Андрей Владимирович Гнездилов 
Лабиринты души

     
Терапевтические сказки 
  
         Предисловие
    Причудливый узор фантазий
   
   Многие философы говорят, что мы с вами живем в особенное время. Все сложнее человеку становится подчинить своей воле ход событий, многое выходит из-под контроля. Появляется страх перед будущим, потому что имеете с будущим приходит необычное .
   К встрече с Необычным нужно быть готовым. Для встречи с необычным  нужно проснуться. Проснуться душой.
   Андрей Владимирович Гнездилов — необычный человек. Тот, кто может помочь проснуться и принять в свою жизнь необычное. Да, это непросто. Но только для тех, кто любит слишком долго спать. Говорят, что Вот, чья душа спит, рискует попасть в далеко не сказочную передрягу. Нет-нет, я и не думаю пугать вас, дорогие друзья. Я просто предлагаю открыть новую книгу Андрея Гнездилова и… проснуться!
   Дорогие друзья, задумывались ли вы над тем, как рождаются сказки? Искали ли вы ответ на вопрос: что же это такое — «дар сказочника»?
   Сказочник умеет переводить внешние впечатлении но внутренние образы, переживания. Этот процесс сопровождается появлением ярких метафор и сюжетных комбинаций. Таким образом, не всегда яркая, красивая внешняя действительность трансформируется в красочную и увлекательную действительность внутреннюю. И внутреннее переживание жизни становится самым настоящим приключением. Приключением , в котором нет места скуке, а возникающие проблемы воспринимаются как трудности пути, испытания на стойкость и возможность проявить себя в неожиданном качестве.
   Таков взгляд сказочника, таков взгляд сказкотерапевта. А сказка — язык, посредник, для того чтобы мы могли говорить друг с другом на тонкие темы, созвучные нашей душе, нашим чувствам и потаенным мыслям. Терапевтическая сказка — это язык, на котором сказкотерапевт уговаривает душу человека пробудиться ото сна, навеянного социальными иллюзиями и эгоистичными ожиданиями.
   Переплетение сюжетных линий и встреча с необычным , — вот она, основа для того, что нередко именуют чудом. Необычное врывается в жизнь, вытесняя из нее иллюзии и ожидания, заставляя человека принимать существование тонкой  реальности.
   Реально ли то, что описано в этих сказках? Думаете, нет? Если так, то вы ошибаетесь. Все описанное в этих историях — реальность. Но не внешняя, а внутренняя, психологическая. В этом сборнике немало сказок, как будто навеянных морем. Каждый вздох волны приносит новый сюжет, они накатывают друг на друга, переплетаясь в причудливом узоре. Но ведь и узор человеческой судьбы причудлив. Многие стремятся к ясности, но если приглядеться к ясным узорам, они могут показаться скучными. В хитросплетениях человеческих страстей есть особая магия.
   Море часто рассматривают как символ нашего бессознательного, полного тайн и неожиданностей. Открыв эту книгу, вы отправитесь в плаванье. Конечно, это процесс небезопасный, но невероятно увлекательный. Оставаясь в кресле или на диване, Вы ощутите порывы ветра и скрип мачт. Ваше воображение, чувства, мысли начнут работать в особом ритме. Разве это не приключение ?
   А когда вы отложите книгу, закроете глаза и глубоко вдохнете, возможно, вас посетит мысль: «А ведь и мою жизнь можно описать как сказку!» И если такое произойдет — это прекрасно! Это означает, что вы — проснулись.
   
    Татьяна Зинкевич-Евстигнеева, доктор психологии,
    директор Санкт-Петербургского института сказкотерапии

         Терапевтические сказки

           Пускай в мирах бессчетных небосклона,
      Средь ярких звезд, указующих путь,
      Ведут меня лучи волшебной Альсеоны
      Сквозь пыль иллюзий, открывая суть.

   
  
         Чайка
   
   Как часто мы думаем, что наша жизнь зависит от воли владык, их доброты или скупости, от счастливой или невезучей судьбы, достатка или бедности, от близких людей, — но мало тех, кто понимает мир как искусство, движущей силой которого является магия музыки. С колыбельной начинается наше существование, и если мы чутки, то замечаем, что само наше тело являет собой природный музыкальный инструмент. Жизнь настраивает его на минорный или мажорный лад, а голос впитывает и передает все оттенки переживаний и мыслей. Каждое чувство, поступок, каждое действие озвучено внешне или внутренне. Голос — дитя души, а звуком, словом строится мир.
   Жил в стране у моря человек по имени Норис. Был он музыкантом, и даже когда он просто что-то Говорил, его можно было заслушаться, так музыкален был его голос. Море и ветер, лес и горы, солнце И звезды дарили ему вдохновенье, и он готов был сочинять музыку, сказки, песни и стихи целыми днями. Впрочем, столь же охотно он молчал и слушал тишину. При дворе ценили его дар, и он носил титул главного королевского капельмейстера. В знак отличия ему надлежало носить алый жилет, расшитый золотыми парчовыми нотами, и такой же шелковый бант на шее. Вероятно, этот наряд, вместе со светлосерым сюртуком, сыграл свою роль в том, что музыканту дали прозвище Снегирь; другой причиной было то, что его любили птицы. Нимало не боясь, они садились ему на плечи и ели из его рук. Иные могли распевать свои серенады прямо на голове Нориса или аккомпанировали своим пением его игре на скрипке. Весь двор умилялся этим концертам. Дамы мечтали получить певчих птичек из рук маэстро в золоченые клетки при своих спальнях, кавалеры рассуждали, как было бы легко подманивать пернатых с помощью музыки и стрелять их с близкого расстояния, не задев капельмейстера. Нужно ли говорить, что сам Норис не одобрял подобного. И хотя он плохо сходился с придворными, у него была масса друзей и поклонников среди детей, которые шумной стайкой бегали за ним. Он учил их музыке, рассказывал сказки и дарил им волшебный мир красоты и гармонии.
   Среди других детей он отличал одну девочку. Звали ее Ирэль. Однажды она пришла к нему со странной просьбой — научить ее летать.
   — Я знаю, — сказала она, — вы волшебник и все можете.
   Напрасно Норис разубеждал ее, она верила только тому, чего хотела. Как часто во время импровизаций капельмейстера у моря Ирэль, размахивая руками и подпрыгивая, бежала с горы, пытаясь взлететь. Иногда, по ее словам, ей это удавалось. Так или иначе, эти упражнения открыли в ней талант к танцам. Прошло несколько лет— и вот, чтобы посмотреть танцы Ирэль, приезжали гости из самых дальних стран. В самом деле, в минуты вдохновенья она буквально парила над сценой. Так она получила прозвище Чайки, и конечно же, непременным участником ее выступлений был Норис. Только под его музыку она могла создавать свои чарующие танцы, где крылатый мир воплощался в человеке и открывал свои тайны.
   Красоту танца оттеняла прелесть самой Ирэль. То капризное море отражалось в ее облике, готовое сменить ласку лазурных волн на мятежную бурю; то таинственный свет луны вдруг изливался из ее опаловых глаз; то порывистость ветра, остужающего воду, в которой только что утонуло солнце, волновала ее гибкую фигуру.
   И когда наконец во дворце стало тесно от поклонников танцовщицы, сам король Кудр предложил ей свою руку и сердце. Одно условие он поставил своей избраннице: отныне она должна была танцевать для него одного.
   И вот — в бурные ночи, осенние или зимние, когда тяжелые водяные валы ударяли в стены королевского замка, в тронном зале зажигали факелы. Музыканты, скрытые на хорах, исполняли музыку Нориса, а юная королева, в развевающихся газовых покрывалах, с дымящимися факелами в руках, неслась по залу. Ткань и дым чертили узоры в воздухе, и словно оживал в стенах замка невиданный сад в тонком мареве восточных ароматов. Король, сидя на троне, пил густое рубиновое вино и наслаждался волшебными грезами, которые навевали музыка и танцы.
   Но недолго царило счастье во дворце. Что-то особенное творилось в душе музыканта и танцовщицы. Их духовная близость росла так же, как увеличивалось расстояние, их разделявшее. Страсть короля Кудра окрасилась ревностью. Ни власть, ни нрава супруга, ни богатства и слава не могли ни на шаг приблизить к нему королеву, и он мстил ей и музыканту, заставляя из ночи в ночь исполнять его волю до изнеможения. О, если б он мог разделить их, — но тогда бы он потерял источник наслаждения, что насыщал и мучил его одновременно.
   И вот однажды он отправился вместе с королевой в дальнее путешествие. Норис остался дома и тяжело переживал разлуку. Однажды он поднялся на самую высокую башню замка, чтобы взглянуть, не мелькнут ли на горизонте паруса королевской флотилии. Пусто и сурово было море, и лишь череда волн спешила к берегу, чтобы обрушиться на подножие острых скал.
   Внезапный стук и звон стекла заставил музыканта вздрогнуть; на окне стояла белоснежная Чайка. Озаренная пробившимся сквозь тучи лучом солнца, она казалась каким-то неземным существом. Разбитое окно поранило птицу, Норис едва успел подхватить ее, чтобы она не упала на камни. Он отнес ее домой и принялся ухаживать за ней.
   Ничто не помогало птице. Только когда он брал скрипку и играл для нее, она, казалось, чувствовала облегчение. Странные мысли одолевали музыканта. Он слышал уже давно, что птицы, влетающие в окно, являются неслучайно и часто служат вестниками несчастья. А что, если душа погибшей королевы вселилась в чайку, чтобы проститься с ним и передать ему последний привет, прежде чем покинуть земные пределы?.. Но может быть, он сумеет удержать ее своей любовью?
   Прошло два томительных дня, и на третий королевский флот вернулся в родную гавань. Траурные флаги трепетали на мачтах. Во время бури пьяный король устроил бал, заставив свою супругу танцевать, и волна смыла ее за борт. Ее сумели вытащить из пучины, но жизнь уже покинула ее.
   Пышные угрюмые похороны проводили Ирэль в королевский склеп. Музыкант сочинил короткий реквием, которым двор остался недоволен.
   — Мало скорби! — выразил общее мнение король.
   — Но в нем упование на жизнь… — ответил Норис, однако его никто не поддержал.
   Ночью музыкант пробрался в склеп, положил выздоравливающую чайку на грудь королевы и стал играть на скрипке. Ранним утром, когда сквозь узкую щель кованых дверей робкие лучи рассвета заглянули в помещение, Ирэль вздохнула и открыла глаза. Они рука об руку вошли в замок и поднялись к опочивальне короля. Стража спала. Место королевы было занято. Незнакомая красавица покоилась в объятиях Кудра. Ирэль отвернулась, и они с Норисом покинули замок, чтобы вернуться в жилище музыканта.
   — О чем мне горевать, — говорила королева, — ведь ты научил меня летать.
   Прошло немного времени, новая королева украсила трон Кудра, но счастье отвернулось от великолепного двора. Набеги на соседей оказывались неудачными, налоги возмущали народ, вельможи погрязли в интригах. Развлечения и пиры пресытили двор, и даже любимое занятие — охота — перестало радовать сердца: стоило королю со свитой собраться за дичью, как над лесом появлялась белая чайка. Крик ее был почти человеческим, и все зверье пряталось и бежало от охотников. На чайку выпускали охотничьих соколов, но она каждый раз избегала их когтей и клювов. Вестницей прозвали эту странную птицу, и двор ломал голову, как от нее избавиться.
   Музыкант после своего реквиема оказался в немилости, редко являлся ко двору и почти не выходил из дома. Однако в небольшой стране трудно что-либо скрыть. Вскоре королю Кудру донесли, что в доме музыканта живет женщина, как в зеркале повторяющая облик королевы Ирэль, и выходит она на улицу лишь в сумерки или ночью. Король заволновался, его супруга, нынешняя королева Зиффа, тоже. Удостовериться в сходстве было несложно. Кудр притаился вечером у дома Нориса и увидел бывшую жену. Теперь надлежало проверить склеп. К счастью, придворный шут выдал музыканту планы короля, и в нужный час Ирэль лежала в золотой усыпальнице. Кудр лишь на мгновение взглянул на лицо королевы, однако сохранность черт ее и отсутствие признаков тления посеяло страх. Святая или ведьма была его супруга? — вопрос, который не давал ему покоя, и он топил свою тревогу в вине. Какие мысли пришли в голову короля, трудно сказать, но вот однажды Кудр вызвал музыканта.

   — Я не знаю, где ты нашел себе женщину, похожую на Ирэль, но я решил поменяться с тобой судьбой. Ты сядешь на трон и станешь королем, а я поселюсь в твоем жилище, и ты будешь давать мне уроки музыки, пока я не стану таким же музыкантом, как ты.
   — Я не хочу, — ответил Норис.
   — Это моя воля! — заявил король.
   Скучающий двор был взбудоражен неожиданным поворотом событий. Никто не осмелился опротестовать волю Кудра. Все ждали перемен, приняв поступок короля за минутную прихоть. Для него же это была попытка вернуть свое прошлое — и прежде всего завоевать сердце возлюбленной музыканта. Все свои сокровища, все силы своей души он бросил к ногам Ирэль. То, что не удалось ему в первый раз — добиться любви королевы, — должно было свершиться с «двойником» Ирэль.
   Но все оказалось напрасным. Король не смог стать музыкантом, как и музыкант не смог стать королем. Придворные смеялись над Норисом и обманывали его. Наконец однажды его принудили принять участие в охоте на медведей. Молча ехал хмурый король позади егерей. Внезапно конь его заржал и остановился. Перед Норисом предстала картина разоренной берлоги. Убитая медведица лежала подле нее, четверо крохотных медвежат пытались сосать мертвую мать. Вернувшись домой, король запретил охоту. Придворные, полные гнева, подняли восстание. Возглавила их королева Зиффа. Все они требовали возвращения прежнего короля Кудра.
   И он вернулся, решив жестоко отомстить и отвергнувшей его женщине, и музыканту. Была объявлена грандиозная охота, и все знали, что дичью назначены Норис и Ирэль. Король вызвал их и приказал покинуть страну за два часа до начала охоты.
   Молча выслушали его волю обреченные изгнанники, а затем поднялись на гору. Немногие верные своему капельмейстеру музыканты собрались на его зов со своими инструментами. Вот загремели рога, и огромная ватага придворных стала подниматься на гору. Соколы качались на перчатках, собаки рвались с поводков. Внезапно загремела с вершины музыка реквиема. Белая чайка плавно понеслась вокруг горы, за ней еще несколько прекрасных птиц. Они устремились в сторону моря. Враги протирали глаза, видя, что вершина пуста, а музыка продолжает звучать, — и в этот момент вся толпа обратилась в стаю галдящего воронья. Боевые соколы ринулись на прежних хозяев и принялись клевать их. Спасся ли кто в этой дикой охоте — трудно сказать, ведь ни король, ни один человек из придворных не вернулся домой в людском обличье. Но с тех пор каждый год в этот день на вершине горы слышна музыка…
  
         Марго
   
   Что и откуда приносит ребенок в наш мир? Ну, если способности, то их порой легко объяснить унаследованием от предков. А определенность характера, вкусов, наконец, память о том, что никогда ни малейшей черточкой не проявлялось ни у кого из семьи? Остается признать, что люди приходят на землю с готовой думой… Тогда опять встает вопрос: кто слепил эту душу и каким образом? В общем, от таких рассуждений легко потерять голову.
   Лучше послушать одну из историй, которые иначе, как странными не назовешь, да и объяснить весьма затруднительно.
   Жила некогда на свете прелестная юная леди Марго. Богатство и древность рода, доброта и красота, казалось, сулили ей счастливую жизнь. Однако мало кто знал, что творилось в душе леди, что скрывалось за ее очаровательной улыбкой, пристальным, задумчивым взглядом и — часто слишком долгим — молчанием.
   С детских лет Марго боялась красного цвета. Бурные рыдания, обмороки, отчаянный крик сопровождали любую встречу ее с красным, будь то цветок, закат солнца или пламя костра, так что в замке вынуждены были запретить красные платья, тяжелыми шторами закрывали окна в покоях леди задолго до вечерней зари, перед каминами расставляли экраны с зелеными витражами. Кроме того, леди не переносила собак и обожала кошек. Первое слово Марго было не «мама», а «мяу», и долгое время она не хотела становиться на ножки и передвигалась на четвереньках. Когда же она подросла, то рассказала родителям о каком-то ночном празднике, в котором она принимала участие еще до своего рождения. На этом балу должна была решиться ее судьба. Среди толпы бескрылых душ она ждала появления хозяина. И вот вместе с музыкой появился прекрасный принц. Он был в бордовом бархатном плаще, и бледность его соперничала с белизной снежной равнины, будто вся кровь его перешла в цвет наряда. И Марго услышала, как окружающие шептали, что хозяин бала похож на саму смерть и он должен выбрать себе пару из гостей. Медленно шел принц вдоль рядов замерших душ и внезапно остановился перед Марго. Она знала, что может отказать ему, но ого красота так влекла… Она чувствовала его одиночество, его глубоко запрятанное страдание — и, склонив голову, протянула ему руку. Он обнял ее, и внезапно они очутились в иной жизни. Пестрой чередой прошло столько событий и времени, что они не уместились в ее памяти. Запомнился лишь конец: юный принц, стоящий у дерева на берегу, и несущаяся на него огромная бешеная собака, с клочьями пены на оскаленной пасти. Навстречу ей бросается белая пушистая кошка. Одно мгновение — и обливающееся кровью животное падает на землю. Но юноша уже успел выхватить шпагу и вонзить в убийцу. Снова Марго видит себя в объятиях хозяина бала.
   — Готовы ли вы войти в жизнь и принести жертву? — спрашивает он.
   — Ради вас, но не ради себя, — шепчет она.
   — Это шанс для нас обрести человеческую душу! — улыбается Принц и целует ее.
   Воистину, странный сон для пятилетнего ребенка.
   В канун совершеннолетия Марго среди ночи в замок явился странствующий вельможа. С ним блестящая свита и почти весь двор, он празднует какое-то радостное событие. Родители Марго, польщенные честью, которую им оказал знатный гость, предоставили свой замок для праздничного бала. Марго еще не видела незнакомца, но сердце ее сжалось от неясного предчувствия. Вот зазвучала музыка, и разодетая толпа заполнила залы. Следуя условиям хозяев, никто из гостей не надел красного платья, и лишь их господин позволил себе нарушить этикет. Его бордовый плащ приковывал взоры, молчание толпы было исполнено немого осуждения. Нимало не смутившись, вельможа подошел к Марго, чтобы открыть бал, но она была не в силах преодолеть свой страх. Смеясь, он выбрал другую даму, но взгляд его был прикован к юной леди.
   Под утро шумная толпа гостей исчезла так же внезапно, как и появилась. Марго тяжело заболела и долго боролась с непонятным недугом, грозящим свести ее в могилу. Меж тем женихи, плененные красотой леди, один за другим являлись в замок, надеясь тронуть ее кто доблестью, кто славой, кто богатством. И, скорее желая испытать судьбу, чем по волю сердца, она наконец отдала свою руку одному из них.
   Пышная свадьба увенчала ее выбор. Среди глубокой ночи, когда пир подходил к концу, леди услышала стук копыт за воротами замка. Тревога охватила ее. Она незаметно покинула залу и спустилась к воротам. Всадник в бордовом плаще, не спешиваясь, ждал ее. Молча он наклонился и поднял ее в седло.
   Всю ночь мчались они, озаренные лунным светом, по неведомым дорогам, но перед рассветом вернулись к замку. Всадник поцеловал Марго и исчез. Никто не заметил ее отсутствия, даже стрелки башенных часов не сдвинулись с места, словно ожидая леди.
   Жизнь пошла своим чередом, и вскоре у Марго родился сын. Привязанный к матери, он почему-то не признавал отца.
   — Мой отец — другой, — твердил он, когда его упрекали в холодности, и трудно было добиться от него иных объяснений.
   Оскорбленный в отцовских чувствах, а еще более подозревая свою жену и сына в безумии, муж Марго стал искать утешения в пирах и охотничьих забавах, и однажды несчастный случай оборвал его жизнь…
   В сердце Марго вновь пробудилась надежда на встречу с чудесным всадником. И вот вместе с сыном она отправилась на его поиски.
   Слухи о ночном Принце оказались не выдумкой. То один, то другой житель страны встречал его и мог указать, куда он двигался. Наконец им рассказали о волшебной долине, где люди не смеют появляться, если дорожат своей жизнью. Там могут исполняться желания, но за них приходится платить самой смерти.
   Именно туда вели следы таинственного ночного гостя, и Марго устремилась в заповедную долину.
   Лишь к концу дня Марго с сыном достигли высокого холма, на который надлежало подняться. Закатное солнце залило багрянцем долину, ярко вспыхнули дикие красные розы во всех ее уголках, и каждый цветок словно вонзал иглы в сердце леди, рождая в нем отчаяние и страх.
   На вершине холма возвышался золотой трон, на котором надлежало загадывать желание. Марго хотела приблизиться к нему, но не смогла сдвинуться с места. Зато сын ее радостно и легко направился к трону.
   — Остановись! — крикнула леди. — Там смерть!
   В ответ раздался лишь смех. Трон казался в пяти шагах от них, но юноша шел к нему мучительно долго, пока солнце не коснулось горизонта.
   — Не садись! — опять крикнула Марго.
   Но мальчик сел — и тотчас исчез.
   В ужасе Марго обернулась назад. По долине китайским драконом текла, извиваясь, пестрая толпа. Звучали музыка, пение. Во главе процессии ехали два всадника — ее сын и ночной гость. Вслед за людьми шли звери, за ними деревья, цветы… И солнце остановилось у края земли, освещая их путь и окрашивая всех в немыслимые оттенки красного цвета.
   — Возьмите меня с собой! — крикнула Марго.
   Люди обернулись, но никто ее не увидел. Черный плащ ее отталкивал солнечные лучи и сливался с серыми скалами.

   Все дальше уходила процессия, и вновь вся долина преобразилась. Голубизна неба отразилась в двух озерах, превратив их в чудесные глаза. Гряда скал образовала два полукружия прямого носа. Вершины гор пламенели роскошными локонами. И наконец, гигантское лицо, заключенное в долине, расцвело в дальней реке дивной улыбкой.
   С тоской в сердце одинокая леди вернулась в замок. Превозмогая истому, она стала готовить себе красное платье. Много тканей она перебрала. Одни, с яркостью рубина, жгли ее, другие, с благородной скромностью граната, тяжелили душу, третьи, плачущие, как турмалин, вызывали горечь.
   Тогда она сшила себе платье из сухих кленовых листьев.
   И пришел час встречи с ночным гостем. На троне сидел хозяин пира и за толпой гостей не видел Марго. В отчаянии и любви она поднесла огонь к своему наряду. Живым пламенем вспыхнул, как факел, ее наряд. Боль обожгла ее, и она закружилась в своем последнем танце.
   И когда она уже готова была упасть, рядом с ней оказался ее ночной Принц. Теперь она горела, но не сгорала.
   — Вот моя возлюбленная! — возвестил он, и толпа склонила перед ними головы.
   — Марго! — обратился к ней Принц. — Твоя первая жертва была принесена кошачьей душой, когда ты пожертвовала собой ради моего сына. Вторая жертва ради любви ко мне утвердила тебя в человеческой душе. И путь сущих душ не имеет конца.
  
         Дорога
   
   Если бы Полину спросили, что чудесного было в ее жизни, она, скорее всего, ответила бы: сон. В самом деле, не каждому в сновидении открывается какая-то иная жизнь, в которой сбываются мечты, рождаются сказки. Начинается с того, что Полина оказывается на дороге, по обочинам которой растут деревья и кусты. Первый морозец возвещает о конце осени, и все вокруг покрыто инеем. Солнце зажигает в нем мириады искорок, они слепят глаза и колют сердце. Как идти по земле, как коснуться веток, травы, ведь тут настоящее волшебство — иней превратился в драгоценные камни! Их нельзя топтать!
   Дорога так влечет за собой. Вдали высится старинный дворец, и мелодичный звон башенных часов в холодном воздухе доносится до ушей Полины. Чтобы не нарушить хрупкую красоту открывшегося мира, можно лишь полететь или воспользоваться бабушкиными шлепанцами. Они наверняка обладают волшебными свойствами, — впрочем, как и сама бабушка. Тут нельзя обойтись без подробностей и следует рассказывать по порядку.
   Так вот. Семейство Полины жило в старинном одряхлевшем доме, на окраине города. Обвалившаяся штукатурка, выбитые окна и шаткие лестницы сделали половину дома опасной, и она стояла пустой. Вторая половина сохранилась лучше. Полина, ее отец, мать, двое ее сестричек и бабушка поселились в двух еще сносных комнатах и были почти счастливы, как и многие их соседи-бедняки. Но в других семьях не было бабушек или они были совсем не такие, как бабушка Полины, — в этом она была уверена. Ее родители в этом тоже не сомневались, но по другим причинам. Их не трогало, что бабушка играла на музыкальных инструментах и пела, рассказывала сказки и сочиняла стихи, — их волновала ее забывчивость, непоседливость, вечное стремление что-то сделать, во всем участвовать. И когда речь заходила о ней, всегда сама по себе возникала присказка: «Ах уж эта бабушка!»
   Ее шлепанцы, умеющие говорить на разных языках, позволяли ей гулять по любым развалинам, словно поддерживали ее. Для бабушки словно не существовало никаких запретов. И из пустых помещений нежилой половины дома эхо доносило ее шаги: шурр-шарр, ширр-шорр, — а на лестницах вдруг: чок-чук, чак-чек, — а в палисаднике: фах-фух. Полина умела угадывать по звукам, где гуляет бабушка. И конечно же, беспокойство, причиняемое бабушкой, всем мешало, и только Полина знала, какое бабушка на самом деле сокровище, и когда ей приснился волшебный сон, тотчас обратилась к своей доброй фее.
   Бабушка тут же откликнулась. Ей не нужно было что-то объяснять, доказывать, выпрашивать. Она все сразу поняла и протянула Полине свои шлепанцы.
   — Только будь осторожна, внученька, не каждый попутчик готов дойти до конца с тобой, забыв о своих интересах. Пусть же пребудет в душе твоей моя песенка:
   
         Друг мой, путник, внемли, 
     Там, за краем Земли, 
     Где заря золотит небосклон, 
     Там пригрезится дом, 
     Там прислышится звон, 
     Там сбывается каждого сон. 
     Много будет утрат, 
     Ты о них не горюй, 
     Лишь запомни — и раз навсегда, 
     Где бы ни был ночлег, 
     Уходи на заре, 
     Вечен путь к Небесной Звезде. 
    
      И ведь, как всегда, права оказалась бабушка. Совсем немного прошла по Дороге из драгоценных камней Полина, как ее нагнал юный рыцарь на белом коне. Вежливо поздоровавшись, он предложил ей сесть в седло, чтобы побыстрей проделать путь, но она отказалась. Тогда рыцарь спешился и сказал, что Полина окажет ему величайшую честь, если все-таки сядет в седло, а сам он поведет коня под уздцы. Не желая обижать всадника, она согласилась.
   К вечеру они оказались у замка рыцаря, и он предложил девушке ночлег. Она воспользовалась его гостеприимством, — но утром обнаружилось, что рыцарь занедужил— открылись его старые раны, и Полина осталась, чтобы ухаживать за ним. Прошло немного времени, и выздоравливающий рыцарь признался ей в любви и просил ее скрасить его жизнь в замке. Забыв о цели своего странствия, Полина согласилась. Вначале ей нравилась новая жизнь. Рыцарь носил ее на руках, осыпал цветами и подарками, угадывал ее желания и убеждал забыть о дороге. В самом деле, быть может, она и пошла по ней лишь для того, чтобы встретиться с ним.
   Но вскоре начались разочарования, Она чувствовала себя игрушкой в его руках. Он украсил ею свой холодный замок, он хвастался ею перед соседями. В конце концов Полине стало скучно от вечного сидения на троне и соблюдения бесконечных ритуалов. Ей хотелось чего-то еще, душа ее стремилась к движению, к Дороге… Однако стоило ей заикнуться о продолжении пути, рыцарь приковал ее к золотому трону. Полина была в отчаянии…
   И вот в замок явилась гостья. Она не захотела называть своего имени, но ее красота буквально очаровала рыцаря. Теперь все свое внимание он отдавал незнакомке, забыв о своей пленнице. У Полины появилась надежда сбежать. Судьба помогала ей: случайно оставленный ключ от оков, незапертая дверь — и вот она на свободе.
   Никогда прежде она не спала так крепко и сладко, хотя ночевала в лесу.
   Проснулась Полина дома. Рядом с ней была бабушка… она снимала с себя бордовый дорожный плащ, который был на незнакомке! Вот кому она была обязана своим чудесным освобождением!
   Но прошло немного времени — и снова Дорога из драгоценных камней позвала Полину.

