Идти своими ногами

Держать баланс

Когда я в детстве училась ездить на велосипеде,
Дорога должна была быть ровной, прямой и открытой
И чтобы никаких неожиданностей,
Вроде собак и футбольных мячей,
Которые вносят беспорядок и беспокойство.

Иногда я хочу,
Чтобы так было в жизни.
Просто. Прямо. Чтобы все наперед было видно.
И чтобы не было неприятных неожиданностей
В виде болезней, остаточного налога, любовных драм,
Которые вносят беспорядок беспокойство.

Но в глубине души я ведь знаю,
Что в детстве,
Мне разрешали кататься
Только в тупичке, на который выходил наш дом.
Теперь же я хорошо научилась
Ездить на велосипеде. Овладела
Переключением скоростей, дорожными правилами,
Умею держать равновесие, следить за дорогой,
Выработала координацию движений
И все делаю, как надо.

Поэтому теперь я могу ездить, где пожелаю.
Я не боюсь ни уличного движения, ни тугих подъемов.
Но больше всего я люблю узкие лесные тропинки,
Потому что там,
В царстве коварных кочек и неожиданных ям,
Живут певчие птицы.


Нетрудно рассказывать истории о том, что бывает не так в больницах и прочих лечебных заведениях, но это ведь не вся правда. Хороших воспоминаний о пребывании в их стенах у меня, конечно, наберется меньше, чем плохих, но в памяти сохранилось и много хорошего. Там я получала помощь и лечение, и там у меня была защита от одиночества. Лечебные заведения как-то возмещали отсутствие социальных связей, и в некоторых даже чувствовалось домашнее тепло. За это тепло приходилось платить дорогой ценой, потому что ради него приходилось жертвовать своей независимостью, самостоятельностью, а порой и чувством собственного достоинства, но все же это было лучше, чем ничего. Я помню подготовку к празднованию Рожества, мастерскую, где готовились пасхальные подарки, летние экскурсии и осенние праздники. Мастерские были оборудованы гораздо богаче, чем это в большинстве случаев могут себе позволить обычные люди в домашних условиях. Я помню вечера с хоровым пением, беседами и одиноко мне было общими занятиями. А с другой стороны помню, как одиноко мне было в своем углу, после того как меня выписали. К тому времени я привыкла жить в обществе по крайней мере двадцати человек, к которым нужно еще добавить персонал с постоянной сменой лиц, так как одни уходили, другие приходили. Там всегда было с кем поговорить, мы обедали вместе в большой столовой, ночные дежурные не спали всю ночь, так что и ночью, если понадобится, можно было найти, с кем побеседовать. Проблема была не в одиночестве, а в том, как бы побыть одной. Лечебные заведения были большие, с рабочей комнатой, общей гостиной, вестибюлями, комнатами для групповых занятий, залой для общих собраний, в некоторых был даже свой спортивный зал. В собственной квартире у меня не было никого, кроме меня самой. Квартирка у меня была маленькая, тесная и совсем темная. И там было тихо. Очень, очень тихо.

Звучит очень красиво, когда говорят, что людей с различными типами болезней и функциональных нарушений нужно интегрировать в общественную жизнь по месту жительства. Я не очень понимаю, что под этим имеется в виду. Насколько я знаю, нигде не принято спонтанно приглашать новых соседей в гости на чашечку кофе, по крайней мере, в первые десять лет после того, как они тут поселились. Исключение, может быть, составляют родители, у которых дети играют вместе, в остальных же случаях у нас вовсе не принято приглашать в дом чужих людей. Ну не принято это у нас в Норвегии! Но как же можно тогда ожидать, чтобы люди с задержкой психического развития, аутисты или люди с серьезными и долговременными психическими проблемами оказались вдруг исключением из общего правила! Неужели они-то и вызовут у соседей такое доверие, что перед ними, в нарушение всех общепринятых норм, откроются вдруг все двери, которые у нас так привыкли держать закрытыми?

