6. Гордон Олпорт. КОММЕНТАРИИ К ПРЕДЫДУЩИМ ГЛАВАМ

Хотя каждая из приведенных статей заслуживает развернутой дискуссии, я буду вынужден ограничить себя короткими комментариями к четырем из них, которые представляются мне особенно значимыми.

Маслоу спрашивает: "Что есть в европейском экзистенциализме для американского психолога?" В ту же секунду я могу предложить свой собственный ответ на этот вопрос – я думаю, пересказ ответа Маслоу.

Но сначала, если мы будем искренни, большинство из нас должно признать, что нас отталкивает большое количество написанного и большое количество теоретических изысканий наших европейских коллег. Кое-что из этого кажется нам напыщенным, многословным и безосновательным. Некоторые идеи оказываются такими же яркими и освещающими, как луч света, но большая их часть оказывается утонувшими в море темноты. Первые главы книги "Экзистенция" были для меня лучом света, оставшиеся главы уводят в темноту.

Вышеизложенное очень хорошо показывает, как американская психология приступила к приданию новой формы заимствованным идеям, привнося порядок, ясность и применяя по отношению к ним эмпирическую проверку. В американской психологии очень мало, если они есть вообще, собственных оригинальных теорий; но она осуществила огромную работу по раскрытию и более аккуратному представлению идей Павлова, Бине, Фрейда, Роршаха и других. Теперь я предвижу, мы может совершить то же самое с Хайдеггером, Ясперсом и Бинсвангером. Работы, представленные на этом симпозиуме, являются значительным шагом в этом направлении. В частности, комментарии Роджерса показывают, как американская психология пытается перевести экзистенциальную догму в проверяемые предположения.

Маслоу, подходя с позитивной стороны, обнаружил в экзистенциализме некоторые достижения. Этот подход заставляет нас, например, придавать новое значение понятиям самобытности, выбора, ответственности, будущности; он заставляет нас улучшать методы постижения личности – от хрупких, мечтательно-книжных техник и чрезмерных интеллектуализации к планам идеографического изучения уникального индивида. Я осмелюсь подвести итог воззрениям Маслоу в следующем высказывании: экзистенциализм углубляет понятия, которые определяют человеческое состояние. Таким образом, он готовит путь (первые шаги) к психологии человечности. Позвольте мне объяснить, что я имею в виду.

Существует ряд событий, общих для всех людей, всего человечества. Человек рождается от отца и матери, обычно зачинается и воспитывается в любви. Он преследует некоторые биологические цели, но он преследует и другие цели, которые требуют утверждения в своей собственной самобытности, принятия ответственности, удовлетворения любопытства по отношению к смыслу жизни. Он обычно влюбляется и порождает новую жизнь. Он всегда умирает один. На протяжении всего пути он испытывает тревогу, страстные желания, боль и удовольствие.

Эта серия событий универсальна, общечеловечна, но психология никогда не бралась за нее вплотную. По этой причине наши понятия, методы и интересы оказываются недостаточными для обращения со многими вопросами, поставленными этими событиями. Экзистенциализм дал нам прообраз универсальной психологии человечности.

Одной из пренебрегаемых тем является смерть, предмет превосходной статьи Фейфела. Меня чрезвычайно удивляет, что же заставило его так озаглавить статью: "Смерть – релевантная переменная в психологии". Конечно, это релевантная переменная. Почему даже теперь все еще нужно в этом убеждать?

Как отметил Фейфел, личная философия смерти является огромной частью философии жизни. Некоторые относятся к смерти как к чему-то ужасному, другие – как к желанному, третьи – индифферентно. Хотя индивидуальные различия очень тонки и вариативны, почему мы до сих пор не включили взгляд на смерть в изучения личности и сферу психотерапии? Как опять-таки отметил Фейфел, фрейдовская догма о "желании смерти" доказала свою бесплодность. Гораздо более многообещающим является вклад самого Фейфела в эмпирические исследования. Вместо предположения, сделанного Фрейдом, что все люди "ищут" смерть, у нас скоро будет более дифференцированный и просвещенный отчет на эту тему.

Я бы хотел, однако, предложить Фейфелу более внимательно изучить религиозную составляющую. Он предположительно решил, что религиозные люди в целом более испуганы смертью. Но он также отмечает, что существует множество видов религиозности. Если более внимательно вглядеться в этот факт, мне кажется, можно обнаружить две противоположные тенденции. Люди, религиозные ценности которых являются "внутренними", то есть всеобъемлющими и тесно вплетенными в их жизнь (укоренившимися-в-них), будут меньше бояться смерти. В противоположность им, люди с "внешними" религиозными ценностями (носящими защитный, избегающий, этноцентрический характер) будут более испуганными. Мое предположение исходит из нашего открытия того, что этнические предрассудки положительно связаны с внешним типом религии, тогда как внутренний тип религии ведет к толерантности и универсальности взглядов.

