовали и другие, не менее успешные книги. Ученый мир, правда, отнесся к ним скептически, так как сам Доукинс не подкреплял свои утверждения конкретными исследованиями и не утруждал себя доказательствами. С момента защиты докторской диссертации Доукинс действительно не написал ни одной научной работы. В 1995 году американский миллиардер венгерского происхождения Чарльз Шимоньи предложил Доукинсу кафедру распространения естественнонаучных знаний в Оксфордском музее естественной истории.

Во многом Доукинс был полной противоположностью своему духовному наставнику Гамильтону: обаятельный оратор, хороший стилист и увлекающий учеников учитель. Но в своих основах позиции Гамильтона и Доу-кинса совпадали. Также, как Гамильтон, Доукинс объяснял историю эволюции исходя из учения о генах. Занимательно и красноречиво он описывает организмы человека и животных как «машины для выживания генов». Организм есть не что иное, как приспособление, созданное генами для своего перехода к следующему поколению. Как говорит сам Доукинс: «Что такое эгоистичный ген?., если мы позволим себе говорить о генах как об индивидуальностях, преследующих осознанные цели — при этом мы должны тщательно позаботиться, если захотим, о том, чтобы корректно выразить нужную мысль нашим неряшливым человеческим языком, — то правомочно будет поставить следующий вопрос: Какие, собственно говоря, цели преследует каждый конкретный ген? По существу, он достигает их таким программированием организма, в котором находится, чтобы этот последний мог выжить и размножиться» (19).

В этом высказывании прочитывается недвусмысленная идея: «Ты — ничто, твои гены — все!» Далее Доукинс довольно воинственно заявляет: «Машины выживания появились как пассивные сосуды генов, являющиеся не чем иным, как стенами, ограждающими гены от химического нападения соперников…» (20).

Более 20 лет теория Доукинса о войне генов была у всех на устах. Многие биологи лишь саркастически ухмылялись по поводу радикализма и воинственных гимнов Оксфордского доцента, но идея о том, что эволюция — это поле боя войны генов, завоевала множество умов. Вслед за книгами Доукинса появилась масса литературы, в которой человека провозглашали этакой генетической бестией. В этом хоре упоенных видимой научностью и основательностью нового взгляда голосов никто не слышал вполне разумных возражений. Еще бы, наконец-то появилась возможность по-новому понять и объяснить природу человека и его культуры.

Сегодня можно только удивляться такому всеобщему воодушевлению, ибо невозможно не заметить множества слабостей теории «эгоистического гена». Она имеет весьма мало общего с реальной жизнью и сосуществованием людей и животных. Удивительно, но эта теория считает вполне допустимым то, что никак не согласуется с практикой. Если Доукинс прав, то в долгосрочной перспективе вживотном царстве и у людей должны были сохраниться только лучшие гены. Но кактогда могло случиться, что на Земле снова и снова появляются живые существа — и это очевидный факт, — которые не используют свои возможности и способности к размножению? Не дают ли мои гены осечку, если я не стремлюсь оплодотворить всех привлекательных самок, или если, наоборот, самка не стремится родить как можно больше детенышей? Добровольный отказ от спаривания и размножения наблюдается не только у человека, я уже молчу о гомосексуализме животных и человека.

Бьет мимо цели и идея Гамильтона об общей готовности с ее математическими формулами и теоретическими выкладками. Теория эта есть порождение ума одного биолога, работавшего в экономическом университете. Забота о сородичах характерна лишь для очень немногих животных видов. Червям, жукам, мокрицам, карпам, веретеницам и квакшам неведомы родственные чувства, да и о потомстве они не заботятся. Формула, согласно которой отношение пользы к затратам должно быть больше единицы, деленной на степень родства, чужда их сознанию, да и подсознанию тоже. Ради своего ближнего эти твари не пошевелят и пальцем. Гены в данном случае либо спят, либо молчат. Родственники им совершенно безразличны. Кукушата выпихивают из гнезд своих братишек и сестренок, чтобы получить больше корма, самцы крокодилов поедают своих детенышей, так как не видят в них своих сородичей, и т. д. Родственные отношения в том виде, в каком мы наблюдаем их среди слонов или человекообразных обезьян, являются скорее исключением, чем правилом. Это в полной мере относится и к людям, и к человекообразным обезьянам: как правило, нет никакой обязательной близости и любви между родственниками. Да, верно, ближе всех нам наши родные братья и сестры, но не так уж мало число таких братьев и сестер, которые перестают общаться друг с другом, став взрослыми. Что это — поломка генов? И как тогда быть с ситуацией, когда друзья оказываются нам ближе, чем самые близкие кровные родственники? Какой генетический смысл в том, что я, скажем, забочусь о ребенке моей близкой подруги? Почему я любовно ухаживаю за пасынком или падчерицей, вместо того чтобы бросаться на всех встречных плодовитых женщин?

