Шкатулка вечера

Я люблю вечер. Косые лучи заходящего солнца, отдав весь пыл земле, делаются усталыми и тихими. Прозрачность воздуха пропитывается легкой синевой, и вся природа прячется под вуалью нежности. Мир тьмы шлет своих посланцев — на землю нисходят тени. В торжественном молчании, таинственные и путающие, они наделяют новым смыслом предметы, они набрасывают траурный флер на самые яркие цвета, невнятной грустью обрамляют ликование даже первых весенних дней. Но моя душа принадлежит этим часам, и будь то зима или лето, покой иль непогода, лишь стоит стрелкам на циферблате пересечь цифру семь, — я пробуждаюсь, как спящая принцесса. Все остальное время я живу без чувств, подобно заводной игрушке, следующей чужой воле. Есть вечерние мотыльки, которые спешат к цветам в последний момент, когда одни уже уснули, а другие бессильно складывают лепестки, прячась от призрачных взглядов ночи. Судорожно мечутся запоздалые гости, срывая поцелуи с увядающего сада, — и так же я, спохватившись об утерянном дне, бросаюсь к кистям, чтобы поймать и запечатлеть красоту его прощальных шагов.

Пожалуй, самым большим моим несчастьем была нехватка времени. Еще торопливо билось сердце, еще хмель красок переливался из глаз в пальцы, а сумерки уже уступали напору тьмы, и, отравленный собственным порывом, я корчился от муки непроявленных сил. О сколько раз я искушал себя мыслью прервать эти пытки раз и навсегда — и, верно, в конце концов решился бы покончить с собой, но тайная надежда шептала мне, что, возможно, это болезнь и когда-нибудь она оставит меня. Стоит ли говорить о паломничествах к врачам, которые подобны странствию по пустыне от одного миража к другому. Одна моя жалоба, что мне не хватает вечернего света, повергала целителей в недоумение. Меня принимали за шутника или безумца, говорили, чтобы я бросил живопись, увлекся чем-нибудь другим, не придавал значения своим настроениям… Настроениям! Да если я живу в сутки всего три-четыре часа, разве это прихоть бездельника — желать продлить время?!

Отчаянье все сильнее сжимало меня в своих железных объятиях. Какими же словами благословлю тот час, когда я встретился с Мистигрисом! До сих пор не знаю точно, кто он был на самом деле. Знакомым он представлялся архивариусом, однако советы его приносили столь поразительные результаты, что составили ему славу прорицателя. Я долго добивался возможности быть ему представленным, пока случай не свел нас в аллее старого парка на берегу залива. Он понял меня с полуслова и обещал помочь. Однако странны были его слова, и только сейчас я постигаю их тайный смысл. «На гранях дня лишь смерть может удержать жизнь. Отрекшийся от нее принадлежит будущему, призвавший уходит в прошлое, настоящее остается забывшему ее».

Прошло немного времени с нашей встречи, и я получил от Мистигриса подарок, принесший мне исцеленье. Это была шкатулка старинной работы, напоминавшая матросский сундук. Черное дерево ее стенок, скрепленных резными столбиками, словно колоннами, как миниатюрный храм, придавало ей какой-то погребальный вид. Причудливые медные ручки по бокам и сверху, кованые углы тускло сияли красноватым огнем, который не рассеивал гнетущего впечатления от этой вещи, а, казалось, углублял его. В передней стенке рядом с замком были вделаны два кольца с головами львов, и они раскрывались, как створки дверей, на семикратный стук. Внутри шкатулки крепилось серебряное зеркало с потемневшими разводами.

К подарку была приложена коротенькая записка Мистигриса: «Храните в ней вечерний свет». Клянусь вам, ни тени сомнения, ни малейшего подозрения, что меня мистифицируют, не зародилось в моей душе. И когда пробило семь, я открыл дверцы шкатулки, так, чтобы закатное солнце отразилось в серебре старого зеркала.

До утра я не отходил от холста, пока неодолимый сон не свалил меня в кресло, но когда в полдень я пробудился, по-прежнему вокруг меня был разлит чарующий, мягкий, вожделенный вечерний свет. В страхе от такой щедрости, трепеща, что мое сокровище иссякнет, я бросился к шкатулке и захлопнул ее дверцы. Чуть слышный музыкальный аккорд сопровождал их закрытие, и тотчас время дня вступило в свои права, рассеяв волшебные тени.

