Истории про помрачение


...

Одиночество в сине-белом платье

Одиночество было стройной темноволосой женщиной в длинном платье однотонно белого и однотонно темно-синего цвета. И то, и другое сразу. Мне так и не удалось это нарисовать или толково объяснить словами. Скорее всего, это можно сравнить с тенью на стене. Ты одновременно видишь и белизну стены, и сизую тень на ней, то есть и то и другое вместе. Образ Одиночества часто наведывался ко мне, для меня эта женщина была так же реальна, как Капитан. Сейчас, много лет спустя, когда ко мне вернулся дар слова, я могу сказать, что образ этот совсем неплох, он хорошо описывает переживания странноватого, мечтательного, независимого и одинокого подростка. В нем присутствует девическая чистота и белизна, и хмурая тоска прогульщицы, сбежавшей с уроков. И то, и другое одинаково полной мерой, и то, и другое сразу.

Мне кажется, я поняла, откуда она взялась. Тогда я этого не понимала, но, припоминая сейчас ее вид, я узнаю, кто она такая. Она похожа на одну из моих балетных учительниц. Когда я была еще маленькой, я несколько лет занималась классическим балетом. Я так и не достигла в этом больших высот, но очень любила танцевать, и к наступающему рождеству и своему дню рождения всегда просила себе в подарок уроки балета. Как правило, я ходила на занятия три раза в неделю. Первой моей преподавательницей балета была Мария. Она была миниатюрной и изящной, как трясогузочка, ее темные волосы были стянуты узлом на затылке. Она была скромная, худенькая, стройненькая брюнетка, приветливая с детьми, но в ее маленьком тельце чувствовалась скрытая сила.

Она всегда ходила в темно-синей балетной юбочке поверх темно-синего трико; ее невозможно было себе представить иначе, как в балетном зале или на сцене. Она была танцовщицей, и в детстве казалась мне воплощением сказки, я хотела стать такой же, как она. Когда в школе прибавились новые предметы, у меня не всегда хватало времени посещать балетный класс, который вела Мария, и некоторые вечера я проводила в классе другой преподавательницы. Ее звали Матильдой, и это был настоящий сгусток энергии, которая била из нее ключом. Она была гораздо выше ростом, чем Мария, и тоже отличалась какой-то особенной элегантностью, хотя элегантность Марии была иная. Во время занятий Матильда часто улыбалась, и часто меняла балетные наряды ярких цветов и броского рисунка. На уроках Матильды звучала другая музыка, трудиться у нее тоже приходилось до упаду, и у нее мы тоже многому научились, только по-другому, чем у Марии.

Когда Матильда забеременела, она продолжала танцевать до самого конца беременности, только перестала демонстрировать нам прыжки, а потом очень скоро вернулась к нам, такая же бодрая и полная сил, и занималась с нами, поставив корзинку с младенцем рядом с проигрывателем. Мария представляла собой эфирную элегантность, Матильда была воплощением жизненной силы. Танец Марии был выдержан в традициях русской балетной школы, Матильда придерживалась английской традиции. Я посещала занятия балетом три раза в неделю, и, прозанимавшись долгое время, добилась некоторых успехов. Руководство школы сказало, что в следующем семестре я могу перейти к занятиям на пуантах, и посоветовало мне выбрать одно из направлений: русское или английское, чтобы дальше в нем специализироваться. Я давно мечтала надеть туфельки на пуантах, так что очень обрадовалась этой новости, но совершенно не представляла себе, как я решусь сделать выбор. Я сказала, что мне нужно подумать, прежде чем я сообщу о своем решении.

Последние занятия в балетной школе я проболела, а на рождественских каникулах я сказала маме, что балет отнимает у меня слишком много времени от школьных занятий, что я никогда не собиралась стать профессиональной танцовщицей, сейчас я уже большая и не могу больше так часто ходить на занятия балетом. И я бросила балет. Руководитель балетной школы, сам не зная того, затронул узел, в котором неразрешимо переплелись две самых главных для меня противоположности: послушная, старательная, скромная и эфирная девочка или энергичная, живая и яркая. По сути дела, речь шла не о том, чтобы выбрать того или другого учителя балета, а о том, чтобы решить, кем я хочу быть, с кем я хочу себя идентифицировать. И хотя мне очень хотелось выбрать Матильду, я ощутила бы это как предательство по отношению к Марии и самой себе, вдобавок я не знала, сумею ли я стать такой же яркой и брызжущей жизнью. Может быть, мое настоящее место - это мир Марии. И хотя эти мысли не были у меня тогда осознанными и отчетливо сформулированными, я не смогла разрубить этот узел противоречий.

Поэтому я решила не делать выбора. А несколько лет спустя, когда я вновь столкнулась с тем же конфликтом между тесными для меня ролями и выбором между горячей жаждой жизни и старательностью и послушанием, ко мне вернулась Мария. Депрессивная темная синева и ангельская белизна. И то, и другое сразу. Я видела ее, но не слышала, что она говорит. Как, впрочем, и все остальные.

Вообще, видела я много чего, у меня было много зрительных галлюцинаций, что далеко не всегда бывает при шизофрении. Не знаю, почему так сложилось у меня, но помню, что мне всегда было нетрудно представлять себе разные вещи. У меня хорошая зрительная память, и, решая какие-то практические проблемы обыденной жизни, я часто представляю себе это зрительно. При таких условиях, очевидно, вполне естественно, что зрение также выполняет для меня роль средства для выражения тех чувств и представлений, для которых у меня еще не было нужных слов. Ведь галлюцинации вовсе не привносятся откуда-то извне, они не являются чем-то таким, что не имеет отношения к личности данного человека.