Моя последняя выписка была плановой и произошла в соответствии с моим собственным желанием. Я долго работала над собой и многому научилась. Мне дали передышку, я провела ее с пользой, и вот снова пустилась в путь завоевывать вершины. Я знала, что теперь у меня есть выбор, я достаточно долго тренировалась посуху, и теперь мне уже мало было повторять плавательные движения, сидя на берегу, или по колено в воде, а пора было выйти на глубину и оттолкнуться от дна. Я вообще-то боялась, но знала, что должна это сделать, если хочу чего-то добиться. Поэтому я сама попросила, чтобы меня выписали, попросила, чтобы сделать новую попытку. Раньше я просила, чтобы меня устроили жить в специально подготовленных условиях, теперь же решила попробовать в собственной квартире. Я понимала, на что иду, и все же сделала так.

Дело пошло сравнительно хорошо, некоторое время все шло хорошо. В коммуне мне была обеспечена приличная сеть поддержки, план реабилитации и возможность посещать центр дневного пребывания, деятельная группа ответственных, члены которой конструктивно сотрудничали со мной и друг с другом, и, возможность посещать психотерапевта, неплохая квартирка, хорошая поддержка со стороны моих родных. Кроме того, за мной было оставлено право в любой момент, как только я пожелаю, вернуться в интернат. У меня была договоренность о том, что если все окажется для меня слишком трудно, я попаду туда, минуя обычный путь через дежурного врача и направление на острое отделение. Я не обязательно была дожидаться момента, когда мне станет очень плохо, достаточно было, чтобы я позвонила и попросилась обратно, и мне сразу же предоставят место. Зная это, я чувствовала себя гораздо увереннее, и это обстоятельство, очевидно, предотвратило необходимость новых госпитализаций. Сознание того, что у меня есть выбор, помогало уменьшить мою панику, и помогало мне решиться на то, чтобы еще немножко потерпеть. Спешить было некуда. Если мне станет хуже, так плохо, что невозможно будет терпеть, я всегда могу позвонить. Как правило, очередной кризис проходил, и я решалась еще немного пожить дома. Временами перемогаясь, я неровными темпами продолжала двигаться вперед, но все же как-то справлялась. Я выдержала несколько недель, недели сложились в месяц. Затем в два. Я по-прежнему справлялась с кризисами, но очень тосковала по человеческому общению. Я ходила в центр дневного пребывания и в «Психическое здоровье»18, но очень тосковала от одиночества по вечерам и в выходные дни. Хуже всего было во время отпуска, когда все было закрыто и предполагалось, что все радуются отдыху. Мне было не до радости. Я сидела одна в квартире. Когда те, кто представлял платную сеть социальных связей, ушли в отпуск, я осталась одна в квартире, и мне не с кем было общаться. Иногда я ходила на прогулки, слушала музыку, немного порисовала, заново обставила квартиру. Иногда я чувствовала себя хорошо, но очень часто ощущала вокруг полную тишину и странную пустоту. Я подумала, что мне, должно быть, грустно, но это была другая грусть, чем та, которую я ощущала прежде. Я не испытывала отчаяния, почти не слышала голосов, почти не ощущала чувства вины, не было никаких требований и криков, а просто спокойное ощущение пустоты, которому я не могла дать определения. Меня это пугало, потому что это чувство было так непохоже на те сильные чувства хаоса, страха и отчаяния, которые я испытывала раньше. Может быть, это новый вариант той серости, которую я переживала в годы, предшествовавшие вспышке моего заболевания, та серость, которая, как я знала, затем обернулась болезнью? Вдруг это значит, что моя болезнь начнется с новой силой? Не лучше ли мне в таком случае не откладывая позвонить в больницу, чтобы меня забрали туда, не дожидаясь, когда мне станет совсем плохо? Подумав так, я утешилась, и странное чувство пустоты сразу уменьшилось. Это меня заинтересовало. Если это действительно было знаком серьезного ухудшения, то отчего же тогда эта быстрая перемена? Мне не очень хотелось в этом разбираться, но я понимала, что это необходимо. Я начала прислушиваться к себе, стараясь понять, как я себя чувствую, перестала прятаться от своих настроений, а, напротив, начала в них вникать, знакомиться с ними и разбираться, что тут к чему. Я поговорила со своим психотерапевтом, и это мне помогло, но, главное было в том, что я начала относиться к своим чувствам просто как к чувствам, а не как к признакам болезни. Для человека, который долгое время сильно болел, естественно обращать повышенное внимание на признаки надвигающегося рецидива. «Что эта лихорадка — просто от гриппа?», «Что-то я сегодня очень усталая. А не припухли ли у меня железки больше обычного?». Нет ничего странного в том, что мы становимся мнительными, после того как жизнь на деле показала нам, что на свете есть много такого, чего можно бояться. Я тоже пережила серьезную болезнь, и мне было тогда очень плохо, но в моем случае ухудшение состояния было связано не с повышением температуры или другими соматическими симптомами, а с изменением эмоциональных ощущений и мыслей. Так что неудивительно, что я стала пугаться любых перемен в своих эмоциональных ощущениях, подозревая, что они могут быть сигналами болезни. Но это не болезнь давала о себе знать. Ко мне постепенно возвращалась жизнь.