Воистину, это оказался подарок не царский, но божественный. Увы, моя благодарность не могла излиться на Мистигриса: он исчез, и никто не мог указать мне его следа. Захваченный радостью жизни, восторгами творчества — ибо в любой час суток мог теперь ощущать свое сердце, — я стал забывать своего благодетеля, когда однажды ко мне постучался незнакомый человек и передал пакет от Мистигриса. В нем оказался его дневник и последние прощальные строки, обращенные ко мне.

«Вы волей случая оказались моим единственным наследником, — писал он. — Уходя от этих берегов, я оставляю вам свой дневник в придачу к шкатулке. Пусть не кажутся вам безумными мои слова, произнесенные при встрече. Может быть, то, что произошло со мной, послужит для вас разъяснением. Мой урок или опыт пригодится вам когда-нибудь. На гранях дня лишь смерть может удержать жизнь.

Мистигрис».

Я вел почти отшельнический образ жизни в своей мансарде и всегда считал себя одиноким, но только из дневника Мистигриса я понял, как заблуждался, какая пустыня окружала моего таинственного покровителя, хотя он был среди толпы, хотя обладал властью делать людей счастливыми. Но мне кажется, я не имею права передавать на суд чужих, от скуки любопытствующих глаз глубочайшие переживания Мистигриса, которые для меня явились откровением, как и его великий дар. Только одна внешняя кайма его жизни может быть открыта, и я воспользуюсь этим, чтобы те, в чьих душах живет страх перед смертью, получили надежду. Да будет так.

Нет нужды подробно останавливаться на детстве Мистигриса или на его зрелости, которая была посвящена ученым трудам и помощи тем, кто оказывался на грани катастрофы. Стоит только отметить ту странность в его характере, которая заставляла его перечить, казалось бы, полностью сложившейся логике событий, изменять судьбу в тот самый момент, когда обстоятельства непреодолимой стеной стали перед человеком. Мистигрис не задумываясь бросил свою жизнь на поле, где рок уже занес топор и уравнения решались по-другому. Его счастье выводило осужденных из-под удара палача. Не примите мои слова за преувеличения, свойственные спасенным. Мой покровитель не нуждался в благодарности. Тут было иное. Азарт, война, героизм философа? Нет, и это не то. Если, пожалуй, я прошепчу слово «любовь», если намекну на вечный поиск, то где-то вдали мелькнет маячком истина. Впрочем, так ли уж важно отыскивать корни, если мы видим цветы? Лучше приступить к самим событиям.

Бывают в жизни переломные моменты, когда все дела опостылели, как старая одежда, когда возникает потребность начать жить сначала и по-иному, когда мудрость опыта кажется пустяком. Вот в такое время старый холостяк, разменявший свои дни на пыль тесных архивов, вышел побродить на берег залива, где весна щедрой горстью рассыпала паруса многочисленных сил. Были уже сумерки, когда Мистигрис, выбравшись со стрелки на окраину парка, очутился на пристани, около которой покачивалась крейсерская яхта. В иллюминаторах уютно светились огоньки, у мачты стояла девушка в венке белых цветов. Мистигриса окликнули.

— Куда ты запропастился, несчастный салага? Иди скорее, без тебя мы не можем выйти в море.

Очевидно, моряки обознались, но тайное чувство подсказало путнику испытать удачу. Мистигрис подошел к яхте и спросил капитана, не может ли он заменить того, кто заставляет себя ждать. Тот с сомнением оглядел незваного гостя.

— А что вы умеете делать?

— Я полезен своей бесполезностью, могу заменить флаг на мачте или украшение на носу, — ответил Мистигрис. — Кроме того, заговариваю ветер, служу балластом и пищевым запасом, помогаю коротать жизнь тем, кто находит ее длинной.

Капитан рассмеялся:

— Ладно, годится, только знайте, что мы уходим далеко и надолго, так что ожидать, пока вы справитесь со своими делами, не будем.

— Дела служат цепочкой для тех, кто не умеет их делать. Я свободен.

И они вышли в море.

На яхте было восемь человек команды, включая капитана и его невесту. Девушку звали Лэсси, но это простое имя не могло отразить и десятой доли прелести той, которая его носила. В ней словно жило одновременно несколько людей, противоречивых и разных. Единственно, что их объединяло, это поразительная спартанская воля и разум, которому мог бы позавидовать любой мужчина. При этом она была необычайно женственна и хрупка, словно цветок, взлелеянный в оранжерее. Все это мгновенно отметил Мистигрис и с тайной ревностью устремил свой взгляд на капитана.