Перелом наступил в 1990-е годы, как раз в то время, когда эволюционная психология, вдохновленная идеями Гамильтона и Доукинса, находилась в зените славы. Многие биологи, недовольные таким положением дел, усиленно искали новых объяснений. Ученым было ясно, что сложный процесс эволюции невозможно объяснить только генами, ибо они отнюдь не обладают теми волшебными свойствами, каковые им приписывались. Гены не являются ни чертежом, ни планом построения организма, а всего лишь интересным ресурсом его нормального развития.

Специалист по эволюционной биологии, Рихард Лeвонтин, один из основных критиков Доукинса, приводит для подтверждения своей правоты следующий гипотетический пример: в мешке находятся несколько миллионов пшеничных зерен. Половину их крестьянин высевает на плодородное, хорошо удобренное, орошаемое и заботливо вспаханное поле. Вторую половину зерен крестьянин высевает на скудную, неплодородную почву. Как будут развиваться пшеничные зерна? На плодородном поле растения пшеницы будут отличаться своими размерами. Это нормально, потому что, несмотря на одинаковые для всех зерен условия, генетически эти растения не идентичны. Одни из них «сами по себе» лучше, чем другие. Интересно, а как выглядят растения пшеницы на другом, плохом и скудном поле? Там точно такая же картина: одни растения мощнее и больше, чем другие. И здесь причину надо искать в генах. Если сравнить урожай на первом и на втором поле в целом, то можно заметить, что пшеница на первом поле крепче и лучше, чем на втором. На первом поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически, и на втором поле разница между индивидуальными растениями на сто процентов определяется генетически. Но это отнюдь не означает, что генетически определяется разница между полями номер один и номер два!

Этот пример показывает, что рост и развитие живого существа зависит не от одних только генов. Выживание и формирование организма обеспечивается на множестве уровней. Не меньше генов важны: индивид, условия среды, меняющиеся от вида к виду, а также социальная группа, членом которой является живое существо. При этом гены остаются «носителями данных», и эти носители из поколения в поколение передают свойства и признаки индивидов. Но гены не являются ни единственными пусковыми реле, ни решающим критерием процесса эволюции. Волшебство гена значительно поблекло. Не менее важна, как выяснилось, — «арена», на которой развертывается эволюция — аналог плодородного или тощего поля.

Такой ареной представляется жизненное пространство вида, а также социальная среда. В одних случаях решающее значение имеет группа, в других — родственники, а иногда это может быть группа, которая по случайности делит с другой группой одну среду обитания. Два миллиона лет назад в Южной Америке водились страшные птицы — мононикусы, похожие на страусов длинноногие хищные птицы, занимавшие верхний ярус пищевой пирамиды. Когда южноамериканский континент соединился перешейком с северо-американским, оттуда на юг проникли саблезубые тигры. В пампе они стали опасными конкурентами других хищников и начали охотиться и на мононикусов. Поверженные птицы из рода Titanis вскоре вымерли. Как мне думается, к их генам это не имело никакого отношения.

В настоящее время в эволюционной биологии господствует идея о том, что процесс эволюции проходит на множестве различных уровней — на уровне генов, на уровне клеточного обмена, на уровне взаимодействия с меняющимися условиями внешней среды. Согласно такому взгляду, гены являются несущим кузовом, но не двигателем эволюции. Успех в выживании каждого данного живого существа определяется многими факторами. Если выживанию живого существа или вида угрожают внешние природные катаклизмы, то качество наследственности, то есть генов, не имеет никакого значения. От более крупного хищника или от извержения вулкана не смогут защитить даже самые лучшие гены. Резюмируя, можно сказать: гены — это информация, необходимая для постройки организма. Это строительство происходит в процессе непрерывного обмена индивида веществом и энергией с окружающей средой. Если этот обмен протекает успешно, то животное или растение прекрасно себя чувствует, и его гены тоже успешно выживают. Не гены определяют успешное выживание живого существа, а, наоборот, успешное выживание индивида является залогом выживания генов.