   На этот раз ей встретился менестрель, и ему удалось увлечь ее своими песнями в любовь. Нет, он не предлагал ей замка — его у него и не было, — но зато он воспевал вечную свободу. И все было бы ничего, но менестрель сильно напоминал блуждающего мотылька. Он откликался на любой зов, служил каждому своему желанию, бросался из стороны в сторону, и Полина почти забыла о Дороге. У них никогда не хватало времени! То менестрель спешил на званый пир, то принимал участие в охоте, то его ждали на турнире, то на празднике, то на похоронах. И когда Полина не могла сопровождать его, он легко забывал о ней. С такой же беспечностью однажды менестрель, хорошо подвыпив, проиграл свою подругу в карты юному принцу. В слезах Полина встретила своего третьего господина, однако Принц поспешил ее утешить:
   — Мне смертельно надоело властвовать, принимать решения, вести дела. На тебя все мои надежды. Ты станешь принцессой, и все заботы о моей стране, а заодно и обо мне лягут на твои плечи. Ты можешь делать все, что угодно, и должна лишь помнить, что меня нельзя ничем беспокоить.
   Со смутным чувством Полина взялась за дела королевства, в то время как Принц с радостью предался развлечениям. Сотни игрушек и книг, путешествия и забавы ждали и манили его так давно, и теперь он собирался всем этим насытиться.
   Бедная Полина трудилась не покладая рук и уже почти не вспоминала о Дороге. И опять случилось маленькое чудо. В столицу прибыл волшебник. Он изваял фигуру Принцессы и оживил ее, научив нескольким словам и движениям. И вот — двойник Полины остался на троне, а она сама вернулась домой.
   Конечно же, магом, освободившим ее, опять оказалась бабушка.
   В третий раз в путь по драгоценной Дороге они отправились вместе. Много испытаний пришлось им перенести, прежде чем они достигли прекрасного Дворца. Там, в золотых залах, собралось множество парода, и все ждали появления хозяина. Вот раздались удары колокола, и распахнулись все окна. Прекрасный юноша с лебедиными крыльями и в ослепительно белой одежде влетел в зал и сел на трон. Можно было начинать бал, но вдруг оказалось, что главный капельмейстер не явился. В панике метались по сторонам испуганные слуги, но хозяин оставался спокоен. Вот он встал и улыбнулся.
   — Не тревожьтесь напрасно, старый капельмейстер не придет более на наш бал, он призван в иной мир. Но к нам явился на смену другой музыкант, и его час наступил.
   Полина похолодела, когда увидела, что хозяин поклонился бабушке. Она же встала и подошла к органу. Вот зазвучала дивная мелодия, ее подхватили сотни голосов, к ритму присоединились колокола, и время перестало существовать.
   Когда музыка смолкла, прекрасный хозяин протянул бабушке бриллиантовую корону, увитую живыми лилиями:
   — Да увенчает она королеву нашего бала!
   Бабушка склонилась перед ним, взяла корону — 
   и вдруг надела ее на Полину…
   Не рассказать о том, какая радость и счастье царили на этом балу. На прощание хозяин подарил Полине крылья.
   — Ты сможешь прилетать сюда, когда перед тобой откроется Дорога, а твоя бабушка останется жить во дворце. Надеюсь, ты не против?
   — Нет, конечно нет! — ответила Полина и заплакала. Но это были слезы счастья.
   Она проснулась, уже одна, без бабушки. Талант музыканта, наследованный ею, вел ее всю жизнь к совершенству. Наконец она сама превратилась в бабушку, и вновь ей приснился волшебный сон о Дороге. Ангел ждал ее во дворце, и она отправилась к нему, чтобы сменить свою бабушку.
  
         Мелодия бури
   
   Это ложь, джентльмены, что море сурово и беспощадно, не знает жалости и не имеет рассудка! Говорю вам еще раз: это — ложь! Не ссылайтесь на книги или рассказы знакомых, даже тех, кто насквозь просолен морем и продут всеми океанскими ветрами. Мне всегда делалось смешно, когда я встречал мрачных типов с каменными физиономиями, именующих себя морскими волками. Ах какой вид они имеют, извергая вместе с дымом столетние истины, или, гремя кружками и клянясь ромом, болтают о том, что бури и ураганы им нипочем, что они знают, как оседлать этого слепого зверя, который грозит им смертью из бездонной пучины. Не верьте им, джентльмены! Они — волки, и для них море — чужой сад, куда они забрались без ведома хозяина. Как бы высоко ни задирали кудлатые головы эти незваные гости, сердца их полны страха. Они наделяют стихию тем, что подсказывает их поджатый хвост. Им неведомо море нежности и любви, ласки и заботы, море, которое слушает детей и дарит цветы. Море, умеющее играть и быть верным дружбе. Блонделен, старая, мудрая ведьма, однажды сказала так: «Каждый находит в нем самого себя», — пожалуй, лучше не выразишь его сущность. Но я вижу, вы хотите спорить. Кое-кто уже прямо лезет на абордаж? Погодите, палить из пушек никогда не поздно, а судьба чаще свершается в тишине ночей.
   Я расскажу вам, джентльмены, про капитана Мердола. Его история не покажется лишней, когда вы снова выйдете в море и встретите его вечно мерцающую улыбку.
   Я начну с утверждения, что в мире нет единой истины, одна жизнь стоит другой и трижды глупец тот, кто думает, будто только его карты козырные. Мердол как раз относился к разряду этих самоуверенных и малоприятных молодцов. Он почитал единственный закон своих желаний, весь мир должен был ему служить. На первых порах в его паруса дул попутный ветер. Богатство, молодость, изворотливый ум прокладывали ему дорогу, как опытные лоцманы. Прибавим к этому отвагу, которая некоторым казалась более прозаическим качеством, именуемым бессовестностью. Немало повес восхищалось приключениями Мердола, он добивался любви известных красавиц, он на пари отстраивал роскошные виллы, а затем разрушал их, он распространял слухи о своей смерти и, когда скорбящая толпа наводняла его дом, посреди панихиды вставал из гроба. Балы и приемы, даваемые Мердолом, отличались неслыханным великолепием, но редко заканчивались без кровопролития. Поговаривали, что в угоду гостям иной раз хозяин сам подстраивал нелепые ссоры, чтобы сделать представление на дуэли. Все сходило ему с рук, словно он родился для удачи, — пока ему не повстречалась Илиона.
   Пусть не покоробит ваш слух, если я скажу, что у нее была душа чайки, — с таким же успехом я мог бы сравнить ее и с дельфином. Важно только одно— удивительная причастность к морю и способность понимать его. Сердце Илионы билось в такт прибою, в венах текла кровь той же соли, что и морская вода. Она предсказывала бури и затишья, направление ветров и смену погоды. Рыбаки сутками осаждали ее дом, но она не любила отвечать на их вопросы, жалея обитателей подводного мира. И вот однажды, возвращаясь с прогулки, Мердол наткнулся на крохотный, изрядно обветшавший особняк, в котором жила Илиона.
   Солнце погружалось в море, и в его последних лучах, протянутых к берегу, пылали дикие розы, до самого карниза увивающие дом. Из раскрытых окон изливалась нежная мелодия. Коснувшись ограды, она словно замирала в фантастических узорах легкой решетки. Старый тенистый сад, с корявыми стволами деревьев, походил на царство Нептуна: длинные пряди мха свисали с ветвей, узкие листья кустарника напоминали водоросли, среди густой травы покачивались растрепанные головки ирисов, казавшиеся разноцветными рыбками.
   Аромат цветов, благородство изящной архитектуры, подчеркнутой запущенным садом, а главное — вдохновенная игра музыканта остановили Мердола. Словно сама природа вдруг раскрыла перед ним волшебную шкатулку, чтобы он увидел ее тайную красоту в драгоценной оправе вечернего часа.
   Гибкость и сила тонких рук могла поспорить с крыльями птицы. Мердол церемонно поклонился:
   — Не знаю вашего имени, прекрасная леди, но небо привело меня к вашему порогу, и я покину его только с вами.
   — Вы — капитан? — спросила девушка, улыбнувшись его самоуверенности.
   — Нет. Я — Мердол, я могу купить для вас десяток капитанов, — ответил он.
   — Этого не нужно. Меня зовут Илиона. Я люблю море и тех, кто умеет слышать его песни. Вы, вероятно, ошиблись во мне. Прощайте!
   Разговор прервался — и продолжился только через год, в один из вечеров, похожих на минувший. Мердол опять стоял у калитки, а позади него в заливе бросил якорь трехмачтовый бриг, которым он командовал.
   — Илиона! Я уже капитан и приплыл за вашей любовью.
   — Благодарю вас, но я еще не вижу вашего сердца, — отвечала леди.
   — В нем одно чувство, и оно принадлежит вам с той минуты, как я вас увидел.
   — Право же, я говорила о море, а не о себе.
   Мердол чертыхнулся про себя.
   — Да разве можно любить море, как человека?
   — Именно так, сэр. Если не больше.
   Тем не менее она согласилась посетить корабль, на борту которого золотыми буквами сияло название: «ИЛИОНА». В каютах царил идеальный порядок. Резаные столики, инкрустированные перламутром, черное дерево шкафов, мозаика цветных стекол в дверях — все свидетельствовало о тонком вкусе хозяина, создавшего эту драгоценную игрушку. Илиона любовалась искусными копиями знаменитых итальянских художников, когда почувствовала, что пол под ее ногами качается. Мердол, не задумываясь о будущем, велел бесшумно поднять паруса и идти в море, пока девушка спустилась в трюм.
   — Это насилие, сэр! — воскликнула леди, не ожидавшая коварства.
   — Увы, — отвечал капитан, — при отсутствии взаимности любовь часто начинается подобным образом. Но у вас ведь есть могущественный покровитель. Разве море, которое вы так любите, сможет остаться равнодушным к вашим неприятностям? И оно здесь, рядом с вами, так что не о чем беспокоиться.
   — Да, — прошептала Илиона сквозь слезы, — не о чем…
   Ночью жестокий шквал обрушился на судно. Прочность корабля не соответствовала великолепию его убранства, разбушевавшиеся волны ворвались в трюмы, и к рассвету только одинокая шлюпка с Илионой и Мердолом оставалась на поверхности пучины. Последние минуты корабля и гибель команды еще стояли перед глазами леди, вызывая в душе ужас и отвращение. Узнав о пробоине, капитан и помощник незаметно спустили на воду шлюпку. Она не могла вместить всех, и Мердол предоставил команду собственной судьбе. Однако увидав, что капитан покидает корабль, матросы кинулись помешать ему. Жестокая схватка, в которой пали помощник и несколько человек команды, отвлекла экипаж от борьбы со стихией. Обреченный бриг подставил борт под высокую волну и перевернулся.
   Двое суток Мердол не отрывался от руля, пытаясь держать шлюпку по ветру. Буря не унималась.
   — Илиона! — взмолился наконец капитан. — Если вы действительно дружите с морем, то пора к нему обратиться. Мои силы на исходе, а без меня лодка пойдет ко дну.
   Леди молчала.
   — Я знаю, вы презираете меня, — продолжал он. — Капитаны разделяют судьбу своих кораблей. Но это мое первое судно и первый рейс. К тому же у меня есть еще одно оправдание. Вы. Я единственный, кто мог бы спасти вас, остальные выбросили бы вас в море — женщины на борту не приносят счастья, горькая, но верная истина.
   Илиона прервала его речь:
   — Не надо оправданий, сэр, за вашей спиной идет судно.
   Мердол обернулся, и лицо его перекосилось от ужаса: следом за ними шел полузатопленный бриг со сломанными мачтами, как две капли воды похожий на его погибший корабль.
   — Неужели судно медлит отправиться ко дну и хочет захватить с собой капитана?!
   Мердол, забыв об усталости, налег на весла. Быстро наступивший мрак поглотил страшное видение. На рассвете следующего дня, среди угрюмой процессии бесконечных валов, настойчиво бегущих к неведомой цели, сверкнули огни. Сквозь серое полотно предутреннего тумана вырисовывались очертания каравеллы, стоящей на якоре, очевидно пережидающей шторм. Этот тип корабля был столетней давности, и встреча с ним могла вызвать удивление, но Мердол был уже не в состоянии раздумывать. Он повел шлюпку к самому борту, и через минуту им скинули веревочную лестницу. В тот момент, когда Илиона ухватилась за нее, волны накренили судно, и из воды выступило ярко освещенное окошко иллюминатора. Оно оказалось как раз на уровне лица леди, и она невольно прильнула к нему. Всего один взгляд внутрь каюты бросила Илиона, но представившаяся ей картина запечатлелась в ее мозгу как раскаленное клеймо на всю жизнь. Среди великолепия интерьера, носящего торжественный, но траурный оттенок, в мягком сиянии канделябров, отраженных парчой и зеркалами, глазам ее предстал принц. Юноша с ясным, чуть печальным лицом, полным какого-то отрешенного величия и покоя, сидел в резном венецианском кресле. Его каштановые волосы завивались у плеч крупными локонами; нежная кожа казалась прозрачной и словно освещала тончайшее кружево воротника. Горностаевая мантия сползла к ногам, золоченые ножны короткой шпаги упирались в нее. Одно вызывало недоумение и трепет— странно застывшая при такой качке поза, со слегка вскинутой головой, мертвенная бледность щек и глаза, скрытые под сенью длинных ресниц. Если бы он располагался где-нибудь в глубине каюты, Илиона с полной уверенностью приняла бы его за портрет. Борт каравеллы снова опустился, несколько сильных рук подхватило леди, и через мгновение она очутилась на палубе. Мердол поднялся за ней, тревожно оглядывая матросов, будто не веря в спасение. Его воображение, расстроенное последними событиями, и предельное изнурение питали подозрительность. Дальнейшее пребывание на борту не только не рассеяло ее, но усилило. Начать с того, что судно не имело имени. Команда состояла из случайных людей, набранных в ближайшем порту. Никто из экипажа не знал цели плавания, как и того, из каких краев явился корабль.
   Капитан каравеллы Рэдлей выслушал рассказ Мердола о крушении и обещал высадить их на берег. Однако на все вопросы ответил лишь молчаливой усмешкой. Вообще, капитан производил впечатление человека, когда-то раз и навсегда застегнувшегося на все пуговицы и очертившего себя крутом от остальных людей. Обычно глубокое разочарование, постоянная грусть или подавленное сильное чувство порождают подобные личности. Придя к такому выводу, Мердол отказался от попыток что-либо разузнать, но решил быть начеку.
   Буря кончилась, но каравелла продолжала оставаться на якоре. В канун полнолуния капитан объявил о каком-то празднике, в честь которого на палубу выкатили бочку с вином. К закату весь экипаж являл собой сонное царство. Рэдлей зашел в каюту Мердола.
   — Сэр, — обратился он к нему, — я не задавал вам никаких вопросов о гибели вашего судна, считая это нескромным. В свою очередь, мне не хотелось, чтобы вы выказывали любопытство к некоторым из моих причуд. Эту ночь я собираюсь провести на палубе один, и вы не должны протестовать, если я закрою за собой дверь до утра.
   Мердол не смел возражать. Нервы его находились в самом плачевном состоянии. Он почти не спал, и всего пару дней назад, поднявшись среди ночи на палубу, вновь увидел свой призрачный бриг, словно преследовавший его. Судно двигалось, хотя на нем не было парусов. В отчаянии Мердол бросился к пушке и выстрелил, вызвав панику среди команды, которая сочла его сумасшедшим. Ему следовало благодарить судьбу, что капитан не приказал связать его.
   Илиона притворилась спящей, когда Рэдлей заглянул в каюту, и, очевидно полагаясь на крепость ее сна, он не воспользовался замком. Меж тем поведение капитана насторожило девушку. Вскоре тишину, прерываемую только однообразным плеском волн, нарушил отдаленный звон ключей и тяжелые шаги капитана. Илиона осторожно выскользнула на палубу. Ярко светила луна, и море трепетало в ее лучах, как струны волшебной арфы. Почти беззвучны были аккорды ее, и лишь легкое покачивание корабля да раздутые паруса свидетельствовали, что дыхание жизни не пропадает даром в этом застывшем мире — мире, где тихое сияние серебряного гребня нежно прикасалось к лиловым прядям шелковых волн, оставляя искристые следы… мире, где не существовало вопросов и ответов, где царило полное согласие неба и воды. У штурвала стоял капитан Рэдлей, которому, верно, пришлось изрядно потрудиться, прежде чем он сам поднял паруса и выбрал якорь. Рядом с ним темнела фигура юноши-принца, как и прежде неподвижно сидящего в кресле. Едва ощутимый поворот судна подставил его лицо лунному свету, и леди увидала, как блеснули его глаза. Только блеск их был не живой — словно зеркальные, они вспыхнули отраженным холодным огнем. Почти до рассвета капитан с тоскливым нетерпением заглядывал в лицо юноши, словно пытаясь отыскать в нем признаки жизни. Но было все напрасно, и каравелла повторяла бесчисленные круги, из которых будто не могла вырваться.
   Потеряв надежду, Рэдлей закрепил штурвал и отнес своего тайного пассажира обратно в трюм. Илиона незаметно вернулась в каюту.
   Каково же было ее изумление, когда она обнаружила там Мердола. Полный ревнивых опасений, он выбрался из своего заточения через иллюминатор и, прыгнув в море, забрался на палубу по якорной цепи.
   — Я думаю, что, кроме нас с вами, никто больше и не догадывается о существовании секретной комнаты в трюме судна, — сказал он.
   — Мы должны уважать чужие тайны, — ответила Илиона, — и вдвойне Рэдлея, который все-таки спас нас.
   — Конечно, конечно! — усмехнулся Мердол. — Только зачем одна добродетельная леди следила за капитаном?
   — Меня интересовал не он, а его спутник, которого я случайно увидела в иллюминатор, — смутилась девушка.
   — Ах так… любовь с первого взгляда! Я и забыл, что мы обладаем родственными душами.
   Ночь кончилась, и утро следующего дня не принесло мореплавателям ничего хорошего. Горизонт обложило тучами, и вскоре новая буря, еще более свирепая, чем предыдущая, принудила экипаж оставить мысли о скором возвращении в гавань. Ужасный ветер гнал волны на север. Хотя на каравелле спустили все паруса и бросили якорь, судно, увлекаемое ураганом, стремительно понеслось вслед за волнами все дальше и дальше от земли и известных морских путей. Почти две недели море не успокаивалось, а когда наконец ветер стих, обнаружилось, что запасы продовольствия и воды подошли к концу. Истерзанный штормом корабль занесло в такую глушь морской пустыни, что вернуться или достичь ближайшей земли не было никакой надежды. Опасность гибели нависла над экипажем, вызывая разброд среди команды. Мердол мигом оценил обстановку. Воображение нарисовало ему картину голодной смерти или страшной жеребьевки, когда отчаявшиеся люди пожирают друг друга. Боясь, как бы суеверие матросов не связало неудачу с присутствием на борту потерпевших крушение, он повел игру, которая могла дать ему некоторые шансы. Его престиж капитана был сильно подмочен в глазах моряков тем, что он спас только себя и пассажирку. Недоверие вызывали и его отношения с Илионой. Но в руках Мердола был козырь, который разом мог вернуть ему положение, не говоря уже о власти над людьми, больно задевавших его самолюбие. И вот команду взволновало известие, что на корабле спрятан мертвец. Недовольство обратилось против Рэдлея и вылилось в бунт. Короткая схватка у капитанской каюты — и через несколько мгновений он уже стоял на палубе, привязанный к мачте.
   — Капитан, у вас единственный шанс остаться в живых: открыть команде вашу тайну, — обратились к нему моряки. — Почему судно не имеет имени? Что за покойник спрятан в трюме? Откуда явились вы сами?
   Рэдлей качнул головой:
   — Я готов к смерти, джентльмены, больше, чем вы. Потому не думайте, что меня испугом можно заставить заговорить. Тем не менее я отвечу на ваши вопросы, ради своей чести и жизни того человека, которого вы считаете мертвым. Итак, приготовьтесь слушать.
   Почти сотню лет назад в семье одного знатного герцога, имевшего владения чуть ли не во всех сторонах света, родился мальчик. С его появлением связывались самые горячие надежды — он был последним представителем этой древней фамилии и единственным наследником. До нас не дошло, какими талантами он обладал, известна только его странная привязанность к морю, около которого он мог проводить дни и ночи, а также причудливое тяготение к большим предметам. В случаях, когда эта страсть доходит до одержимости, ее прозывают гигантоманией. Юный герцог собрал целую коллекцию вещей, намного превосходящих свои нормальные размеры. В ней были книги с человеческий рост, прикованные к стене; хрустальная и золотая посуда, вмещавшая слоновые порции; замки с чудовищными ключами, повернуть которые могли бы не менее двух, а то и трех здоровых мужчин; сундуки, в которых при желании спрятался бы всадник, не слезая с коня. Когда наследнику не спалось на диване, способом послужить площадкой для дуэли, за стеной его комнаты распевал колыбельные песни целый хор. На одном из островов был воздвигнут дворец по собственному проекту герцога. Только ему не удалось воспользоваться им: жестокая и непонятная болезнь вселилась в его организм, и ни искусство знаменитых врачей, ни заботы преданных слуг, ни молебны у чудотворных мощей не имели силы исцелить его. И вот — сам ли организм нашел способ противостоять недугу, или это явилось следствием болезни, но герцог стал постепенно впадать в спячку, как это бывает у животных. Вначале он, не вынося солнца, погружался в сон в дневные часы, а ночью тоскливо бродил по залам дворца. Но все реже и реже бывали его пробуждения, совпадавшие обыкновенно с появлением луны. И наконец, только в ночи полнолуния жизнь возвращалась к нему, да и то на короткие мгновения. Следуя повелению герцога, не желавшему разлучаться с морем, которое он так любил, для него построили корабль, в трюм которого, как в склеп, он и был помещен. Дворец на острове вместе с герцогом покинули все, кто в нем обитал, а карты с его местоположением уничтожили. С тех пор много капитанов и команд сменилось на этом судне, пока не пришел наш с вами черед, джентльмены. Вы сами знаете, как щедро оплачивается ваш труд, но не скрою от вас, что многие из моих предшественников, да и я сам, мечтали, что проснувшийся однажды герцог укажет путь к острову. Стоит ли говорить, что красота и роскошь покинутого дворца намного превосходят легенды, которые о нем слагаются. Вот и все, что я могу рассказать вам, джентльмены.
   — Красивая сказка про остров сокровищ! — крикнул Мердол. — Почему бы вам не придумать что-нибудь еще? Например, фонтаны пресной воды, бьющие прямо из океана, или рифы, проросшие деревьями, на которых растет хлеб. Это показалось бы уместнее в нашем положении.
   Рэдлей презрительно прищурился:
   — Сэр! Вы— самозванец, а не капитан. Где ваш корабль? Каин! Где твой брат?
   Мнения разделились, однако большинство моряков считало, что герцог мертв и его надо немедленно выбросить за борт. Суеверие шептало людям, что мертвец навлечет гибель на корабль. Илиона выступила в самый разгар спора:
   — Джентльмены! Не знаю, стоят ли чего-нибудь для вас мои слова, но я заклиная вас своей любовью, оставьте герцога на борту. Он жив, мое сердце чувствует это. Если же необходима жертва — возьмите мою жизнь. Может быть, это я принесла неудачу. Подумайте — женщина на судне, да еще после кораблекрушения. А тот, кто плавал столько лет в трюме, — нет, не в нем причина.
   Мердол похолодел от этих слов. Ее судьба в одно мгновение могла повернуться в самую худшую сторону. Рэдлей яростно дернулся, пытаясь порвать веревки:
   — Стыдитесь, трусы! Эта женщина преподает вам урок отваги, которая и не снилась вашим устричным душонкам! Неужели среди вас не найдется ни одного мужчины и вы поднимете на нее руку?
   Моряки отошли в сторону, совещаясь вполголоса, затем вернулись.
   — Леди, — обратился один из команды к Илионе, — женщина на борту— плохо. Мертвец — тоже. Но вместе они могут остаться безвредными. Ваша любовь к герцогу способна растрогать нас, но готовы ли вы обвенчаться с ним, чтобы подтвердить свои слова? С его стороны мы, вероятно, не услышим возражений.
   — Согласна!
   Мердол хотел что-то возразить, но, взглянув на сумрачные лица моряков, передумал. Теперь все внимание сосредоточилось на леди. Рэдлея развязали. Этим же вечером он совершил обряд венчания с Библией и кипарисовым крестом из каюты герцога. Жуткое зрелище являли собой жених и невеста в багряном отсвете вечерней зари. Он — неподвижно сидящий в кресле с закрытыми глазами и она — коленопреклоненная, сжимающая его ледяную руку в своей.
   Когда церемония закончилась, моряки снова подступили к Илионе:
   — Три дня вы можете вкушать радости семейной жизни, леди. Но если за это время наше положение не изменится, вы покинете корабль вместе со своим избранником.
   — Море поможет нам, — отвечала Илиона.
   И опять ее слова сбылись. Уже на второй день они наткнулись на останки шхуны, попавшей на рифы. Экипаж покинул ее, но в трюмах оказалось достаточно пресной воды и пищи, чтобы продолжить плаванье. Тем не менее жизнь на каравелле не могла войти в прежнее русло. Рэдлей сторонился предавшей его команды и фактически отказался от командования. Зато Мердол с охотой занял его место. Матросы не очень-то доверяли ему и подчинялись только потому, что он ловко играл на их жадности. Теперь он выступал горячим защитником герцога и соблазнял моряков поисками заброшенного дворца. Роскошь тайной каюты герцога, поразительное везение Илионы, о которой особенно красноречиво повествовал Мердол, — все это вселяло надежду в реальность фантастического острова. Страсть легкой наживы усиливала эту надежду.
   Илиона меж тем не стремилась к возвращению. Сердце ее трепетало от нежности и любви к прозрачному юноше, чьи холодные уста оставались немыми, а тонкие пальцы не согревали поцелуи. Сколько причудливых и страшных фантазий пронеслось в душе Илионы за долгие ночные часы, проведенные в каюте герцога. Сон не смел прикоснуться к ее глазам, ибо здесь спал Тот. Подобно грозному властелину, он остановился на самой черте, разделяющей жизнь и смерть, он занес ногу над бездной и не сделал шага. Ни единым звуком девушка не смела нарушить молчания, ибо здесь молчал Тот. Он вмещал в себя разом и мудрость, и безумие, славу творения и ее отрицание. За его покоем чудилась способность слышать мысли, в его гордой красоте таилась мука, известная одному Прометею. И, словно подчиняясь жуткому приговору, в этом застывшем мире стучало только механическое сердце часов, и лишь стрелки плыли сквозь время, бессмысленно повторяя свой вечный круг. Но бывали другие ночи — когда мрак сгущался, преображаясь в вине, когда дикий хмель под гулкий ритм волн пьянил голову Илионы; когда, почти теряя рассудок, она срывала с себя одежды и пускалась в танец перед спящим герцогом. Но он не пробуждался от ее объятий, не чувствовал ее слез, и даже когда в исступлении она наносила ему удары, лицо его по-прежнему хранило ясность мраморного изваяния. Ни любовь, ни ненависть людская не имели над ним власти, но леди была не в силах смириться с этим. Она верила в чудо и ждала его.
   Все судно превратилось в корабль одержимых. Они забыли о береге, они потеряли представление о счете дней, они желали одного — и, наконец, море явило им милость. Уж не в одно полнолуние кресло с герцогом поднималось на палубу к штурвалу, и матросы, притаившись, ждали его пробуждения. Временами оно казалось таким близким: поднимались тяжелые веки, вздымалась грудь от судорожного вздоха, теплели руки… Но лишь жалобный стон вырывался из его сомкнутых губ — и снова он замирал в неподвижности.
   Однажды в надвигающихся сумерках ветер принес на корабль тонкий, едва уловимый аромат, навевающий сладостные воспоминания. Незаметно для себя команда каравеллы погрузилась в сон. Илиона также склонилась на палубу у самых ног герцога. Ей казалось, что она закрыла глаза всего на мгновенье, но когда снова подняла голову, то увидела на горизонте бледные знаки рассвета. Луна роняла последние капли своих красок на паруса, становясь прозрачной. Герцог покинул свое извечное кресло и стоял у штурвала. Тихая улыбка, делающая его похожим на ребенка, светилась не только на лице, но и во всей его фигуре. Он будто играл в море, корабли, в самого себя… Судно быстро скользило к причудливому острову, увенчанному серебристыми башнями, даже издали поражавшими своими размерами, словно они были воздвигнуты циклопами.
   Весь дворец, расположенный на скалах, в переплетении бесчисленных галерей, заросших плющом стен, изысканных висячих садов и горбатых мостиков, являлся как рыцарская перчатка великана, простертая из-под воды к небу в мольбе или укоре. Найдя узкий проход среди зубчатого кольца рифов, окружающих остров, корабль вошел в уютную бухту под сенью старых ив. Они протягивали к воде свои длиннолистые ветви, скрывая подножие обрывистого берега.
   Мягкий толчок тряхнул палубу, и судно остановилось. Светящиеся морские звезды поползли в сторону, прячась за камнями. Герцог спустил трап и спокойно сошел прямо в прозрачные волны. Вода доходила ему до пояса. Он обернулся к Илионе и, взяв ее на руки, бережно понес к берегу. Никто из команды не просыпался. По живописной дорожке, среди благоухающих цветов, меняющих окраску по мере того, как люди проходили мимо, герцог вел Илиону в свой волшебный дворец.
   Извилистый лабиринт бесконечных фантастически убранных комнат повторял нежную красоту садов на широких террасах. Малахитовые колонны чередовались со стволами деревьев, кроны которых скрывались за сводами потолков. Золоченый архитрав карнизов тонкой паутиной обрамлял воздушные видения плафонов. Стены из тончайших пластин мрамора казались прозрачными, пол отливал перламутром, и казалось, что ноги ступают по дну серебристого ручья. Невероятная высота потолков, простор галерей, укрытых стеклянными куполами, — все превращало дворец в гигантскую раковину, а людей — в гномов, случайно забравшихся в нее.
   Все больший восторг охватывал Илиону при каждом шаге. Ей уже не хватало сил переносить это необъятное чувство красоты и счастья, и когда у хрустальных дверей, ведущих в тронный зал, герцог поцеловал ее, она потеряла сознание.