Этот человек не отличался ничем, кроме своей внешности. Наделенный всеми атрибутами морского волка — высокий рост, горбатый нос, зычный голос и обезоруживающая улыбка, — он поддерживал свой образ, старательно играя того, кем его видели окружающие. Но где-то в глубине его глаз сквозила холодная жестокость и себялюбивый расчет. В чем тайна их союза? — спрашивал себя Мистигрис и с грустью отвечал: в молодости. Да, они были молоды и полны сил. Добродетели одной и пороки другого казались бескрайним небом и легкими облаками, которые можно рассеять без труда.

Остальные члены экипажа не вызывали большого интереса у Мистигриса.

Еще одна вещь привлекла его внимание: это была шкатулка, принадлежавшая Лэсси. Ключ от нее давно затерялся, и она не открывалась. Девушка смеясь заявила, что в ней хранится сокровище, которым она может воспользоваться в минуту крайности.

Плавание проходило благополучно, попутный ветер нес яхту мимо живописных берегов, покрытых лесами и дюнами. Они причаливали к крохотным островам, где можно было разжигать костры и пополнять запасы воды из прозрачных ручьев. Внушительная батарея бутылок с вином поддерживала веселье путешественников. Мистигрис осваивал морскую профессию вперемежку с ловлей рыбы. Лэсси, сидя на носу яхты, предавалась чтению. Однажды ночью на стоянке, когда разгулявшийся экипаж во главе с капитаном подражал своим храпом штормовому прибою, Лэсси подошла к Мистигрису, который поддерживал огонь костра.

— Сэр, — начала она шутливо, — все рыцари спят, а меня некому защитить от бессонницы. Вы хвалились когда-то, что помогаете коротать жизнь. Не примените ли ко мне свое искусство?

Мистигрис задумался на мгновение, а затем кивнул:

— Пожалуй, я расскажу вам историю собачьей леди. Некогда жил капитан Гоббс, который был одержим манией собственности. Корабль носил его имя, матросы должны были называться людьми Гоббса, — все, чем он владел, служило во славу его. Он не знал недостатка, но жажда славы толкнула его в море, и если случалось ему открывать какие-нибудь новые острова, он непременно высекал на скалах свое имя. Можно было бы создать целую поэму, посвященную теме «Скупец и море», но однажды он встретил леди удивительной красоты и завладел ею. Увы, кусок, оказавшийся в его зубах, он не смог проглотить. Леди превосходила его даже в том, что считается неотъемлемым мужским достоинством, — она отличалась умом и силой характера. Кроме того, гордостью она могла бы затмить испанских грандов. Капитан Гоббс пропал. Леди отказалась принять его имя, считая его плебейским, и доказала ему всю смехотворность его претензий на славу и исключительность. Леди заставила его унижаться, вымаливать у нее хоть каплю любви и внимания. Единственный выход из положения был бы расстаться с нею, но Гоббс страдал дикой ревностью. Жизнь превратилась для него в муку.

Безобразные сцены в капитанской каюте, где он грозил, умолял, плакал и проклинал, заканчивались вымещением злобы на экипаже. Горе тому, кто осмеливался бросить на леди хотя бы ничтожный взгляд, исполненный нежности. Капитан беспощадно расправлялся с соперником, не внимая никаким объяснениям. Ревность шептала Гоббсу заключить леди на неприступном острове, но он никому не верил и боялся предательства команды. Дошло до того, что капитан лишился сна, подозревая леди в желании изменить ему. Как-то в одном порту старинный приятель Гоббса похвастался своим корабельным доктором, который, по его словам, мог вылечить любую болезнь. Капитан встретился с эскулапом, и тот сумел усыпить его одним голосом. На следующий день Гоббс вызвал доктора и предложил перейти на его судно. «Сэр! — ответил доктор. — О вас ходит недобрая слава бешеного. Стоит ли мне подвергать жизнь опасности со стороны своих больных, если они и так зависят от прихоти моря?» — «Я буду платить вам столько, сколько получает адмирал», — заявил Гоббс. Доктор рассмеялся: «Капитан! Если я захочу, то смогу содержать три таких корабля, как ваш, со всем экипажем».