Напротив, что бы мы об этом ни думали на самом деле (или в своем воображении), но галлюцинации и другие симптомы появляются во время болезни изнутри нашей личности, и создаются на основе наших интересов и жизненного опыта. Одно время я находилась в отделении для подростков, где было много мальчиков-тинейджеров. Там водились инопланетные существа, марсиане, средства наблюдения и шпионские интриги а 1а Джеймс Бонд. Это было в их духе. Я же видела множество всяких зверей: волков, змей, крыс, больших фантастических хищных птиц «вильвет».... В этом нет ничего удивительного. Я никогда не могла бы выдумать инопланетное существо. А вот животные меня всегда интересовали, и хотя мои видения (как, например, полуметровые крысы или оранжевые и лиловые крокодилы), скорее всего, не отличались биологической точностью, но все же животный мир и его жизнь были мне более или менее хорошо знакомы, у меня было к нему какое-то свое отношение, а потому в этой области я могла проявить свои творческие способности. А это является необходимым условием для создания галлюцинации даже тогда, когда это происходит бессознательно и человек не отдает себе отчета в том, что является ее творцом. Ибо я, действительно, этого не сознавала.

Особенно меня изводили волки. Большие, мерзкие волки с желтыми глазами, кудлатой шерстью, вонючим дыханием и оскаленными зубами. Я видела их часто, они появились у меня еще в школе, прямо в классе, они встречались во всех отделениях, в которых я лежала, как в открытых, так и в закрытых, они попадались мне в автобусах и в торговых центрах. Волки были повсюду. Я жила в каком-то волчьем времени. Я видела их, слышала, как они рычат и щелкают зубами, иногда ощущала их запах. Это доводило меня до помешательства, потому что умом я понимала, что не может быть так, чтобы всюду были волки. Гимназия, где я училась после средней школы, располагалась в Лёрескоге, между автомобильными дорогами и торговыми центрами: какие там могли быть волки! Да и за дверьми больничных отделений (ведь я прекрасно знала, что там все крепко заперто на замок, все под запором, и что оттуда никакими силами невозможно выбраться) волки никоим образом не могли водиться! Но я все равно их видела. Так что же я могла об этом подумать? Иногда мы говорим: «Я не верю своим глазам». Однако же верим. Верим даже тогда, когда увиденное очень нас удивляет. Мы привыкли доверять своим глазам и своим ушам, и привыкли полагаться на то, что увиденное и услышанное соответствует действительности. Так что же прикажете делать человеку, когда он видит что-то такое, о чем в глубине души он знает: этого не может быть?

Мои знания о психологии были очень невелики, еще меньше я знала о нейропсихологии, психологии восприятий и нейропсихологических функциях, связанных с восприятием и истолкованием чувственных впечатлений. Я не знала, что, зрительно представляя различные образы и ситуации, мы используем те же самые зрительные пути, которые служат нам для зрительного восприятия предметов внешнего мира. Мне было семнадцать лет, и я знал а, что если человек видит то, чего нет, это значит, что он «сумасшедший». Мои знания о том, что такое сумасшествие, в основном были почерпнуты из американских фильмов и таких книг, как «Над кукушкиным гнездом» или «Не могу обещать тебе розовый сад».

Они убедили меня в том, что я не могу быть сумасшедшей. Да я и не чувствовала себя такой уж безумной. Я находилась в душевном расстройстве, я была напугана и несчастна, но я по-прежнему оставалась собой, и считала, что я не такая уж и дурочка. В результате единственный логический выход состоял в том, чтобы отбросить мысль о том, что я вижу вещи, которые не существуют на самом деле, и принять как данность, что волки реальны. Страшно реальны. Хотя где-то в потаенных глубинах я сама считала это немного странным, однако я никому не давала убедить себя в обратном, сколько бы мне это ни пытались доказывать. Нельзя сказать, чтобы я была не согласна с их доводами - с доводами я как раз соглашалась, но, признав их правоту, мне пришлось бы расплатиться за это слишком высокой ценой.

Была еще и другая причина, почему я не могла признать, что волки (и все остальное, что я видела и слышала) были «галлюцинациями», и этой причиной было мое чувство, что они имеют важное значение. После того, как все поняли, что я больна, и я некоторое время походила к психологу, а затем попала в больницу, все стали твердить мне, что я больна, и поэтому вижу такие вещи. Волки стали симптомом, чем-то нежелательным и неважным, вроде кашля или сыпи, чем-то таким, от чего нужно избавиться. Они стали недостатком, слабостью, результатом того, что в мозгу нарушились какие-то связи вследствие врожденного порока или полученной в детстве травмы, или того и другого вместе. Но это объяснение не соответствовало тому, что знала я. Хотя я не могла этого объяснить или как-то обосновать, но я знала, что мои волки - это вовсе не ошибка мозга. Также как все другое, что я видела или слышала. Они содержали в себе правильные и важные истины, выраженные корявым языком, примерно так, как это бывает во сне. Подобно снам, для них нужно было найти толкование, чтобы выяснить их истинный смысл. Но для того, чтобы их истолковать, сначала требовалось признать их истинность и реальность, пускай эта истина и была метафорической, а не буквальной.

Как-то во время моей долгой болезни я некоторое время находилась в открытом отделении психиатрической больницы. Тогда я уже начала поправляться, хотя сама этого еще не сознавала. Во время болезни я вынуждена была прервать учебу, и теперь решила возобновить занятия по предметам выбранного мной направления в школе для взрослых, и все шло довольно неплохо, пока я не взялась за английский. Английский мне не дается, и с ним у меня всегда было неважно. Я неплохо понимаю по-английски, но у меня всегда было ужасное произношение, а с орфографией дела обстоят и того хуже. Я попробовала немного и скоро бросила. Все отнеслись к этому спокойно. Ведь я была шизофреником, страдала галлюцинациями, помрачением сознания, иногда сама себе наносила увечья, поэтому никто не удивился, что я не смогла сдать выпускные экзамены. Но некоторые из пациентов моего отделения поддерживали меня.

