ЛЮБОВЬ В НАШИ ДНИ

Глава 11. Влюбленность в любовь?. Почему любовь ищут все чаше, а находят все реже


...

Религия любви

«Многие говорят сегодня о любви и семье так, как в прошедшие столетия говорили о Боге. Стремление к избавлению и нежности, попытки отыскать таинство желания в пустых текстах шлягеров — все это дышит повседневной религиозностью, надеждой на потустороннее в явлениях посюсторонних» (105). Прошло почти двадцать лет с тех пор, как социологи Ульрих Бек и его жена Элизабет зажгли настоящий фейерверк идей, рассуждений и мнений относительно современной любви в своем полемическом сочинении «Абсолютно нормальный хаос любви» (1990). Вот уже на протяжении трех десятилетий Бек оживляет немецкую социологию своими расчетливыми провокациями. Будучи профессором Мюнхенского университета и Лондонской школы экономики и политических наук, он является генератором идей и enfant terrible в одном лице. В политическом плане он менял свои позиции на левом спектре: радикализм и бескомпромиссность довольно скоро сменились склонностью к компромиссам и нерешительностью. Тезис о радикальной индивидуализации нашел в Беке не только выдающегося поборника, но стал основой и его личной жизненной программы. Стоит только какому-нибудь немецкому социологу выступить против, и Бек уже тут как тут. Его роль — роль следопыта, стремящегося восполнить дефицит смысла. Кроме всего прочего, Бек блестящий стилист.

Книга супругов Бек — чтение апокалиптическое. Люди ищут любовь, но они перестали ее выращивать. Как могла бы сказать Элли Мак-бил: «Любовь необходима, как никогда раньше, но в равной степени она невозможна. Ценность, символизирующая сила, соблазнительность и надежда на освобождение растут одновременно с ростом ее невозможности. Этот странный закон прячется за цифрами статистики разводов и повторных браков, являя собой бредовую попытку снова и снова найти в “ты” свое “я”, найти освобождение в жажде искупления, объятые которой, мужчины и женщины бросаются в объятия друг к другу» (106). Современный человек — охотник и собиратель, ищущий секса и любви. Все это теснится и «исполняется там, где согласно божественному плану прошлого должны были действовать нация, классы, политика, семья и ее регламент. Я, и еще раз Я, и Ты — как вспомогательное средство. А если не Ты, так Ты» (107).

Но, может быть, этот поиск не так уж и направлен на другого человека? Может быть, мы вообще не ищем никакого партнера, ибо в конце концов не можем и не хотим найти абсолют? В таком случае любовь сегодня превращается как будто в самоцель, так как каждый любящий в нашем обществе в той или иной мере сознает, что с любовью и партнером неизбежно связано и разочарование. Когда в конце фильма влюбленные женятся, зритель начинает скучать, действие перестает развиваться и катится под горку.

В этом смысле Бек говорит о любви, как о религии. Точнее, как о «религии после религии», о «фундаментализме после его преодоления», о «месте отправления культаличностного развития бегущего по кругу общества». Мы любим, почитаем и избираем любовь. Наше духовное и телесное томление устремлено к этому важнейшему из всех состояний. Возбуждающие метафоры шлягеров и рекламы распаляют нашу фантазию, разжигают жажду высвобождения в объятиях с другим человеком и слияния с ним в постели.

Прав ли Бек, и будет ли он прав через 20 лет? Надо ли нам считать Элли Мак-бил женщиной, ищущей Бога в безбожном мире? Надо ли считать ее святой Терезой из обувного магазина? Никто не спорит, что сегодня любовь берет на себя функции, ранее свойственные религии. В религии человек тоже может ощущать себя в неразрывной цельности. Христианский Бог приемлет всякого индивида, пока этот индивид верит в Бога. Эта внутренняя связь дает человеку точку опоры. Место, на котором стоял человек, было указано ему Богом, так и сегодня любовь является гаванью, где может стать на якорь судно, именуемое цельностью личности. Не потому ли в западном обществе религия утратила свое традиционное значение, что люди нашли это значение в любви? Или все же любовь компенсирует, как попавшаяся под руку затычка, тот пробел, который образовался в обществе с упадком религиозного благочестия?