Гоббс остался ни с чем. Однако не прошло и трех дней, как он напал на корабль своего приятеля, потопил его и забрал доктора на свое судно. Пиратские нравы той эпохи не были в диковинку, и доктор покорился участи пленника. Встреча его с леди была примечательна, они пристально вглядывались друг в друга, а Гоббс скрежетал зубами, не в силах запретить или прерывать их знакомство. Разум капитана заколебался. Теперь уже двое делили свою власть над ним. Доктор согласился помочь ему, при условии полного подчинения. И вот впервые в капитанской каюте за столом стала собираться роковая троица, ведя долгие разговоры, часто кончавшиеся лишь под утро. Доктор и леди, оба одновременно пленники и властелины Гоббса, легко находили общий язык, а капитан внимал им в молчании, убаюкиваемый близостью возлюбленной и голосом целителя. Это не могло продолжаться бесконечно, и команда с жадным нетерпением ожидала развязки, делая ставки то на доктора, то на леди.

И действительно, конец наступил. Смертельная игра, в которую вступил доктор, покоренный чарами леди, заставила его совершить неверный шаг. Он внушил сонному капитану выйти из каюты. Гоббс, как лунатик, спускался на палубу, когда неожиданная волна качнула корабль и он упал. Удар привел его в чувство. Хриплым срывающимся голосом он призвал доктора и, когда тот вышел, обнажил шпагу. «Защищайся, негодяй!» — крикнул он. Доктор, скрестив на груди руки, пристально смотрел на капитана: «Я не умею убивать!» Гоббс хотел его тут час же и прикончить, но из каюты показалась леди: «Вы называете себя джентльменом, Гоббс? Тогда объясните, чем вы лучше мясника?» Ее слова привели капитана в слепую ярость. Он сунул в руки доктора свою шпагу, а сам, выхватив кортик, встал в позицию: «Теперь мы равны!» Доктор повернулся к нему спиной и направился на корму, опираясь на шпагу, как на трость. Гоббс онемел, а затем кинулся за ним. Противник его, услыхав за собою шаги, сломал шпагу и, обернувшись, швырнул ее в лицо капитану. Случайность ли, но Гоббс, увертываясь, потерял равновесие и полетел за борт. Доктор склонился над морем, но в темноте не раздалось ни единого возгласа, ни единого всплеска. Корабль покачивался на невидимых волнах, и только ржаво скрипел сигнальный фонарь, освещая пустую палубу.

Как ни был жесток Гоббс, но наутро команда едва не вздернула доктора на мачту, обнаружив исчезновение капитана. Только вмешательство леди спасло его. И то — если бы она высказала свое расположение к доктору, ее бы не послушали. Но она затаила презрение к нему: «Вы храбро отдаете свою жизнь в руки пирата, но если бы вам пришлось защитить честь дамы, и тогда бы оружие оказалось для вас лишним?» Доктор ничего не ответил ей.

Меж тем старший помощник взял на себя командование кораблем. Будучи убежден в своей власти и безнаказанности, на третью ночь он постучался в каюту леди. Утром его тело нашли пригвожденным к мачте собственной шпагой. Опять корабельный доктор чуть не оказался на рее. Леди не могла ничего сообщить о смерти помощника, и только вахтенный заикаясь рассказал, что видел покойного Гоббса. Матросы пришли в замешательство, однако бочонок рома придал им храбрости. Снова выбрали капитана и направили судно к ближайшему порту.

Дисциплина упала. Пьянство сделалось обычным явлением. Леди молчала, но красота ее действовала как яд. Новый капитан, забыв участь предыдущего, нашел смерть у каюты леди. Экипаж еще терялся в догадках, что предпринять, когда налетел шторм.

Судну грозила гибель — и вот леди, взойдя на мостик, стала отдавать команды. Общение с Гоббсом не прошло для нее даром, она оказалась достойным капитаном. Слушались ее также благодаря страшной поддержке призрачного капитана-призрака. Один доктор имел право входить в ее каюту, не рискуя заплатить за это жизнью. О чем они говорили, никто не слышал, но глаза леди чаще следили за полетом чаек, чем обращались к компасу, и невольная улыбка делала ее красоту еще неотразимей.