Случайно в этом же отделении оказался брат моего английского преподавателя, и он на пару с одной милой девушкой, которая лежала там вместе с нами, все же убедил меня, чтобы я попробовала сдать экзамены. Но я никому об этом не сказала. Я не хотела ни у кого вызывать напрасных ожиданий. Я решила сделать так, чтобы никто об этом не знал и чтобы никто не задавал мне ненужных вопросов по поводу моих успехов. Поэтому я занималась у себя в комнате, не посещая лекций, и в один прекрасный день сказала, что хочу вечером покататься на велосипеде. В промежутке между курсами я съездила в школу, получила экзаменационные вопросы и жиро на оплату экзаменов, и никто, кроме учителей, об этом не узнал.

По пути в больницу на меня напали огромные крысы, длиной не менее полуметра, желтоглазые, злобные, с острыми зубами. Они бежали рядом с моим велосипедом, подскакивали на бегу и пытались цапнуть меня за ноги. Крысы были впереди, позади и повсюду. Я мчалась, что было духу, спасаясь от них. Я забыла про тормоза, про руль и свалилась в канаву, кое-как поднялась и вернулась на отделение в полном расстройстве сознания и перепуганная до смерти. Задыхаясь, я бормотала «Крысы, крысы! Сейчас они будут здесь и схватят меня!»

Очень легко, обратившись к диагностическим таблицам и книжкам по психологии, подобрать в них объяснение галлюцинаций, искаженных представлений и утраты связи с реальной действительностью. Но если немного подумать, то поймешь, что истинная реальность заключалась в том, что я только что через страх и противоречивые представления вновь подала заявку на участие в крысиных бегах. Ведь я уже участвовала в них раньше, участвовала в безнадежной борьбе за удачу, за успешность ради успешности и за то, чтобы получать хорошие отметки, не обязательно подразумевающие, что я от этого стану умнее. Я ненавидела эти бега тогда и ненавидела их теперь, не отдавая себе в этом ясного отчета и не умея выразить свое отношение в словах.

Однако, не находя нужных слов, я о нем тем не менее знала. Так что результат был лишь естественным следствием того, что я практически сделала в тот вечер, подав заявку на участие в крысиных бегах. Поэтому и не удивительно, что на обратном пути мне пришлось улепетывать от противных, страшных крыс, и это вовсе не означало, что я утратила контакт с окружающей действительностью, хотя я, действительно, не нашла контакта со словами. А это разные вещи. Когда я хорошенько об этом подумала и мне помогли над этим поработать, я отчетливо поняла, с чем это было связано, и разобраться, в чем дело, оказалось не так уж и трудно. Но для этого необходимо серьезно отнестись к подобному переживанию как к реальному и важному событию, над которым нужно работать, а не отмахиваться от него как от нежелательного симптома, который можно снять медикаментозными средствами.

Голоса я тоже слышала. Иногда в голове стояло хаотическое гудение и вой, как будто там включили на большую громкость приемник, который я никак не могла выключить, что бы я ни делала. Иногда я пробовала колотиться головой о стенку, чтобы таким образом заглушить эт<5т гудящий, бухающий хаос. Временами это помогало, но не всегда. Порой я пробовала рвать на себе волосы или процарапать ногтями дырку в голове. Это никогда не помогало мне, и было, скорее всего, панической попыткой просверлить в голове дырку, чтобы ослабить внутри давление, грозившее ее разорвать. Такое у меня было ощущение. Иногда это было противное негромкое бормотание или голос, который отчетливо произносил какое-нибудь сообщение. Бывало, он говорил: «Ты умрешь». Или: «Разрежь себе запястье и очерти себя кровавым кругом, иначе все твои родные умрут». Это ставит тебя в очень трудное положение. Ну, что будешь делать, получив такое сообщение?

К тому времени я уже привыкла расцарапывать себя до крови или резать ножом. Приятного в этом ничего не было, и это было, конечно, больно, но не смертельно. Я знала, что смогу это сделать. Я не знала, правда ли то, что говорил голос, но все равно не хотела рисковать. Поэтому я делала то, что он мне велел. И не зря. Моя семья оставалась в живых, хотя, с другой стороны, у меня не было доказательства, что в противном случае они бы погибли. Это доказательство я могла бы получить, только если бы ослушалась приказа, но если я все же не зря себя резала, то экспериментировать было опасно, это могло стоить жизни всей моей семье. Я ни за что не согласилась бы пойти на такой риск и потому продолжала выполнять приказания. И с каждым разом, как я убеждалась в действенности такого поступка, отказаться от него в следующий раз становилось все труднее. В общем-то, мне бы и не хотелось убедиться в том, что я напрасно столько раз уже наносила себе такие сильные раны. Это было бы совсем уж глупо и обидно. Поэтому я продолжала все в том же духе.

Впоследствии я задумалась: почему же эти голоса приказывали мне делать такие вещи, почему от меня требовалось ранить себя, чтобы моя семья могла жить? На этот вопрос, вероятно, существуют разные ответы, и, наверняка, тут играла определенную роль моя низкая самооценка и то, что я чувствовала себя глупой и недостойной. Но важнее, как мне кажется, было то, что таким образом я получала возможность сделать что-то важное для дорогих мне людей. В это время я находилась в закрытом лечебном заведении, и превратилась из очень деятельного человека в пациентку, которая может только принимать то, что делают для нее другие. Раньше я училась в школе, имела платную работу, занималась чем-то в свободное время и помогала по дому теперь же я сидела в отделении, где на меня работали другие, за счет государства, которое оплачивало тех, кто смотрел и ухаживал за мной. Родные делали для меня, что могли: писали мне письма, навещали, разговаривали со мной по телефону, я же ничем не могла им за это отплатить.