   Привели в себя Илиону громкие голоса. Они гулко отдавались под сводами, нарушая их вековую тишину. Будто во сне леди увидела команду каравеллы во главе с Мердолом. Они срывали драгоценные ткани с высоких окон, хватали золотые канделябры, ковры, гобелены. Все, что представляло какую-нибудь ценность, летело в матросские сундуки и переправлялось на корабль. Наконец Мердол, заметив, что первый азарт моряков несколько поостыл, подозвал к себе трех человек:
   — Пора убить герцога, — молвил он, указывая на двери.
   — Может, оставим ему жизнь? Не пустится же он за нами в погоню по воде, — заметил один из матросов.
   — Ты в этом уверен? — воскликнул капитан. — Да разве не заколдован весь этот дворец и остров? Разве не заснули мы все, хотя сторожили герцога?
   Убежденные его доводами, моряки повернулись, чтобы идти в тронный зал.
   — Стойте, стойте! — в ужасе крикнула Илиона, пытаясь остановить их.
   Она бросилась к ним, цепляясь за обнаженные клинки и стараясь преградить дорогу. Внезапно обе створки массивной двери дрогнули и медленно растворились. За ними никого не было, но протяжный звук, подобный дальнему зову охотничьих рогов, влетел в залу, и эхо, повторив его, откликнулось во всех залах дворца. Моряки замерли. Второй звук, многоголосый и громкий, за ним третий, четвертый — целый поток хлынул из дверей, заполнив пространство. Люди не могли противостоять этому водопаду музыки и побежали. Дворец оказался титаническим органом, и смерть ждала каждого, кто посмел бы встать на пути гармонической лавины, несущейся по извилистым коридорам к выходу. Мердол схватил оглушенную Илиону на руки и последовал за своими сообщниками. Последний взгляд леди успел запечатлеть в просвете стен тонкие руки герцога, устремленные к клавишам.
   Море яростно кипело вокруг судна, когда оно покидало бухту, однако плаванье завершилось благополучно. Через месяц путешественники уже были у родных берегов. Команда, захватив награбленную добычу, переправилась на землю, не заходя в порт. Па каравелле остался один Рэдлей. Мердол взял на себя заботу об Илионе. После пережитого потрясения во дворце герцога она, казалось, утеряла рассудок, и тщетно Мердол, терзаемый совестью, ожидал, что ее затмение со временем пройдет. Наконец по совету врачей он решил прибегнуть к целению, которое могло дать результат, но грозило опасностью смерти. По миниатюре, украденной во дворце, Мердол заказал куклу, которая должна была бы как две капли воды напоминать герцога. Посаженный в кресло двойник предстал перед Илионой. Результат оказался совсем неожиданным. Леди и кукла исчезли на следующих же день, и никто не мог найти их следа.
   Прошел год после этих событий. Мердол готовился к свадьбе с известной красавицей, нашедшей способ укротить его дикое сердце. Перед обручением, следуя капризу невесты, он в последний раз вышел в море, чтобы затем сжечь судно в знак прощания со своей разгульной молодостью. Как и в первый раз, внезапный ураган сорвал его планы, пустив корабль ко дну. Привязанный к обломку мачты, Мердол тщетно пытался бороться со злобой морского гения.
   Наступила ночь, и сквозь разрывы низко несущихся туч проглянула полная луна. В завываниях ветра капитан услышал далекие звуки органа. Они приближались, становясь все громче и громче, пока не заглушили рев океана. Волны, подчиняясь музыке, становились все выше и грознее. Торжественное траурное шествие, прерываемое рыданиями высоких голосов, звучало в этой мелодии, потрясающей стихию. Руки Мердола ослабли. «Возмездие?»— мелькнула страшная мысль. Но внезапно похоронные звуки сменились ясной песней весны. Это было прощение — и шторм начал стихать. Как мираж, возник перед Мердолом силуэт каравеллы, и через мгновение он лежал на палубе. Над ним склонился капитан Рэдлей. У штурвала опять темнела неподвижная фигура герцога, сидящего в кресле. Рядом с ним стояла Илиона. Мердол приблизился к ней.
   — Илиона! Убей меня, но ответь, ты ли окончила мелодию, что управляла бурей?
   Леди молчала, улыбаясь той же легкой улыбкой, что была на прекрасном лице спящего герцога.
  
         Цветок кобольда
   
   У каждого на земле свой путь, но одни забывают его и сворачивают в сторону, другие останавливаются, третьи ищут иную дорогу, сменив старую. И порой так трудно сохранить верность начальной цели, особенно на закате дней, когда силы на исходе.
   Вот так случилось, что один человек, по имени Тульп, всю жизнь странствовал по миру и искал любви. Не простой, а необыкновенной, такой, которая превращает жизнь в сказку, открывает небесные двери, дарит счастье и преображает все вокруг. Однако шли годы, он никого не встретил, возраст обрекал на неудачу его несбывшиеся надежды, и бедняга только по привычке передвигал ноги и вглядывался в лица прохожих. Само странствие превратилось для него в смысл существования.
   Однажды, осенней порою, Тульп заблудился в горах. Спускались сумерки, с хмурого неба накрапывал дождь. Не было поблизости и следов жилища, но внезапно путник наткнулся на деревянный крест, второй, третий, еще, решетку ограды — и он понял, что попал на старое заброшенное кладбище. Заросшая травой дорога, облетевшие кроны печальных деревьев, запущенные холмики могил свидетельствовали о том, что кладбище давно никто не посещал. Поддавшись настроению, Тульп задумался о своей судьбе и, возможно, не столь далеком конце…
   Откуда-то донеслись унылые удары колокола. Они приближались, и вскоре в полутьме вырисовалась причудливая процессия. Шестеро человек в траурных лиловых одеяниях шли впереди с горящими факелами в руках. Седьмой в монашеском клобуке нес небольшой колокол и время от времени бил в него. За ними следовала шестерка белых лошадей, впряженных в открытую серебряную карету. В ней на постаменте стоял кованый гроб, укрытый богатой парчой. Кавалькада всадников в рыцарских латах сопровождала гроб. Печальный кортеж приблизился к кладбищу и остановился. Слуги с факелами устремились за ограду, но вскоре вернулись.
   — Ничего, ни одной пустой могилы, — доложили они всадникам.
   Безнадежно махнув рукой, один из рыцарей приказал двигаться дальше. Процессия вновь выстроилась и двинулась в ночь. Часть сопровождающих, вероятно показывавших дорогу, повернула домой.
   Тульп подошел к одному из нищих, только что получившему от всадников щедрую подачку, и спросил его о странной процессии.
   — Видите ли, господин странник, эти люди ищут место, где бы похоронить ведьму. По приказу короля никто не вправе выкопать для нее могилу, так как на него ляжет проклятие и он станет наследником колдовских чар. Вот они и ищут уже готовую, вырытую могилу, в которую бы еще никого не положили.
   — Долго же им придется искать, — задумчиво произнес Тульп.
   — И не говорите, сударь, — согласился нищий. Уже и сам король помер, и замок, где жила ведьма, почти разрушился, а катафалк с ее телом все скитается по земле и нигде не находит прибежища.
   — Так что стоит бросить его? — спросил Тульп. — Поди, и от ведьмы за много лет лишь кости остались.
   — Вот и ошибаетесь, господин. Ведьма цела, как в день своего упокоения. Уж много раз то власти, то разбойники останавливали процессию, думая, что им морочат голову и перевозят какие-нибудь сокровища. Но когда открывали крышку, то убеждались, что все как есть. Мало того, что тление не коснулось даже ее мизинцев, но открытые глаза сверкают тем же блеском, что у живой. Вот почему провожатые боятся и ослушания, и самой покойницы и готовы скитаться до скончания века.
   Странно заныло сердце Тульпа, словно история эта имела отношение к нему самому. Но дорога вела его дальше, и он последовал ей, хотя и был уверен, что никто и ничто не ожидает его в пути.
   Прошло немного времени, и Тульп набрел на уютную деревеньку. На окраине ее стояла стеклодувная мастерская, и все проходящие мимо могли полюбоваться изделиями мастеров, а то и приобрести что-нибудь. Тут были и изысканные вазы, и кубки из цветного хрусталя, и украшения для женщин, и сладкозвучные колокольцы, и забавные игрушки для детей. Но Тульпу больше всего понравились стеклянные картины с резными пейзажами, цветами и фигурами людей. На одной из них была изображена прелестная юная девушка, склонившаяся над озером, из которого ей навстречу вставало ее отражение. Под определенным углом казалось, что красавица поднимает глаза и смотрит улыбаясь на зрителя. Легкий поворот — и глаза ее опускаются, взгляд устремляется вниз. Теперь уже отражение улыбается волнующим блеском глаз. Тульп буквально влюбился в портрет и приобрел его, отдав за него все имевшиеся у него деньги. Что с ним делать дальше, он не знал, так как не имел дома, где мог бы повесить его.
   Договорившись с хозяином, он остался в мастерской — пережить зиму. В благодарность за гостеприимство Тульп взялся помогать стеклодуву в его работе. Вскоре он узнал, что пленивший его портрет сделан не хозяином. Какой-то мастер, живущий в Серебряных рудниках, создает резные картины и присылает их на продажу. Долго не хотел хозяин указывать Тульпу дорогу к таинственному художнику, но наконец признался, что создает их кобольд, живущий в подземных штольнях. Не смея появиться на поверхности, он посылает гнома со своими работами. Тульп, вдохновленный стеклянной красавицей и надеждой встретить ее во плоти, уговорил хозяина и через пару дней последовал в штольни за крошечным человечком в красном колпачке.
   В глубине горы, у вечно пылающего горна они нашли старого кобольда. Он был прикован золотой цепью к стене, но мог передвигаться и работать. Тульп рассказал о себе и о пробужденной надежде встретить свой идеал, который так странно проявился в творении кобольда.
   — Нет, я не мечтаю заключить в объятия мою грезу, но лишь увидеть ее, чтобы понять, что моя жизнь не прошла впустую, что я искал, ту, которая существует, а не плод моего воображения, что я кому-то нужен в этом огромном, чужом мире! — убеждал он духа земли.
   Наконец кобольд кивнул.
   — Ты видишь, я сам пленник, но я понимаю тебя и готов помочь. Среди чудес подземного царства есть цветок забвения. Он утешает тех, кто любит, кто искренен и чья душа в скорби. Признаюсь, что и я прибегал к помощи волшебного цветка, чему свидетельство — мои творения. Однако, в свою очередь, ты должен достать мне триста тридцать третью страницу из книги заклинаний доктора Фауста. Она поможет мне освободиться от плена и увидеть еще хоть раз свет солнца. Увы, после этого я ослепну, но этот миг стоит всей жизни.
   И Тульп вернулся в мастерскую, простился с хозяином и поспешил в путь.
   Вскоре он оказался в тихом городке Шопфен. Там в таверне Золотого Льва, по сохранившимся преданиям, в 1529 году Мефистофель расправился с доктором Фаустом, который продал ему душу, чтобы вернуть молодость, пережить любовь и исполнить все свои желания. Тульпу удалось в Вальпургиеву ночь оказаться в легендарной таверне, где раз в год повторялись события случившейся трагедии. В полночь Дух Зла явился к ученому, насмехаясь над ним. Доктор собрал все остатки своих знаний и, взяв в руки освященную шпагу, вступил в бой с Мефистофелем. И прежде, чем коварство и обман Черного Духа восторжествовали, он сумел нанести ему удар, от которого тот навсегда охромел. Но не это, конечно, заняло Тульпа. В суматохе сражения он сумел схватить книгу Фауста и вырвать нужную страницу. Он уже выбрался на улицу, когда услышал предсмертный крик доктора. Крылатая тень зловещего Мефистофеля выскользнула из окна и взвилась в воздух, сжимая в объятьях бездыханное тело Фауста.
   Вскоре путник вновь оказался в серебряных копях кобольда. Тот ожидал его и с радостью прижал к груди пожелтевший пергамент.
   — Я испытываю радость такую же, как в своей юности, — признался он Тульпу. — В ту пору я по ночам поднимался на поверхность земли и проникал вместе с лунным светом в покои старинного замка Бойген. Там спала прекрасная баронесса Райпет, и я любовался ею до рассвета. Наверное, мои чувства так и остались бы в тайне, но безумная мечта о внимании красавицы однажды объяла меня, и я не мог противиться. Понимая, что союз с Райпет немыслим, что уродливый кобольд никогда не тронет сердце красавицы, я решил воспользоваться волшебством и явиться перед ней в образе знатного рыцаря. Для верности моей затеи я, зная склонность Райпет к драгоценным камням, захватил с собой два дивных изумруда из сокровищницы гномов. Мой план удался как нельзя лучше. Красавица ответила на мои чувства, а изумруды ослепили ее глаза. Но возмездие не заставило себя ожидать. Пропажа драгоценностей всполошила подземный народ. Я был заподозрен и посажен на цепь. Идя по моим следам, гномы явились к Райпет. Увы, изумрудов они не смогли найти. Лишь по прошествии времени стало ясно, куда они делись: у баронессы родилась дочь с изумрудными глазами, и их уже никто не мог отобрать, не повредив драгоценности. Проклятие гномов пало на мать, и она вскоре умерла, а затем переместилось на дочь, лишив ее счастья и радости жизни. Она тоже вскоре покинула белый свет, но волею судьбы была лишена возможности вернуться в землю, где я ждал ее. Теперь мне остается лишь встретить свет солнца, а тебе отдать цветок забвения печали.
   В глубокой пещере, на самом дне серебряных копей, на берегу подземного озера они нашли легкий челнок. Он повлек их вокруг аметистового островка, на котором рос волшебный цветок со светящимися лепестками и с пряным ароматом, напоминающим запахи всех цветов на свете. Тульп наклонился к нему… Нежная головка девушки с прозрачным лицом и огромными изумрудными глазами отделилась от цветка и потянулась к нему навстречу. Легкий, как пушинка, поцелуй коснулся его губ.
   — Я— Ирис! — шепнула она. — Наконец-то мы встретились. Как же долго пришлось ждать тебя!
   Чистое, горячее сердце с полнотой нерастраченных чувств раскрывалось Тульпу, и трепет его передавался дуШе путника, как звук свирели уснувшим горам. Время остановилось, минуты растянулись до дней.
   Наконец кобольд положил руку на голову склоненного Тульпа:
   — Тебе, конечно, вскоре будет мало поцелуев цветка, и ты захочешь вернуть эту душу в живой мир, но тогда тебе придется искать ее по всем путям и завершить ее судьбу в замке Бойген, где она родилась!
   — Я знаю, где ее искать, — воскликнул Тульп. — Я уже встречал ее на своем пути.
   И снова его ждала дорога, но он вернулся к ней с радостью и надеждой победить судьбу. Зная, что прошлое повторяется в событиях будущего, он не стал искать Ирис в тех местах, где встретил ее. Тульп отправился в замок Бойген, на который ему указал старый кобольд. Пустой, полуразрушенный, он нес на себе печать проклятия и отпугивал людей. В самом деле, разве в безлунные ночи он не озарялся неведомым светом, разве не доносились из готических окон глухие голоса и звуки музыки, разве каждый, кто желал войти, не встречал у ворот рыцаря в потускневших золотых доспехах с короной на шлеме? Огромный конь грыз удила, а король-рыцарь держал обнаженный меч в руках и грозил смертью. В округе рассказывали, что в замке некогда жила вместе с матерью красавица с изумрудными глазами. Никто не знал ее отца, и печать незаконнорожденной помешала крестить ее. Тем не менее еще в юности король, будучи тогда принцем, пленился ею. Однако она отвергла его. Оскорбленный владыка поклялся отомстить. Любого, кто поддавался чарам красавицы и искал ее руки, подстерегала смерть. Поклонники исчезали, и никто не мог указать их следа. Был пущен слух, что зеленоглазая владелица замка — ведьма и ей подвластны тайные силы, которые и творят безнаказанное зло. Однако до времени никто не смел прямо обвинить ее.

   Меж тем король женился и, казалось, должен был оставить в покое свою обидчицу. Увы! Слушая ночью сонный бред супруга, королева поняла, что при первом зове из проклятого замка Бойген король бросит все и уйдет к зеленоглазой красавице, ибо сердце его полно дикой страсти. Тогда королевская семья начала травлю. Наемные убийцы, отравленные фрукты, колдовские чары — все пошло в ход. И однажды дух красавицы отлетел. Королевская чета сама отправилась убедиться в ее смерти. Вернулись они потрясенными. Мертвая красавица лежала с открытыми глазами, и никто не мог закрыть их. Слава ведьмы как будто получила подтверждение, и король запретил хоронить Ирис в родовом замковом склепе. Снарядив траурный кортеж, он отправил тело отверженной на все четыре стороны в поиске пустой могилы. Город за городом, кладбище за кладбищем обходила печальная процессия, но нигде не находила места успокоения. Казалось бы, что стоило вырыть яму и предать земле железный гроб? Но никто не желал, чтобы их край оскверняло тело ведьмы.
   Замок был предан проклятию, и никто не должен был входить в него. Чего боялся король? Возвращения мертвой красавицы в свои владения? Трудно сказать, но только гремучая смесь любви и ненависти не оставила владыку и после собственной смерти: безумный страж, он внезапно возникал перед каждым, кто хотел переступить порог проклятого замка.
   Теперь Тульп с грустью думал, сумеет ли он не то что победить — хотя бы устоять в битве с грозным противником. Но за его спиной стояла нежная Ирис, девушка его грез, та единственная в мире, которая приняла любовь скитальца и ответила ему равным чувством. Потерять ее для Тульпа было хуже, чем потерять весь мир. Добыв оружие, доспехи и коня, пугник стал ждать своего часа.
   Он пришел в ненастный вечер, когда раненое солнце падало в лиловые тучи, обагренные алой кровью заката. Из леса, скрипя колесами, выехала траурная колесница в сопровождении своего измученного кортежа. Монах впереди перестал звонить в колокол, факельщики замедлили шаг, с робостью взирая на замок. Только здесь, по словам кобольда, могла завершиться судьба Ирис.
   Длинные тени всадников пали на пестрый ковер лута. Вероятно, они решили ворваться в замок силой. Взяв наперевес тяжелые боевые копья, они понеслись к воротам. Громко затрубил рог, и навстречу рыцарям вылетела огромная фигура короля. Золото его панциря слепило глаза, косматая грива вороного коня развевалась, сверкающий меч с невероятной быстротой кружился в воздухе с протяжным свистом. Как промахнувшийся ястреб чертит дугу над землей и взмывает в вышину, так семеро всадников, внезапно свернув с пути, возвратились обратно к замершей процессии. Тогда Тульп стегнул своего коня и ринулся на могучего стража. Вот все ближе противник, сейчас они сшибутся в мощном ударе, — но словно сильный порыв ветра пахнул в лицо путнику, а меч его прорубил воздух. Король-привидение был бесплотен! Подав знак кортежу, Тульп распахнул старые заржавленные ворота.
   Этой ночью в замке собралось множество народа, и трудно было сказать, кто из них живет теперь, а кто жил когда-то. В капелле звучал орган, и пение молитв эхом разносилось по всем залам. Отблески факелов плясали по стенам. Тульп хотел отнести гроб с телом в склеп, но перед ним вновь явился король и заступил ему дорогу.
   — Ее отец неизвестен. Она не' крещена и не смеет занимать место под церковными сводами, — пронесся в воздухе суровый шепот.
   — Ее окрестят сейчас, — возразил путник.
   — Крестить мертвую? — возмутилась толпа.
   — Она жива! — отчаянно крикнул Тульп. — Ее душа заключена в цветке, я видел ее!..
   Тяжелое молчание повисло в замке. По знаку священника с гроба сняли крышку. Красавица с широко раскрытыми изумрудными глазами явилась взорам окружающих. Откуда-то появился кобольд и бросил на грудь ее волшебный цветок. Ирис шевельнулась и скрестила руки на груди.
   — Разве это не знак согласия? — воскликнул Тульп.
   Священник, заикаясь, прочел молитвы, помазал миром и окропил ее святой водой. Тульп сам надел крест на шею девушки. Мгновение — и она поднялась из гроба и оперлась на руку своего возлюбленного. В тишине раздался перестук камешков: два крупных изумруда упали на пол и подкатились к ногам кобольда. Он поднял их, чтобы вернуть гномам, и кивнул дочери. Вместо зеленых лучей ее лицо озарилось лилово-синим светом озерных ирисов…
  
         Летучая мышь
   
   Не буди спящих ведьм, как бы ни были они прекрасны и ни взывали к твоей жалости, — молвил умирающий король своему наследнику, принцу Тибурсию.
   Сын, глотая слезы, кивнул, но тогда не придал особого значения последним словам отца. Мало ли мрачных легенд, туманных сказаний, проклятых мест на их земле, чтобы всех их помнить. Послушать стариков— так лучше запереться в замке и соблюдать их заветы, не выходя за порог. Вряд ли сам король в дни своей молодости был столь осмотрителен и благоразумен.
   Впрочем, юный наследник отнюдь не относился к числу людей легкомысленных и рисковых. Просто до сих пор ему всегда сопутствовала удача, он верил, что судьба к нему благосклонна, и привык в любых обстоятельствах чувствовать себя счастливым.
   В этом ему служил опорой родовой замок, в котором он родился и жил. Расположенный на четырех сходящихся холмах у прозрачного озера, очертаниями он походил на крест и осенял благословением рощи, поля и луга. Не одно поколение королей помнили его стены — стяжавших славу своему правлению, оставлявших в наследство добытые сокровища, вверявших стенам тайны своих стремлений и любви. Ворота замка не запирались, и многочисленные гости могли войти сюда в любое время и встретить радушный прием. Прихотливый вкус владельцев создав здесь целый лабиринт изысканно убранных интерьеров в бесчисленных комнатах, залах и галереях, так что каждый гость мог найти для себя место, к которому лежала его душа. Мечты, желания, воспоминания, как по волшебству, воплощались в жизнь в покоях замка, и горец находил здесь бревенчатые стены охотничьей хижины, увешанной шкурами диких животных, а за окнами заснеженные вершины, а выросший на берегу видел линию морского горизонта и слышал за стеной шум прибоя. Кому-то радовали глаз красоты леса, кому-то — нагота пустыни, кто-то оказывался в весне, кто-то — в осени. Словно вернувшись в детство, люди погружались в атмосферу игры и сказки. Желания их на мгновение сбывались, и они становились счастливыми. Каждый мог почувствовать себя уже не гостем, а хозяином, сидя в позолоченном кресле перед камином или бродя в тускло освещенных галереях среди зеркал, отражающих королевские наряды. Любители шумной веселой толпы попадали на балы, замкнутые мечтатели могли за все время пребывания в замке не встретить ни единой души, — но все ощущали чуткое внимание незримых слуг.
   Сам король служил гостям в своем доме. И не было человека, который покинул бы замок без подарка. Одни получали цветы, другие — перстни, третьи — амулеты, приносящие удачу, четвертые — стихи или сказки, которые нередко сбывались. Было ли это утешение для уходящих из сказки, воспоминание о пережитом или дар сердца на дальний путь по жизни — трудно сказать, только роскошь общения превосходила простую игру и задевала самые глубокие струны души. Король был счастлив и щедро делился радостью со своими подданными.
   Меж тем давно известно, что где бы ни было добро, к нему непременно притягиваются темные силы, которые без него буквально не могут существовать. Недалеко от королевского замка простиралось урочище Серых Скал. Там скрывались голодные волки, жили ядовитые змеи, гнездилось воронье. Там встречались колдуны-оборотни, собирающие в полночь заговоренные травы и цветы. Рассказывали, что семейство чародеев издавна обитает в глубоких пещерах урочища и даже выстроило под землей каменный дворец. В нем день и ночь пылает подземное пламя, и в жерлах узких труб, ведущих на поверхность, тоскливыми голосами воет ветер. В ночи полнолуния во дворце собирается на пир всякая нечисть, но редко там царит веселье. Кровавые ссоры и драки вспыхивают на этих сборищах, и случайные путники, которые заблудились и попали на пиршество, теряют рассудок, а порой и саму жизнь.
   Зная о своей неприглядности для местных жителей, обитатели урочища использовали самые сильные заклинания, чтобы придать себе хоть малую толику привлекательности. Можно спорить, насколько им это удалось, но очарование, за которым они прятали свою сущность, несло в себе отпечаток нечистоты и зла.
   Тем не менее их усилия не пропали даром, в иерархии волшебных сил они получили титул Темных Фей, вместе с древней фамилией своих предков графов Карабосс. Одна из представительниц этого клана, Мэйгл Тереза Бор, вынашивала особо честолюбивые замыслы. Она заявляла претензии на все окрестные земли, собиралась свести в могилу королевскую семью и, главное, разрушить замок, ибо крест, царивший над округой, ограничивал власть Карабоссов и лишал их свободы.
   Графиня обладала бешеной энергией разрушения и безудержным характером и могла бы добиться многого, но ее неуживчивость ввязала ее в борьбу с собственной семьей. Еще в детстве она, старшая дочь, вынуждена была ухаживать за своей сестрой, любимицей родителей. Ревность и обида захлестывали Мэйгл, а тут еще пришлось подменять мать в хозяйственных заботах. Исполненная ненависти, она тем не менее преуспела в делах, став расторопной и распорядительной. Никто не заметил, как Мэйгл очутилась во главе семьи и всех подчинила своей воле. Попытка выдать ее замуж и тем самым избавиться от нее провалилась. Супруг ее, сынок лесного чародея из соседней страны, сбежал от нее так скоро, как смог, а скандалы в семье стали невыносимыми. В ссору и распри вовлеклась вся родня, и вот Мэйгл Тереза Бор, графиня Карабосс, была заточена в подземной башне дворца. Ее заковали в цепи и погрузили в волшебный летаргический сон, от которого она пробуждалась лишь в ночи полнолуния, чтобы принять пищу. Наверное, тогда и родилась легенда о спящей красавице ведьме. Так или иначе, но ей, несмотря на истощение, удалось однажды вырвать цепи и выброситься в окно. Однако на земле ее тела не нашли, зато над головами стражей чертила бесшумные круги огромная летучая мышь. Слуги загнали ее в холодные пещеры и обрушили каменные своды, чтобы она не нашла обратного пути. И вот — многие годы никаких вестей о судьбе Мэйгл…
   Однажды Тибурсий возвращался в королевский замок и был застигнут непогодой. Ураганный ветер погнал его к урочищу Серых Скал, где он решил переждать бурю. Усталость погрузила короля в тревожный сон. Сквозь хаос видений явилась ему коленопреклоненная красавица с черной гривой спутанных волос. Рыдая и моля о помощи, она протягивала к нему руки, и мучительный стон ее разрывал душу. Проснувшись, Тибурсий взял секиру и стал расчищать завал, скрывавший вход в пещеру. Вот рухнула последняя преграда — и сердце короля замерло. Темная туча летучих мышей с писком вырвалась из подземелья и рассеялась по окрестности. С тяжелым чувством король вернулся домой. В замке его уже ждал гонец с посланием из урочища Серых Скал. Мэйгл Тереза Бор, графиня Карабосс, свидетельствовала ему свое почтение и дружбу и предлагала поставить точку на всех разногласиях между королем и двором Темных Фей. Тибурсий досадливо нахмурился. «Из-за колдовства этих ведьм мы враждуем с соседями и, защищая наш народ, спасаем от наказания самозваных графов».
   Он не стал отвечать, тем более что ему предстояли более приятные хлопоты — король собирался жениться. Выбор его пал на прелестную принцессу Антонию из страны за тремя морями. Его избранница сочиняла и пела песни, которые утешали и вдохновляли моряков. Говорили, что эти песни помогали найти дорогу в тумане и спастись от кораблекрушения. Но для Тибурсия было достаточно один раз услышать песню любви, которую принцесса послала ему, пропев ее ветру.
   В канун свадьбы Тибурсий вспомнил о фее из урочища и словах отца. Как прежде, он почувствовал легкую тревогу, но отогнал печальные мысли. Приглашать графиню на торжество он и не думал, но и запирать ворота замка, изменяя своему обычаю, тем более из страха, не собирался. В конце концов, врагов нужно знать в лицо, а так как зло не вечно, то, может быть, удастся этих темных фей переделать в светлых. Как-никак, если он даже разбудил ведьму, то не против ее воли. Она должна испытывать к нему благодарность. Будь что будет, решил король.
   Пышно отпраздновали свадьбу в замке, однако не обошлось без недоразумений. Король и королева неожиданно потеряли друг друга. Королева отлучилась на минуту, чтобы заменить сломавшуюся брошь, а вернувшись, увидела, что Тибурсий танцует с другой дамой. Как странно — король не заметил подмены и был уверен, что танцевал со своей избранницей. Тем неожиданней оказалась для него обида Антонии. Впрочем, ситуация быстро разрешилась, когда мажордом сообщил им, что на бал явилась темная фея. Злую шутку с монаршей четой могла сыграть лишь Карабосс, подсунув королю двойника Антонии. Она не удостоила хозяев поздравления, лишь издали, поймав их взгляд, послала лицемерную улыбку, присев в насмешливом реверансе. Странное платье феи обращало на себя внимание: рукава разлетались, как крылья, перепонки сверкали зловещим огнем. На груди ее висело хрустальное зеркало в форме сердца, и в нем отражались лицо и фигура королевы.
   Еще недолго — и она исчезла с бала, не дождавшись праздничного застолья. Но стоило королю с облегчением пошутить, что его аппетит от этой выходки Карабосс не ухудшится, как у него тотчас сломался зуб.
   Несмотря на вызывающее поведение Карабосс, недобрые предчувствия супругов не сбывались. Первые годы совместной жизни короля и королевы текли безмятежно и счастливо. Но вот на солнце, светящее замку, стали наплывать тучи невзгод и испытаний. Началось с того, что в государстве за тремя морями, откуда прибыла Антония, появилась масса дел, с которыми родные ее не могли справиться и требовали ее присутствия. Все чаще и чаще королевская чета должна была разлучаться, Антония спешила на помощь своей семье. В это же время занедужил король. Словно отрава разлилась в его душе, тоска и сомнения в себе, своей жизни, любви королевы. Судьба не дарила им наследников, неурожай в стране подтачивал благополучие, фантастические приемы в замке требовали много сил, а они постепенно таяли. Тибурсий проводил долгие бессонные ночи у камина, мысли о смерти все чаще будоражили его.
   Вдобавок ко всему что-то стало меняться в замке. Многочисленные певчие птицы, воробьи, голуби уступили свое место крикливой стает ворон. В ночные же часы в замке царили летучие мыши. С наступлением темноты с высоких потолков срывались целые гроздья нетопырей, и в свете канделябров их уродливые тени метались по стенам, пугая слуг. Если раньше служить в замке почиталось за высшую честь, то ныне страх заставлял людей отказываться от места. Замок ветшал и дряхлел. У королевы опускались руки, она не могла поспеть всюду и не понимала серьезности положения, ведь король скрывал от нее свою болезнь, считая ее за слабость.
   Но вот пришли новые события. Во время бури молния попала в урочище Серых Скал и вызвала пожар. Целую неделю омерзительный запах гари отравлял воздух. Конечно же, Тибурсий и Антония вспомнили темную фею, и, как и прежде, известия о Карабосс не заставили себя ждать. Ко двору явилась женщина из урочища. Бедное платье, следы ожогов. Казалось, незнакомка все время держала глаза опущенными, не давая заглянуть в них. О себе она говорила крайне неохотно, словно это вызывало память о пережитой боли. Да, она жила в урочище и служила господам. Что с ними случилось— она не знает, однако помнит, что по прихоти хозяев ее звали Терезой среди дня, Мэйгл — по утрам, Бор — ночью, и она выполняла самую черную работу. Теперь она осталась без крова и средств и просит взять ее в услужение. Супруги заколебались, и незнакомка предложила испытать ее.
   И вот — всего за несколько дней новая горничная навела идеальный порядок в замке, словно к празднику. Потолки сияли белизной, на стенах были развешены вычищенные ковры и гобелены, доспехи сверкали как новые, паркет блеском соперничал с зеркалами. В парке беспечная дикость некошеной травы уступила место газонам, клумбам и искусным живым изгородям.
   Ошеломленные король и королева не знали, радоваться или печалиться столь разительным переменам. Вместе с веселой столетней пылью, милым беспорядком, изумрудной патиной на бронзовых канделябрах исчезло едва заметное волшебство замка, его очаровательная сказочность. Да, он стал жилым, обитаемым, но лишь для реальных людей, а что касается чудес, что живут в дремучем лесу, на нехоженых тропинках, — увы, они улетучились, скрылись в темных уголках. Однако, не желая омрачать мнимое удовольствие друг друга, хозяева одобрили старания пришелицы.
   Новая служанка просила звать ее просто Горничной.
   — Нет-нет, — возразил король, — если вы несколько ослабите свое усердие, мы дадим вам титул госпожи Кастелянши!
   На том и порешили.
   Впрочем, вскоре королю пришлось раскаяться в своем решении. Хотя заботы о замке больше не тяготили Тибурсия, состояние его нисколько не улучшилось— скорее наоборот.
   В первую же ночь полнолуния странный свист нарушил тишину спящего замка. Тонкий и пронзительный, монотонный и въедливый, он вызывал тревогу и слезы. Король и королева вышли на балкон.
   В замковом саду среди распустившихся ночных цветов, источавших удушливый аромат, облаченная в серебристые ткани, танцевала гибкая женская фигура. Подобно тени, она скользила меж деревьев, почти не касаясь земли, и движения ее рождали мелодию свиста. Танец завораживал, а лицо женщины наливалось страшной, холодной красотой лунных лучей, исполненной одиночества, тоски и немого отчаяния. В руках ее сверкал тонкий хлыстик. Она ударяла им по цветам, и те вспыхивали искрами, словно от боли. Король и королева почувствовали дурноту.
   Они спустились в сад, чтобы разглядеть танцовщицу. Аллея, что вела от дома, была украшена мраморными статуями рыцарей, некогда составлявшими гордость страны. Король протер глаза— пьедесталы были пусты, зато сами рыцари, обнажив мечи и скрестив копья, преграждали путь своему владыке. Тибурсий свернул на обходную тропинку. Рыцари не двигались. Но когда король приблизился к цели, на месте танцовщицы, прямо под балконом, бил фонтан. Ветер колыхал его сверкающие струи, и они напоминали извивающуюся женскую фигуру.
   Полные мрачных дум, король и королева вернулись в свои покои. Наутро госпожа Кастелянша клятвенно заверила, что не имеет никакого отношения к ночным грезам господ.
   Не прошло и месяца, как впервые за всю историю в замок забрались воры и разграбили его. Теперь приходилось запирать ворота, ставить стражу, не пускать случайных гостей. Но самое печальное — былые традиции изживали себя. Гости не находили своих комнат, подаренные талисманы не защищали от бед, сказки перестали сбываться. И сам король не избежал неприятных перемен. Его поступки и решения стали подвергаться иному толкованию, будто отражаясь в кривом зеркале. Благородные порывы объясняли корыстью честолюбия, словам приписывали двойной смысл, чувства осмеивали. То же было и с королевой: сотни сплетен, домыслов, слухов окружали ее, и злые языки единодушно указывали на нее, как на виновницу всех бед, постигающих королевский двор. Ужасно, но Тибурсий не мог защитить ни себя, ни Антонию, ибо тайный враг проник в замок и владел им.
   Непонимание возникло и меж самой четой. Стремясь предотвратить назревающий разрыв, королева не знала, что и делать, и проводила ночи в молитвах и слезах. И небо, казалось, услышало ее.
   Как-то король возвращался с охоты. Было поздно, и в ночи разыгралась непогода. Стая волков напала на след Тибурсия, и охотник сам оказался дичью. Конь, чуя хищников, летел по тропинкам, рискуя жизнью своей и всадника. Волки неслись по пятам. В какой-то момент они окружили Тибурсия. Он натянул лук, но внезапно из лесной чащи раздался крик совы. Звери отступили, и всадник вновь погнал коня. Так повторялось несколько раз. Сова спасала короля. Наконец он вырвался из леса. Волки злобно завыли, а охотник, не целясь, выстрелил в гущу кустов и, облегченно вздохнув, направился в замок.
   Утром в ворота постучалась маленькая босоногая девочка в бедном платьице, украшенном листьями. В руках она держала королевскую стрелу. Ребенок не знал ни своего имени, ни родителей. Антония увидела в этом перст Божий, а кроме того — дитя было так прелестно, что сразу пленило сердце королевы. Разбудив короля, она поделилась своими восторгами и просила удочерить ребенка. Тибурсий немедленно согласился.
   Радостно отпраздновали крещение, лишь госпожа Кастелянша была не в духе. Почему-то она вспомнила пожар в урочище Серых Скал. По ее словам, перед несчастьем в твердыню Темных Фей также пришел из леса ребенок со стрелой в руках, а следом во дворец ударила молния и подожгла даже камни…
   На следующий день после того, как девочке дали имя Ильва, она исчезла, и никто не мог разыскать ее следа, хотя двери в комнату, где она спала, были заперты.
   Последнего удара судьбы королевская чета не выдержала. Антония отправилась к своей родне в дальнюю страну, а король занялся подготовкой к войне, которой ему угрожали соседи. Теперь никто не мешал госпоже Кастелянше властвовать в замке. Толпы придворных ожидали ее приема, льстецы рассыпались на кусочки, чтобы быть ею замеченными, просители не знали, как вызвать ее благосклонность. Фавориты страдали от ее капризного характера. Как ни старались они угодить, она стремительно разочаровывалась и всю свою желчь выплескивала на обожателей. То же отношение встречали и гости замка. Особенно раздражали госпожу Кастеляншу юные дамы. Бешеная ревность овладевала ею. Конечно же, этому давались пристойные объяснения — она стояла на страже интересов отсутствующей королевы или спокойствия короля, занятого важнейшими государственными делами… Но ни для кого не было секретом, что Кастелянша ненавидела Антонию, как никого другого, а король постоянно стоял на ее пути к власти.
   Много раз Тибурсий пытался прогнать Кастеляншу, но это оказывалось невозможным. Она исчезала, но затем, прячась от королевского взора, возвращалась и снова наводила свои порядки в замке. Челядь боялась ее и не решалась перечить, а король становился жертвой диких сцен. Крики, рыдания, угрозы покончить с собой, униженные мольбы о прощении — все шло в ход, чтобы примирить Тибурсия с ее присутствием.
   Меж тем их интересы и взгляды были несовместимы. Тибурсий служил чуду и радости, как бы ни испытывала его судьба. Его воображение, пылкое как у ребенка, выстраивало прохладные сады в самой засушливой пустыне. Иное дело— госпожа Кастелянша. Она всегда выискивала темные стороны жизни, была недовольна тем, что получала, и, как другие испытывали прилив сил от радости, она черпала вдохновение в обидах, боли и ярости. В ее присутствии исчезало очарование замка, он переставал быть волшебным и старинным, обыденность поглощала его. Тайны превращались в разбалтываемые секреты, поэзия— в сплетни, любовь— в разврат.
   Тибурсий, невольно отстраненный от дел, впал в уныние, а госпожа Кастелянша навлекала на замок все новые и новые беды. Разлука с королевой делалась все невыносимей. Король слал письма одно за другим, забыв о пустых обидах. Королева отвечала. Свидание их приближалось, и вот однажды королю сообщили, что Антония неожиданно вернулась. Тибурсий бросился к ней, — увы, радость его была преждевременна. Королева приняла его холодно и отчужденно. За ее прекрасным лицом пряталась ложь. Она словно пыталась специально оттолкнуть его и вызвать неприязнь. Антония сыпала на него бесчисленные упреки, перечисляла обиды, обвиняла в бесчувствии… Король не пытался оправдываться, и они снова расстались.
   Но через несколько дней он получил от Антонии письмо, в котором она писала, что устала от долгой разлуки и жаждет встречи.
   Встречи? Но разве они не виделись только что? Двойник, разыгравший его в день свадьбы, вспомнился Тибурсию, и он потребовал немедленного возвращения королевы. Но прошло еще немало времени, прежде чем они встретились. Началась война, и связь между королевской четой прервалась.
   Но испытаниям все-таки суждено было кончиться. Тяжелая война неожиданно обернулась победой. Армия Тибурсия двигалась к полю решительного сражения и внезапно остановилась. Король залюбовался чудесным закатом в горах, и никто не решился прервать его раздумья. Никто, кроме госпожи Кастелянши, которая неожиданно оказалась у шатра Тибурсия. Она торопила его, уговаривала опередить противника, чтобы занять выгодные позиции, но король не внял ей. В результате войска прибыли к месту, опоздав на целый день. Враги же явились вовремя — и именно в этот день случилось землетрясение. Без всякой битвы армия противника была разгромлена силами природы. Удача вновь повернулась к королю. Он поспешил домой, опережая войско.
   У ворот замка его ждали двое — Антония и Ильва. Со слезами на глазах королева сообщила, что у нее похитили корону и она не решается войти в замок. Здесь же она встретила их крестницу, и они ждут возвращения Тибурсия уже несколько дней. Счастливый король сам отпер ворота.