Но пути судьбы изменчивы. Судно бросило якорь у берегов, откуда был родом корабельный доктор, и тут последовало открытие: доктор оказался потомком знатного рода и владельцем прекрасного замка. Все, казалось, пришло к сказочному концу, но… это только казалось. Вслед за первым открытием последовало второе. Доктор владел кистью, как лучшие фехтовальщики шпагой. В его покоях висели портреты красавиц, которые тронули его глаза. Глаза, но не сердце. Они входили в замок с тайной надеждой остаться в нем, а уходили с разочарованием. Доктор служил искусству, грезил о мечте и не искал утоления в жизни.

Нет ничего опаснее оскорбленного самолюбия женщины. Леди получила несколько анонимных писем, задевавших ее гордость. Меж тем доктор, упоенный ожидающим его счастьем, отдал распоряжение готовить замок к свадебному торжеству. В карете, увитой гирляндами роз, приехал он за своей невестой. Она ждала его на корабле. «Скажите, сэр, зачем вы приехали сюда? Зачем вы, богатый и знатный человек, бросили свое родовое гнездо и взялись за ремесло врача? Если вы мечтатель и чудак, зачем вы хотите ввести меня в свой замок, где тесно от присутствия тех, кто уже побывал в нем?» Доктор отступил, не в силах отвечать. Леди окинула его холодным взглядом: «Возвращайтесь назад!»— «Но я люблю вас!» — «Вы мне не нужны, — сказала леди. — Я разочаровалась в людях. Среди них нет ни одного сердца, что могло бы стать моим другом». — «Я готов быть для вас слугой! — воскликнул доктор. — Если дело в замке, то я отказываюсь от него». — «Нет слуги вернее собаки, — заявила красавица. — Если хотите сделать мне подарок— пришлите собаку. Впрочем, мы сегодня уходим в море». — «Вы позволите мне остаться на вашем корабле?»— «Нет!»— ответила женщина.

Лодка доктора вернулась к берегу, а корабль поднял якорь.

Эта выходка чуть не стоила леди жизни. Ночью страшная буря разразилась на море, налетевший ураган затушил маяки. Судно летело на рифы, когда яркое пламя вспыхнуло на берегу, мгновенно превратившись в пожар. Огонь бушевал с такой силой, словно соперничал с яростью водной стихии. Благодаря ему леди смогла вернуть свой корабль в покинутую бухту. Наутро матросы сообщили ей, что спасший их пожар случился в замке, от которого остались одни угли.

Леди сошла на берег. Карета с увядшими цветами еще стояла у пристани. Кучер, не получив никаких распоряжений от хозяина, не смел покинуть ее. Леди, снедаемая тревогой, кинулась на пожарище. Там было пусто. Лишь громадная черная собака лежала на куче пепла, рядом с небольшой шкатулкой. Никто не рисковал подойти к ней. Увидев леди, пес перестал, скалить зубы и вильнул хвостом. Он, видно, сильно обгорел и не мог двигаться. Ни доктора, ни его костей не могли отыскать на пепелище, и леди приказала матросам перенести собаку на корабль.

Вот вся история, — закончил Мистигрис.

Лэсси сидела не шевелясь, глядя на него расширенными глазами.

Прошла неделя после этого разговора. Рассказ архивариуса не давал Лэсси покоя. Ей казалось, что он говорил про ее собственную шкатулку. Этот искусно сделанный сундучок достался ей по наследству и всегда был при ней. Еще в детстве она играла с ним, представляя, что его запертые дверцы хранят какую-то тайну. Повзрослев, она так и не решилась вскрыть его, верная прелести незаконченной сказки. И вот теперь девушка вложила лезвие ножа в затейливый замок. Он не поддавался. В раздумье она машинально стала постукивать по нему пальцами. Внезапно раздался печальный звон — и дверцы распахнулись… Пусто, лишь в разводах серебряного зеркала, закрепленного внутри шкатулки, словно на воде расходились круги. Лэсси подняла голову и растерянно огляделась. Была ночь. Яркая луна кусочком льда истаивала в темной влаге небес, пронизанной застывшими звездными искрами. Ее лучи своей пронзительностью резали глаза и, казалось, впитывали в себя остатки жизни из замирающих волн. Лэсси чувствовала всем телом их холодное прикосновение. Они ощупывали ее, сдавливая сердце непонятным ужасом, и она каменела, не в силах вырваться из-под их тоскливого очарования. Плеск воды у борта напоминал чей-то захлебывающийся голос. Ветер тянул однообразную песню, прерываемую скрипом мачты. Бледность парусов стала почти прозрачной, так что они перестали отражаться в воде.