18 Норвежское общество «Психическое здоровье» («Mental Helse»).


Ощущение себя живым человеком во многом связано со способностью испытывать различные чувства, как хорошие, так и неприятные. Одновременно у человека должно быть выработано представление о том, что они означают, и способность контролировать эти чувства так, чтобы не дать им играть главенствующую роль, целиком и полностью подчиняя себе его жизнь. Когда я была больна, мои чувства были недоступны пониманию, они были бессловесными и хаотическими и выражались через конкретизацию. Я не говорила «Я испытываю такую фрустрацию, что готова рвать на себе волосы!», а по настоящему рвала на себе волосы. Я не объясняла, что зашла в такой тупик, что мне впору биться головой об стенку, а действительно билась лбом об стенку. Когда мне становилось совсем невмоготу, я не говорила себе мысленно, что для меня наступило «волчье время»19, а действительно видела перед собой волка. Очень красочно, живо и креативно, но в то же время очень изнурительно, словно необъезженный степной конь. Очень много энергии, жизни, грациозность и свобода движений, пленительная красота, которой легко залюбоваться, и в то же время полная неприступность, так как приблизиться к нему можно только с риском для жизни. Цель была не в том, чтобы превратить неукротимые чувства-мустанги в кроткого пони, на котором катают детей в школе верховой езды, а в том, чтобы приручить их и сделать более управляемыми, чтобы они с пользой тратили свои возможности для взаимодействия с другими силами. Для дрессировки чувств мне необходимо было заменить и дополнить образы и конкретные действия словами, научиться видеть взаимосвязь между внешними событиями и моими чувствами. Для меня было важно научиться распознавать свои чувства и пользоваться ими, вместо того чтобы, как раньше, с ними бороться. На это потребовалось время, но происходило это так же постепенно, как постепенно происходит дрессировка дикого коня. Одним из первых открытий, которое я сделала сидя одна в квартире во время отпуска, было то, что я, оказывается, вовсе не грущу и что я не больна. Мне просто было скучно, я вообще быстро начинаю скучать, когда вокруг становиться слишком тихо. Я-то думала, что у меня опять начинается болезнь, и поэтому старалась жить как можно спокойнее, чтобы не вызвать ухудшения под влиянием стресса. Обнаружив, что на самом деле я просто скучаю, я поняла, что могу взяться за осуществление новых проектов и заняться тем, что мне нравится. Оказалось, что это помогает гораздо лучше, чем покой и отдых. А как же иначе! Ведь и бензин — это жидкость, а жидкостью обычно заливают огонь, однако заливать огонь бензином так же неправильно, как лечить скуку ничегонеделанием. Все оказывается очень просто, когда ты узнал что к чему, но пока ты ничего не знаешь, все выглядит очень сложно.


19 «Волчье время» (норв. Ulvetid) — норвежское выражение, соответствующе нашему «тяжелые времена».