   Было раннее утро, все спали; тихо они прошли в тронный зал — и, изумленные, остановились. В золотом королевском кресле сидела женщина, как в зеркале повторяющая чертами Антонию, но на голове ее сверкала корона. Казалось, она спала, но при их появлении немедленно открыла глаза.
   — Вот наконец-то и вы, мой возлюбленный король, — промолвила она. — Теперь мы все дома.
   Спутница короля схватилась за грудь, Тибурсий переводил взгляд с одной на другую и не мог сделать выбор. Тогда Ильва шагнула вперед и пошла к трону.
   — Не тронь меня, девчонка! — закричала женщина. — Это мой замок! Я жила в нем пять лет и вложила в него все свои силы. Теперь все вещи здесь подчинены моей воле. Этот жалкий король тоже мой! Его давно бы свергли с престола, если б я не защищала его перед силами темных. Корону я надела по праву— не просто красоты, но и силы, которой не чета Антония! Мой род древнее, и все эти земли когда-то принадлежали нам!..
   Меж тем девочка протянула руку и выхватила гребень из волос двойника. Пышная прическа рассыпалась, волосы разметались по плечам разъяренной волной и не могли больше скрывать лохматые мышиные уши, вставшие над головой. Разоблаченная самозванка вскочила и, подхватив ребенка, ринулась к открытому окну.
   — Ее жизнь стоит короны, Тибурсий! Верни мне замок— и я оставлю жизнь Ильве!
   Но внезапно лицо ее исказилось ужасной гримасой.
   — Отпусти меня, Сова! — закричала она. — Оставь мне жизнь! Я отрекаюсь от себя, я проклинаю всех Карабоссов!
   И с воем, рыча, как зверь, она прыгнула в окно. Не достигнув земли, Мэйгл Тереза Бор, графиня Карабосс, темная фея Серых Скал превратилась в летучую мышь невероятных размеров. Белая Сова набросилась на нее и разодрала ее перепончатые крылья. Раздался звук лопнувшей струны — и внезапно в воздухе явилась, вместо мыши, вторая сова — серая. Она, тяжело взмахивая крыльями и издавая глухие крики, устремилась к урочищу. Белая вернулась в залу — и вновь у окна стояла Ильва.
   — Мэйгл! — крикнула она вслед серой сове. — Сражайся с летучими мышами, которых ты сама породила! Это будет твоим искуплением и возможностью возвращения в мир людей!
   Тибурсий с изумлением смотрел на девочку.
   — Кто ты? Скажи, Ильва! — наконец вопросил он.
   — Я ваша крестная дочь и фея Замка! — улыбнулось дитя. — Теперь вы можете не бояться, я никогда больше не покину вас!
  
         Сапоги Артура
   
   Каждому ли удается прожить собственную жизнь, а не заимствованную из чужих образцов, опыта, понимания? А как разобраться в этом, если только интуиция чуть слышно подсказывает, идешь ты своим путем или повторяешь чей-то?
   В приюте святой Елизаветы при монастыре, куда свозили заболевших и безродных пилигримов, однажды оказалась необычная женщина. С первого взгляда она производила впечатление редкой красоты, в которой гармонично сочетались правильность черт и ясность духа. Природное благородство смягчало властность и вызывало скорее уважение, нежели жалость. В самом деле, ей можно было посочувствовать: в цвете лет несчастный случай лишил ее возможности ходить и серьезно повредил память. Она не знала собственного имени, а в обрывках прошлой жизни вырисовывалась какая-то фантастическая история.
   В обители дали ей прозвище Графиня; старались помочь вспомнить прошлое, чтобы отыскать родственников. По словам несчастной женщины, она родилась в знатной семье и с детства была обручена с сыном соседей. Однако судьба ее сложилась иначе, и когда она выросла, отдала руку иному избраннику. Отвергнутый жених проклял ее и, не в силах отказаться от Графини, попытался похитить ее. Оступился ли конь, или сама женщина выпрыгнула из седла, — но только на всем скаку она ударилась о землю. Вероятно, ее сочли мертвой и едва не похоронили. Жизнь вернулась к ней, но она превратилась в одинокую калеку, не способную передвигаться и забывшую свою семью и имя. Никто не разыскивал ее, хотя Графиня сквозь туман забвения вспоминала, что у нее был сын. Так или иначе, судьба Графини теперь была связана с приютом, уже и сама она не хотела быть обузой для близких, если б они обнаружились. Чего-чего, а жалости она не выносила и самой себе разрешала жалеть лишь о том, что не успела прожить свою жизнь.
   Меж тем дни шли за днями, Графиня незаметно вошла в дела и заботы обители. Она выслушивала страждущих с таким участием, что тяжесть переживаний совершенно исчезала, словно переходя на ее плечи. Она давала столь мудрые советы, что разрешались, казалось бы, безвыходные ситуации. Одно ее присутствие будто облегчало жизнь.
   Как-то на рождественской неделе старый знахарь, посещавший Приют, принес старинные сапоги с вытянутыми носами.
   — Я шел с мыслью что-нибудь подарить вам, Графиня, и неожиданно ко мне пристала какая-то нищая старуха. Она была столь навязчива, что я в конце концов отдал ей все свои жалкие гроши. Тогда она всучила мне сверток и заявила, что я не пожалею о ее подарке, так как это сапоги самого короля Артура! Если это шутка, то она не дурна, подумал я, если правда — тем более. И вот — примите мои поздравления вместе с этим подношением.
   Воистину, сапоги казались примечательными. Из мягчайшей кожи, с высокими ботфортами, чуть загнутыми носками, сбитыми каблуками и следами шпор, они явно прожили бурную жизнь и звали с собой в дорогу.
   Прошло немало времени, прежде чем Графиня, в одну из бессонных ночей испытывая жестокие боли в ногах, решила натянуть сапоги… Земля закачалась под Графиней, когда она осознала свершившееся чудо. Боль разом ушла, и к ней вернулась способность к передвижению. Она вышла из обители и пошла по дороге, завернувшись в темный плащ. Звезды приветствовали ее, а упругая плоть дороги вливала силы тысяч людей, прошедших по ней. Прохладный воздух врывался в легкие, и она шла и шла, боясь остановиться. Она не хотела ни есть, ни пить и не замечала времени. Сапоги несли ее, сами выбирая путь.
   Наконец однажды они свернули к мрачному темному замку. Тяжелые ворота, у которых застыли спящие воины, тихо приоткрылись, пропуская Графиню внутрь. Она прошла незамеченной и остановилась перед одинокой башней, откуда сквозь узкое оконце лился слабый свет. Прикосновение волшебного сапога — и дверь отворилась. Женщина поднялась на башню. Там, в полукруглом помещении, на охапке сена лежал прикованный к стене узник. Рядом с ним юный паж читал книгу. Иней покрывал стены, и оба пленника медленно коченели.
   Появление Графини вызвало замешательство, они приняли ее за привидение. Прежде чем заговорить, она снова вышла и вернулась с дровами и пищей.
   Чуть согревшись и утолив голод, незнакомцы представились.
   — Король Артур, — молвил старший, склонив голову.
   — Паж Оуэн, — откликнулся второй. — А кто вы, прекрасная спасительница? — Его светлая улыбка радовала и одобряла.
   — Я не знаю своего имени и откуда я, но мне кажется, что я из другого времени и попала сюда благодаря волшебным сапогам. Они привели меня к вам на выручку! Скажите, что я могу еще сделать для вас?
   Король с грустью взглянул на нее.
   — Боюсь, что помочь нам трудно, благородная дама. История же моя незамысловата. Моя супруга, королева Джиневра, до замужества была помолвлена с рыцарем-колдуном, сэром Гакхиллом. Когда пришло время, Джиневра приняла мое предложение, отказав прежнему жениху. Он поклялся отомстить. И вот меня заманили в ловушку и посадили на цепь. Теперь сэр Гакхилл требует либо моей короны, либо руки Джиневры. В любом случае я обречен на бесчестие или на смерть.
   — Ваше величество! — воскликнула Графиня. — Воспользуйтесь волшебными сапогами!
   — Нет! Я не могу оставить вас на своем месте, как и своего пажа, который мне как сын. К тому же я связан словом. Если я сбегу из башни, сэр Гакхилл обвинит меня в трусости. Перед моим пленением он вызвал меня на поединок, и я принял вызов. Неужели вы думаете, я уклонюсь от боя?
   — Но вы истощены и едва не погибаете от холода. На турнире и ребенок сможет одолеть вас, — возразила Графиня.
   — На все воля Божья, — ответил король. — Но здесь я надеюсь на вашу поддержку.
   И каждую ночь графиня относила в башню Артура дрова и пищу. Подкрепив силы и согревшись, король становился весел. Он пел, аккомпанируя себе на лире, рассказывал о своих приключениях. В эти ночи подле пылающего камина Графиня чувствовала себя счастливой. И это была не просто греза. Нет, она угадывала, что одна царит в сердце короля, а он мечтает о том, чтобы оставить свой пышный прославленный двор ради скромного жилища у берега моря. Там вместе с Графиней он мог бы провожать закаты и встречать зарю, не слыша звона доспехов и оружия, а внимая песне волн и крикам чаек.
   Но срок их хрупкой и нежной любви был короток. Сэр Гакхилл почуял неладное и удвоил стражу. Теперь дожидаться, когда воины уснут, приходилось вдвое дольше, а надежды на спасительный случай таяли, как первые снежинки приближающейся зимы. Все трое понимали это, и однажды Артур согласился написать письмо Джиневре с просьбой о помощи.
   — Там вместе с ней мой добрый волшебник Мерлин, может он придумает что-то, чтобы выручить нас.
   Графиня с письмом короля отправилась в Камелот, где стояли войска Джиневры. Увы, они не могли выступить за своего владыку под угрозой, что Артур будет тотчас же казнен Гакхиллом.
   И тогда Мерлин взялся дать внешность Джиневры Графине, чтобы обмануть рыцаря, а тем временем нанести ему удар. Графине вручили копию короны, которую требовал сэр Гакхилл, и пышная процессия, среди которой прятались переодетые рыцари, направилась к замку, где томился в заключении король.
   Замысел Мерлина почти удался. Сэр Гакхилл был введен в заблуждение чарами волшебника, он торжествовал. Оставалось одно препятствие — поединок с королем Артуром, — но рыцарь был уверен в победе. Присутствие Джиневры давало ему силы и уверенность, а год заключения истощил и обессилил его противника.
   И вот — день турнира назначен. Хозяин замка явился перед мнимой королевой.
   — Есть ли у вас желания, которые я могу выполнить, миледи? — спросил он.
   Графиня заколебалась. Она знала, что, если предложит ему корону вместо своей руки, он согласится. Но поединок неизбежен, и просьба пощадить Артура и сохранить ему жизнь будет предательством. Свою любовь она должна была принести в жертву его чести и страны, которой он правил. Это — выбор Артура, и за ним стояла его жизнь. Со вздохом она отогнала воспоминания о ночах у камина.
   — Нет, у меня нет желаний, кроме одного — увидеться с королем.
   Сэр Гакхилл скрипнул зубами, но заставил себя рассмеяться.
   — Вы предусмотрительны, миледи, видеть живого приятнее, чем мертвого!
   Свидание с Артуром было коротким.
   — Я — Графиня, — шепнула она королю. — Ваше спасение близко.
   Он с трудом поверил той, которая так похожа была на королеву.
   — Завтра я буду биться за нашу любовь! — ответил он.
   Наутро состоялась схватка. Трудно было поверить, что истощенный король выдержит хотя бы один натиск мощного рыцаря. Но он выдержал семь, и лишь на восьмой раз, когда они сшиблись, Артур вылетел из седла. Он хотел вскочить, чтобы с мечом продолжить бой, но ноги ему не повиновались. Противник с презрением отвернулся от него. Залитый кровью, в пробитых доспехах король был побежден. Сэр Гакхилл знал цену своим ударам.
   К вечеру в капелле собралась толпа рыцарей и гостей на венчание Джиневры и победителя.
   — Леди Джиневра, — обратился старый священник к невесте, — согласна ли ты взять в мужья сэра Гакхилла?
   И тут в тишине раздался ясный голос:
   — Нет!
   Служитель церкви опешил:
   — Почему?
   — Я не леди Джиневра! — ответила невеста и разорвала зеленое платье.
   Взорам окружающих явилась Графиня в мужской одежде и сапогах Артура.
   — Кто ты? — спросил священник, пораженный.
   Она молчала.
   — Кто ты? — повторил сэр Гакхилл, бледнея и хватаясь за меч.
   Она молчала.
   — Кто ты? — эхом пронесся по храму голос Артура. Его сподвижники уже ворвались и захватили замок.

   — Я — Любовь, — наконец ответила она, опускаясь на колени.
   По ее воле Гакхилл был отпущен на свободу. Джиневра заняла место рядом с королем. Графиня вернула волшебные сапоги Артуру— и он поднялся на ноги и оправился от ран.
   Сама же Графиня, вновь обездвиженная, склонилась к земле. Мерлин кивнул ей на прощание и воздел руки к небу. Вихрь закрутил ее и швырнул в пространство на тысячу лет вперед.
   Она очнулась в своей келье в приюте святой Елизаветы. Вокруг были знакомые — и одновременно незнакомые лица. Она постепенно вспоминала каждого, кто когда-либо играл роль в ее жизни. Воспоминания словно протягивали ей карты с портретами близких. Вот знахарь, что принес ей сапоги Артура. Разве это не старый советник и волшебник короля Мерлин? А Гакхилл— не повторяет ли он образ ее жениха, предавшего ее проклятию и попытавшегося похитить ее? Паж Оуэн, так согревавший ее сердце, не ее ли это сын? А король Артур? Его черты так ясно отразились в ее потерянном муже, что сам Мерлин мог бы обознаться.
   И, наконец, Джиневра. Почему лицо королевы, подаренное ей волшебством Мерлина, проступает в ее нынешних чертах?
   Воистину, так ничтожно мало сил стоило приложить, чтобы превратить Графиню в королеву. Она вспомнила все, кроме своего имени.
   Стук в двери прервал размышления женщины. Ей принесли письмо от мужа, который, пусть и под конец жизни, нашел ее. «Прости меня за то, что я прожил без тебя, поверив чужим людям, а не своему сердцу…»— писал он. А вскоре под сень обители явился и ее сын, и она была счастлива.
   Исполненная любви, она дарила ее всем, кто окружал ее. Стоило ли искать ее истинное имя? Цветок прекрасен своим благоуханием и красками, и не важно, какое имя ему дают разные люди.
  