Кроме рулевого и Лэсси, на судне все спали. Внезапно отрешенную тишину моря прорезал надрывающий душу собачий вой. Вахтенный вздрогнул и, схватив подзорную трубу, стал вглядываться в горизонт.

— Земли не видно, — сообщил он растерянно.

И вслед за его словами тот же вой — или скорее вопль — повторился. Исполненный безнадежного одиночества, томящий ничем не утолимой тоской, он пронесся, как жалоба умирающего, и небеса откликнулись далеким звенящим эхом.

В одно мгновение экипаж яхты был на ногах. Капитан, вырвав подзорную трубу у вахтенного, тщетно пытался обнаружить источник тревоги. Край уродливого облака мутной пеленой закрыл глаз луны, и только через разрывы она подглядывала за тем, что происходило на море.

Среди теней, упавших на поверхность воды, Лэсси выделила одну — черная, как тушь, она напоминала собаку, но была необычно больших размеров. Быстрыми скачками она неслась вокруг судна, а затем исчезла за кормой.

Суеверный страх непонятного взбудоражил всю команду. Забыв о сне, матросы переговаривались, строя самые невероятные предположения.

Лэсси искала Мистигриса, но его не было. Дверь в его каюту также оказалась запертой, он не откликнулся на стук. Какое-то смутное чувство помешало девушке продолжать поиски или поднять тревогу.

Меж тем незаметно ночь подходила к концу. Хмурый рассвет явил морю бессильную улыбку сквозь лиловое покрывало туч, скрывавших горизонт. Ветер почти стих — и тем мрачнее казались стройные ряды волн, с непонятной скоростью устремлявшиеся к северу. Они становились все выше, словно пытались сдвинуть с места тяжелое небо и вовлечь его в свой бег. Но оно не шевелилось. Гнетущий сумрак от застывшего хаоса облаков сгущался и давил, как будто ладонь гиганта пыталась поймать маленькое судно и прижать его к волнам. Наконец огненной дирижерской палочкой полыхнула зарница, давая знак сражению. Гром потряс не только небеса, но заставил всколыхнуться море до самого дна, и оно ответило таким диким ревом, какой не слышали и аргонавты между Сциллой и Харибдой. В расколотую скорлупу туч ворвался ураганный ветер, но не вид вспенившихся валов, не стена ливня, надвигавшаяся с юга, не черные столбы смерчей, взметнувшиеся в миле от яхты, поразили мореплавателей, — как фейерверк над волнами, рассыпались слепящие огни шаровых молний. Одни из них с сухим треском, как игривые мячи, прыгали с гребня на гребень, другие медленно плыли над волнами, завораживая своей смертоносной голубизной. Между ними протянулись тонкие нити, создавая лучистую паутину, подобную шлейфу незримой богини бурь, о которой слагали легенды древние финикийцы. Зрелище играющих молний поражало воображение, но когда крошечная искра одного из шаров коснулась мачты, она расщепилась, как тростинка, и полетела за борт. В то же мгновение все смешалось в сплошном водовороте урагана, дождя и волн, за которым грозно звучал неслыханный оркестр поющих стихий.

Невозможно объяснить, какие силы держали яхту на поверхности. Исковерканная до неузнаваемости, она являла собой жалкое подобие корабля и была готова каждую минуту пойти ко дну.

Кроме Лэсси и капитана, никого не осталось на палубе. Команда нашла свою судьбу в клокочущей пасти пучины. И, хотя основной натиск урагана миновал, море продолжало свою безумную пляску, которой правила смерть. Разбитая яхта должна была стать последней ее жертвой, и волны, исполненные ненависти, хлестали судно, как голодные звери, добивающие добычу.

И вдруг на гребне водяной горы, нависшей над яхтой, обрисовался силуэт черного пса с оскаленной мордой. Ветер трепал его шерсть, пена кровавилась под могучими лапами. Он мчался по волнам с хриплым лаем, и волны отступали перед ним, словно боясь бешеной ярости его клыков. Яхта, бессильно перекидываемая с борта на борт, вдруг вздрогнула и выпрямилась. Внутри круга, по которому скакала призрачная собака, море успокоилось и судно точно попало в уютную бухту, а за пределами его невыразимым кошмаром бесновалась буря.