Разумеется, их совсем не радовало, когда я наносила себе травмы, им было бы гораздо приятнее, если бы я этого не делала, но я получала удовольствие от искаженного представления о том, будто я могу предпринять какие-то активные действия, которые принесут пользу моим близким, и это придавало хоть какой-то смысл моей разрушенной жизни. И это позволяло мне вернуть себе контроль над выпавшим из-под моего контроля повседневным течением жизни, которое оказалось перевернутым с ног на голову. Я по-прежнему могла что-то давать другим. И я по-прежнему сохраняла возможность хотя бы в такой форме управлять собственной действительностью. Конечно, в то время, когда это происходило, я не понимала этого так, как сейчас. Ведь если бы я поняла или согласилась с тем, что мои представления носят искаженный характер, вместе с этим пропал бы тот эффект, который они давали мне, позволяя ощутить себя спасительницей моих близких.

Понимание пришло гораздо позднее, оно пришло в нужный момент и оказало благотворное действие. Тогда оно помогло мне заново прояснить для себя части моей истории таким образом, который позволил мне легче ее пережить, ослабив мой страх и презрение к самой себе. Ведь знать, что в некоторых случаях мои попытки наносить себе физический вред выражали бредовую и болезненную попытку взять под свой контроль неконтролируемую ситуацию и сделать что-то нужное для близких мне людей, это все же лучше, чем просто сказать себе: «Я сделала это, потому что я больна шизофренией». Такая мысль не слишком повышает самооценку.

Капитан продолжал преследовать меня своими требованиями. Он отдавал распоряжения, сколько я должна работать и насколько мне следует ограничивать себя в отношении сна и питания. Его правила становились все более суровыми, и в соответствии с изменившимися условиями к ним добавлялись все новые требования. Поначалу они в основном касались сна, еды и приготовления уроков. Он указывал мне на все допущенные мною ошибки и требовал, чтобы я все больше ограничивала себя в питании и сне. Он был со мной неотступно. В голове у меня все время стоял его крик, от которого никуда невозможно было укрыться, чтобы, подумав на свободе, понять всю нелепость его требований. Поэтому я просто выполняла его приказания, так как дошла до такого изнурения и до такого расстройства сознания, что я не могла уже ясно мыслить.

Впоследствии я поняла, что эти симптомы носят самовоспроизводящийся и усиливающийся характер. Работая так много и давая себе так мало отдыха и сна, я сама только усиливала риск возникновения галлюцинаций и уменьшала свою способность подойти к ним иначе, с более конструктивных Позиций. Но, разумеется, я этого не знала. Я была замученным и запутавшимся подростком, которому отчаянно хочется, чтобы на него перестали орать. Я еще больше себя погоняла, и эта гонка безостановочно продолжалась: школа, уроки, работа по дому, приработок и снова уроки - нескончаемые обязанности с утра и до поздней ночи, все дальше, и дальше, и дальше. Порой я доходила до такого изнурения, что, казалось, сейчас упаду на месте. Однажды на уроке гимнастики я так обессилела, что не могла волочить ноги. Но остановиться было нельзя, это было совершенно исключено. Что бы тогда сказал Капитан! Но мысль о том, чтобы бежать дальше, была так невыносима, что я прибавила скорости в отчаянной попытке довести себя до такого состояния, когда я не выдержу и потеряю сознание, и уже с полным правом смогу дать себе отдых в беспамятстве. Но тело мое было молодо и полно сил, и в состоянии справиться с нагрузкой, поэтому я так и пробегала до конца урока, и крысиные бега все продолжались и продолжались.

По мере того, как болезнь развивалась, дошла до кризиса, после которого я попала в больницу и села на лекарства, развивался и Капитан. Его требования несколько изменились в соответствии с ситуацией, но всегда оставались такими же суровыми, так что важными темами по-прежнему были питание, сон, перфекционизм, наказания и словесные порицания.

В периоды с усиленной дозой лекарственных препаратов мои чувства притуплялись, и я становилась равнодушной к его требованиям, в это время они теряли для меня прежнее значение, и хотя он продолжал ко мне приставать, я не так этого боялась. Но после таких периодов наступали другие, когда его крики становились такими громкими, что их невозможно было не услышать, и тогда я опять продолжала делать то, что он мне велел. Это повторялось снова и снова, и тянулось годами.

Сейчас я способна об этом думать. Как же случилось, что до такого дошло? Почему я шла на поводу у этого голоса, почему не отказалась выполнять эти непомерные требования, почему я позволила кому-то так собою распоряжаться? Ответ на этот вопрос звучит жестоко и просто. Я не могла положить этому конец, потому что Капитан - это была я сама. Это была маленькая гражданская война, в которой я сама представляла обе сражающиеся стороны, а силы, которые я могла бы бросить на борьбу с Капитаном, уходили на то, чтобы представлять Капитана. Все эти непомерные требования, которые он выдвигал, при всей их дикости, на самом деле были моими же собственными требованиями, хотя они представали в замаскированном и искаженном виде; однако та маска, под которой они выступали, ясно выдавала их истинную сущность. Но прежде чем разглядеть эту суть, сперва нужно было набраться смелости, чтобы к ним присмотреться. .

Когда я была маленькая, моя мама работала дневной няней с маленькими детьми. Один из детей, за которыми она ухаживала, был милый и развитой трехлетний мальчик, которого звали Эрик. Неразлучным другом Эрика был тряпичный песик Щен. Эрик не расставался с ним ни днем, ни ночью. Однажды родители Эрика рассказали маме, что накануне вечером они, уложив Эрика, услышали из его комнаты сердитый собачий лай. Потом все стихло, а через некоторое время Эрик спустился сверху и явился к родителям в гостиную без Щена. Родители немного удивились и спросили Эрика, что случилось. Эрик ответил, что он предлагал Щену вместе спуститься в гостиную, не обращая внимания на то, что уже пора спать. Щен же возражал, что так нельзя, потому что родители этого не разрешают. «Щен правильно сказал, - ответили родители Эрика. - Но что же было дальше?». «А я уложил Щена спать и спел ему песенку. Щен заснул, а я без него смог спуститься ».