Третья работа совсем иного рода. Как Маслоу, так и Фейфел находят, что европейский экзистенциализм слишком поглощен темами страха, боли, отчаяния и "тошноты", единственное средство борьбы с которыми – плотно сжатые губы. Битнические аспекты экзистенциализма в европейском, а не американском вкусе.

Тенденции в американском экзистенциализме будут носить (и уже носят) более оптимистичный характер. Сартр говорит что "выхода нет". Вспоминается стоик Эпиктет, который много лет назад написал: "У тебя течет из носа? Тогда, чудак, радуйся тому, что у тебя есть рукав, чтобы вытереться". Может ли кто-нибудь представить себе Карла Роджерса, дающего такой совет?

Американские пациенты страдают так же глубоко, как говорит Маслоу, они так же утомлены пустотой собственной жизни, как и европейские пациенты. Все же акцент на смирении, принятии, даже "смелости быть" кажется более европейским, чем американским. Виктор Франкл, чья последняя книга "От лагеря смерти к экзистенциализму" потрясла меня как самая мудрая книга на данную тему, обещает лишь слабую надежду в обмен на принятие ответственности и постижение смысла страдания. Американские движения квазиэкзистенциального порядка (клиент-центрированная психотерапия, психотерапия роста и самоактуализации и эгопсихотерапия) более оптимистичны в своих ориентациях.

Наконец, я считаю, что основная теоретическая проблема вытекает из размышлений Мэя. Он, кажется, предполагает, что феноменология (выражающаяся в том, что клиент начинает рассматривать самого себя как уникальное бытие-в-мире) является первой стадией психотерапии, и, возможно, только первой стадией. (Мне вспоминается простое утверждение Роберта Мак-Леода, сделанное им несколько лет назад, что феноменология является хорошей точкой отсчета, но плохим завершением для социальной психологии )

Теперь Мэй допускает, что экзистенциалисты должны идти дальше. Они должны сказать, что, если мы знаем, полностью и исчерпывающе, ответ на вопрос что, ответ на вопрос почему должен также быть включен в рассмотрение. Но случай миссис Хатчинс, представленный доктором Мэем, не следует этой теоретической ориентации. Действительно, он тщательно описал ее образ себя в угрожающем мире. Но его терапия в своей основе базируется на психоаналитических техниках. Ее проблема представлена в знакомой фрейдистской манере, включая теорию формирования реакции вытеснения, сублимации и проекции. Бессознательное миссис Хатчинс наполнено фрейдовским, а не экзистенциальным содержанием.

Теоретический вопрос заключается в следующем: действительно ли искаженный взгляд пациента на мир всегда составляет его основную проблему? Разве все основные движущие мотивы жизни коренятся исключительно в ошибочной точке зрения? (Я знаю одного командира подводной лодки, недавно вышедшего в отставку, который обладает стремлением к доминированию и нетерпеливым, раздражительным характером. Он считает, что другие должны незамедлительно ему повиноваться, и поэтому соответственно его восприятие других неадекватно. Сомневаюсь, что проблема лежит в его детстве. В силу внешних обстоятельств у него развилось нарушенное восприятие социальных отношений – и именно в этом его проблема.)

Короче говоря, экзистенциалисты могут не сомневаться в утверждении, что иногда то, что мы называем "симптомами", является фактически основной проблемой. Все больше и больше мы подходим к тому, чтобы приписывать мотивационную силу когнитивным состояниям. Возможно, то, что феноменологический взгляд на пациента предлагает нам в качестве первой стадии, представляет всю проблему; она является основной, так же как и исходной для психотерапии.

Спешу добавить, что я не утверждаю, что это состояние всегда сохраняется. Подавляемое может быть высвобождено; бессознательная враждебность может быть осознана. Терапия может применять традиционные глубинные техники.

Психология bookap

Все вопросы, затронутые мной, поднимались на симпозиуме, и, на мой взгляд, являются фундаментальными для теории мотивации. Может ли (по крайней мере иногда) приобретенное мировоззрение не составлять центральный мотив жизни и, в случае его нарушения – основную терапевтическую проблему? Может ли жизненная философия человека здесь и сейчас не быть функционально самостоятельным мотивом? Всегда ли нам нужно копать глубже, чем предоставленная здесь феноменология?

Мое мнение состоит в том, что психология должна делать различие между жизнью, где есть реальное экзистенциальное наполнение, и жизнью, где это является явной маской, за которой скрывается грохот бессознательного.