Итак, я научилась лечить скуку активной деятельностью. Это помогло, но что-то еще мешало. В странном, болезненном ощущении пустоты были замешаны разные чувства. Это была не скука. Оставалось еще что-то другое. Немного покопавшись, я поняла, что это было. Это была тоска по утраченным вещам. Тоска по надежности и безопасности, по уюту, по общению. Тоска по тому человеческому теплу, которое несмотря ни на что, я получала в больничных отделениях. Я поняла, в чем дело, но уступать этому чувству не захотела. Я знала, что больница для меня пройденный этап. На нынешнем этапе мне нужны были не надежность и безопасность, а новые вызовы. Я выяснила, о чем я тоскую, но мне было понятно, что безопасность, которая была мне так необходима прежде, теперь для меня вредна и может стать помехой на моем пути. Но в то же время я не была уверена в том, что смогу устоять против соблазна, и понимала, что я должна что-то делать, так как тут, кроме меня самой, мне никто не поможет. И тогда я сделала самое лучшее из всего, что могла придумать, — завела себе собаку. Собачка была добрая и ласковая. Она стерегла меня ночью, если мне не спалось, она давала мне мотивацию для того, чтобы лишний раз выйти на прогулку, благодаря ей у меня завязывались разговоры с соседями, она была моей компаньонкой в одинокие вечера. И она от меня зависела. Теперь уж я не могла лечь в больницу: кто же без меня будет ухаживать за Кией? Потому-то я и впустила ее в свою жизнь. Ее главной задачей было позаботиться о том, чтобы я не сделала ничего такого, что теперь уже было бы для меня не полезно.

В моей специальности, психологии, мне особенно нравится одна черта — а именно то, что в этой науке так мало окончательных ответов. Разумеется, многое нам известно, существует многое, что является общим для всех людей, многое считается точно установленным, но одним из самых важных моментов, которым я научилась во время моего обучения, является необходимость рассматривать каждую ситуацию в совокупности всех ее сложностей. Что-то может быть правильно, но и противоположное тоже может быть правильным при других обстоятельствах. Во многих отношениях люди в принципе одинаковы. И в то же время каждый отдельный человек и каждая отдельная ситуация представляют собой совершенно уникальную картину. Это и есть самое интересное. Для меня было правильно и принципиально важно «не поддаваться искушению новой госпитализации». В другой ситуации это же решение было бы совершенно ошибочным. И тогда задачей было бы не избегать госпитализации, а решиться на нее. Если бы я завела себе собаку слишком рано, до того как пришло время обзаводиться собакой, это не привело бы ни к чему хорошему ни для меня, ни для бедной собачки. Для других людей обзаводиться собакой, возможно, было бы правильнее в какой-то другой момент, а для третьих такое решение, может быть, вообще было бы ошибкой. Им нужен совершенно другой ответ на стоящие перед ними вопросы. В одном из отделений, где я лежала, висела на стене молитва о душевном спокойствии, которую используют у Анонимных Алкоголиков: «Боже, дай мне мужества изменить то, что можно изменить, дай силы выдержать то, чего нельзя изменить, и мудрости, чтобы отличить одно от другого». Я несколько раз останавливалась перед доской объявлений, перечитывала эти слова и думала, что они попадают в самую точку. Иногда самое правильное — это смириться с ситуацией, в других случаях правильно будет бороться. Главное научиться видеть разницу, быть достаточно мудрым и достаточно мужественным, чтобы заглянуть вглубь себя и понять, что тебе на самом деле нужно в данный момент.