Пережитое потрясение повергло Лэсси и капитана в тяжелое беспамятство, а пробуждение показалось им счастливым, несбыточным сном. Жалкие останки их судна прибило к небольшому песчаному островку. На море стоял штиль, и солнце весело сверкало в маленьких, резвых волнах. Чайки деловито бродили вдоль берега, выискивая среди вырванных водорослей погибшую во время бури мелкую рыбешку. Ошеломленные и притихшие мореплаватели не верили в свое спасение, перед их глазами еще вставала страшная картина бушующих валов в блеске голубых молний.

Звук шагов заставил их встрепенуться. Пошатываясь, на палубу поднялся Мистигрис.

— Вы живы?! — воскликнул изумленный капитан.

— Да, а что случилось?

Ответ его был столь искренен, что пресекал любые подозрения, но совсем невероятным казалось его объяснение, будто он проспал в своей каюте сутки шторма, чуть не погубившие яхту.

— Вы трус, — заявил капитан, — и прятались, в то время когда ваши товарищи сражались за жизнь корабля.

Мистигрис с тревогой взглянул на Лэсси, но она отвела глаза.

Два дня спустя проходящее мимо судно подобрало их. Черный остов разбитой яхты остался позади на отмели, и только шкатулку увозила с собой Лэсси из несчастного путешествия. Капитан во всем винил Мистигриса и не разговаривал с ним. Добравшись до города, они расстались, даже не попрощавшись.

Прошло три месяца. Как-то в дождливый вечер, когда улицы пусты, Мистигрис опять отправился бродить по старому парку. На одной из аллей его окликнула Лэсси.

— Я знала, что рано или поздно вы придете сюда! — воскликнула она, сжимая его руку.

— Разве вы ждали меня?

— Да, — ответила Лэсси. И быстро продолжала: — Мистигрис, я много думала о вашей истории и поняла, что она не окончена. Не могли бы вы рассказать еще о собачьей леди?

Он задумался, затем кивнул.

— Хорошо, но в обмен вы расскажете о шторме и как погибли те, кто был с вами.

Итак, вы оказались проницательны, Лэсси, история о леди имела продолжение. Когда она вернулась на корабль, то встретила там капитана Гоббса. После падения за борт он успел уцепиться за кормовой трос, дьявольская ревность подсказала ему план спрятаться в потайной каюте, чтобы испытать чувства леди и подготовиться к мести. Это его рука вершила скорый суд над всеми преемниками, а расчет, что страх перед карающим призраком будет действовать вернее, чем угроза живого, вдохновлял его. С — исчезновением доктора, для расплаты с которым Гоббс только выбирал удобный момент, все должно было встать на свои места. Но капитан ошибся. Если прежде у него еще оставались надежды завоевать сердце леди, то теперь оно закрылось навсегда. Словно волшебной чертой она окружила себя, и никому из мужчин не было дано переступить ее. Это обстоятельство могло бы умерить ревность Гоббса, но леди все свое внимание, все свои чувства обратила на собаку. Капитан усмотрел в этом оскорбление. Вначале он пытался приручить пса. Громадных размеров, с иссиня-черной длинной шерстью, необычайно понятливое, животное вызывало уважение и польстило бы любому, кто получил право называться его хозяином. Но ни окрики, ни изысканные угощения не действовали на Ами, как прозвала собаку леди. Она единственная смела прикасаться к собаке и отдавать приказания. Если же кто иной намеревался проявить вольность, пес поворачивал голову и пристально смотрел в глаза дерзкому. Никому не удавалось перенести его взгляд, даже Гоббс, вооруженный пистолетом, отворачивался, не в силах выдержать этих зеленых лучей, за которыми скрывался разум, не уступавший человеческому.

Скоро самолюбию капитана пришлось получить еще более чувствительный удар. Пес преградил ему доступ в каюту леди. Разъяренный Гоббс готов был всадить в собаку пулю или кортик, но с изумлением обнаружил, что вся команда как один взялась за оружие в защиту Ами. Власть капитана пошатнулась. И снова на корабле возник страшный треугольник, разрубить который могла только смерть. Леди ни на секунду не расставалась с собакой, за ними с тоскливой злобой следили глаза капитана Гоббса.