         Карты ведьмы
   
   Доктор прав, джентльмены! Я первый поддержку его тост в память Блонделен. Не знаю, кто еще так обязан ей своим счастьем и жизнью, как я. В одном уверен, что не будь на земле ведьм, блеск моря не завораживал, бы так наши глаза своей тайной, хмель вина не кружил бы в радости головы и любовь не рассказывала свои волшебные сказки… Блонделен, Блонделен… сколько узлов завязывали ее руки, сколько судеб разрешали. Порой мне кажется, что вещие Парки послали на землю одну из сестер, чтобы напомнить людям о своем существовании.
   Я на своем пути удостоился встречи с той, кого мы знали как морскую ведьму, но моя неблагодарность (а может, ее колдовство?) глубоко спрятала память о ней. Теперь вы, доктор, подняли бокал за Блонделен. Примите мою руку и мою признательность. И еще: я не хочу, чтобы хоть кто-то равнодушный пил за нее. Я расскажу о себе — и пусть уйдут прочь те, кого не тронет, не заставит задуматься моя история.
   Лет двадцать назад, когда морские ветры, путая мою гриву, стали оставлять в ней серебро осенних рассветов, а дальний берег, скрытый горизонтом, надоел пустыми обещаниями, я продал свое судно. Это была только игра моря, парусов и моей фантазии.
   Какого счастья искали мои глаза в чужих краях? Гор, лесов, людей? Я должен был признаться себе, что бежал от одиночества, и потому так манили меня дальние страны, что там я мечтал встретить любовь, способную откликнуться на мой призыв. Капитанский мостик, зюйдвестка, мачты моего корабля, покачивающегося на рейде, — разве все это не было маскарадным костюмом, должным пленить женское сердце? Само море представало моему внутреннему взору женщиной, обольстительной и коварной, дарящей любовь в обмен на жизнь. Но вот протекли годы, а я никого не встретил, и это было хуже, чем измена. Я предал проклятию Великого духа странствий, но не мог уже оторваться от моря, не мог остановить свой бег и потому отправился бродить по портовым городам. Я знал, что искать… мне нужны были люди, я замерз от холодного мерцания ночного неба, звездная пыль чуть не превратила мою душу в глыбу льда, и только тепло человеческих глаз могло отогреть меня.
   Я всегда считал себя удачливым. Пять кораблекрушений — не такая уж малая цифра для тех, кто знает гнев океана. Я остался жив. На суше, мучимый беспокойством и бездельем — ибо сколотил себе состояние, способное удовлетворить мои запросы, — я занялся картами и преуспел настолько, что не каждый шулер рисковал садиться со мной за зеленое сукно. Однако и богатство не принесло мне встречи с женщиной. Их было много, но все они оставались чужими. Мне нужна была одна, единственная в мире! Сердце мое билось от предчувствия свидания, но глаза и руки оставались пустыми. Моя мечта выросла вместе со мной, и я не мог наити ее воплощения в тех, с кем сталкивала меня судьба.
   И вот тогда я услышал, о ведьме и пришел к ней.
   — Скажи, Блонделен, нельзя ли везенье в картах обменять на удачу в любви? — обратился я к ней. — Если верить молве, эти вещи как-то связаны.
   — Дурак, — ответила она. — Любовь — это та же самая игра. Только ты закрываешь глаза и ищешь самого себя в своем идеале!
   Я было собрался обидеться на грубость и уйти, но мысль ее показалась не столь уж простой… Какая-то древняя мудрость звучала в словах старухи.
   Из тяжких раздумий меня вывело ее прикосновение.
   — Капитан! — шептала она. — Ты и впрямь удачлив, если мне захотелось тебе помочь. Послушай, не отказывайся от карт — и я тебе сосватаю даму червей.
   — Ты что же, можешь превращать карты в людей? — спросил я, озадаченный. — Или оживлять их?
   — Они и так живые! — рассмеялась Блонделен и вытащила из-под фартука колоду.
   Дрожь охватила меня, когда я увидел, что лица на картах улыбаются мне и подмигивают. Может, отблески огня из камина создавали это впечатление, не знаю, но в тот момент все, до чего касались пальцы ведьмы, исполнялось каким-то неведомым духом.
   — Вытягивай карту, — произнес хриплый голос прямо над моим ухом.
   Я протянул руку к колоде. Выпала дама червей.
   — Дама червей! — Блонделен захлопала в ладони, как ребенок. — Ну не говорила ли я тебе, что ты везуч и всегда с полным ветром в парусах?!
   Прекрасное лицо, изображенное на карте, глядело на меня с тайной грустью и ожиданием. Стоит ли говорить, что внешность дамы червей как в зеркале отразила женщину-грезу, давно нарисованную моим воображением. Я испугался и сделал последнее усилие, чтобы вырваться из-под власти ведьминых чар.
   — Ты предлагаешь мне карточную даму? Даму, которая доступна каждому, кто до нее дотронется? Не лучше ли мне заплатить одной из ночных фиалок, что ловят моряков на набережной, чем связывать судьбу с подобной женщиной?
   Глаза Блонделен потемнели, как небо перед бурей.
   — Сынок, не спеши оскорблять даму. Попробуй-ка прежде завоевать ее любовь, — может, она будет такой, как ты хочешь. Она не просто доступна. В ней больше женского, чем в любой из тех, кого ты встречаешь в жизни. Она способна принять тебя, она может отдать себя в жертву твоему идеалу.
   Больше я не смел возражать Блонделен. Нет, не слова ее убедили меня, но голос. Она будто превратилась в звучащую арфу, или в ней пробудилось дикое животное, подобное пантере, напоминающей ночь тоскливым воем. Каждая клеточка моего тела откликнулась на этот водопад странных звуков, и я согласно кивнул.
   Вечером следующего дня разразилась непогода, в море бушевал шторм, почти тропический ливень низвергался с небес, и, промокнув от мачт до киля, я едва добрался до жилища Блонделен. Там звучала тихая музыка. В тусклом свете камина мелькали фигуры, как на карнавале облаченные в странные костюмы. Я видел золотые отблески на коронах, страусовые перья с крупными бриллиантами на тюрбанах, доспехи рыцарей и шелковые наряды дам. Хотя лица собравшихся были открыты, все они казались под масками из-за странно одинакового выражения. Их улыбки не выражали ни тепла, ни холода, ни симпатии, ни отчуждения. Они были совершенно бесчувственны.
   Вот толпа раздвинулась, пропуская Блонделен. Она протянула мне костюм.
   — Ты должен облачиться в червонного валета, чтобы иметь право обвенчаться с карточной дамой.
   Я повиновался — и вот перед очагом с раскаленными углями четыре короля благословили мой союз с женщиной, явившейся неизвестно откуда и ставшей на колени рядом со мной. С тревогой я оборотился к невесте — и, как в море, упал в исполненные болью, тоской и одиночеством глаза ее. Среди бездушной толпы карточных теней, словно среди пустыни, этот горький источник жизни, влага которого кровавилась отблесками камина, показался мне слаще всех родников мира. И столь же безумен был порыв моей невесты ко мне. Но нет, не восторженный возглас вырвался из ее уст, когда я прильнул к ним. Стон загнанного зверя, который в отчаянном прыжке все же достиг своего логова, безудержные рыдания победителя, обнаружившего у себя смертельную рану. Не знаю, сколько дней длился свадебный пир, — окна в комнатах были завешены и ночь царила на пиру вместе с тлеющими углями. Шелестящие фигуры гостей бесконечной вереницей неслись в фантастическом танце, который не имел названия. Безостановочное движение их пьянило, как вино, и в то же время незримой картиной затягивало сердце — и оно билось все глуше и глуше. Я и моя невеста сидели во главе стола в золоченых креслах, и к ногам нашим из рук толпы низвергался поток бордовых роз. Но то был не дар весны, венчающий рождение любви. Густым осенним ароматом, несущим горечь прощанья, веяло от этих цветов. И может, потому голоса гостей звучали еле слышно, порой переходя в шепот и напоминая шуршание сухих листьев. Ведьма сидела неподвижно у огня, и только струйка дыма из ее трубки свидетельствовала, что она жива. Против нее скрючившись застыл юноша с густыми черными волосами. Среди великолепия нарядов, поражавших воображение, он единственный не мог ничем похвалиться. Тело его окутывала колеблющаяся синеватая ткань, подобная густым кольцам дыма. Ослепительно белые зубы обнажала недобрая усмешка, не выражавшая ничего человеческого.
   Когда я вышел от Блонделен, все, что произошло со мной, показалось мне каким-то бредом. Спустя короткое время солнечный свет, шум города, оклики знакомых почти убедили меня в этом. «Наваждение», — решил я, боясь опять прикоснуться к странному миру фантазий, в который ввела меня ведьма. Но прошло несколько дней — и реальность отступила. В сердце тягостно разгоралось желание увидеть мою грезу. Я помнил, что сказала на прощанье Блонделен: «Ты сможешь встречаться с ней только у меня, пока не пробьет срок!»
   Недолгой была борьба со страхом безумия, я только посмеялся над своей решимостью не подходить близко к порогу Блонделен. Сладкая отрава проникла в мое сердце, и я не смел назвать ее любовью.
   Вновь и вновь возвращался я к своей возлюбленной, и она всегда ждала меня.
   Тайная ревность к карточным королям, обладавшим властью над ней, исчезала, когда я видел ее строгое и целомудренное достоинство в отношениях с собратьями. Но срок! Что значили слова ведьмы о сроке? Я чувствовал все большую потребность увести свою возлюбленную прочь из этих стен, туда, к морю и солнцу, чтобы она разделяла каждое мгновение моей жизни.
   — Убей червонного валета, место которого ты занимаешь! — сказала Блонделен, когда я обратился к ней за разъяснением.
   — Каким образом?! — воскликнул я.
   — На турнире.
   — Но ведь я и копья держать не умею!
   — Возьми факел и сделай то, что я скажу тебе, — ответила ведьма.
   И через день, когда весь город спал, я мчался с копьем наперевес навстречу всаднику, закованному в сталь. Сама смерть глядела на меня из прорезей его опущенного забрала. Но это казалось мне игрой, и я не чувствовал страха. Увернувшись от удара, я вдруг выхватил тлеющий факел и поднес его к плащу рыцаря.
   Всегда тихи и еле слышны были голоса карточных людей, и я не думал, что они вообще способны к чему-то большему, но тут дикий, оглушительный, отчаянный крик разорвал безмолвие улиц. С ужасом я осознал, что дуэль была настоящей и что голос принадлежал живому существу, не бумажному.
   Блонделен встретила меня у порога, губы ее дрожали.
   — Боюсь, сынок, тебе придется срочно ставить паруса, если ты хочешь сохранить свою даму. Карты разгневаны твоей победой, и я не властна над ними. Они готовы погибнуть, но отомстить тебе…
   Мы бежали. Год, показавшийся неделей, одарил меня счастьем, о котором я не смел и мечтать. Я жил одним дыханием со своей возлюбленной. После того как мы покинули жилище Блонделен, мир реальности принял нас и дал вкусить всех радостей, которые только были возможны.
   Помимо всего прочего, я стал подозревать, что Блонделен все-таки заморочила мне голову своей страстью к тайнам. Из некоторых бесед со своей подругой я вынес впечатление, что ее происхождение отнюдь не так волшебно, как представляла ведьма. Не желая рассеивать очарования сказки, я все-таки нашел объяснение случившемуся. Моя возлюбленная искала меня с той же настойчивостью, что и я ее, и это привело ее к Блонделен. Старая гадалка заставила ее надеть костюм дамы червей так же, как меня наряд валета. Все, что следовало за этим, уже без труда можно было отнести к миражам. Безоблачным стояло над нами небо, — но вот тень Рока пересекла мой путь.
   Как-то возвращаясь к дому, я свернул в таверну, где встретил своего старого приятеля. Мы выпили за встречу, и я захмелел. Когда разговор стал иссякать, он вытащил колоду карт.
   — Ты говорить, тебе повезло в любви? Давай проверим твою удачу в картах.
   С тех пор как я покинул дом Блонделен, игра перестала меня интересовать, тем более что тайный страх мести за червового валета преследовал меня. Но демон-искуситель подтолкнул меня, и я согласился сделать ставку.
   Счастье, оказывается, не покинуло меня. Я легко обыграл своего партнера. Несколько людей, бывших в таверне и привлеченных игрой, предложили мне продолжить с ними. Вновь и вновь я выигрывал, но глупое тщеславие мое не могло удовлетвориться. Я пил вино и почти не глядя тасовал колоду.
   Внезапно удача мне изменила. Мой противник, молодой человек, скрывавший свое лицо, поднялся с места. Он сдал все карты, а в моих руках еще оставалась одна. Я проиграл и в бешенстве порвал оставшуюся карту… В обрывках ее мелькнуло лицо моей возлюбленной, дамы червей.
   — Я отомщен, — шепнул мой противник, склоняясь над столом.
   Только тогда я заметил, что страшная печать ожога безобразила его внешность. Блестящие черные волосы зловещим отблеском полыхнули в мои глаза. Валет!
   Сломя голову я бросился в дом. Нет, не миражом оказалось все происшедшее. Моя возлюбленная лежала на постели, залитая кровью, и ее сердце отсчитывало последние минут жизни. Она остановила меня, когда я кинулся помочь ей.

   — Жизнь моя утекает, и ты не сможешь ничего сделать. Но выслушай меня, пока я еще могу говорить. Я не виню тебя, ибо ты уплатил долг, и все, что случилось, должно было случиться неминуемо. История наша только повторила происшедшую раньше. Послушай! Жила когда-то счастливая пара. Любовь соединила их, но они были такими разными. Он — воплощение разума и долга, она — само сердце, безудержное в своих чувствах и мятеже. Тяжким оказалось бремя их союза, особенно для женщины. Она первая нарушила обет верности — не потому, что жаждала новизны, но из-за протеста, из-за нежелания повиноваться воле супруга. Дерзость завела ее в слишком опасную игру с королем — и вот суд приговорил ее к смерти, а мужа — к изгнию. Накануне казни исчез старый палач, исполнявший волю суда, но тут же объявился новый. По традиции, принятой в стране, ему надели на лицо маску, которую он не должен был никогда снимать. Ночью палач явился к приговоренной. Вне себя от ужаса, женщина бросилась перед ним на колени, умоляя спасти ее. «Хорошо, — ответил он, — если вы согласитесь стать моей рабой, я постараюсь сохранить вам жизнь». Она согласилась, и вот наутро восковая голова, до тончайших черт повторявшая лицо женщины, была отрублена и показана народу. Сама же преступница навечно поселилась в доме палача. Угрызения ли совести, вновь разгоравшаяся любовь ли к покинутому супругу, отвращение ли к молчаливому господину, чьи руки изо дня в день обагрялись кровью, заставили ее пойти на отчаянный шаг. Однажды она подсыпала палачу яд, и он умер. Жгучее любопытство, победив страх, толкнуло женщину, прежде чем покинуть дом, снять с него маску… Перед ней явилось лицо ее мужа, к которому она собиралась бежать. Вот все, что я хотела тебе рассказать. То были я и ты. Теперь мой черед, и я наказана за прошлое, но ты не должен грустить, я не умираю, но ухожу в твое сердце. Туда, откуда пришла. Помни об этом, мой возлюбленный, мы едины, и пусть твой разум не тяготится одиночеством. Только закрой глаза и обратись ко мне — ты тотчас услышишь мой голос.
   Клянусь вам моей жизнью, джентльмены, что после этих слов она исчезла, и я не мог найти тело ее, чтобы придать земле.
   Блонделен не ошибалась. Ее колыбель и ее могила были в моем собственном сердце.
  
         Услада
   
   Как за речкой, за рекой солнышко садилось. Солнышко садилось, в небе чистом без числа звездочек родилось. Засияли, замерцали, как церковные лампады, лику Божьему во славу, сердцу верному в отраду…
   Чуден мир на небесах, чуден и на землях… не смыкай глаза, душа, внемли сновиденьям.
   Жил когда-то на Руси мальчонка без роду, без племени. В глухую, осеннюю пору чье-то горе подкинуло его на крыльцо добротного дома, где жила семья зажиточная. Вместе с ребенком был крестик и белая рубашка. На грудке красной нитью вышивка — ветви рябины и птицы клюют ягоды. И странно: мальчик рос — и рубашка вместе с ним. Носил он ее не снимая, а сносу ей не было.
   Из-за птиц, на рубахе вышитых, дали подкидышу прозвище — Снегирек. И видно, неслучайно так получилось: птичий мир любил мальчика и доверял ему. Стоило Снегирьку выйти на улицу, как к нему слетались пернатые, садились ему на руки, плечи, голову и пели, как на ветках дерева. А он кормил их хлебом, помогал строить гнезда, а зимой отогревал в сенях и на чердаке.
   Отчим Снегирька был возничим, ездил по перегонам из одной деревни до другой. Леса были в те времена дремучие, дороги глухие, опасные — то волки набегут, то лихая погода колею спрячет. И часто ямщик брал с собой в помощь мальчика: и глаза у него острые, и лес хорошо знал и любил, а главное — удачлив был, словно судьба ему всегда руку протягивала в трудные минуты. Не было случая, чтобы Снегирек путь потерял.
   Как-то под вечер шум поднялся по деревне: царский обоз въехал. В иной бы раз весь народ сбежался, а тут, напротив, все по домам попрятались. Никто не хочет ехать, на ночь глядя дорогу указывать: буря над лесом собирается, облака все небо обложили, с дороги сбиться— в два счета… Да только царевна чужеземная и слушать ничего не хочет. Торопит слуг в дорогу, никаких денег не жалеет. Вот соседи и указали на дом Снегирька. Отчим в это время в отъезде был, а мальчонку не пришлось уговаривать. Надел он свою рубашку вышитую, перекрестился на иконы и сел на облучок кареты, вместе с возницей. Слуги верхами на коней — ив путь.
   Вот, как и ждали, гроза приблизилась. Сверкает небо зарницами, а темень такая, что руки протянутой не видать. Гром все ближе гремит, дождь накрапывает. Вдруг свист раздался, такой — аж деревья согнулись. А вслед за ним топот тяжелый, будто кто бежит сквозь чащобу, не разбирая дороги. Поднялся дикий ветер, град с дождем ударили — и вдруг из чащи вылетает ступа железная, запряженная двенадцатью котами черными, огромными. Из шерсти искры сыплются, из глаз зеленые молнии летят. В ступе, от скачки раскаленной, старуха стоит. Седые космы развеваются, на лице морщин не меньше, чем на голове волос, изо рта волчьи клыки торчат. Глаза огромные — застывшие, как две бездны, а из них лучи изумрудные льются, дорогу освещают. И кажется, что глаза бабы словно чужие, не с ее лица, и силы, и глубины, и чар в них столько, что, будь они на девичьем лице, красоте девицы той самые гордые царевичи поклонились бы. Баба Яга, встретив взгляд Снегирька, усмехнулась, бросила ему помело — и тут же исчезла во мгле.
   Не успела одна напасть пройти, вторая грянула. Видать, за царевной погоня шла — вылетели на дорогу всадники с факелами в руках, и пошла сеча. Во главе нападавших статный воевода, обликом — царевич, белокурые локоны по плечам вьются, с лица хоть росу пей, и — тоже глаза какие-то странные: грусть в них неизбывная да страдание безутешное.
   — Стой! — крикнул он Снегирьку. — Слезай с кареты!
   А царевна наперекор:
   — Гони коней!
   Мальчонка взмахнул, щелкнул кнутом — карета понеслась вперед.
   — Выручайте, соколики! — шепчет Снегирек, а погоня не отстает.
   Тогда бросил он помело Бабы Яги позади себя на землю — и вдруг преследователи остановились. Карета невидимой стала! Только под утро добрались до деревни. Царевна подарила Снегирьку колечко и поцеловала его.
   — Расти скорей, а потом ищи меня. Искать ищи, да за мной не ходи! Я тебя подожду.
   — А как хоть звать тебя? — спрашивает мальчик.
   — Услада, Снегирек, Услада.
   Вот прошло время, вырос Снегирек и пошел царевну искать. много дорог истоптал, много сапог износил.
   Однажды в Масленицу пришел он в незнакомый город. Праздник в полном разгаре: девушки песни поют, хороводы водят, парни штурмуют снежные городки, народ нарядный на тройках катается и с гор на салазках. Гомон, смех, звон бубенцов, дым валит от костров. Морозец прихватывает за нос да за уши. По сторонам площади бабы стоят в платках цветных, блины жарят и продают. Снегирек разглядел старушку задворенку. Она тоже блины предлагает, да только нет у нее огня, чтобы с пылу да с жару их подать, и никто к ней не подходит. Вот Снегирек у нее и покупает блины. «Я сам горячий, я и холодные блины покушаю». Благодарит его старушка за то, что пожалел ее, и расспрашивает, далеко ли идет и откуда. Парень ей о царевне и рассказал. Задумалась старая, а потом говорит:
   — Не знаю, к счастью или к беде твой путь лежит, только именно здесь у нас объявляется Услада. Наш царь когда-то привез ее в столицу. Собирался жениться, да только что-то у него память отшибло. Так и живет, как блаженный, а царевна по всему царству разъезжает, каждому торопится помочь, угодить. По правде говоря, народ наш и живет как хочет, никто им не правит, как Услада объявилась. А краса ее такова, что кто раз взглянул, тот и второй, и третий стремится к ней. При живом царе уж немало и женихов появилось. Только они как свита для нее, никого она себе ровней не видит. Почитай волшебная сила в ней. Вкруг нее собираются и хворые, и обиженные, и как имя ее, таковы и дела. Усладу дает она надорванным сердцам! Вон, гляди, видишь, юный княжич в кафтане с кровавыми пятнами мать свою ищет? Люди от него шарахаются, ведь он мертв уже, а не знает об этом. В недобрый час на охоте встретился он с монгольским Мурзой, и, хоть было с ним под сотню отважных витязей, всех перебили нехристи, да так и бросили на поле боя. С последним вздохом увидел княжич перед собой Усладу и взмолился. Это ведь его первый бой был, не успел он ни одного врага поразить, когда стрела его грудь пробила. Вот и просил он месть свершить. И подняла его вдруг неведомая сила, сел он на коня и кинулся вдогонку врагу. Не перечесть, скольких перебил он, а еще больше страху навел. Виданое ли дело, когда убитый продолжает сражаться! Бежали прочь монголы, а княжич стал мать искать, ведь ей слово дал назад вернуться. И теперь только Услада может помочь ему еще одно желание исполнить. А вон старуху видишь — вырядилась как девка молодая, нарумянилась, насурьмилась так, что народ над ней потешается? Так то другая история. Шла девка на гулянку, а к ней бабушка — калека перехожая подошла на хлебушко попросить. Раззадорилась девка и стала над нищей потешаться. Да, видать, не в добрый час, была там Услада мимоходом и ту насмешку на обидчицу обратила. В один миг девке лицо и стать старушечьи передались, а нищая калека молодухою стала. Чего только не может сотворить Усладушка — и старикам одиноким игрушки их детские возвращает в утешение, и горьких пьяниц венчает с дурнушками, что замуж выйти мечтали, и хворым детям волшебные сказки рассказывает, а они через то здоровье получают. И еще скажу: никто не знает, сколько же годков царевне. Вон по ярмаркам татарский хан бродит, цветы ночные ищет, что могут сон прогонять. Сказывают, что чуть не полсотни лет тому назад басурманы к городу подошли несметною ордою. Смерть и разорение несли с собой, и вот ночью вышла за стены царевна, косы распустила и песню запела. Занедужил, затосковал в небе месяц ясный, а с болот да озер и рек поползли туманы липучие. Весь стан вражеский окутали, в сладкий сон погрузили и память отняли, забыли воины, зачем пришли, уснули на много лет. Один хан не поддался чарам, бегает с тех пор, рыщет по всем углам, свое войско басурманское от великого сна и забвения пробудить чает…
   Много еще рассказала старушка Снегирьку, а напоследок совет дала:
   — Не старайся, добрый молодец, что раз получил, получить еще раз. Нельзя подарок в долг иль привычку превращать!
   Поблагодарил ее парень, а сам в толпу нырнул, уж больно хотелось ему царевну встретить. И судьба не заставила ждать. Увидел он средь толпы молодежь. Музыка звучит, парни танцуют, все красивые, видные из себя, да и роду, верно, знатного. А меж ними, как лебедушка, царевна плывет. Глаз не оторвать, как хороша! И с той поры, как ее Снегирек встретил, ничуть не изменилась, только еще краше стала. Вот танцует она и танцует, все ее кавалеры уж сил лишились, а ей все нипочем.
   Увидала тут она Снегирька, улыбнулась ему и на пляс вызывает. Он, как лист сухой, вспыхнул и пустился перед ней во что горазд.
   Вот и вечер спустился. Люди расходиться стали, а Снегирек с Усладой никак не угомонятся. Наконец остановилась царевна.
   — Твоя взяла, молодец! — Обняла его вдруг и поцеловала. — Это тебе награда. Теперь сможешь дела мои распутывать.
   Снегирек от неожиданности стал как столб, глаз не спускает с Услады. А она смеется:
   — Что, друг мой сердечный, за мной пойдешь или по своему пути?
   — По своему! — отвечает парень.
   — Исполать тебе, — молвит Услада, — ты словно мой завет держишь: я иду лишь за тем, кто за мной не идет, а кто ищет меня, тот меня не найдет.
   И впрямь, не надолго расстались они. Но за то время Снегирек сумел мертвого княжича упокоить — привел его мать к месту боя, там она рядом с сыном и отдала Богу душу. Насмешнице по молитве калики нищей обратно молодость и красу вернул. Женихов Услады от чар освободил, а в пьяни горькой кабацкой душу детскую пробудил и любовью к женам наполнил, так что нашли они в супругах матерей своих.
   Через неделю после Масленицы к вечеру набат ударил — дозорные с колокольни увидели войско несметное, что на город шло. Народ кинулся к оружию и ворота городские запирать. И тут Услада нашла Снегирька.
   — Ну, молодец, сейчас царевичем наречешься или после боя?
   — А ты думаешь, я с поля вернусь? — отвечает он.
   — Да еще с победой, — смеется Услада.
   — Да мыслимо ли такую рать одолеть?
   — Я когда-то одна одолела — и ты сможешь! — говорит царевна. — Это ведь хан лунные цветы нашел и пробудил от сладких снов свою орду.
   — И чем это легче для сражения? — не разумеет никак Снегирек.
   — Да ты смекай, пятьдесят лет с той поры прошло. Воины ханские в стариков превратились, хоть и не поняли этого еще!
   Рассмеялся Снегирек, стал во главе дружины и к утру очистил страну от врага. Вернулся с победой и сразу Усладу хотел обрадовать, — а ее нет. Весь город обыскали, нигде ее не нашли.
   Вспомнил Снегирек слова ее при расставании: «Ищи меня, а я тебя ждать буду». Сел снова на коня и в путь пустился. Не нужно ему было короны, которой его венчали после победы, — без Услады ничего сердце не радовало.
   «Где я искать царевну буду?» — думал молодец, а тут опять ему старушка прежняя встретилась, у которой блины покупал:
   — Сдается мне, что у Кащея Бессмертного свою красу обретешь, — молвила и дорогу указала.
   Долго ли, коротко — попал Снегирек в леса дремучие, болота непроходимые. Там на горе хрустальной замок черный стоит, пустыми глазницами на все четыре стороны поглядывает. Много дней Снегирек на гору лез, да все вниз падал, до средины не добравшись. Тогда во сне надоумил его ангел. Стал молодец каждый свой шаг молитвой закреплять. Ожили птички на его рубахе, подхватили его и на крыльях подняли в замок.
   Заходит он в зал, а там красавица в зеленом кокошнике с изумрудами. Как две капли воды на Усладу похожа, да глаза смотрят по-иному.
   — Не гляди, Снегирек, не Услада я — я мать царевны, и звать меня Василисою Прекрасной.
   — Так и тебя Кащей пленил? — говорит молодец.
   — И меня, да и тебя тоже, через Усладу. Ведь она дочь его.
   — Да как же ты могла с таким чудовищем жить?
   — Не спеши с приговором, добрый молодец. Ты прежде сразись с ним — тогда многое тебе откроется.
   Принесла она из подвалов меч заветный и говорит:
   — Ты, как ни старайся, Кащея сразу не убьешь. Можешь только его смертным сделать! Сражайся за свою Усладу, а дальше видно будет.
   Только сказала, как за окном потемнело, ветер засвистел, буря на замок налетела, подхватила Снегирька и к подножию горы сбросила. Мгла пала на замок и превратилась в черного всадника, только лицо его белело, как из снега вылепленное, и старо было, как сам мир, и глаза за косматыми бровями на остывшие угли походили, да на ресницах иней осел. Долго бились они, лес стонал, и земля гудела… Наконец изловчился молодец, выбил из седла злодея и веревкою опутал. Тут вгляделся — и глазам своим не поверил: перед ним тот красавец воевода, что когда-то на обоз царевны напал. Ничего не понял Снегирек, однако потащил противника в замок. Зашел опять в тронный зал, а там на месте Василисы Прекрасной Баба Яга сидит, и из глаз ее слезы текут.

   Спрашивает ее молодец:
   — Кто же ты, Василиса или Баба Яга?
   — И та и друга, — молвила.
   — А где же Кащей Бессмертный? Воевода ангелом видится после Кащеева уродства.
   — А ты в зеркало глянь! — отвечает Яга.
   Снегирек лишь раз взглянул — и отшатнулся. Лик мерзкого старика, похожий на беззубый череп, выступил ему навстречу из стекла.
   — Я, верно, с ума сошел, — говорит молодец, а язык его едва ворочается.
   — Нет, все есть, как есть, — молвит ведьма. — Ты думал зло сразить его же оружием, но тот, кто в бой идет ради убийства, сам в злодея превращается. Ты победил Кащея, теперь носи его образ!
   Снегирек ушам не верит, а Яга продолжает:
   — Ты знаешь, что зло без добра существовать не может. Через Кащея и Василису объединились Уродство и Красота. Только разные они настолько, что слиться воедино не смогли. И когда Кащею любовь его первоначальную красу возвращает, Василисе приходится его погань мерзейшую на себя принимать, и превращается она в Бабу Ягу. Ох, не знала я, что мне за доля выпадет, когда поверила, что любовь исцелит Кащея от гордыни и злобы. Пожалела его, себе на голову, да и потеряла единственную свою доченьку Усладушку. Сбежала она от нас, и осталась я одна-одинешенька.
   — Ну что, Снегирь-богатырь, еще сражаться будем? — спрашивает Воевода. Теперь и впрямь ты меня убить можешь, зато сам бессмертным станешь, Усладу навек к рукам приберешь.
   — Не буду, — заплакал Снегирек, а сам на колени упал и стал Богу молиться — Господи правый, освободи меня от наваждения! Не нужны мне ни жизнь, ни смерть Кащея, готов я и от Услады отказаться, если на то будет Воля Твоя. Сними с меня образ злодея, пусть смерть за мной придет, да душа моя чистой останется. Ни за какие блага на свете не откажусь я от света души моей!
   Сказал— и видит, что стоит рядом с ним Услада сквозь слезы улыбается, его руку гладит.
   — Прости, друг любезный, за испытания, что ты перенес. Сейчас ты такой же, как был всегда, и сердцу моему люб по-прежнему. Но сам ты накликал их, когда спасать меня пустился. Я же говорила, что иду за тем, кто за мной не идет, а кто ко мне стремится — от того я убегаю. Ныне час пробил, нам вместе быть и свое счастье строить.
  