Вот так просто и изящно, как это может сделать только трехлетний ребенок, Эрик разрешил для себя дилемму, возникающую, когда в человеке борются различные потребности и мысли, которые не могут сосуществовать одновременно и которые ему приходится разделить. Шизофрения означает «разделенный ум».

На протяжении веков многие ученые пытались разобраться в том, в чем же заключается это разделение или раздвоенность, и что ее вызывает. Многие из этих теорий впоследствии были отвергнуты, некоторые в ходе дальнейшей разработки приняли новые формы, и люди разделились на разные лагеря в зависимости от того, что нужно считать правильным. Лично я отдаю предпочтение упрощенной версии Эрика. Если в человеке собралось слишком много мыслей, чувств, ощущений и знаний, с которыми его личность уже не может справиться, ему хочется все это переложить на что-то другое, что находится вне этого «я». Эрик переложил те правила, которые он очень хорошо знал, но которые не совпадали с его желаниями, на щенка, а затем уложил щенка спать. Я переложила свое презрение к самой себе, свою строгость и свои несоразмерно высокие требования к себе самой на Капитана, и Капитан выкрикивал эти слова, тем самым обнажая всю суровость и несправедливость этих требований. Проблема же заключалась в том, что упаковка скрыла под собой содержание. Я ничего не видела, кроме этих требований, и по мере сил выполняла их в пределах своих расстроенных возможностей. А лечащий персонал видел в этом только мою болезнь.

Как для лечащего персонала, так и для самого больного так легко принять диагноз за объяснение, хотя на самом деле он ничего не объясняет. Капитан очень хорошо укладывался в перечень признаков, перечисляемых в ICD-10 в связи с диагнозом «параноидальной шизофрении >, поскольку в качестве одного из ее признаков указаны «слуховые галлюцинации голосов, угрожающих или отдающих пациенту приказы (...)». В сочетании с рядом других выявляемых признаков это может служить основанием для постановки такого диагноза.

Между тем мы по-прежнему так и не знаем, кто же такой этот Капитан, откуда он взялся и как от него можно избавиться. Многие считают, что ответ появляется сам собой после проведения обследования и постановки диагноза. Они сказали: «У тебя шизофрения», и решили, что нашли нужный ответ. Но Капитан продолжал орать у меня в голове, а все важные вопросы оставались без ответа. Ведь жизненно важные вопросы - это кто я такая, чего я хочу, кто и что имеет для меня важное значение, каким основным правилам жизни я привыкла следовать и какие из них я хочу сохранить, что я люблю и чего не люблю, и о чем я мечтаю в дальнейшей жизни. А на эти вопросы никакой диагноз по системе ICD не дает удовлетворительного ответа. Поэтому Капитан никак не реагировал на поставленный диагноз.

Он продолжал орать до тех пор, пока мне не помогли разобраться в том, что же он собой представляет, пока со мной не поработали над моими требованиями и страхами, над вопросами, которые ставит передо мной моя жизнь, и над тем, как я собираюсь на них отвечать. Когда я выяснила для себя, откуда взялись мои требования, чего я боюсь, и хорошенько подумала над тем, какие требования к самой себе и к другим я считаю важными, правильными и разумными, только тогда Капитан, наконец, успокоился. Он был всего лишь маркером, всего лишь сигнальной лампочкой, и когда главная поломка в моем жизненном двигателе была исправлена, лампочка погасла как-то сама собой.

Разумеется, симптомы, даже если говорить только о симптомах положительных, включают в себя не только галлюцинации. Во время болезни я совершала множество очень странных поступков, которые даже тогда казались мне самой странными, но я все равно не могла от них удержаться. Теперь я задним числом вижу, что они вполне объяснимы. Одно время я, например, ела очень странные вещи, такие, как носки и обои. Казалось бы, в этом нет никакого смысла, хотя, возможно, какой-то смысл и тут можно отыскать. Попробуйте представить себе какого-нибудь знакомого вам подростка. Отнимите у этого образа телефон, телевизор, проигрыватель CD-дисков и все другие источники музыки, отнимите у него друзей, любимых, возможность какой бы то ни было деятельности, школу, любимые занятия и мечты о будущем. С чем ты тогда останешься?

Про себя я, например, очень хорошо знаю, с чем я осталась, когда я подростком попала в закрытое отделение со строгим и плохо организованным режимом, где у меня отняли все, что было мне интересно. Мне нельзя было позвонить друзьям. Мне был разрешен один звонок в неделю маме и один звонок сестре плюс одно посещение. Мне не оставили ничего, чем я могла нанести себе травму, а это включало почти все, что только можно себе представить, включая электрическую лампочку под потолком. Меня проинформировали о моем хроническом диагнозе, и одновременно отняли у меня все мечты о будущем и надежды. И вот я осталась взаперти наедине с единственным, что у меня осталось, то есть наедине с пустотой. Пустота была огромной и невыразимой, она болела у меня внутри. В тоске и отчаянии я совершенно конкретным образом пыталась уменьшить пустое пространство, которое ощущала у себя внутри, я его заполняла.