Слияние любовных и религиозных фантазий не кажется мне ложной идеей. С точки зрения истории развития человека, эти потребности очень недалеки друг от друга. С точки зрения биологии обе потребности — в половой любви и религиозной вере — являются избыточными. То, что любовное и религиозное влечение все же существуют, является побочным продуктом нашей способности к чувствам. Оба влечения призваны заполнить пустоты, образованные вопросом о смысле жизни. Эти пустоты образовались в тот момент, когда человек впервые оказался способен задать себе этот роковой вопрос. Религиозность и половая любовь — это пазухи свода нашей эмоциональности и общественного интеллекта. Еще удивительнее их современного слияния представляется мне то, что в человеческой истории эти два феномена часто отделяли друг от друга. Вера в монотеистических традициях включала в себя и то и другое: любовь и ненависть, братство и обособленность, фимиам и костры, оливковую ветвь и меч. Успокаивает здесь то, что христианская религия в западных странах становится более мирной по мере того, как уменьшается мера ее притязаний на окончательную истину. Христианскую веру стоит сохранить ради ее милосердной социальной морали и принципа любви к ближнему.

Любовь и религия пересекаются в своих претензиях на тотальность. В обоих случаях речь идет о великом целом: цельном человеке и его личной нераздельной вселенной. Человеческий рассудок не в состоянии вполне постичь цельность собственной личности, цельность своей жизни и цельность своего мира. Цельность невозможно постичь, их можно лишь засвидетельствовать опытом. Иначе говоря, великую цельность человек должен чувствовать. По этой причине всякое представление о любви слишком мелко, как и всякие представления о Боге или смерти. Выражаясь словами немецкого литературного антрополога Вольфганга Изера, можно сказать: «Мы живем, но не знаем, что такое жить. Если мы пытаемся понять, что это значит жить, мы вынуждены изобретать смысл того, о чем не можем знать. То есть это непрерывное придумывание образов и одновременное опровержение их претензий на объяснение или истину есть единственная позиция, позволяющая разрешить дилемму» (108).

Что бы мы ни считали нашим знанием о любви, это всегда представление, у которого нет места в реальном мире, вне наших фантазий. Именно это делает любовь идеальным пространством познания и самопознания. Любовь нельзя опровергнуть, в ней можно только разочароваться. Любящие создают единство, которого не существует, и сливаются с любимым, наделе не сливаясь с ним. «Видят источники возможностей там, где другие замечают лишь соблазнительные округлости, роскошные усы или (красноречивое) молчание» (109).

Психология bookap

Любовь — это «рай сию минуту!», и именно это превращает ее в наследницу религии нашего общества. Однако там, где сегодня по католическим догмам невозможно (или возможно только в исключительных случаях) разорвать отношения с Богом — там любовь создает отношения, которые всегда можно расторгнуть в одностороннем порядке. Если небеса наших грез превращаются в ад, нам сегодня позволительно порвать связь.

Здесь и заканчивается общность религии и любви. Пусть даже любовь может дать утешение, высказать одобрение, поддержать, внушить надежду и создать смысл — все же она ограничивается отношениями двух любящих людей. Религии, напротив, имеют общественный смысл, содержат свод правил поведения для многих, одну мораль для общества. Половая любовь как эрзац религии безнадежно асоциальна и исключительна. В лучшем случае она вовлекает в свою орбиту еще пару детей. В этом союзе не нужен третий: «Мы — против всего остального мира!» В противоядерном бункере в негостеприимном мире есть место только для двоих: главное, что есть мы и, может быть, еще наш дорогой…