         Старуха Бинбилла
   
   Эту историю не знаешь с какой стороны начать рассказывать, да и рассказывать ли вообще, такая она простая и в то же время странная. Одни видят в ней выдумку, другие ищут тайного смысла, третьи считают ее шуткой судьбы. Так, пожалуй, за неимением печки, от которой благоразумным людям рекомендуется танцевать, примемся повествовать о доме, где все происходило.
   Что ж, дом был как дом, о трех этажах, каменный, с узкими, как бойницы, окнами. Над черепичной крышей возвышалась остроконечная башенка с видом на все четыре стороны. Дом стоял на самой окраине, около восточных ворот, и многие считали, что город начинался именно отсюда. Весьма возможно, что в некие воинственные времена ему приходилось охранять город, отсюда и его вид, суровый, рыцарский. Так или иначе, но дом вызывал почтительное внимание и интерес. И конечно же, в нем обитала необыкновенная семья, чья судьба словно разделяла судьбу дома и вносила свои краски в историю, которая здесь случилась.
   Итак, глава семейства, господин Дельмар. Человек без определенных достоинств, хотя и с некоторыми недостатками, от коих более страдали его близкие, нежели он сам. Стоит упомянуть его безволие и бесхарактерность, которые он очень удачно прятал за упрямством и капризностью. Не связывая себя каким-либо делом, он соглашался заниматься абсолютно всем, что сулило деньги, причем только немалые; небольшой, но верный заработок господин Дельмар с негодованием отвергал, считая его унизительным для себя. Однако все планы и предприятия с завидным постоянством рушились из-за его изменчивого настроения, лени, непоспевания за временем, увлечения другими возможностями, которые раскрывались перед ним, как волшебные двери пещеры Аладдина. При всех неудачах он находил неизменного козла отпущения — свою память. «Ах, я совсем забыл, что было нужно», — горестно сетовал господин Дельмар, так что его память и впрямь слабела. Но главное — он вызывал сочувствие, и осуждать его никому не приходило в голову. И конечно же, он волен был жить, как ему вздумается, если б не нужды его семьи— жена и четверо детей, три старших девочки и младший сын, находились на его попечении. Это обстоятельство немало нагружало заботами чадолюбивого отца семейства, а он сохранял в душе юношескую преданность грезам и был почти убежден, что дети растут, как цветы, питаясь дождем и солнечными лучами. И стоило его супруге, прелестной госпоже Летиции, напомнить о реальности, как он становился хмур и неприступен, как средневековый замок где-нибудь в Альпах. Ни мольбы, ни укоры не достигали каменного сердца господина Дельмара, пока он не убеждался, что осада снята, а противник признает свое поражение.
   Что оставалось делать бедняжке Летиции? Лишь самой уходить в свой мир, где не существовало времени, где она сохраняла детскую наивность и неискушенность в делах. И она с головой кидалась в уют милого хаоса, который создавали ее дети. Конечно же, это не могло разрешить ситуацию — особенно учитывая ранимость и вспыльчивость молодой женщины, — но позволяло всю ответственность перенести на судьбу. Увы, сколь часто свою неспособность добиться толка в жизни мы списываем на волю Рока, обстоятельств и с облегчением смиряемся с ними.
   Что касается детей, то они, как все дети, были очаровательны и обещали в будущем многое. Наверное, они могли бы быть счастливее при иных условиях, но их вера в правоту родителей помогала не видеть темных сторон жизни.
   Таким образом, мы приблизились к главному герою, вернее — героине нашего повествования. Итак, в этой семье, в той самой башенке дома на окраине, жила старуха Бинбилла. Никто не знал о ней ничего достоверного, кроме того, что она приходится родственницей хозяйке дома, госпоже Летиции. Прапрабабка или еще много раз прапрабабка— трудно сказать… Ходили слухи, что Бинбилла чуть ли ни сама и построила тот дом, с которого начался город. И конечно же, слухов, домыслов, предположений и сплетен о ней было не перечесть. Многие прямо считали ее ведьмой. В самом деле, когда зимней порой она, в своем белом плаще с глубоким капюшоном, двигалась навстречу жителям города, ее легко было принять за привидение в саване. Шатаясь из стороны в сторону, опираясь на длинную трость с серебряным набалдашником, старуха, буквально как улитка, ползла по улице. Ее шумное дыхание и хриплый кашель отпугивали встречных, а прячущиеся в морщинах глаза сверкали ледяным огнем. Многие думали, что она может сглазить человека, и торопились свернуть с ее пути.
   Меж тем стоит заметить, что Бинбиллу боялись лишь взрослые, — дети же, напротив, тянулись к ней, а собаки и кошки радостно приветствовали ее, ибо почти всех их она кормила.
   Тем не менее были еще некоторые странные обстоятельства. Бинбилла обычно вела ночной образ жизни. Никто не видел, чтобы она когда-либо спала, прикорнув на лавочке, как это водится у старых людей. Нет, ночью она убирала дом, выставляла серебряную посуду на крышу, чтобы собрать лунные лучи для своих снадобий, а днем она пряла и ткала ковры.
   А как объяснить историю со старым королем, когда старуха раскрыла дворцовый заговор и не дала отравить владыку? Заговорщики, охваченные жаждой мести, подослали к ней убийцу, но он не смог исполнить задуманное. Его нашли оцепеневшим, он только выкрикивал одну фразу: «Не смотри на меня, ведьма!» Разве это не свидетельство ее колдовских чар?
   Однако другие почитали ее за добрую фею, и для этого тоже были достаточные основания. Во-первых, Бинбилла только зимой являла все уродство старости. Весной она так молодела, что никто не узнавал ее. Грациозная осанка, легкая походка, каштановые волосы до пояса, необыкновенная красота, чарующий голос — все это могло еще многих увлечь. Ее нередко звали во дворец, учить королевских детей игре на музыкальных инструментах. Кроме того, у Бинбиллы была легкая рука, и ее приглашали к больным. Одно ее прикосновение или даже просто присутствие действовали целительным образом и облегчали страдания лучше всяких лекарств.
   Но, пожалуй, самым удивительным было увлечение старухи куклами. Она мастерила их, и они словно могли управлять судьбами людей событиями жизни. Иные марионетки кому-то заменяли утраченных друзей, непришедших возлюбленных, умерших близких. А когда Летиция обратилась к ней с просьбой помочь ей родить мальчика, Бинбилла подарила ей куклу-пажа — и через девять месяцев долгожданный наследник, по имени Филипп, вошел в семью.
   Но среди прочих волшебных кукол были и очень старые, которые хранили тайны прошлых лет, лет юности Бинбиллы. Одна, в человеческий рост, являла собой удивительную красавицу и несомненно походила на саму Бинбиллу. Две другие, небольших размеров, изображали кавалера, в старинном наряде, со скрипкой в руках, скованных золотой цепью, и поверженного принца со шпагой в груди. Скупые сведения о произошедшем когда-то говорили об извечном роковом треугольнике. Придворная фрейлина, первая красавица королевства, влюбилась в странствующего музыканта. Боясь, что двор может лишиться прелестной дамы, Принц стал ухаживать за ней, а затем вступил в ссору со скрипачом. Несколько грубых слов о фрейлине, оскорбление — и кавалер должен вызвать Принца на дуэль. Принц был уверен в своем превосходстве, хотя бы потому, что прежде, чем скрестить шпагу с ним, кавалеру надлежало победить двух лучших бойцов из свиты. Меж тем музыкант вообще ни разу за свою жизнь не держал в руках оружия. Его инструментом был только смычок. Зная об этом, фрейлина пришла на помощь и предрешила исход поединка, проиграв его с куклами. Кавалеру надлежало лишь защищаться, не нанося ударов. Однако выполнить условия красавицы — не убивать противников — оказалось невозможным, тем более что сам кавалер был дважды ранен придворными Принца. И вот в третий раз музыкант обнажил шпагу, закрыл глаза и, мысленно представив скрипку, заиграл импровизацию с победным завершением в финале. Через несколько минут Принц упал, обливаясь кровью, и шпага кавалера торчала в его груди. Кавалера заковали в цепи и бросили в подземелье, а Принца унесли в потайные покои замка. Кривясь от боли, он крикнул победителю, что красавица все равно не будет принадлежать ему, пока шпага останется в груди Принца, сам же он, будет жить или умрет, не вынет клинка из груди.
   Таким образом, игра Бинбиллы в куклы была не столь уж безобидна.
   Но в семье Дельмара существовало еще одно мнение о старухе. Получив в наследство от родителей дом вместе с Бинбиллой, Летиция испытала сильную досаду. Ей показалось, что прародительница несомненно будет требовать своего места в управлении хозяйством. Нет, такого не произошло. Старуха довольствовалась лишь теми — хотя и немалыми — делами, до которых не доходили руки самой Летиции. Если же для Бинбиллы не находилось дел, она шла прибирать улицу или помогала соседям и всюду умела выполнить свою работу превосходнейшим образом. Это раздражало хозяйку— она видела в этом укор своей нерасторопности — и еще более Дельмара, и они сходились во мнении, что старуха занимает много места, требует лишнего внимания, что приготовленные ею обеды то чересчур горячи, то пересолены, что она не дает спать по ночам своей возней, а утром будит дом своим мурлыканием, мало похожим на пение. В общем, найдя наконец виновницу своих неудач и споров, они мирились и могли хоть как-то существовать друг с другом.
   И вот однажды супруги сговорились отправить Бинбиллу сторожить усадьбу своих дальних родственников. Под благовидным предлогом — помочь бедным людям навести порядок — старуху посадили в экипаж и отправили за сотню верст подальше от дома.
   Однако, вместо облегчения, на семью навалились беды. Для начала, из дома сбежал Филипп. Затем Дельмар, обшарив все сундуки Бинбиллы, не обнаружил в них ни одного золотого, которым хотел подправить свое положение. Скандалы, шумные перепалки и рыдания пугали ворон, собравшихся облюбовать крышу старого дома. Потом заболели дочери…
   Неудачи сыпались со всех сторон, и наконец Летиция решила обратиться за советом к ворожее. Та, выслушав жалобы отчаявшейся женщины, рассмеялась ей в лицо:
   — Вы отослали прочь свой талисман, хранивший не только ваше благополучие, а, пожалуй, всего города! Поторопитесь вернуть его, пока вы совсем не потеряли своего счастья!
   Бинбилла вернулась не с пустыми руками: в чужом краю она нашла клад, и, честно разделив его с хозяевами, она привезла свою долю для семьи.
   Меж тем болезнь дочерей усиливалась с каждым часом, и наконец родителям стало ясно, что им придется прощаться с детьми. Невыразимое отчаяние охватило их, и они кинулись в ноги Бинбилле, моля о помощи. Старуха устало кивнула:
   — Я попробую, — и затворилась в своей башне.
   Она зажгла свечи, взяла карты, посадила свою самую большую куклу за стол против себя, прочитала молитвы и затем заговорила:
   — Смерть! Ты здесь, в этом доме. Я слышу тебя, и я зову тебя для игры. Приди ко мне прежде, чем к детям. У меня для тебя есть хороший выкуп! Войди в мою куклу и играй!
   — Что ты можешь мне предложить взамен старшей дочери? — прошептала кукла.
   — Свои волосы! Ты знаешь, что они дают столетия жизни, пока человек сам не откажется быть в этом мире.
   — Хорошо, а за среднюю девочку что ты ставишь на карту?
   — Свой голос! Ты знаешь, что он может повелевать стихиями и дарит гармонию всему миру.
   — Ладно, а за третью?
   — Свою осанку, музыку своего тела. То, что делает меня Бинбиллой и позволяет мне вызвать и говорить с Тобой!
   — У тебя больше ничего нет? — спросила смерть.
   — А разве это не все беды, что ожидают семью?
   — Нет! Твой любимец Филипп в смертельной опасности.
   — Я готова пожертвовать своей жизнью… — промолвила Бинбилла.
   Сдали карты. Игра шла до рассвета.
   С первыми лучами солнца дети вырвались из пут болезни. Более того, у старшей дочери внезапно выросли дивные волосы, средняя вдруг обнаружила чарующий голос Бинбиллы, младшая— танцевала… Летиция со слезами обняла их. Роковой огонь, сжигавший их жизни, потух.
   Вместе с Дельмаром они поднялись в башню. За столом у потухшей свечи сидела мертвая Бинбилла. Кукла против нее являла образ красавицы, но отличить ее от старухи было почти невозможно, они были полны одной сутью.
   Пышные похороны были устроены Бинбилле. Двенадцать пар лошадей везли ее катафалк на кладбище, от сотен пылающих свечей дрожал и расплывался воздух. У ворот кладбища их ждал вернувшийся домой Филипп. В скорбном молчании прошло погребение, и семья отправилась обратно. Цепочкой, друг за другом, они входили в дом. Не сговариваясь, а лишь подчинившись внутреннему порыву, вся семья поднялась в башню — почтить память умершей.
   Двери сами распахнулись— и вошедшие в потрясении застыли. Круглая комната, тщательно прибранная, озарялась канделябрами, повсюду благоухали цветы. Старинные гобелены заполнили пространства между окнами, рассказывая о прошедшей жизни. Огромное позеленевшее зеркало стояло против дверей и встречало каждого, кто появлялся в комнате.

   Но не это заставило оцепенеть людей. Посредине башни во всей красе своей нетленной молодости гостей встречала ожившая кукла Бинбиллы. Хорошо знакомый голос обратился к ним, словно не произошло ничего невероятного:
   — Мне так не хотелось покидать мой дом и оставлять вас в одиночестве, и я решила перейти в тело своей куклы. Да, в ней уже побывала Смерть — это через нее я принесла выкуп за детей, — но как мир не терпит пустоты и приход Смерти заставляет Жизнь исчезать, равно и уход смерти помогает жизни возродиться. Мой спор с королевой могил закончился моей победой. Вы похоронили не меня, а лишь мою форму. Что ж, я избрала другую. Надеюсь, вы не будете против?
   Маленький Филипп первым бросился в объятия к Бинбилле, за ним — его сестры. Однако Бинбилла остановила их.
   — Постойте, я начинаю новую жизнь и должна раздать старые долги. — Она достала из сундука двух кукол. — Филипп! Вытащи шпагу из груди Принца. Двести лет назад твоя душа пыталась защитить мою честь и, бессильная, воспользовалась властью чародейства, предложенной мною. Увы, она перешла границы дозволенного магией, и мы оба лишились счастья быть вместе. Теперь время простить соперника и развязать роковой узел.
   Мальчик выполнил просьбу — и тотчас Принц открыл глаза, а у второй куклы — кавалера — упали с рук золотые цепи. Фарфоровый человечек склонил колени перед ребенком и протянул ему скрипку. Бинбилла радостно улыбнулась.
   — Вы оба теперь свободны и вольны последовать за своим прошлым, только меня уже там не будет. Мое тело предано земле.
   — Я остаюсь с тобой, Бинбилла! — крикнул Филипп, обнимая ее, а его маленький двойник вновь стал всего лишь фарфоровой куклой.
   — А я возвращаюсь в свой дворец. Прощай, Бинбилла! Я буду помнить о тебе! — И кукольный Принц закрыл глаза.
   Вдруг за окном прозвучал стук копыт. Всадник в бордовом бархатном плаще скрылся за поворотом, и пыль, взлетевшая в воздух, долго не оседала.
   — А где Дельмар? — всполошилась Летиция.
   — Надеюсь, он скоро вернется… — ответила фея.
   И впрямь, через час томительного ожидания у ворот звонко застучали подковы. Всадник, угрюмый и разочарованный, возвратился.
   — Я, кажется, сошел с ума. Наглядевшись на чудеса Бинбиллы, вообразил себя настоящим Принцем и решил, что меня ждет трон и верные придворные. Увы… а может, к счастью — меня не только никто не признал во дворце, но даже не пустили внутрь!
   — Не суди строго, — рассмеялась Бинбилла. — Ты и сам забыл о своем прошлом и о себе. Что ж спрашивать с тех, кто слышал о тебе только предания да легенды двухсотлетней давности?
  
         Остров теней
   
   Больше всего на свете Дарли любила танцевать. Никто не учил ее, но с детских лет она могла бесконечно кружиться на одной ноге, как балерина, напевая какую-нибудь мелодию. Как волчок носилась она по комнатам и коридорам замка, и смех ее рассеивал тяжелую тишину каменных покоев. А потом случилось несчастье… Во сне или наяву бешеная черная собака набросилась и укусила девочку. На левой ноге появилось темное пятнышко, оно быстро увеличивалось и вскоре превратилось в багровую опухоль. Странно: очертания ее напоминали собаку. Нестерпимые боли заставили докторов отнять ногу у Дарли. Но благодаря ее детской любви к танцам это не стало полным крахом. Девочка могла передвигаться, кружась и скача на одной ноге.
   Однако болезнь не остановилась и продолжала пожирать хрупкое, искалеченное тело.
   Умер внезапно отец девочки, барон Тугер, не в силах побороть несчастье. Но и приняв жертву, Рок продолжал властвовать над семьей. Силы Дарли таяли с каждым днем, и она медленно угасала, как уголек в прогоревшем камине. И вот из уст девочки прозвучало последнее желание. Она хотела покинуть мрачные стены родового замка и оказаться на юге, на берегу лазурного, никогда не замерзающего моря.
   Сколько чудесных историй связано с ним! Сколько прекрасных картин изображало бесконечный простор его: закаты, корабли, штормы, скалистые берега… Готовая отдать девочке жизнь, ее мать, красавица Пейя, даже предвидя все трудности пути, стала собираться в дорогу.
   — Ваша дочь не выдержит и недели путешествия! — твердили соседи и доктора.
   — Но это ее желание, — отвечала мать.
   В глубине души ей казалось, что этим безумным поступком она искупает свою вину перед дочерью. Не ее ли красота, которой она так гордилась в юности, послужила причиной всех бед. Столько женщин завидовали ей, столько мужчин жадно ловили и добивались ее внимания. Вероятно, проклятия за напрасные надежды и невольные страдания настигли ее.
   Но было еще нечто, о чем Пейя не хотела и боялась вспоминать. Это случилось еще до ее замужества. Она плыла на корабле по тому самому морю, которое вдруг властно потянуло ее дочь. На закате они увидели причудливый остров, откуда доносились нежнейшие ароматы. Пейя попросила капитана причалить к берегу, тот согласился неохотно:
   — Я должен предупредить вас, остров этот пользуется недоброй славой. Его называют Островом Теней, и миражи, в которые он вовлекает людей, не приносят счастья…
   Но она была молода, исполнена сил, верила в чары своей красоты и ничего не боялась. Для нее сама жизнь казалась приключением, — и она сошла на берег. Как в сновидении она шла по цветущему саду в глубине острова. Деревья шептали ей приветствия и двигались вместе с ней. Она шла к мраморному дворцу на берегу озера. Хотя били фонтаны на террасах, все казалось невероятно древним и запущенным: и стены, заросшие плющом, и цветы на газонах, и стекла огромных окон, покрытых толстым слоем пыли.
   Пейя вошла во дворец. В тронном зале на золотом кресле сидел прекрасный юноша, прикованный цепями к стене. На темном лице ярко сияли глаза, и невозможно было выдержать их взгляда. Раздвоенный плащ напоминал огромные серые крылья за спиной. Пейя про себя назвала юношу Темным Ангелом. Он с жаром обратился к ней, рассказывая о своей горькой судьбе. Тиран отец, видя, что сын превосходит его и умом, и талантом, и смелостью, заточил его на этом волшебном острове. И конечно, юноша просил освободить его. Для этого ему достаточно одного поцелуя и слова «люблю» — и ему вернутся силы. Пейя заколебалась, как она будет говорить слова любви человеку, которого видит впервые.
   — Но я не жду истинных чувств, только вообразите на одно мгновение, что я ваш избранник, — убеждал тот.
   И вот, нехотя, подчиняясь его воле, она поцеловала его. Тотчас цепи пали, загремела музыка, зал наполнился придворными, шумом, песнями, танцующими. Чудесные ароматы кружили голову, вино и угощения придавали смелости. Хозяин назвался принцем Энглом и представил Пейю как свою спасительницу и невесту.

   Они пышно отпраздновали свадьбу, и через год у нее родилась дочь Ругла. Она быстро росла и вскоре затмила мать своей красотой, однако в этом не было бы беды, если б дочь, как и ее отец, не подчиняли ее своей воле. Она не принадлежала себе. Всюду над ней властвовали дочь и муж. Ругла смеялась над ней и издевалась над ее мечтами. Жизнь превратилась в сплошную боль. И однажды ночью Пейя отправилась на берег моря, чтобы кончить свое существование в его волнах. Каково же было ее изумление, когда она увидела свой корабль.
   — Как же долго вы меня ждали? — спросила она капитана.
   — Только этот вечер… — ответил он.
   Неужели это был лишь сон? Тяжелый сон длиною в жизнь… Какое счастье, что она может жить сначала.
   Пейя закончила путешествие и вернулась к прежней жизни. Отважный рыцарь, барон Тугер, завоевал ее сердце и стал отцом Дарли. Но странное происшествие на Острове Теней не давало о себе забыть. Грозы стали часто посещать замок барона, и каждый раз в нем вспыхивали пожары. Волки по ночам прибегали под стены, и их вой до утра не давал уснуть. Турниры, где прежде Тугер всегда одерживал победы, стали теперь ареной его поражений. Неизвестный всадник выезжал в конце турнира на ристалище, выбивал барона из седла и, не дожидаясь награды, исчезал, словно растворялся в воздухе. Барон переживал неудачу, а Пейя видела простирающуюся над ним руку Темного Ангела. Наконец болезнь Дарли, странная смерть мужа и его последние слова: он своей смертью или выкупит жизнь дочери, или сразится со своим врагом в ином мире на равных и отведет беспощадный рок от своего дома.
   Тревога, страх и отчаяние сопутствовали Пейе и Дарли в их путешествии к морю, будто воплощаясь и в природе: как бы ни был прекрасен день, к вечеру свинцовые тучи ползли из-за горизонта, и гроза смутным гулом извещала путников о своем появлении. И наступала ночь, полыхали молнии, грохотал гром, дождь хлестал лошадей, и путники не знали, куда укрыться. К счастью, в первую же грозовую ночь, когда они заблудились, одинокий огонек появился среди мрака, и всадник, закутанный в плащ с глубоким капюшоном, осветил фонарем их карету. Он назвался странно — Ночлежником — и помог им добраться до какого-то дома, где они и переночевали. Следующая ночь оказалась не лучше, и хотя они, расставшись с проводником, проделали долгий путь, опять появилась таинственная фигура Ночлежника, и вновь он помог им укрыться от непогоды. И так — каждый раз. Днем их проводник исчезал, а ночью загадочным образом появлялся вновь. Он указывал дорогу, спасал от разбойников, отгонял волков и даже порой обращал вспять эту преследующую их грозу. Но самое главное — он вселял надежду в умирающую Дарли. Одно его присутствие останавливало смерть, — а шаги ее были все ближе. Несколько раз Пейя видела, как закованный в серые латы неподвижный рыцарь выступает из мглы и ждет их карету. И тогда Ночлежник хватался за меч и бросался ему навстречу… Призрак исчезал, и жизнь возвращалась к Дарли.
   И вот наконец свершилось невозможное: они прибыли после тяжелейшего пути к морю. Вставало солнце, и волны были голубее васильков и бирюзы.
   Прибой катил могучую череду валов к берегу. Дарли неподвижно глядела в горизонт, туда, где вырисовывались причудливые очертания Острова Теней. Он плыл по волнам, как корабль, и быстро приближался. Пейя прижала руку к сердцу.
   Темное облако поднялось с острова и, обгоняя его, ринулось к берегу… Дарли вдруг рассмеялась, впервые за все путешествие. Вот она закружилась и, подхваченная ветром, оказалась на солнечной дорожке в море. Вода держала ее, и она понеслась по волнам прочь от берега. Вслед за ней в море бросился Ночлежник— волны выдержали и его, и его коня. Он преградил путь облаку, летящему от острова. В нем, как отражение в тусклом зеркале, вырисовывался крылатый призрак Темного Ангела, в руках, вместо копья, державшего молнию. Рядом с ним, вздымая кипящие волны, бешено крутясь, летел Смерч, оседланный юной женщиной с искаженным яростью лицом. «Рутла, Ругла», — звенел ее истошный голос.
   Мгновение — и рыцарь метнул свою молнию в Ночлежника. Раздался удар грома. Огненный крест заслонил воина. Копье бумерангом вернулось к хозяину, он вспыхнул и исчез, как и его спутница, как и весь Остров Теней. Ночлежник повернул коня к берегу. На руках его сидела счастливая и здоровая Дарли. Пейя бросилась к ним. Всадник отбросил капюшон. Глазам матери и дочери явился благородный лик барона Тугора. Волшебная молния вернула его к жизни.
  
         Танец смерти
   
   На берегу моря в самом узком месте залива стоял королевский замок. Огромная темная скала из лабрадора поднималась из воды причудливым горбом и почти перегораживала устье спокойного залива. Со стороны моря жестокие ветры хлестали высокие стены замка, а с обратной стороны, в зеркальной, ничем не волнуемой поверхности вод с мельчайшими подробностями отражалась скала со всеми укреплениями. Это бывало днем, когда глубокая, почти черная синева лабрадора с серебристыми россыпями звезд напоминала ночное небо. Когда же наступала ночь, скала и замок словно растворялись в воздухе, и редкие огоньки на башнях плыли вместе с небом, почти неотличимые от далеких светил. Замок как бы застыл на грани двух миров — бушующего востока и замершего запада.
   В те годы правил король Маркус. Это был славный правитель, верный принципам справедливости, почитаемый и друзьями, и недругами. Рядом с королем всегда была супруга его, Летина, чьи красота и легкость нрава смягчали порой излишнюю суровость владыки. Любовь королевской четы венчали двое очаровательных детей: старший — принц Идгор, храбрый и мечтательный юноша, в котором мужество отца и поэтичность матери слились воедино, и младшая — принцесса Арна, любимица семьи. Это была девушка с тонкой натурой, необычайно чуткая к красоте, зрелым умом, способным проникать в тайную мудрость мира. Еще одним членом семьи был лохматый пес по имени Триган, преданный слуга и страж.
   Жил в замке еще один чудак, который скрашивал свободные часы королевской семьи и охотно давал дельные советы. Звали его Аллун, исполнял он должность придворного звездочета и о себе рассказывал фантастическую историю. Будто он потерял звезду, на которой родился и вырос, и теперь должен найти ее. Будто скала, на которой выстроен замок, — это как раз осколок его звезды, который должен помочь ему вернуться домой. Наверное, потому на самой высокой башне замка старый Аллун проводил ночи напролет, наблюдая в телескоп ночные светила. Днем звездочет сверял свои находки с картой неба, которая, по его словам, помещалась в старинном каменном зеркале из отшлифованного лабрадора. Однако его отражение не всегда совпадало с предметом. Так, смеющийся шут мог увидеть на своем лице гримасу боли и слезы, гордому и самодовольному пажу мог предстать он сам лет через сорок, дряхлым старцем. Но если перед волшебным зеркалом Аллун зажигал свечи, оно являло картины звездного мира.
   Спокойно протекала жизнь в замке, пока однажды не подкралась беда — тяжелый недуг поразил Арну. Она отказывалась от пищи, день ото дня худела, превращаясь в соломинку, и не было сил получить объяснение происходящему. Тяжкая тревога и уныние овладели обитателями замка. Придворные и заезжие лекари в смущении отказались лечить принцессу:
   — Мы не видим болезни, а над волей Арны мы не властны.
   Один звездочет не пал духом. Долгие беседы вел он с принцессой, расспрашивал ее о сновидениях, посещавших ее в ночные часы, и однажды привел ее к каменному зеркалу.
   — Послушайте меня, ваше высочество, это зеркало — дверь в иной мир, который порой определяет нашу жизнь. Вглядитесь в образы, что явит вам зеркало, и постарайтесь найти среди них себя.
   Принцесса стала перед своим отражением и застыла. Внезапно радость охватила ее.
   — Вон я! — крикнула она, указывая на камень.
   В зеркале отражалась стройная женщина с жемчужной короной на голове, длинное, переливающееся, как волна в лунном свете, платье облегало ее тело. Руки, подобно крыльям, взметнулись вверх. Женщина танцевала так легко и свободно, словно не имела веса и парила в воздухе. Прошло несколько мгновений — и красавица исчезла в глубине лабрадора.
   Арна со слезами опустилась на пол.
   — Я вспомнила, что из ночи в ночь мне снится повторяющийся сон. Я вижу Черного Принца, который заставляет меня танцевать. Он сам излучает какие-то неведомые ритмы и мелодию, он сам танцует и чарует собой. В первый раз, когда я его увидела, он привел меня к этому зеркалу и обещал помочь мне сделаться такой же красивой, легкой и гибкой, как та женщина, что мы сейчас видели. Он сказал мне: «Ты будешь моей невестой, и мы вместе станцуем полуночный танец. Однако не рассказывай обо мне никому и превратись в воздух, иначе тебе не войти в зеркало и не стать королевой моего бала».
   Аллун покачал головой.
   — Боюсь, трудно нам будет справиться с волшебником. Может, он еще что-нибудь требовал от тебя?
   — Да, он хотел, чтобы я отреклась от своей семьи. «Я заменю тебе всех, и ты будешь счастливой», — говорил он. Но я отказалась!
   — А есть ли в тебе силы отказаться от Черного Принца? — спросил звездочет.
   — Нет. Половина моей души принадлежит ему, и я не могу не подчиняться его воле.
   На следующий день Аллун пришел к королю Маркусу:
   — Ваше величество! Было ли в вашей жизни какое-нибудь необычное переживание, которое вы не можете забыть?
   — Да! — ответил король и рассказал о своем детстве.
   Он был десятилетним мальчиком и жил в этом же замке. Как-то его заинтересовали огромные старые часы на башне. Механизм их давно проржавел, но в полночь они продолжали звонить. Маркус решил проследить за этим, хотя придворные не советовали ему проникать в тайны замка. И вот, притаившись за лестницей, ведущей на башню, мальчик увидел слепого старика, который, держа в руке канделябр, поднимался по ступеням. Затем, так же медленно и осторожно, он спустился вниз, прозвонив в колокол, и скрылся в галерее. Маркус поспешил за ним. Звонарь остановился перед каменным зеркалом. Внезапно он повернулся к мальчику и, улыбнувшись жуткой слепой улыбкой, погрозил ему пальцем. Через мгновение он вошел в зеркало и исчез. Преодолевая ужас, следующей ночью мальчик забрался в башню. Когда звонарь ударил в часовой колокол, руки и ноги Маркуса ослабели и он стал сползать к краю башни. Еще мгновение — и он держался лишь за огромную минутную стрелку часов. Звонарь склонился над ним, прислушиваясь к его судорожному дыханию. На лице его по-прежнему блуждала страшная улыбка. «Спаси!» — шепнул мальчик, протягивая руку. Звонарь то ли засмеялся, то ли закашлял лающе — и втянул мальчика в башню. «Ты— плохой должник!» — выдохнул он и скрылся.
   Такова была история короля. За ней шла история королевы Детины. Она рассказала, что несколько лет назад, в ночь полнолуния, она вышла на стену замка и увидела, что лунная дорожка на море вдруг превращается в радугу, один из концов которой упирается в замок. С немыслимой высоты по ней несся ослепительно белый Единорог, а на нем девушка с развевающимися волосами, укутывавшими ее, как плащ. Навстречу ей из ворот замка вылетел темный рыцарь с копьем наперевес. Они сшиблись посредине лунной радуги. Венок с цветами упал с головы девы в море, и она повернула Единорога обратно. Отступил и ее противник. Волны прибили к берегу цветы из венка, и королева взяла их. Однако тщетно она искала и расспрашивала стражу о том, кто был темный рыцарь и где он может скрываться. Никто этого не знал. Однажды она случайно набрела на каменное зеркало. К изумлению Летины, цветы, брошенные ей на зеркало, упали по ту сторону гладкой поверхности камня, в глубину зазеркалья. Тотчас раздался стук копыт, и темный всадник возник перед королевой. «Чего тебе надо? — грубо спросил он. Зачем ты тревожишь покой того, кого ты не знаешь?» Детина нахмурилась: «Я королева, и все, кто здесь находится, — мои подданные! Я хочу прокатиться на твоем коне!» Всадник усмехнулся: «Как будет угодно вашему величеству, если вас не одолеет страх!» Однако Детина не привыкла отступать. «Коня!»— приказала она. Рыцарь обернулся к зеркалу, ударил в ладоши — и двойник его скакуна явился перед королевой. Они понеслись вдоль берега моря, и фонтан брызг летел за ними, как дымный шлейф. Быстрота галопа постепенно наполняла сердце королевы и ужасом, и ликованием. Она словно скакала по лезвию меча, и каждое движение могло стать для нее последним. Мрачный рыцарь то и дело оглядывался на нее. А меж тем их скакуны уже оторвались от земли и мчались по воздуху, догоняя багровые облака. Солнце спускалось в море, и они были выше его. Рыцарь придержал коня и скакал рядом. «Детина! Я подарю вам этот рубин в обмен на ваш поцелуй!» Он указал на отражение солнца в морской глади. Одно мгновение — и оно исчезло, а огненный кусочек солнца понесся прямо перед лицом королевы. «Нет!» — крикнула она и оттолкнула руку рыцаря, пытавшуюся обнять ее. Но она не удержала равновесие и стала падать в море. У самой воды огненный цветок оказался рядом. Его лепестки превратились в огромные крылья. Они мягко поймали ее, положили на песчаный берег, и рубиновый огонь исчез.
   — Но я знаю, что в трудную минуту он может поддержать меня снова, — закончила свой рассказ королева.
   Следующую историю поведал Принц. Как-то ночью он услышал музыку и отправился искать ее источник. Поиски привели его к зеркалу. Закрыв глаза, он вошел в него и очутился на балу. Среди многих дам он выбрал одну и танцевал с ней, пока к нему не подошел хозяин праздника, в черном бархатном наряде; бледность его лица соперничала с мрамором. «Я должен забрать у вас эту даму. Она мне нужна!» — «Нет!» — отвечал Принц. В этот момент он как будто узнал в своей даме родную сестру. Хозяин поклонился и вынул шпагу. Идгор не отступил. Несколько раз шпага принца входила в тело противника, но не причиняла ему никакого вреда. Наконец раздался звон, и Идгор оказался у зеркала. Шпага его разлетелась на куски, а на зеркальной поверхности лабрадора затягивалась трещина.
   Последней могла бы стать история Тригана, если бы он мог говорить. Но Звездочет и сам догадывался о ней, когда верный пес кидался на чужака, а тот менял свой образ. Однажды он сумел настолько искусно обмануть собаку, что Триган набросился на Арну и следы его зубов напоминали о могуществе и хитрости их врага.
   Собрав вместе эти истории, Звездочет понял, что под разными обличьями скрывается одна грозная сила. Но кто это? Что ему нужно?
   Обитателям замка предстояла последняя битва, и это должно было быть сражение за жизнь Арны.
   Никто не мог помешать Черному Принцу готовить во сне принцессу к страшному балу, где решится ее судьба. И вот пришла ночь, и пришел час. Замок исчез, растаял в сумерках, а его отражение в заливе засияло ярче обычного. Словно в глубь скалы спустились люди через каменную дверь в отраженный мир. Много чудес встретило их. Тут были и коралловые комнаты, и янтарные галереи, сокровища утонувших судов, и причудливые висячие сады, и россыпи самоцветов, и все это двигалось, звучало, сверкало. Хрустальная круглая площадка возвышалась над застывшей каменной волной, и на ней стоял Черный Принц, с хмурой улыбкой на бледном лице.
   Звездочет оглянулся на своих спутников.
   — Самое главное для нас — выиграть время. Мы пришли сюда как единая семья, все в ответе за одного и каждый за всех. Да будет нашим девизом — «Во имя Арны!»