Капитан со своей злостью никуда не делся, он был по-прежнему тут, поэтому для еды или чего-нибудь вкусного у меня не находилось места, а потому пустоту приходилось заполнять чем-то другим. Я ела туалетную бумагу, салфетки, поролоновый матрас, свои носки, а позже принялась и за обои. Я не думаю, что стекловолокно полезно для желудка, и знаю, что оно вредно, но оно заполняло пустоту, которая пожирала меня изнутри. Кстати, коли уж об этом зашел разговор: тогда я не понимала, зачем я это делаю, я не могла представить лечащему персоналу разумного и взвешенного обоснования своих поступков, сказав, например, что я сожалею о том, что обдираю и поедаю у вас обои, но у меня, мол, внутри такая пустота, я так многого лишилась, что хорошо бы нам вместе подумать о том, как придать моей жизни хоть какое-то содержание! Я была тогда очень и очень далека от того, чтобы разобраться в причинах и следствиях, и уж тем более не могла это выразить словами. Разбираться в них я предоставляла персоналу и психологам. А они не очень-то пытались найти объяснение. Они уже знали, что я - шизофреник

Еще один симптом шизофрении - нанесение себе физического вреда. Нанесение себе физических повреждений может быть симптомом очень разных болезней, к нему прибегают люди с очень разными диагнозами, а также запутавшиеся и не находящие выхода подростки без какого бы то ни было медицинского диагноза. У меня в нанесении себе физических повреждений выражалось много разных вещей. Одной из важнейших была возможность выразить через него страдание, которое не вмещалось ни в какие слова. Для меня это было способом показать окружающему миру, что мне больно, но также и способом сделать это страдание конкретным и управляемым, так сказать, физически ощутимым. Нанесение себя повреждений стало для меня средством заменить или заглушить неконтролируемую душевную боль внешней болью, которой я могла управлять, это можно сравнить с тем, как мы, сидя в кресле зубного врача, так стискиваем кулаки, чтобы ногти впивались в ладонь. Нанесение себе травм могло также использоваться для усиления требований Капитана («Ты была такой ленивой или такой обжорой, что заслуживаешь, чтобы...»). Иногда бывало и так, что этого требовали от меня голоса, если я не хочу, чтобы что-то случилось с теми, кто мне дорог.

В одной недавно прослушанной мною лекции говорилось, что, как показывают исследования, «подавляющее большинство из тех, кто наносит себе физические повреждения, предпочтительно пользуются при этом каким-то определенным методом, редко отступая от привычного способа». Я не читала этого исследования и не сверяла данных, но согласна с этим утверждением, оно вполне соответствует моему собственному опыту и тому, что я наблюдала у других больных. Однако лектор не пошел дальше этого утверждения, не добавив к этой теме ничего, кроме замечания, что «выбрав один предпочтительный метод, пациент, как правило, уже не пытается испробовать какие-то новые методы».

Мне показалось, что это звучит так холодно! Хотя прошло уже столько лет с тех пор, как я резала себе руки, я почувствовала себя вдруг такой мелкой и глупой. Потому что я именно резала себе руки, а не причиняла себе физические повреждения. Может быть, это действительно самообман с моей стороны, которым я пытаюсь скрыть отсутствие фантазии и способности «испробовать какие-то новые методы >, но я все же с уверенностью утверждаю, что я резала себе руки, потому что хотела порезаться. Несколько раз я пыталась жечь себя, иногда я себя била, но за исключением битья головой об стенку и раскачивания, когда голоса становились невыносимы, все остальное на меня не действовало. У меня не было стремления «нанести себе физическое повреждение >, я стремилась порезать себя, потому что мне требовалось увидеть кровь. Часто, особенно в первый период моей болезни, я чувствовала себя какой-то ужасно пустой и далекой, и серой, и мертвой.

Я боялась, что в жилах у меня вместо крови течет овсяный кисель, и что в моем теле совсем не осталось живого тепла, что в нем нет ни искры жизни. Поэтому я расцарапывала себя и резалась, чтобы убедиться, что в жилах у меня течет настоящая кровь и что я живой человек, а не мертвый робот с овсяным киселем вместо крови. Ведь кровь - это жизнь. Вампиры пьют кровь, для того чтобы продлить свое полуживое существование, и во время причастия мы символически пьем кровь Христову, чтобы причаститься его страданий, смерти и воскресения. И в самый разгар своих страданий, среди серости и пустоты, я хотела получить вещественное доказательство того, что я жива, а не просто существую - что во мне есть жизнь, как есть она в крови, и огне, и в духе, и в капельках росы. И хотя я резала себя понапрасну и это мне совсем не помогало, а только создавало для меня новые проблемы, в этих действиях все-таки был смысл и человеческое желание, от которых не осталось и следа в холодных словах лектора о том, что пациент уже «не пытается испробовать новые методы», и в его таблицах с графами «частота», «диагноз» и «повторяемость». Я надолго задумалась о том, что же тут осталось от жизни, ее страданий, страхов, от тоски, отчаяния, страха смерти и страха жизни и жгучего кроваво-красного упорства. Однако для лекции, пожалуй, эта тема была бы слишком сложна. Статистика, как правило, бывает гораздо проще и схематичнее. А лекция была хорошая. Вполне. Но мне все же не хватало в ней живого содержания.

Некоторые симптомы были сугубо мои личные, они рождались изнутри, из моей истории и моих узлов. Таким симптомом был Капитан, стремление же к причинению себе физических повреждений относилось к симптомам другого рода, кроме этих были еще и другие. Здесь речь шла о таких вещах, которые на протяжении длительного времени играли важную роль в моей жизни. Речь шла о предъявляемых к себе требованиях, стремлении справляться с задачами, самоуважении, достоинстве. О борьбе между желанием быть умницей и желанием быть живым человеком, между серой пустотой и горячей, пульсирующей жизнью.