Такой взгляд на природу эволюционного развития принят сегодня подавляющим большинством специалистов. Их «Ричардом Доукинсом» был умерший в 2002 году от рака Гарвардский профессор Стивен Джей Гоулд. За блистательными по форме и глубокими по содержанию книгами Гоулда чувствуется титанический труд его коллег, построивших множество моделей, призванных историю эволюционного развития на многих уровнях.

Согласно этой теории, процесс эволюции состоит не только в отборе и приспособлении, но и из ограничений. Эти препятствия на пути эволюционного развития индивида или биологического вида могут, конечно, иметь генетическую природу, но могут определяться и ограничениями, накладываемыми окружающей средой. Например, вид, запертый на маленьком островке, эволюционирует не так, как если бы он обитал на континенте. Иногда такая изоляция может быть преимуществом, но в иных случаях становится и недостатком. Всего несколько тысяч лет назад на многочисленных средиземноморских островах водились слоны величиной не более сенбернара. Так как слоны не могли покинуть пределы своего местообитания, им приходилось довольствоваться весьма скудными источниками пищи, и в процессе эволюции стали уменьшаться размеры их тела. У биологов есть даже специальный термин для таких случаев: «островная карликовость». Думается, что самки карликовых слонов не всегда засматривались на больших и сильных самцов. Будь так, слоны Крита, Мальты, Сардинии, Сицилии и Кипра вымерли бы от голода. Но малый рост считался у слоних сексуально привлекательным, и слоны успешно размножались до появления на островах человека, который и уничтожил популяцию этих карликовых животных.

Короткий экскурс в современное положение дел в эволюционной биологии показывает, что взгляды Доукинса в значительной степени устарели. Тем более удивительно поэтому, что социобиологи и эволюционные психологи до сих пор придерживаются теории «эгоистичного гена». Но при ближайшем рассмотрении это может показаться и неудивительным. Пока в поведении человека мы имеем дело со следствиями желаний, намерений и целей наших генов, мы можем очень просто объяснить это поведение биологически: то, что я принимаю за мои влечения, мои особенности, мои фантазии, на самом деле есть либо скрытая, либо явная воля моей наследственности.

При таком новом взгляде на эволюцию эволюционная психология мало чего может предложить. Как раз напротив: теория многоуровневой эволюции выбивает опору из-под эволюционной психологии. То, что раньше казалось поддающимся строгому расчету, оказывается в действительности непредсказуемым. Вероятно, это и есть главная причина того, что эволюционная психология продолжает упрямо цепляться за устаревший фундамент теории эволюции, за фундамент, который отвергают сейчас большинство ученых. Разумеется, никто и не ждет, что какие-то профессора закроют свои кафедры и повесят на дверях табличку: «Наши основания оказались ложными, мы ошибались!» Заблуждения эволюционных психологов можно даже считать плодотворными. Дело в том, что новые теории эволюции породили весьма интересный исходный пункт, опираясь на который, можно надеяться решить крупнейшую проблему эволюционной психологии — проблему человеческой культуры. Речь об этом пойдет в одной из следующих глав.

Тот, кто сегодня отстаивает современное положение вещей в эволюционной теории, не станет больше задаваться вопросом о том, как такая, лишенная ума и сознания штука, как ген, может обладать намерениями и регулировать свое половое поведение, руководствуясь такими понятиями, как надежность, эффективность и экономическая выгода. Само собой разумеется, что сам Доукинс оговаривается, что в его рассуждениях об «эгоистичном гене» это всего лишь метафорические образы. Но с этими образами Доукинс обращается не как с образами, а как с реальными фактами. Снова и снова пытается Доукинс доказать «эгоизм» генов. Мало того, его гены не только эгоисты, они еще и расчетливые торговцы, поверяющие все на свете двумя критериями: сколько это стоит и что я буду с этого иметь? В действительности все это звучит так, будто биология — отрасль экономической науки, в которой гены отличаются необычайно чутким инстинктивным нюхом.

Но может быть, в какой-то мере этот взгляд все же верен? Может быть, гены, действительно умнее иных прожженных торговцев?