В «Бесконечной истории» писателя Михаеля Энде20 его герой Бастиан Бальтазар Букс попадает в сказочную страну Фантазиа. Там он получает амулет императрицы детства с надписью «Делай, что ты хочешь». Бастиан ошибочно понял это как совет делать все, что тебе нравится. Он начинает делать все, что ему вздумается и чего захочется, его поступки импульсивны и беспорядочны. И он не замечает, что каждое исполненное желание что-то отнимает у него самого: какое-нибудь воспоминание, твердое знание того, кто он такой, откуда пришел и к чему идет. В конце концов, он уже не хочет возвращаться в действительный мир, но желает стать властителем Фантазии. Однако, прежде чем он дошел до этого, его останавливают, и он попадает в старый императорский город, где живут пропавшие души. Там он встречает всех тех, кто раньше него пытался стать императором страны Фантазии, но кончил тем, что потерял все, включая себя самого. Я знаю это место. Я там побывала. Михаэль Энде называет их бывшими императорами Фантазии, в диагностике они называются психозами. Причины, по которым можно попасть в нереальный мир психоза или Старый город императоров, бывают разными, но, по моим наблюдениям, результат всегда одинаков. Чувства, мысли, мечты начинают заправлять всем, не получив предварительно дрессировки, действуя без системы, без ограничений, без слов, которыми можно ввести планы и импульсы в определенные рамки. Человек перестает владеть собой и реальностью, становится императором фантазии и безумия, и все погружается в бессмысленный хаос. В старом императорском городе не осталось никаких желаний, а без желаний невозможно выбраться из страны Фантазии. У Бастиана кое-какие желания еще оставались, и это помогло ему выбраться и вернуться домой. Вот и у меня тоже было одно желание, ясная и определенная цель, и она помогла мне вернуться в действительный мир и направить мои действия на нужный путь.


20 Энде, Михаэль Аидреас Гельмут (1929–1995) — немецкий писатель, автор детских книг.


Еще в средней школе я решила, что стану психологом. Эта мечта поддерживала меня, даже когда все, казалось, выглядело безнадежно. Она помогла мне сделать удачный выбор на последнем отрезке путешествия, когда мне нужно было вернуть себе владение словом, вспомнить, кто я такая, и научиться контролировать свои чувства. Я знала, куда я хочу прийти, и это очень облегчило мой путь. Сейчас цель, которую я тогда себе ставила, не кажется мне такой уж замечательной, очень уж она была узкой. Сейчас, уже став психологом, я не могу не признать, что это далеко не самое важное в моей жизни. Это интересная специальность, я люблю свою работу, и мне нравится работать с пациентами, но это не более, чем профессия, а вовсе не главная основа, на которой для меня зиждется смысл моей жизни. Сегодня многое другое для меня важнее, но тогда, когда это было еще только мечтой, она была для меня важнее всего. Возможно, так было, потому что мечта эта была так отчетлива, что в ней все было понятно. Не так давно я услышала по радио песню Бьерна Эйдсвога про «Безоблачное небо». Я услышала ее впервые после долгого перерыва, и тут я сделала открытие, что только сейчас я по-настоящему поняла, о чем он в ней поет. «Единственное, о чем она мечтает, это солнечный день с безоблачным небом», — говорится в песне. И затем он продолжает: «Часок без проблем в компании добрых друзей, быть хмельной без вина. Хмельной от счастья и радоваться мирной передышке. Не так уж много для мечты, но она знает, что это уже хорошо, так как часто жизнь бывает совсем не такой». Да уж, действительно! Жизнь была совсем не такой, когда я впервые услышала эту песню лет десять-пятнадцать назад. Я понимала, что в ней поется про то, что кому-то плохо и больно и он мечтает о чем-то недостижимом, это до меня доходило, дальше — темный лес. «Часок без проблем». Часок без голосов, без членовредительства, без ограничений, которые приносит с собой болезнь или лечение, без забот, одиночества, усталости… Нет, слова-то я понимала, но не могла представить себе содержащийся в них смысл. «В компании добрых друзей». Смеяться, болтать, спорить, заниматься чем-то вместе с людьми, отношения с которыми у тебя складываются на равных, которые проводят с тобой время по собственной доброй воле, а не за плату, просто потому что вам всем это приятно? Это тоже было лишено для меня смысла, хотя я и понимала слова. Это было не только недостижимо, но и невообразимо для меня. Я никогда не была взрослой и здоровой, у меня не было ясного представления о том, какой должна быть хорошая жизнь, мечты о «безоблачном небе» были мне незнакомы. Эти слова не давали мне никакой мотивации, потому что я их не понимала. Но когда я была подростком, у меня было достаточно здоровой любознательности, я любила учиться, и хотя мои мечты были несовершенны и ребячливы, я все же могла себе представить, что когда-нибудь у меня будет любимая профессия, и ради нее я буду учиться, работать и развиваться. Цель была очень конкретна, и путь к ней был также конкретен. Это облегчало мне дело, особенно на начальном этапе. По мере того как я по нему продвигалась, приближаясь к цели, она становилась все менее важной. К этому времени самый путь стал таким увлекательным, что уже это было для меня достаточной наградой, а цель казалась уже не такой важной. Но в начале пути, когда каждый шаг был для меня вызовом, ясная цель была очень необходима, чтобы я находила в себе силы двигаться в ее направлении.