   Зазвучала музыка, и барабанная дробь разбудила ветер. Хозяин бала вскинул руки и, изогнувшись хищной птицей, заскользил по кругу, отбивая чечетку. Сам не осознавая, что делает, король ступил на площадку и, повторяя движения танцора, двинулся за ним. Шаг, другой, третий — и он вдруг превратился в ребенка. Вот он повис на минутной стрелке и изо всех сил старается удержать ее на месте. Слепой Звонарь склоняет свое лицо над ним и ждет слов о пощаде. Нет, этого не будет. «Во имя Арны!» — шепчет король и из последних сил вцепляется в циферблат. Самое главное — время, и он продержался дольше, чем смог. Пальцы его разжались, и он рухнул в бездну. Нет, он не разбился, но опять оказался на краю площадки, лежащим без движения. Королева бросилась ему на помощь — и так же, как ее супруг, войдя в танец, вернулась к прежнему. Вместе с темным рыцарем она устремилась за ворота замка и поднялась над океаном. Преодолевая страх, повторяя заклятие «Во имя Арны!», она обогнала своего страшного спутника. Однако силы ее истощились, и она так же не удержалась в хрустальном кругу.
   Вслед за ней в борьбу-танец вступил принц Идгор. Он первым вступил в каменное зеркало, и Черному хозяину пришлось потрудиться, прежде чем у юноши сломалась шпага.
   И тут Звездочет вытолкнул на площадку каменного рыцаря, в которого превратил Тригона. Черный волшебник растерялся. Он знал, что камни бессмертны и справиться с ними немыслимо трудно, но вскоре понял, что у его противника живое сердце, — и только это дало ему победу.
   Последним был звездочет, но и он после упорной борьбы уступил поле боя.
   И вот Арна очутилась на хрустальной площадке. Злобное торжество озарило лицо Черного Принца, и он вдруг превратился в юношу — ровесника принцессы.
   — Вот мы и вместе. Танцуй со мной, я исполню твою мечту.
   Арна пыталась сопротивляться, но ее тело подчинялось воле ее кавалера. Волна, на которой она танцевала, расплавилась и стала быстро расти, грозя выплеснуться за пределы горы. Но в этот момент луч света пронизал мрак ночи, и старинные башенные часы зазвенели от мощных ударов. По лунной радуге летела дева на Единороге.
   — Я опоздал! — дико вскрикнул Принц и, призвав коня, помчался навстречу противнице.
   Они сшиблись, и на этот раз темный всадник вылетел из седла и упал в море. Никто не заметил, как встало солнце. Звездочет первым поднялся на ноги. Рядом стояла дева-победительница на Единороге. Поклонившись, он сказал:
   — Вот душа моей потерянной звезды, и я возвращаюсь домой. Мы победили саму смерть, и отныне Арна свободна от темных сил и болезни. Власть танца смерти не вернется, покуда мы вместе. Остановить ее могла лишь любовь— и да будет она вечно царить над вашим домом.
  
         Шкатулка вечера
   
   Я люблю вечер. Косые лучи заходящего солнца, отдав весь пыл земле, делаются усталыми и тихими. Прозрачность воздуха пропитывается легкой синевой, и вся природа прячется под вуалью нежности. Мир тьмы шлет своих посланцев — на землю нисходят тени. В торжественном молчании, таинственные и путающие, они наделяют новым смыслом предметы, они набрасывают траурный флер на самые яркие цвета, невнятной грустью обрамляют ликование даже первых весенних дней. Но моя душа принадлежит этим часам, и будь то зима или лето, покой иль непогода, лишь стоит стрелкам на циферблате пересечь цифру семь, — я пробуждаюсь, как спящая принцесса. Все остальное время я живу без чувств, подобно заводной игрушке, следующей чужой воле. Есть вечерние мотыльки, которые спешат к цветам в последний момент, когда одни уже уснули, а другие бессильно складывают лепестки, прячась от призрачных взглядов ночи. Судорожно мечутся запоздалые гости, срывая поцелуи с увядающего сада, — и так же я, спохватившись об утерянном дне, бросаюсь к кистям, чтобы поймать и запечатлеть красоту его прощальных шагов.
   Пожалуй, самым большим моим несчастьем была нехватка времени. Еще торопливо билось сердце, еще хмель красок переливался из глаз в пальцы, а сумерки уже уступали напору тьмы, и, отравленный собственным порывом, я корчился от муки непроявленных сил. О сколько раз я искушал себя мыслью прервать эти пытки раз и навсегда — и, верно, в конце концов решился бы покончить с собой, но тайная надежда шептала мне, что, возможно, это болезнь и когда-нибудь она оставит меня. Стоит ли говорить о паломничествах к врачам, которые подобны странствию по пустыне от одного миража к другому. Одна моя жалоба, что мне не хватает вечернего света, повергала целителей в недоумение. Меня принимали за шутника или безумца, говорили, чтобы я бросил живопись, увлекся чем-нибудь другим, не придавал значения своим настроениям… Настроениям! Да если я живу в сутки всего три-четыре часа, разве это прихоть бездельника — желать продлить время?!
   Отчаянье все сильнее сжимало меня в своих железных объятиях. Какими же словами благословлю тот час, когда я встретился с Мистигрисом! До сих пор не знаю точно, кто он был на самом деле. Знакомым он представлялся архивариусом, однако советы его приносили столь поразительные результаты, что составили ему славу прорицателя. Я долго добивался возможности быть ему представленным, пока случай не свел нас в аллее старого парка на берегу залива. Он понял меня с полуслова и обещал помочь. Однако странны были его слова, и только сейчас я постигаю их тайный смысл. «На гранях дня лишь смерть может удержать жизнь. Отрекшийся от нее принадлежит будущему, призвавший уходит в прошлое, настоящее остается забывшему ее».
   Прошло немного времени с нашей встречи, и я получил от Мистигриса подарок, принесший мне исцеленье. Это была шкатулка старинной работы, напоминавшая матросский сундук. Черное дерево ее стенок, скрепленных резными столбиками, словно колоннами, как миниатюрный храм, придавало ей какой-то погребальный вид. Причудливые медные ручки по бокам и сверху, кованые углы тускло сияли красноватым огнем, который не рассеивал гнетущего впечатления от этой вещи, а, казалось, углублял его. В передней стенке рядом с замком были вделаны два кольца с головами львов, и они раскрывались, как створки дверей, на семикратный стук. Внутри шкатулки крепилось серебряное зеркало с потемневшими разводами.
   К подарку была приложена коротенькая записка Мистигриса: «Храните в ней вечерний свет». Клянусь вам, ни тени сомнения, ни малейшего подозрения, что меня мистифицируют, не зародилось в моей душе. И когда пробило семь, я открыл дверцы шкатулки, так, чтобы закатное солнце отразилось в серебре старого зеркала.
   До утра я не отходил от холста, пока неодолимый сон не свалил меня в кресло, но когда в полдень я пробудился, по-прежнему вокруг меня был разлит чарующий, мягкий, вожделенный вечерний свет. В страхе от такой щедрости, трепеща, что мое сокровище иссякнет, я бросился к шкатулке и захлопнул ее дверцы. Чуть слышный музыкальный аккорд сопровождал их закрытие, и тотчас время дня вступило в свои права, рассеяв волшебные тени.
   Воистину, это оказался подарок не царский, но божественный. Увы, моя благодарность не могла излиться на Мистигриса: он исчез, и никто не мог указать мне его следа. Захваченный радостью жизни, восторгами творчества — ибо в любой час суток мог теперь ощущать свое сердце, — я стал забывать своего благодетеля, когда однажды ко мне постучался незнакомый человек и передал пакет от Мистигриса. В нем оказался его дневник и последние прощальные строки, обращенные ко мне.
   «Вы волей случая оказались моим единственным наследником, — писал он. — Уходя от этих берегов, я оставляю вам свой дневник в придачу к шкатулке. Пусть не кажутся вам безумными мои слова, произнесенные при встрече. Может быть, то, что произошло со мной, послужит для вас разъяснением. Мой урок или опыт пригодится вам когда-нибудь. На гранях дня лишь смерть может удержать жизнь.
   Мистигрис».
   Я вел почти отшельнический образ жизни в своей мансарде и всегда считал себя одиноким, но только из дневника Мистигриса я понял, как заблуждался, какая пустыня окружала моего таинственного покровителя, хотя он был среди толпы, хотя обладал властью делать людей счастливыми. Но мне кажется, я не имею права передавать на суд чужих, от скуки любопытствующих глаз глубочайшие переживания Мистигриса, которые для меня явились откровением, как и его великий дар. Только одна внешняя кайма его жизни может быть открыта, и я воспользуюсь этим, чтобы те, в чьих душах живет страх перед смертью, получили надежду. Да будет так.
   Нет нужды подробно останавливаться на детстве Мистигриса или на его зрелости, которая была посвящена ученым трудам и помощи тем, кто оказывался на грани катастрофы. Стоит только отметить ту странность в его характере, которая заставляла его перечить, казалось бы, полностью сложившейся логике событий, изменять судьбу в тот самый момент, когда обстоятельства непреодолимой стеной стали перед человеком. Мистигрис не задумываясь бросил свою жизнь на поле, где рок уже занес топор и уравнения решались по-другому. Его счастье выводило осужденных из-под удара палача. Не примите мои слова за преувеличения, свойственные спасенным. Мой покровитель не нуждался в благодарности. Тут было иное. Азарт, война, героизм философа? Нет, и это не то. Если, пожалуй, я прошепчу слово «любовь», если намекну на вечный поиск, то где-то вдали мелькнет маячком истина. Впрочем, так ли уж важно отыскивать корни, если мы видим цветы? Лучше приступить к самим событиям.
   Бывают в жизни переломные моменты, когда все дела опостылели, как старая одежда, когда возникает потребность начать жить сначала и по-иному, когда мудрость опыта кажется пустяком. Вот в такое время старый холостяк, разменявший свои дни на пыль тесных архивов, вышел побродить на берег залива, где весна щедрой горстью рассыпала паруса многочисленных сил. Были уже сумерки, когда Мистигрис, выбравшись со стрелки на окраину парка, очутился на пристани, около которой покачивалась крейсерская яхта. В иллюминаторах уютно светились огоньки, у мачты стояла девушка в венке белых цветов. Мистигриса окликнули.
   — Куда ты запропастился, несчастный салага? Иди скорее, без тебя мы не можем выйти в море.
   Очевидно, моряки обознались, но тайное чувство подсказало путнику испытать удачу. Мистигрис подошел к яхте и спросил капитана, не может ли он заменить того, кто заставляет себя ждать. Тот с сомнением оглядел незваного гостя.
   — А что вы умеете делать?
   — Я полезен своей бесполезностью, могу заменить флаг на мачте или украшение на носу, — ответил Мистигрис. — Кроме того, заговариваю ветер, служу балластом и пищевым запасом, помогаю коротать жизнь тем, кто находит ее длинной.
   Капитан рассмеялся:
   — Ладно, годится, только знайте, что мы уходим далеко и надолго, так что ожидать, пока вы справитесь со своими делами, не будем.
   — Дела служат цепочкой для тех, кто не умеет их делать. Я свободен.
   И они вышли в море.
   На яхте было восемь человек команды, включая капитана и его невесту. Девушку звали Лэсси, но это простое имя не могло отразить и десятой доли прелести той, которая его носила. В ней словно жило одновременно несколько людей, противоречивых и разных. Единственно, что их объединяло, это поразительная спартанская воля и разум, которому мог бы позавидовать любой мужчина. При этом она была необычайно женственна и хрупка, словно цветок, взлелеянный в оранжерее. Все это мгновенно отметил Мистигрис и с тайной ревностью устремил свой взгляд на капитана.
   Этот человек не отличался ничем, кроме своей внешности. Наделенный всеми атрибутами морского волка — высокий рост, горбатый нос, зычный голос и обезоруживающая улыбка, — он поддерживал свой образ, старательно играя того, кем его видели окружающие. Но где-то в глубине его глаз сквозила холодная жестокость и себялюбивый расчет. В чем тайна их союза? — спрашивал себя Мистигрис и с грустью отвечал: в молодости. Да, они были молоды и полны сил. Добродетели одной и пороки другого казались бескрайним небом и легкими облаками, которые можно рассеять без труда.
   Остальные члены экипажа не вызывали большого интереса у Мистигриса.
   Еще одна вещь привлекла его внимание: это была шкатулка, принадлежавшая Лэсси. Ключ от нее давно затерялся, и она не открывалась. Девушка смеясь заявила, что в ней хранится сокровище, которым она может воспользоваться в минуту крайности.
   Плавание проходило благополучно, попутный ветер нес яхту мимо живописных берегов, покрытых лесами и дюнами. Они причаливали к крохотным островам, где можно было разжигать костры и пополнять запасы воды из прозрачных ручьев. Внушительная батарея бутылок с вином поддерживала веселье путешественников. Мистигрис осваивал морскую профессию вперемежку с ловлей рыбы. Лэсси, сидя на носу яхты, предавалась чтению. Однажды ночью на стоянке, когда разгулявшийся экипаж во главе с капитаном подражал своим храпом штормовому прибою, Лэсси подошла к Мистигрису, который поддерживал огонь костра.
   — Сэр, — начала она шутливо, — все рыцари спят, а меня некому защитить от бессонницы. Вы хвалились когда-то, что помогаете коротать жизнь. Не примените ли ко мне свое искусство?
   Мистигрис задумался на мгновение, а затем кивнул:
   — Пожалуй, я расскажу вам историю собачьей леди. Некогда жил капитан Гоббс, который был одержим манией собственности. Корабль носил его имя, матросы должны были называться людьми Гоббса, — все, чем он владел, служило во славу его. Он не знал недостатка, но жажда славы толкнула его в море, и если случалось ему открывать какие-нибудь новые острова, он непременно высекал на скалах свое имя. Можно было бы создать целую поэму, посвященную теме «Скупец и море», но однажды он встретил леди удивительной красоты и завладел ею. Увы, кусок, оказавшийся в его зубах, он не смог проглотить. Леди превосходила его даже в том, что считается неотъемлемым мужским достоинством, — она отличалась умом и силой характера. Кроме того, гордостью она могла бы затмить испанских грандов. Капитан Гоббс пропал. Леди отказалась принять его имя, считая его плебейским, и доказала ему всю смехотворность его претензий на славу и исключительность. Леди заставила его унижаться, вымаливать у нее хоть каплю любви и внимания. Единственный выход из положения был бы расстаться с нею, но Гоббс страдал дикой ревностью. Жизнь превратилась для него в муку.
   Безобразные сцены в капитанской каюте, где он грозил, умолял, плакал и проклинал, заканчивались вымещением злобы на экипаже. Горе тому, кто осмеливался бросить на леди хотя бы ничтожный взгляд, исполненный нежности. Капитан беспощадно расправлялся с соперником, не внимая никаким объяснениям. Ревность шептала Гоббсу заключить леди на неприступном острове, но он никому не верил и боялся предательства команды. Дошло до того, что капитан лишился сна, подозревая леди в желании изменить ему. Как-то в одном порту старинный приятель Гоббса похвастался своим корабельным доктором, который, по его словам, мог вылечить любую болезнь. Капитан встретился с эскулапом, и тот сумел усыпить его одним голосом. На следующий день Гоббс вызвал доктора и предложил перейти на его судно. «Сэр! — ответил доктор. — О вас ходит недобрая слава бешеного. Стоит ли мне подвергать жизнь опасности со стороны своих больных, если они и так зависят от прихоти моря?» — «Я буду платить вам столько, сколько получает адмирал», — заявил Гоббс. Доктор рассмеялся: «Капитан! Если я захочу, то смогу содержать три таких корабля, как ваш, со всем экипажем».
   Гоббс остался ни с чем. Однако не прошло и трех дней, как он напал на корабль своего приятеля, потопил его и забрал доктора на свое судно. Пиратские нравы той эпохи не были в диковинку, и доктор покорился участи пленника. Встреча его с леди была примечательна, они пристально вглядывались друг в друга, а Гоббс скрежетал зубами, не в силах запретить или прерывать их знакомство. Разум капитана заколебался. Теперь уже двое делили свою власть над ним. Доктор согласился помочь ему, при условии полного подчинения. И вот впервые в капитанской каюте за столом стала собираться роковая троица, ведя долгие разговоры, часто кончавшиеся лишь под утро. Доктор и леди, оба одновременно пленники и властелины Гоббса, легко находили общий язык, а капитан внимал им в молчании, убаюкиваемый близостью возлюбленной и голосом целителя. Это не могло продолжаться бесконечно, и команда с жадным нетерпением ожидала развязки, делая ставки то на доктора, то на леди.
   И действительно, конец наступил. Смертельная игра, в которую вступил доктор, покоренный чарами леди, заставила его совершить неверный шаг. Он внушил сонному капитану выйти из каюты. Гоббс, как лунатик, спускался на палубу, когда неожиданная волна качнула корабль и он упал. Удар привел его в чувство. Хриплым срывающимся голосом он призвал доктора и, когда тот вышел, обнажил шпагу. «Защищайся, негодяй!» — крикнул он. Доктор, скрестив на груди руки, пристально смотрел на капитана: «Я не умею убивать!» Гоббс хотел его тут час же и прикончить, но из каюты показалась леди: «Вы называете себя джентльменом, Гоббс? Тогда объясните, чем вы лучше мясника?» Ее слова привели капитана в слепую ярость. Он сунул в руки доктора свою шпагу, а сам, выхватив кортик, встал в позицию: «Теперь мы равны!» Доктор повернулся к нему спиной и направился на корму, опираясь на шпагу, как на трость. Гоббс онемел, а затем кинулся за ним. Противник его, услыхав за собою шаги, сломал шпагу и, обернувшись, швырнул ее в лицо капитану. Случайность ли, но Гоббс, увертываясь, потерял равновесие и полетел за борт. Доктор склонился над морем, но в темноте не раздалось ни единого возгласа, ни единого всплеска. Корабль покачивался на невидимых волнах, и только ржаво скрипел сигнальный фонарь, освещая пустую палубу.
   Как ни был жесток Гоббс, но наутро команда едва не вздернула доктора на мачту, обнаружив исчезновение капитана. Только вмешательство леди спасло его. И то — если бы она высказала свое расположение к доктору, ее бы не послушали. Но она затаила презрение к нему: «Вы храбро отдаете свою жизнь в руки пирата, но если бы вам пришлось защитить честь дамы, и тогда бы оружие оказалось для вас лишним?» Доктор ничего не ответил ей.
   Меж тем старший помощник взял на себя командование кораблем. Будучи убежден в своей власти и безнаказанности, на третью ночь он постучался в каюту леди. Утром его тело нашли пригвожденным к мачте собственной шпагой. Опять корабельный доктор чуть не оказался на рее. Леди не могла ничего сообщить о смерти помощника, и только вахтенный заикаясь рассказал, что видел покойного Гоббса. Матросы пришли в замешательство, однако бочонок рома придал им храбрости. Снова выбрали капитана и направили судно к ближайшему порту.
   Дисциплина упала. Пьянство сделалось обычным явлением. Леди молчала, но красота ее действовала как яд. Новый капитан, забыв участь предыдущего, нашел смерть у каюты леди. Экипаж еще терялся в догадках, что предпринять, когда налетел шторм.
   Судну грозила гибель — и вот леди, взойдя на мостик, стала отдавать команды. Общение с Гоббсом не прошло для нее даром, она оказалась достойным капитаном. Слушались ее также благодаря страшной поддержке призрачного капитана-призрака. Один доктор имел право входить в ее каюту, не рискуя заплатить за это жизнью. О чем они говорили, никто не слышал, но глаза леди чаще следили за полетом чаек, чем обращались к компасу, и невольная улыбка делала ее красоту еще неотразимей.
   Но пути судьбы изменчивы. Судно бросило якорь у берегов, откуда был родом корабельный доктор, и тут последовало открытие: доктор оказался потомком знатного рода и владельцем прекрасного замка. Все, казалось, пришло к сказочному концу, но… это только казалось. Вслед за первым открытием последовало второе. Доктор владел кистью, как лучшие фехтовальщики шпагой. В его покоях висели портреты красавиц, которые тронули его глаза. Глаза, но не сердце. Они входили в замок с тайной надеждой остаться в нем, а уходили с разочарованием. Доктор служил искусству, грезил о мечте и не искал утоления в жизни.
   Нет ничего опаснее оскорбленного самолюбия женщины. Леди получила несколько анонимных писем, задевавших ее гордость. Меж тем доктор, упоенный ожидающим его счастьем, отдал распоряжение готовить замок к свадебному торжеству. В карете, увитой гирляндами роз, приехал он за своей невестой. Она ждала его на корабле. «Скажите, сэр, зачем вы приехали сюда? Зачем вы, богатый и знатный человек, бросили свое родовое гнездо и взялись за ремесло врача? Если вы мечтатель и чудак, зачем вы хотите ввести меня в свой замок, где тесно от присутствия тех, кто уже побывал в нем?» Доктор отступил, не в силах отвечать. Леди окинула его холодным взглядом: «Возвращайтесь назад!»— «Но я люблю вас!» — «Вы мне не нужны, — сказала леди. — Я разочаровалась в людях. Среди них нет ни одного сердца, что могло бы стать моим другом». — «Я готов быть для вас слугой! — воскликнул доктор. — Если дело в замке, то я отказываюсь от него». — «Нет слуги вернее собаки, — заявила красавица. — Если хотите сделать мне подарок— пришлите собаку. Впрочем, мы сегодня уходим в море». — «Вы позволите мне остаться на вашем корабле?»— «Нет!»— ответила женщина.
   Лодка доктора вернулась к берегу, а корабль поднял якорь.
   Эта выходка чуть не стоила леди жизни. Ночью страшная буря разразилась на море, налетевший ураган затушил маяки. Судно летело на рифы, когда яркое пламя вспыхнуло на берегу, мгновенно превратившись в пожар. Огонь бушевал с такой силой, словно соперничал с яростью водной стихии. Благодаря ему леди смогла вернуть свой корабль в покинутую бухту. Наутро матросы сообщили ей, что спасший их пожар случился в замке, от которого остались одни угли.
   Леди сошла на берег. Карета с увядшими цветами еще стояла у пристани. Кучер, не получив никаких распоряжений от хозяина, не смел покинуть ее. Леди, снедаемая тревогой, кинулась на пожарище. Там было пусто. Лишь громадная черная собака лежала на куче пепла, рядом с небольшой шкатулкой. Никто не рисковал подойти к ней. Увидев леди, пес перестал, скалить зубы и вильнул хвостом. Он, видно, сильно обгорел и не мог двигаться. Ни доктора, ни его костей не могли отыскать на пепелище, и леди приказала матросам перенести собаку на корабль.
   Вот вся история, — закончил Мистигрис.
   Лэсси сидела не шевелясь, глядя на него расширенными глазами.
   Прошла неделя после этого разговора. Рассказ архивариуса не давал Лэсси покоя. Ей казалось, что он говорил про ее собственную шкатулку. Этот искусно сделанный сундучок достался ей по наследству и всегда был при ней. Еще в детстве она играла с ним, представляя, что его запертые дверцы хранят какую-то тайну. Повзрослев, она так и не решилась вскрыть его, верная прелести незаконченной сказки. И вот теперь девушка вложила лезвие ножа в затейливый замок. Он не поддавался. В раздумье она машинально стала постукивать по нему пальцами. Внезапно раздался печальный звон — и дверцы распахнулись… Пусто, лишь в разводах серебряного зеркала, закрепленного внутри шкатулки, словно на воде расходились круги. Лэсси подняла голову и растерянно огляделась. Была ночь. Яркая луна кусочком льда истаивала в темной влаге небес, пронизанной застывшими звездными искрами. Ее лучи своей пронзительностью резали глаза и, казалось, впитывали в себя остатки жизни из замирающих волн. Лэсси чувствовала всем телом их холодное прикосновение. Они ощупывали ее, сдавливая сердце непонятным ужасом, и она каменела, не в силах вырваться из-под их тоскливого очарования. Плеск воды у борта напоминал чей-то захлебывающийся голос. Ветер тянул однообразную песню, прерываемую скрипом мачты. Бледность парусов стала почти прозрачной, так что они перестали отражаться в воде.
   Кроме рулевого и Лэсси, на судне все спали. Внезапно отрешенную тишину моря прорезал надрывающий душу собачий вой. Вахтенный вздрогнул и, схватив подзорную трубу, стал вглядываться в горизонт.
   — Земли не видно, — сообщил он растерянно.
   И вслед за его словами тот же вой — или скорее вопль — повторился. Исполненный безнадежного одиночества, томящий ничем не утолимой тоской, он пронесся, как жалоба умирающего, и небеса откликнулись далеким звенящим эхом.
   В одно мгновение экипаж яхты был на ногах. Капитан, вырвав подзорную трубу у вахтенного, тщетно пытался обнаружить источник тревоги. Край уродливого облака мутной пеленой закрыл глаз луны, и только через разрывы она подглядывала за тем, что происходило на море.
   Среди теней, упавших на поверхность воды, Лэсси выделила одну — черная, как тушь, она напоминала собаку, но была необычно больших размеров. Быстрыми скачками она неслась вокруг судна, а затем исчезла за кормой.
   Суеверный страх непонятного взбудоражил всю команду. Забыв о сне, матросы переговаривались, строя самые невероятные предположения.
   Лэсси искала Мистигриса, но его не было. Дверь в его каюту также оказалась запертой, он не откликнулся на стук. Какое-то смутное чувство помешало девушке продолжать поиски или поднять тревогу.
   Меж тем незаметно ночь подходила к концу. Хмурый рассвет явил морю бессильную улыбку сквозь лиловое покрывало туч, скрывавших горизонт. Ветер почти стих — и тем мрачнее казались стройные ряды волн, с непонятной скоростью устремлявшиеся к северу. Они становились все выше, словно пытались сдвинуть с места тяжелое небо и вовлечь его в свой бег. Но оно не шевелилось. Гнетущий сумрак от застывшего хаоса облаков сгущался и давил, как будто ладонь гиганта пыталась поймать маленькое судно и прижать его к волнам. Наконец огненной дирижерской палочкой полыхнула зарница, давая знак сражению. Гром потряс не только небеса, но заставил всколыхнуться море до самого дна, и оно ответило таким диким ревом, какой не слышали и аргонавты между Сциллой и Харибдой. В расколотую скорлупу туч ворвался ураганный ветер, но не вид вспенившихся валов, не стена ливня, надвигавшаяся с юга, не черные столбы смерчей, взметнувшиеся в миле от яхты, поразили мореплавателей, — как фейерверк над волнами, рассыпались слепящие огни шаровых молний. Одни из них с сухим треском, как игривые мячи, прыгали с гребня на гребень, другие медленно плыли над волнами, завораживая своей смертоносной голубизной. Между ними протянулись тонкие нити, создавая лучистую паутину, подобную шлейфу незримой богини бурь, о которой слагали легенды древние финикийцы. Зрелище играющих молний поражало воображение, но когда крошечная искра одного из шаров коснулась мачты, она расщепилась, как тростинка, и полетела за борт. В то же мгновение все смешалось в сплошном водовороте урагана, дождя и волн, за которым грозно звучал неслыханный оркестр поющих стихий.
   Невозможно объяснить, какие силы держали яхту на поверхности. Исковерканная до неузнаваемости, она являла собой жалкое подобие корабля и была готова каждую минуту пойти ко дну.
   Кроме Лэсси и капитана, никого не осталось на палубе. Команда нашла свою судьбу в клокочущей пасти пучины. И, хотя основной натиск урагана миновал, море продолжало свою безумную пляску, которой правила смерть. Разбитая яхта должна была стать последней ее жертвой, и волны, исполненные ненависти, хлестали судно, как голодные звери, добивающие добычу.
   И вдруг на гребне водяной горы, нависшей над яхтой, обрисовался силуэт черного пса с оскаленной мордой. Ветер трепал его шерсть, пена кровавилась под могучими лапами. Он мчался по волнам с хриплым лаем, и волны отступали перед ним, словно боясь бешеной ярости его клыков. Яхта, бессильно перекидываемая с борта на борт, вдруг вздрогнула и выпрямилась. Внутри круга, по которому скакала призрачная собака, море успокоилось и судно точно попало в уютную бухту, а за пределами его невыразимым кошмаром бесновалась буря.
   Пережитое потрясение повергло Лэсси и капитана в тяжелое беспамятство, а пробуждение показалось им счастливым, несбыточным сном. Жалкие останки их судна прибило к небольшому песчаному островку. На море стоял штиль, и солнце весело сверкало в маленьких, резвых волнах. Чайки деловито бродили вдоль берега, выискивая среди вырванных водорослей погибшую во время бури мелкую рыбешку. Ошеломленные и притихшие мореплаватели не верили в свое спасение, перед их глазами еще вставала страшная картина бушующих валов в блеске голубых молний.
   Звук шагов заставил их встрепенуться. Пошатываясь, на палубу поднялся Мистигрис.
   — Вы живы?! — воскликнул изумленный капитан.
   — Да, а что случилось?
   Ответ его был столь искренен, что пресекал любые подозрения, но совсем невероятным казалось его объяснение, будто он проспал в своей каюте сутки шторма, чуть не погубившие яхту.
   — Вы трус, — заявил капитан, — и прятались, в то время когда ваши товарищи сражались за жизнь корабля.
   Мистигрис с тревогой взглянул на Лэсси, но она отвела глаза.
   Два дня спустя проходящее мимо судно подобрало их. Черный остов разбитой яхты остался позади на отмели, и только шкатулку увозила с собой Лэсси из несчастного путешествия. Капитан во всем винил Мистигриса и не разговаривал с ним. Добравшись до города, они расстались, даже не попрощавшись.
   Прошло три месяца. Как-то в дождливый вечер, когда улицы пусты, Мистигрис опять отправился бродить по старому парку. На одной из аллей его окликнула Лэсси.
   — Я знала, что рано или поздно вы придете сюда! — воскликнула она, сжимая его руку.
   — Разве вы ждали меня?
   — Да, — ответила Лэсси. И быстро продолжала: — Мистигрис, я много думала о вашей истории и поняла, что она не окончена. Не могли бы вы рассказать еще о собачьей леди?
   Он задумался, затем кивнул.
   — Хорошо, но в обмен вы расскажете о шторме и как погибли те, кто был с вами.
   Итак, вы оказались проницательны, Лэсси, история о леди имела продолжение. Когда она вернулась на корабль, то встретила там капитана Гоббса. После падения за борт он успел уцепиться за кормовой трос, дьявольская ревность подсказала ему план спрятаться в потайной каюте, чтобы испытать чувства леди и подготовиться к мести. Это его рука вершила скорый суд над всеми преемниками, а расчет, что страх перед карающим призраком будет действовать вернее, чем угроза живого, вдохновлял его. С — исчезновением доктора, для расплаты с которым Гоббс только выбирал удобный момент, все должно было встать на свои места. Но капитан ошибся. Если прежде у него еще оставались надежды завоевать сердце леди, то теперь оно закрылось навсегда. Словно волшебной чертой она окружила себя, и никому из мужчин не было дано переступить ее. Это обстоятельство могло бы умерить ревность Гоббса, но леди все свое внимание, все свои чувства обратила на собаку. Капитан усмотрел в этом оскорбление. Вначале он пытался приручить пса. Громадных размеров, с иссиня-черной длинной шерстью, необычайно понятливое, животное вызывало уважение и польстило бы любому, кто получил право называться его хозяином. Но ни окрики, ни изысканные угощения не действовали на Ами, как прозвала собаку леди. Она единственная смела прикасаться к собаке и отдавать приказания. Если же кто иной намеревался проявить вольность, пес поворачивал голову и пристально смотрел в глаза дерзкому. Никому не удавалось перенести его взгляд, даже Гоббс, вооруженный пистолетом, отворачивался, не в силах выдержать этих зеленых лучей, за которыми скрывался разум, не уступавший человеческому.
   Скоро самолюбию капитана пришлось получить еще более чувствительный удар. Пес преградил ему доступ в каюту леди. Разъяренный Гоббс готов был всадить в собаку пулю или кортик, но с изумлением обнаружил, что вся команда как один взялась за оружие в защиту Ами. Власть капитана пошатнулась. И снова на корабле возник страшный треугольник, разрубить который могла только смерть. Леди ни на секунду не расставалась с собакой, за ними с тоскливой злобой следили глаза капитана Гоббса.
   Развязка пришла во время бури, когда леди отказалась спуститься в трюм, а пес предупредил злобу Гоббса глухим рычанием. Ненависть капитана достигла предела. Воспользовавшись качкой, он попытался сбросить Ами в волны. Пес едва увернулся от тяжелой балки, которая все же задела его голову, залив глаза кровью. Гоббс, не давая ему опомниться, ринулся на собаку с кортиком. Леди преградила ему путь — и получила удар, предназначавшийся Ами. Шерсть пса встала дыбом, и он молча пополз к капитану. Выстрел прогремел, но не остановил медленного, страшного движения. Кортик выпал из рук Гоббса под взглядом Ами, ноги подкосились, он упал.
   Налетевшая волна подняла его и швырнула на палубу. Ни одной царапины не обнаружили матросы на своем капитане, когда подбежали к нему, но он был мертв.
   Рана леди оказалась опасной, и она долго была на грани жизни и смерти. Ами не отходил от нее ни на шаг, ловя дыхание, читая мысли. По ночам пес не выл, а стонал так, что к нему боялись приблизиться. Наконец однажды он сорвал повязки и зализал рану леди. С этого момента ее здоровье пошло на поправку.
   Через месяц страшный шторм все-таки пустил корабль ко дну. Из всего экипажа спаслись только Ами и леди. Они не расстались с морем, плавали на разных судах и заслужили того, что о них сложили легенды.
   Мистигрис улыбнулся и замолчал. Лэсси кивнула ему:
   — Спасибо вам. А теперь узнайте, что в бурю нас спасла черная собака, перед которой отступили волны.
   — Странно… — молвил Мистигрис серьезно. — Эта история казалась мне сказкой, которую я когда-то слушал и случайно вспомнил.
   Они стали встречаться и вести нескончаемую беседу.
   Капитан, почуяв недоброе, торопил Лэсси со свадьбой, а она, еще не понимая, что с ней происходит, откладывала ее под разными предлогами. Меж тем, получив страховку за погибшее судно, капитан приобрел новую небольшую яхту. Приближались праздники, и он пригласил Лэсси провести свободные дни в море. Девушка скрепя сердце дала согласие. Странное предчувствие заставило Лэсси взять с собой шкатулку.