Развязка пришла во время бури, когда леди отказалась спуститься в трюм, а пес предупредил злобу Гоббса глухим рычанием. Ненависть капитана достигла предела. Воспользовавшись качкой, он попытался сбросить Ами в волны. Пес едва увернулся от тяжелой балки, которая все же задела его голову, залив глаза кровью. Гоббс, не давая ему опомниться, ринулся на собаку с кортиком. Леди преградила ему путь — и получила удар, предназначавшийся Ами. Шерсть пса встала дыбом, и он молча пополз к капитану. Выстрел прогремел, но не остановил медленного, страшного движения. Кортик выпал из рук Гоббса под взглядом Ами, ноги подкосились, он упал.

Налетевшая волна подняла его и швырнула на палубу. Ни одной царапины не обнаружили матросы на своем капитане, когда подбежали к нему, но он был мертв.

Рана леди оказалась опасной, и она долго была на грани жизни и смерти. Ами не отходил от нее ни на шаг, ловя дыхание, читая мысли. По ночам пес не выл, а стонал так, что к нему боялись приблизиться. Наконец однажды он сорвал повязки и зализал рану леди. С этого момента ее здоровье пошло на поправку.

Через месяц страшный шторм все-таки пустил корабль ко дну. Из всего экипажа спаслись только Ами и леди. Они не расстались с морем, плавали на разных судах и заслужили того, что о них сложили легенды.

Мистигрис улыбнулся и замолчал. Лэсси кивнула ему:

— Спасибо вам. А теперь узнайте, что в бурю нас спасла черная собака, перед которой отступили волны.

— Странно… — молвил Мистигрис серьезно. — Эта история казалась мне сказкой, которую я когда-то слушал и случайно вспомнил.

Они стали встречаться и вести нескончаемую беседу.

Капитан, почуяв недоброе, торопил Лэсси со свадьбой, а она, еще не понимая, что с ней происходит, откладывала ее под разными предлогами. Меж тем, получив страховку за погибшее судно, капитан приобрел новую небольшую яхту. Приближались праздники, и он пригласил Лэсси провести свободные дни в море. Девушка скрепя сердце дала согласие. Странное предчувствие заставило Лэсси взять с собой шкатулку.


ris13.jpg

Через два дня яхта вернулась. Девушка сидела у руля, и на груди ее зияла кровавая рана. Капитан был мертв, хотя никаких следов насилия на нем не обнаружилось. Потрясение Лэсси не дало возможности узнать о драме, произошедшей на море. Она только молчала или плакала. Миновала неделя — и девушка исчезла. Поиски оказались безрезультатными. Вместе с Лэсси исчезла и яхта, принадлежавшая погибшему капитану.

Мистигрис чувствовал себя как человек, падающий в бездну. В те дни его одолевали кошмарные сновидения. После исчезновения Лэсси, вне себя от горя, он зашел в ее дом. Неожиданно тяжесть спала с его души. Над пустотой комнат был разлит тихий, вечерний свет. В углу на диване лежала раскрытая шкатулка Лэсси. Мистигрис, полный смутного ужаса и любопытства, заглянул в нее.

Серебряное зеркало отразило не лицо человека, а морду черного пса.

Прошло еще несколько дней, морем правили бесконечные штормы, и когда угасла последняя надежда на возвращение Лэсси, Мистигрис принял решение последовать за ней. Сделав необходимые распоряжения, он принял смертельную дозу яда. Ледяной мрак окутал его разум, а затем медленно рассеялся. Изогнутые тени обступили Мистигриса, заглядывая в лицо, тысячи голосов зашептали над ним темные заклятья. Он сделал нечеловеческое усилие, отгоняя их.

— Лэсси!

Это было единственное имя, единственный свет, к которому он стремился всей своей душой.

Психология bookap

Яркие лучи солнца вдруг брызнули ему в глаза. Мистигрис встал, с трудом разрывая сковывавшую его невидимую пелену. Он был в старинном бархатном камзоле, белый парик и треуголка венчали голову. Полный недоумения, Мистигрис, однако, подчинился новым условиям и двинулся к выходу из дому. Узкие улицы вывели его на знакомую набережную. В тени деревьев он увидел карету, увитую гирляндами роз, у пристани стоял трехмачтовый бриг, готовый к отплытию. Загорелые матросы, облаченные, словно на маскараде, в костюмы прошлого века, суетились на палубе. Мистигрис подошел к трапу и зажмурился. Навстречу ему спускалась в белом кружевном платье леди. Она улыбнулась и протянула к нему руки. Он узнал Лэсси.

— Доброе утро, доктор, — сказала она. — Мы ждем вас.