У меня были романтические представления о выздоровлении, я представляла себе это как яркое переживание катарсиса. Мне казалось, что я достигну нулевой точки, и на меня снизойдет внезапное озарение, это будет как откровение, в моей жизни наступит драматический перелом, и тогда все вдруг изменится и мгновенно все станет очень хорошо. Ничего подобного не случилось. Были долгие будни, которые нужно было как-то прожить, и нужно было принимать решения, делая обыкновенный надоевший выбор. Сопротивление, грозившее сломить меня, не принимало вид огнедышащего чудища, а воплощалась в скучной, серой повседневности. Писатель Салман Рушди21, более всего известный своими «Сатанинскими стихами», написал также чудесную маленькую книжечку под названием «Гарун и море историй». Однажды молодой герой встречает ужасного злодея, который грозится отравить все истории, какие только есть на свете. И Гарун с удивлением обнаруживает, что злодей этот, оказывается, не мрачный и страшный великан, а тощий, щуплый, худосочный, жалкий и хитроватый, шмыгающий носом ловкач из породы канцелярских работников, ничем не отличающийся от остальных. Опасность таится не в том, что мрачно, злобно и полно жизни. Настоящая опасность заключена в обыденном, мелком и будничном. И главная его опасность состоит в том, что на вид оно кажется настолько неопасным, что мы забываем с ним бороться.


21 Рушди Салман (р. 1947 г.) британский писатель индийского происхождения.


Не было ничего захватывающего или мрачного, было просто трудно и утомительно. Трудности состояли в том, чтобы каждое угро вставать, делать все необходимое, и снова возвращаться домой в пустую квартиру. Чтобы в одиночестве есть, в одиночестве убираться, укладываться в скудные средства и жить, не имея друзей, которым можно было бы позвонить, чтобы поделиться своими радостями и горестями. Трудностью были ненавистные походы в парикмахерскую, потому что парикмахерша всегда задавала множество затруднительных вопросов, на которые я не знала, как ответить. Устаешь на работе? А чем ты занимаешься? У тебя будет в этом году отпуск? Я пыталась спрятаться за газетой, выставив ее перед собой как щит, но тогда я чувствовала себя асоциальной и невежливой. Дело не в том, что я не хотела разговаривать, но в моей жизни было так мало живого опыта, о котором можно было бы поговорить. Доктора говорили, как важно выстроить сеть социальных связей, но почти ничего о том, как я могу это сделать. И все же я старалась. Я записывалась в добровольные общества, в Красный Крест, в Общество трезвости. В IOGT22 я встретила общество взрослых людей, у которых хватало душевной щедрости, чтобы принять в свой круг новенькую. Они заезжали за мной домой и отвозили назад после собраний. Собрания проходили всегда по одному и тому же плану: обсуждение повестки дня, обсуждение актуальной темы, затем перерыв и закуска, а после этого развлечения, музыка, культурная программа или лекция. Не очень, может быть, увлекательно, но зато предсказуемо и надежно.


22 ИОГТ — Интернациональная Организация Гуманизма и Трезвости — крупнейшая трезвенническая организация мира, существует с 1851 года.