Речь шла о тишине и яростном шуме, о страхе перед жизнью и страхе смерти. Эти симптомы оставались продолжительное время, а если на время исчезали, то затем снова возвращались либо в прежней форме, либо в слегка измененном варианте. Эти симптомы не проходили, пока я взамен образов и поступков не обрела нужные слова, чтобы уже с их помощью продолжить работу над этой темой. Так она пошла легче и стала гораздо эффективнее, и это позволило мне распутать самые мучительные узлы и не позволить им впредь запутываться еще хуже. Мои темы по-прежнему остались при мне, и, вероятно, они еще не сразу меня отпустят, я все время буду к ним возвращаться, так как они будут требовать, чтобы я в той или иной форме поработала над ними еще, но теперь уже при помощи слов, а не при помощи волков и острого стекла.

С другой стороны, некоторые симптомы носили преходящий характер и были связаны с определенными ситуациями или внешними условиями, иногда они исчезали, когда менялись эти условия. Только в одном отделении я ела обои и набивку матраса. В следующем лечебном заведении обстановка была совершенно иная, и потребность в «заполнении пустоты» отпала. И поедание обоев у меня прекратилось. В другом заведении жили вильветы- громадные хищные птицы, они налетали сверху, угрожая порвать меня в клочки и уничтожить. В этом отделении я чувствовала себя совсем маленькой и не получала доброжелательной поддержки от тех, кто там работал. Каждый день проходил в борьбе с людьми, которые были по отношению ко мне начальниками и отдавали непонятные распоряжения, казавшиеся мне бессмысленными и злыми. Когда я, наконец, была переведена в другое место, вильветы не последовали за мной. Они не имели отношения к моим узлам, а были лишь моим индивидуальным способом выразить свое восприятие тех условий, которые царили в данном конкретном отделении. Но я не знаю, догадался ли там кто-нибудь об истинной причине этого симптома.

Некоторые симптомы проявлялись у меня периодически. Так, например, волки часто появлялись в связи со школой и мероприятиями по социальной адаптации, в периоды, когда меня временно выписывали из больницы или в каких-то других случаях, когда я чувствовала себя брошенной «на съедение волкам». Иногда они появлялись также и в периоды, связанные с повышенными требованиями, или когда я чувствовала себя неуверенно и что-то в жизни не ладилось, однако их присутствие не было постоянным.

Они были в большей степени моими, чем вильветы, хотя уступали в этом отношении Капитану. Они выражали какие-то из моих тем и узлов, однако имели касательство не столько к самым глубинным и основополагающим проблемам, сколько к трудностям текущего дня, с которыми человек обычно справляется ценою головной боли и немного испорченного настроения. Волки были моим способом показать, что у меня что-то неладно, но их было нетрудно заменить словами. Я хорошо помню, когда я в последний раз видела волка. Это было в электричке, которая шла в Блиндерн. Я училась на психологическом факультете, и вот, когда я ехала в университет на коллоквиум, я вдруг увидела в вагоне волка, он лежал передо мной на полу и грыз мои ноги. Это был не величественный и могучий зверь, а тощая дранная тварь, как говорится, кожа да кости, у него были желтые зубы и зловонное дыхание, он обгрыз мои лодыжки так, что от них остались голые кости. Это было больно и выглядело отвратительным зрелищем. Но я не закричала, не испугалась и не завопила: «Волк, волк!»

Я посмотрела на этого омерзительного волка и подумала, что он совершенно прав. Пожалуй, так же мерзко оказалось и в университете, когда я, поступив на психологию, попала в такую среду, где вместо любознательности и настоящего стремления к знаниям царила отчаянная борьба всех против всех. Здесь единственно важным было попасть в ряды счастливчиков, получивших оценки, которые позволят пролезть сквозь игольное ушко в число немногих, кого примут учиться на перспективную специальность. Радость от приобретения знаний здесь подменила погоня за отметками, так что от полнокровного процесса остались сухие, обглоданные кости. Я давно уже это поняла и ощущала на себе последствия, мне это не нравилось, но раньше я как-то не видела с такой ясностью, насколько это было противно. Сейчас я это отчетливо разглядела.

Волк, как живой, лежал передо мной на полу во всей своей омерзительной сущности. И тогда я подумала: ладно, пускай это очень мерзко, но я сделаю все, что требуется, для того, чтобы добиться своей цели, и, по мере возможности, постараюсь сохранить при этом достоинство и хорошее настроение, а потом, когда меня примут на избранную специальность, я попытаюсь вернуть себе отчасти утраченное радостное отношение к приобретению новых знаний. Еще я решила, вернувшись домой, достать заброшенные краски и утешить себя тем, чтобы нарисовать парочку золотистых драконов. С этим я отправилась на занятия и с тех пор никогда больше не видела ни одного волка. Мне по-прежнему приходилось сталкиваться с ситуациями волчьего периода, в нашем загнанном мире без них никогда не обходится и я по-прежнему продолжаю на них реагировать, но теперь только словами, чувствами и словесными образами. Это далеко не так красочно, но зато гораздо практичнее.

Очень важно уметь истолковать содержание симптомов и находить их скрытый смысл. Однако с толкованием связаны большие опасности. Потому что толкование симптомов - это спорт, связанный с риском, потому что в нем всегда можно потерпеть аварию, если не будешь соблюдать основные правила движения. Первое и главное правило состоит в том, чтобы помнить - симптомы являются принадлежностью того,у кого они проявляются, и только сам этот человек может окончательно определить, что означает данное поведение в данной ситуации. Один и тот же симптом может выполнять различные функции в разных ситуациях, и, разумеется, одно и то же поведение может иметь совершенно различный смысл у разных людей.

Кроме того, даже при правильном истолковании для него может быть выбран неподходящий момент.