Это была моя, светская жизнь, мы собирались два раза в месяц, и долгое время эти люди заменяли мне все остальные социальные связи. Они отличались душевной щедростью и широтой, и с ними я чувствовала себя в безопасности. Очень легко сказать, что «общество должно брать на себя ответственность» за людей с психическими заболеваниями, и при этом очень легко забывается, что общество — это мы. Они об этом не забывали. Один раз у меня случился небольшой рецидив, и я ненадолго попала в больницу, всего на несколько дней, но из-за этого я не могла пойти на очередное собрание и предупредила, чтобы за мной не заезжали. Когда меня выписали, они навестили меня дома с букетом цветов и пожеланием скорейшего выздоровления. За прошедшие годы я научилась спокойно переносить многое, и меня нелегко было вывести из равновесия недоброжелательным отношением, критическими высказываниями или унижениями. Но в этом букете цветов была какая-то такая фантастическая нормальность, в нем было столько доброжелательности и заботы, что я не выдержала и расплакалась. Я поняла, что у них принято так поступать, когда кто-нибудь из членов общества болеет. Я начала ходить на собрания сравнительно недавно, всего несколько месяцев назад, но они вели себя так, как будто считали меня «своей». Это придало мне сил, чтобы еще побороться за себя.

Всему приходилось учиться заново, и даже самым простым вещам научиться было нелегко: начиная от приготовления коричневого соуса и разговоров с соседями и кончая составлением налоговой декларации. С семнадцати лет я находилась в больницах, теперь мне уже шло к тридцати, и люди относились ко мне как к совершенно взрослой женщине, которой давно известно, что и как делается. Я же этого часто не знала. У Вергеланда сказано: «Рангом выше то для нас, что случилось в первый раз». В начальной школе я немножко не так понимала эти слова, вместо «rang» мне слышалось «vrang», то есть «неправильно»23, и думала, здесь говорится о том, что в первый раз все дается трудно и не сразу получается. Даже узнав настоящий смысл этой цитаты, я не отказалась окончательно от своего толкования, ведь делая что-то в первый раз, ты часто ошибаешься, и дело дается тебе с трудом. Что и говорить о таких вещах, которые тебе бы давно уже полагалось уметь!


23 В оригинале: «For forste gang, for forste gang, det giver mang en smaating rang».


Несколько лет тому назад мне выпала честь учить мою племянницу ездить на велосипеде. До этого у нее уже были с велосипедом какие-то неудачные приключения, после которых она относилась к этому занятию с опаской. Поэтому мы начали с велосипедных азов и взяли велосипед, у которого по бокам были приделаны для устойчивости добавочные колесики. Сначала это было сплошное мучение и для нее, и для меня. Мы договорились использовать для нашего проекта пасхальные каникулы, и всю свободную неделю провели в бесконечных повторениях одного и того же. На ровных участках и на склонах. С добавочными опорными колесиками и с теткой, которая для надежности бежала рядом с велосипедом. Племянница отбила себе то место, на котором сидят, я до боли натрудила себе спину, она крутила педали, я толкала, но мы никак не могли войти в нужный ритм. Но девочка не сдавалась. Упорно и настойчиво она продолжала трудиться. Мы попробовали отказаться от дополнительных колесиков, но для этого было еще рано, и она упала. Она ушиблась, испугалась и обиделась, она плакала и бранилась. Но не сдавалась. Мы пробовали снова и снова. И вот, наконец, в первый день Пасхи, первый по-настоящему солнечный день этой весны, у нее вдруг получилось! Мы были на пустой парковке, и, пытаясь помочь ей войти в нужный ритм и забыть о страхе, я запела ей мелодию из Пера Спелльмана. Я так немузыкальна, что меня могла бы посрамить даже ворона, зато моя племянница очень музыкальна. Она подхватила и запела сама в такт движению ног, крутивших педали. И тут вдруг ее точно отпустило. Только что она неуклюже двигалась неровными и мучительными толчками, а тут вдруг поймала такт и ритм, плечи ее расправились, спина выпрямилась, она забыла, что добавочные колесики были подняты так высоко, что уже не могли ей помочь, на лице ее появилась радостная улыбка во весь рот. Она покатила!

Так было и со мной. Скучные, бессмысленные каждодневные труды, час за часом, от которых, кажется, не было ни малейшего прока, причем я даже сама не понимала, что и для чего я делаю. И затем в один прекрасный день меня вдруг озарило, и я поняла, ради чего я старалась. Я нашла баланс. Поймала ритм. Я почувствовала свободу.