И если предложить человеку разжеванное толкование, оно не принесет ему радости. Честно говоря, мне бы, наверное, мало помогло, если бы в начале болезни кто-нибудь мне заявил: «Капитан - это всего лишь искаженное выражение твоих собственных непомерных требований к самой себе>. Если бы воспринять и вместить истину было так просто, мне, наверное, и вообще не пришлось бы расщеплять ее, отдав какую-то часть Капитану. Для восприятия истины требуется место и время. Место для нее подготавливается, когда ты в течение какого-то времени имеешь возможность заняться исследованием собственной жизни и собственных истин при поддержке заинтересованного, надежного спутника, который готов тебе в этом помочь и поддержать. Который притом и сам задумывался над тем, представителем чего мог быть Капитан, так что, исходя из своих мыслей, он может поставить нужные вопросы, не забывая однако, что право на окончательный вывод принадлежит не ему, а той личности, о которой здесь идет речь.

Я побывала у нескольких психотерапевтов, которые придерживались совершенно различных методов и подходов. Первые, с которыми я столкнулась, придерживались классического подхода, выражающегося в том, что «я следую за тобой в том направлении, которое ты выбираешь». Во время сеансов они держались пассивно, предоставляя мне роль ведущего, который выбирает дорогу. Но проблема заключалась в том, что я блуждала в непроходимой чаще, так что нередко дело заканчивалось тем, что мы застревали в непролазных дебрях. Кроме того, они после сеанса уходили домой, а я оставалась одна в этих дебрях, по меньшей мере, до следующей встречи. Меня не устраивал такой терапевт, который следовал за мной в моих блужданиях, а потом заявлял, что плохой результат объясняется тем, что я тяжело больна и у меня слишком серьезный диагноз. Я мечтала о таком терапевте, который активно помогал бы мне разглядеть, что я делаю, и который мог бы указать мне альтернативный и более эффективный путь.

Но балансировать между двумя возможными способами очень трудно. Можно выбрать слишком пассивную роль, переложив большую часть ответственности на еще не готового к такой ответственности пациента, а можно перестараться, слишком активно подталкивая развитие процесса, к чему сам пациент может быть еще не готов. Можно повредить налаживанию контакта, проявив чрезмерную сдержанность, которая не дает пациенту разобраться в том, с кем он имеет дело, но можно и отпугнуть пациента излишней активностью. Я сама далека от того, чтобы утверждать, будто я всегда знаю, как нужно решать такую дилемму, и наверняка часто делаю ошибки. Но я стараюсь проявлять интерес к тем, с кем я встречаюсь, стараюсь, помимо диагноза, внимательно присмотреться вместе с пациентом, какова его жизнь сейчас, о какой жизни он мечтает, потому что я хорошо помню, как мне самой хотелось, чтобы психотерапевт увидел меня.

Когда прошло время, и я уже хорошо знала свою историю, узнала, какие требования я предъявляла к себе, чем они были вызваны, и какие еще существуют решения и способь! с ними справиться, расставание с символами и предупредительной лампочкой Капитана далось мне уже сравнительно просто. Нужно было порвать с прежними привычками и ожиданиями и самой определиться в своем отношении к собственной роли и ответственности, отпустив Капитана.

Если бы персонал подросткового отделения разобрался в том, что моя потребность в поедании обоев связана с переживаемым мною ощущением пустоты, это не решило бы мою проблему в целом. Даже если бы они понимали, почему я так делаю, и, опираясь на это знание, постарались бы сделать мою повседневную жизнь более содержательной, это еще не сделало бы меня здоровой. Но в моей жизни появился бы какой-то просвет. Но, узнав по себе, каково это - сидеть в полумраке без лампочки, без надежды, без мечты о будущем, без какого-нибудь рукоделья изо дня в день неделю за неделей и месяц за месяцем, без всяких занятий, кроме нескольких часов в неделю, я не могу не сказать, что для человека очень важно, чтобы жизнь не была беспросветной. Какой-то просвет в жизни - это было бы чудесно! И, возможно, небольшие просветы дали бы толчок для общего улучшения жизни.

Психология bookap

Ну, и еще - волки. Как было с этим поступить окружающим? Надо ли было, чтобы они так и сказали мне: «Ты переживаешь волчье время»? Или лучше им было согласиться со мной: дескать, да, тут есть волк, и, вооружившись стулом, помогать мне от него защищаться? Не думаю. Как я уже говорила, давать непосредственное толкование, на мой взгляд, имеют право те, кто хорошо узнал личность пациента после того, как они прошли вместе какую-то часть пути, а не случайные прохожие. А сражаться с чужими галлюцинациями, возможно, иногда имеет какой-то смысл, но в моем случае это не действовало, лично я считала и считаю, что это все-таки глупо. Раза два или три кто-то пробовал со мной этот способ, но в этом не было никакого толку. Понятно, что они не могли попасть в цель, потому что не видели того, что видела я. Это был мой волк, и бороться с ним было моим делом, никто другой не мог заменить меня в этой борьбе. Зато чувства другого человека можно разделить, чувства - это то общее, что есть у всех нас. Я была благодарна тем, кто был готов разделить со мной мои чувства.

«Я не вижу твоих волков, но если бы я видел волков, я бы напугался до смерти. Тебе страшно?» Ужас, беззащитность, бессилие, горе, отчаяние и стыд - это мы все можем понять, это нас сближает. Туг мы забываем о диагнозах, симптомах и категориях, становясь просто людьми. А человек и человеческие чувства всегда узнаваемы для другого человека, и мы можем их разделить. Когда я видела волков, я чувствовала себя маленькой, беззащитной, испуганной и одинокой, я мечтала, чтобы кто-то понял, каково мне приходится, чтобы кто-то был рядом со мной, проявил интерес и, по возможности, успокоил бы меня, проявив заботу и внимание. Так что эти волки, в сущности, не представляли собой ничего особенно сложного. Это были просто чувства, узнаваемые и понятные для других людей человеческие чувства, хоть и замаскированные. Вот и все.