   Через два дня яхта вернулась. Девушка сидела у руля, и на груди ее зияла кровавая рана. Капитан был мертв, хотя никаких следов насилия на нем не обнаружилось. Потрясение Лэсси не дало возможности узнать о драме, произошедшей на море. Она только молчала или плакала. Миновала неделя — и девушка исчезла. Поиски оказались безрезультатными. Вместе с Лэсси исчезла и яхта, принадлежавшая погибшему капитану.
   Мистигрис чувствовал себя как человек, падающий в бездну. В те дни его одолевали кошмарные сновидения. После исчезновения Лэсси, вне себя от горя, он зашел в ее дом. Неожиданно тяжесть спала с его души. Над пустотой комнат был разлит тихий, вечерний свет. В углу на диване лежала раскрытая шкатулка Лэсси. Мистигрис, полный смутного ужаса и любопытства, заглянул в нее.
   Серебряное зеркало отразило не лицо человека, а морду черного пса.
   Прошло еще несколько дней, морем правили бесконечные штормы, и когда угасла последняя надежда на возвращение Лэсси, Мистигрис принял решение последовать за ней. Сделав необходимые распоряжения, он принял смертельную дозу яда. Ледяной мрак окутал его разум, а затем медленно рассеялся. Изогнутые тени обступили Мистигриса, заглядывая в лицо, тысячи голосов зашептали над ним темные заклятья. Он сделал нечеловеческое усилие, отгоняя их.
   — Лэсси!
   Это было единственное имя, единственный свет, к которому он стремился всей своей душой.
   Яркие лучи солнца вдруг брызнули ему в глаза. Мистигрис встал, с трудом разрывая сковывавшую его невидимую пелену. Он был в старинном бархатном камзоле, белый парик и треуголка венчали голову. Полный недоумения, Мистигрис, однако, подчинился новым условиям и двинулся к выходу из дому. Узкие улицы вывели его на знакомую набережную. В тени деревьев он увидел карету, увитую гирляндами роз, у пристани стоял трехмачтовый бриг, готовый к отплытию. Загорелые матросы, облаченные, словно на маскараде, в костюмы прошлого века, суетились на палубе. Мистигрис подошел к трапу и зажмурился. Навстречу ему спускалась в белом кружевном платье леди. Она улыбнулась и протянула к нему руки. Он узнал Лэсси.
   — Доброе утро, доктор, — сказала она. — Мы ждем вас.
  
         Зонт
   
   Кто любит дождь, часто одинок, и уж кому, как не ему, знать о неоценимых достоинствах зонта. Зонт — друг, каких не встретить. Незаметный при ясном небе, он приходит на помощь в трудную минуту и укрывает не только от непогоды. Душевная боль, которую не излить, утихает, когда в ладони рукоятка зонта. Ее гладкий твердый виток словно отвечает на рукопожатие, внушая уверенность и силу. Легкая перелетная крыша над головой, зонт — словно дом для бесприютного бродяги. Он помогает сохранить небольшой мир перед величием того, огромного, что снаружи, что готов подавить…
   Зонт, о котором пойдет речь, был совершенно особенный. Длинная роговая ручка своим изяществом напоминала лебединую шею и хранила тепло. Выпуклый черный тент походил на тугой парус пиратского судна. На концах спиц слезинками застыли капли красного янтаря, между которыми протянулась оборка из тончайших кружев. Богатство и фантастичность их узоров вызывали в памяти мантильи испанских танцовщиц и драгоценные кашмирские ткани. Скрывая лицо, эта вуаль приобретала способность странно преображать окружающее. В переливающейся дымке прихотливых кружев менялись лица людей и их одежды, фасад, ы безыскусных домов обретали неясное очарование, деревья парков превращались в таинственные лесные дебри, рябь на водах искусственных прудов исполнялась духом океанского прибоя… Одних владельцев зонта пугали эти метаморфозы, особенно когда шел дождь и за спиной слышались чьи-то легкие шаги, а порой чудилась хрупкая фигурка в длинном платье, других это забавляло, но никто не относился к зонту серьезно. Хозяева сменялись часто, они теряли, дарили, продавали зонт, пока однажды он не попал в руки чудака-студента.
   Его звали Альф, он отличался поразительной неудачливостью. Ни завидная внешность, ни многочисленные таланты не могли возместить эту печальную особенность. Любое его начинание словно подстерегали сотни нелепых случайностей, и оно завершалось бесславно. Бесконечное невезенье наконец превратило бедного юношу в меланхолика. И вот как-то, случайно заглянув в лавку древностей, он, сам не зная зачем, приобрел на последнюю мелочь этот старинный зонт. Пользоваться им по назначению могла еще какая-нибудь дама, но молодому человеку он явно не подходил. Но Альф прельстился необычностью зонта. «Все, что я делал разумно, кончалось плохо, нужно испробовать нелепицу, может, с ней больше повезет», — решил он. И зонт не обманул его ожиданий.
   Все началось в первый же дождь. Студент шел по пустынной набережной, когда застучали первые капли. Был вечер, зажигались огни фонарей, их отражения змеились в воде. Юноша раскрыл зонт и замедлил шаг, любуясь желтыми искрами, рассыпавшимися по волнам, когда он смотрел на них сквозь кружево. Незаметно шум дождя слился в мелодию, противоположный берег реки отступил в темный горизонт моря. Свет фонарей превратился в огоньки судов на рейде. Альф боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть чудесный мираж.
   Меж тем он заметил, что рядом с ним, облокотясь на гранитный парапет, стоит очаровательная девушка в старинном платье. Цветы жасмина благоухали в ее волосах. Она молчала, и ее темные глаза были устремлены к волнам. Юноше показалось, что он давным-давно знает и любит ее. Полнота счастья охватила его, он хотел о клик и уть ее, что-то сказать, но ум его сковывала непонятная пелена. Альф вдруг понял, что не помнит того языка, на котором они могут понять друг друга…
   Глубокой ночью он вернулся домой, освободившись от чар зонта, — достаточно было закрыть его, чтобы видение исчезло.
   В другой раз, гуляя в парке, Альф в решил разглядеть прохожего с помощью своего зонта. Безобидный старик с собакой вдруг превратился в зловещего Черного Лорда. Да, да, так его и прозывали с тех пор, как он перешел дорогу капитану Моргану, выиграв у него судно со всем экипажем. В Порт-Ройяле долго помнили о странной дуэли прямо у ломберного стола. Черный Лорд, не выпуская изо рта трубки, дал выстрелить в себя капитану и его помощникам, затем невозмутимо встал и нанизал двух своих противников на шпагу, а Моргану с таким же хладнокровием отрубил уши. Громадный дог мышиной масти, пятнистый, как леопард, вышагивал рядом с Лордом. Вот, встретив завороженный взгляд Альфа, пират остановился. Мерзкий смешок сотряс его худое, долговязое тело. Он склонил набок голову и прокаркал:
   — Попутного ветра, сынок! Ты хотел бы знать, куда девались уши Моргана? Их сожрал Мэрфи. — Он указал на собаку. — Можешь справиться у него, достаточно ли они были вкусны.
   Студент затрепетал.
   — Послушай-ка, — продолжал пират. — А не хочешь ли и ты попытать счастья? Партия в карты никогда не повредит джентльмену.
   Альф не успел опомниться, как очутился в тесной каюте старого фрегата. Черный Лорд мрачно тасовал колоду. Пол под ногами покачивался. За иллюминаторами глухо шумел прибой. Студент с отчаяньем взглянул на низенькую дверцу, возле которой растянулся Мэрфи. Из зеленоватых замогильных глаз дога на юношу с любопытством взглянула сама смерть. Порыв ветра влетел в каюту, взлохматив седые волосы Лорда.
   В то же мгновение Альф увидел радом с собой девушку. Она появилась так же внезапно, как и в прошлый раз. Одно движение руки, закрывающей зонт, — и все исчезло. Опять студент стоял на аллее парка. А высокая фигура старика с собакой мирно плелась к ближайшей скамейке…
   Приключения сыпались на Альфа одно за другим. Дом с башенкой превратился в замок, добродушный мясник — в кровавого палача. Среди встречной толпы он видел испанских грандов, французских фрейлин, средневековых рыцарей, разряженных вельмож. Фантастика, однако за ней Альф мог разглядеть и реальность. В самом деле, зонт словно открывал суть человека. Таким образом, Альф стал помогать людям найти их призвание. Его советы приносили счастье. Скромная продавщица цветов, послушав студента, вдруг становилась балериной, отпетый забулдыга начинал писать стихи, ворчливая зеленщица бралась за краски…
   Лишь самого себя не мог увидеть Альф. Да, впрочем, он к этому и не стремился. Все его помыслы были направлены к таинственной незнакомке, которая как-то была связана с зонтом и участвовала во всех его превращениях. Он вспомнил однажды ее имя — Омега, — но кто она и какова ее история, вспомнить не мог.
   Альф жил как во сне, от встречи до встречи с ней. Друзья перестали узнавать его, дела совсем пришли в упадок. Наконец он встал перед выбором: либо отказаться от своих фантастических прогулок с зонтом, либо мир реальности отринет его навсегда, признав безумцем. Альф долго колебался. Призрачная любовь, заполнившая его, дала ему пережить гамму чувств от радости до глубокого горя. Он мечтал о встрече с Омегой, ревновал к миру, который скрывал ее, свиданья с ней не давали ему удовлетворения, разлука заставляла страдать. Он уже и сам не понимал, чем бьется его сердце — любовью или ненавистью.
   «Довольно, — наконец решил он. — Я зашел слишком далеко. Нельзя превращаться в сумасшедшего. Сегодня же покончу с этим зонтом!»
   За окном тяжелая туча скрыла небо. Сверкнула молния, отдаленно пророкотал гром. Капли дождя забарабанили по крыше. Альф прислушался — и, схватив зонт, ринулся на улицу, чтобы уже никогда не вернуться назад.
   «Долой разум! — шептали его губы. — Я должен быть последовательным хотя бы в нелепости».
   Выбор был сделан. Именно это было нужно, чтобы узнать историю Омеги.
   Она встретила Альфа в подъезде, и впервые он услышал ее тихий голос. Странная история, в которой он узнал себя, встала в ее словах.
   В давние годы к знатному живописцу пришла прелестная девушка и просила быть ее наставником в изящном ремесле. Мэтр поначалу пожал плечами:
   — Искусством занимаются те, кому не удается жизнь. Стоит ли вам, у которой есть все, чтобы быть счастливой в жизни, браться за живопись?
   — Я хочу попробовать, — ответила Омега, ибо это была она.
   Прошло недолгое время, и любовь связала учителя и ученицу. Трудно говорить о профессиональных успехах Омеги, что же касается мэтра — на его примере оправдались его собственные воззрения: чем больше счастья дарила ему жизнь в облике возлюбленной и ученицы, тем бледнее становились его работы. Честолюбие мэтра получило жестокий удар. За спиной его шептали, что он выдохся и талант его иссяк. В отчаянии художник пытался расстаться с Омегой. Увы! он не мог оторваться от нее.
   Еще злейшие страдания обрушились на метра. На выставках ее работы вывешивались рядом с его, но он знал им цену: их принимали ради красоты самой Омеги и благодаря его покровительству. Но его слава быстро меркла. Только чудо могло спасти положение, и последняя попытка сохранить свое имя вылилась в поиски новых красок, приближающих изображение к жизни. Мэтр занялся алхимией. Но и здесь его ждала неудача. Любое искусство, и уж тем более волшебство, требовало только полной отдачи, — но половина его души принадлежала возлюбленной!
   И тогда ненависть исполнила его сердце. Омега была для него дурманом, уводящим от чистых родников искусства! Она отнимала от него славу, которая должна была увековечить его имя. Мэтр решил защищаться. По совету колдуньи он достал яд красавки и стал подсыпать его Омеге в пищу. Как и планировалось, девушка не умерла, но лишилась рассудка. Теперь мэтр мог быть спокоен. Безумие ограждало Омегу от пылких поклонников, оно же помогало ему вырваться из-под ее власти.
   По иронии судьбы сумасшедшую Омегу прозвали Белладонной, прекрасной донной, по имени растения, отравившего ее. Дни и ночи девушка бродила по улицам, собирала цветы и камешки, составляя краски. По-видимому, идея мэтра о волшебных красках полностью завладела ее больной головой. Люди жалели ее, но обходили стороной. Юноши, недавно готовые отдать жизнь за ее благосклонность, теперь отворачивались.

   И вот однажды Омега исчезла, и никто не мог указать ее следа.
   Прошло несколько лет. Мэтр вернул былую славу, но счастья не прибавилось. Раскаяние мучило его, и он пытался разыскать Белладонну, обещая за помощь щедрую награду. Как-то ночью его разбудил бродячий цыган и передал, что дама, которую он ищет, ждет его. Мэтр торопливо оделся и предложил посланцу деньги. Тот отказался.
   Через короткое время они были у цели. С сильно бьющимся сердцем мэтр толкнул дверь и вошел в дом. Он увидел роскошную обстановку, которую мог позволить разве что вельможа, — золотые канделябры, персидские ковры, оружие, резная мебель, хрусталь. Однако напрасно его глаза искали среди сокровищ возлюбленную Омегу — ее не было.
   — Чье это имущество? — спросил он провожатого.
   — Белладонны, — ответил тот.
   — Откуда? — вопросил потрясенный мэтр.
   — У нее волшебные краски…
   Только тут художник понял, что добрая половина поразивших его богатств изображена на полотне. И он не мог отличить их от реальных предметов. Да, ученица превзошла его! Со слезами на глазах читал он ее прощальное письмо.
   «Мой возлюбленный мэтр! Я нашла волшебные краски и часть их завещаю вам. Ведь именно вы помогли мне разыскать их в жизни. Красный цвет я открыла в вашей любви, зеленый — в вашей силе и энергии. Тоска, обуявшая вас, когда ваши картины перестали удаваться, подарили мне коричневую краску. Потом вы занялись алхимией и мудростью, а я получила фиолетовый цвет. На смену им пришло безумие, которым вы наградили меня. Мне было больно, но страдание помогло мне понять суть желтого. Увы, за безумием следовала ненависть, и я причастилась черной краски вашей злобы. Она не могла быть долгой. Вам вернулась духовность, и, озаренная ее синим цветом, я покидаю вас и этот мир. Будьте счастливы. Вечно благодарная вам, Белладонна».
   Получив волшебные краски, мэтр затворился в своем доме и не велел никого пускать к себе. День и ночь, забыв о пропитании, он писал по памяти образ своей возлюбленной. Когда через сорок дней встревоженные слуги и друзья взломали двери его покоев, художник был мертв. Взамен его навстречу им вышла Омега-Белладонна. Он вернул ее на землю и отдал свою жизнь. Никто не посмел остановить ее, и она ушла в приближающуюся грозу, держа в руках зонт, нарисованный остатками волшебных красок.
   Альф и Омега, Начало и Конец, Жизнь и Искусство — все запечатлено в вечном служении Любви, и не она ли дарит им бессмертие?
  
         Рождество
   
   Накануне Рождества, когда созвездие Южного Креста пылало голубым огнем в ночном небе, на скалистом берегу Русалочьего мыса в таверне Блонделен за одним столом неожиданно оказалось разом двенадцать капитанов. Случай, сведший их вместе, можно было счесть по меньшей мере странным. С первых же слов завязавшейся беседы выяснилось, что курс кораблей, которыми они правили, пролегал в разных морях и широтах. Предположение, что кто-то из них сбился с пути, было невероятным. Буквально в день встречи каждый из двенадцати мог поклясться, что сверял координаты со звездами, солнцем и прочими ориентирами. Выходило, что двенадцать судовых компасов в двенадцати рассыпанных по миру точках в какой-то прекрасный момент так удачно солгали, что привели мореплавателей в одно место, которого никто из них не предполагал увидеть. Тем не менее каждый хоть и с трудом, но вспоминал, что когда-то слышал о Блонделен и ее таверне «Соленый пудель». А при взгляде на хозяйку эти смутные подозрения укреплялись: что-то удивительно знакомое проглядывало в усмешке высохших губ, казавшейся древней печатью на вековом пергаменте морщинистого лица. Как после крушения в обглоданном морем корабельном остове цепкий взгляд узнает родное судно, так капитаны ощущали некую связь с Блонделен, но до боли напряженная память не давала ответа. Россыпью цветных камешков впустую пересыпались какие-то обрывки слухов, сплетен, домыслов, но главное… главное не приходило. Спросить Блонделен о причинах происходящего почему-то никто не решался, а сама она не спешила говорить. Закутанная в плед, несмотря на жару в гостиной, она то подбрасывала дров в камин, то застывала в задумчивости, прислушиваясь к шуму прибоя, то разливала гостям глинтвейн. Громадные настенные часы в нише, освещенные тремя свечами, тоже вели себя странно: маятник бешено раскачивался, а стрелки замерли, будто кто-то держал их.
   Наконец мрак за окнами сгустился так, что стало не видно звезд, и уже огонь в камине устал полыхать, и сам ветер, распевавший в щелях дикие воинственные песни, уныло затянул на одной ноте: «По-оздно… по-оздно…»
   Старуха снова наполнила бокалы, не забыв и себя. Сверкающий хрустальный кубок поднялся над ее седыми космами, и они странно озарились, как снег на вершинах гор, когда на них падают лучи, отраженные ледником. Только теперь — верно, от вина — алый оттенок окрасил голову Блонделен.
   — За вас, капитаны! — молвила она.
   Моряки выпили и, испытывая необъяснимую робость, хотели подняться из-за стола.
   — Спасибо за вечер, хозяйка! Подсчитай, сколько мы должны, нам пора… — раздались неуверенные голоса.
   — Вы — мои гости, я угощаю, — ответила Блонделен. — Но мы поговорим о других долгах, благо вам некуда больше спешить.
   — Как так?
   — Да, джентльмены. Я подскажу вам то, что вас так мучило весь этот вечер. Ваше время миновало, и вы перешли предел сна, называемого жизнью. Джентльмены, вы мертвы, и теперь действительно — пора. Пора вспомнить о том, с чем вы встретили смерть. Но прежде вы вспомните меня.
   Ледяным холодом повеяло от ее слов, и словно приоткрылась туманная завеса. Руки многих судорожно рванулись к карманам, где лежало известие о войне между Испанией и Англией и приказ явиться к месту сбора Непобедимой Армады. Другие должны были вместе с сэром Френсисом Дрейком и адмиралом Говардом защищать Ла-Манш. Немыслимо: враги за одним столом! Однако сражение уже произошло. Да, да, и никто из них не мог считать себя победителем, ибо память уже являла им картину их собственной гибели.
   Блонделен положила уголек в длинную трубку, и тотчас дым окутал ее. Завороженные онемевшие капитаны не сводили с нее глаз.
   — Дон Алонсо де Авадейра! Вспомни свою жизнь и любовь!
   Старый капитан, ближе всех сидевший к Блонделен, опустил голову, словно предстал перед судом. Пожалуй, больше других он мог гордиться своей доблестью. Знатный род, богатство, отвагу и удачу подарила ему судьба. Одно его имя наводило ужас на пиратов Карибского моря, и караваны судов с сокровищами индейцев плыли спокойно, если их сопровождал «Золотой Альбатрос» дона Алонсо. При Мадридском дворе, в садах Гренады, в тавернах Кадиса из уст в уста передавались подвиги капитана. О том, как он, переодетый, забрался в самое гнездо пиратов — Порт-Ройял — и поочередно дрался с известнейшими атаманами разбойничьих кораблей; когда пятеро главарей захлебнулись в крови и заподозривший нечистое дело сброд хотел ввязаться в поединки, дон Алонсо выскочил в окно, запер снаружи таверну и поджег ее. О том, как он поднял над своим судном купеческий флаг, но вместо товаров набил трюмы до отказа самыми отважными солдатами. Три разбойничьих судна атаковали его. Он поднял белый флаг, но когда пираты со всех сторон сцепились с ним абордажными крючьями и перебросили мостики, навстречу им хлынула железная волна. Напрасно они пытались обрубить канаты и бежать. Не прошло и часа, как команды трех судов были перебиты и над морем взмыло четыре испанских флага вместо одного. Рассказывали еще… но воля Блонделен заставила дона Алонсо вспомнить о том, о чем он хотел бы забыть. Да, это тяжело вспоминать… Донна Габриэлла!.. Любая дама почла бы за счастье, если б капитан остановил свой выбор на ней и предложил руку. Любая — но не Габриэлла. А ведь они росли вместе, на глазах дона Алонсо расцветала ее чудесная красота. У нее была очень нежная душа, которая не выносила крови и сражений, при всей любви к морю она часто уходила в лес, где находила покой и отраду, она всегда говорила, что искусство и фантазия наполняют душу так, как не под силу любой действительности… Но неужели это стояло между ними? Или ей был ближе пестрый рой юнцов, распевавших серенады под ее окном? Авадейра вспомнил, каким ударом стал для него неожиданный отказ Габриэллы стать его супругой. И еще нанести ему оскорбление! Прекрасная сеньора преподнесла свой ответ в стихах, настаивая на разнице между ее поэтическим миром и жизнью, которую он предлагал ей. Он ушел тогда взбешенным, надеясь погибнуть в первом же бою — так велико было его унижение. Но гибли лишь его враги. Дон Алонсо вспомнил тот страшный день, когда он, исполненный священного гнева к вечным соперникам испанской короны — англичанам, остановил мирное английское судно. Каково же было его изумление, когда он встретил на нем Габриэллу! Капитан судна, помимо искусства мореплавания, мастерски владел кистью и красками. В каюте его висел портрет донны Габриэллы, как зеркальное отображение сходных с оригиналом. Но в лице, изображенном на холсте, Алонсо увидел выражение, которого так тщетно добивался и которого никогда не видел у Габриэллы. Вне всяких сомнений, это была любовь.
   Авадейра знал, что родные донны никогда не согласились бы на этот союз, — значит, Габриэлла бежала со своим возлюбленным. Изнывая от ревности, кипя ненавистью, дон Алонсо заявил, что отпускает англичанина на волю, а донну Габриэллу берет в плен, чтобы возвратить на родину.
   — Сеньор Авадейра! — сказала Габриэлла спокойно. — Клянусь Всемогущим, что перед алтарем этот человек стал моим мужем. И вам не разорвать этой связи.
   О, если бы она умоляла его, просила, требовала, проклинала!.. Но Габриэлла больше не вымолвила ни слова. Команда англичан не была вооружена и не могла сопротивляться. Тем не менее, когда дон Алонсо повернул руль на восток, увозя Габриэллу, судно ее возлюбленного двинулось вслед за ним. Авадейра хладнокровно отдал приказ стрелять. Когда у англичан свалилась грот-мачта и они начали отставать, донна Габриэлла скользнула на корму и прыгнула в воду. С обоих судов мигом спустили шлюпки. Дон Алонсо видел, что противники опережают его. Быстро сгущались сумерки, и он видел англичанина, готового броситься в волны. Он поднял пистолет… Нет, нет, это англичане начали стрелять, чтобы помешать испанцам. Не важно… Голова донны Габриэллы исчезла под водой и больше не появлялась. Он привез грустное известие ее семье и отслужил панихиду.
   — Так что же мне еще вспоминать? — спросил дон Алонсо у старухи.
   — Конец, — ответила Блонделен.
   И он вспомнил конец. Да, он принял бой первым из Армады, когда, отправившись в разведку, наткнулся на английские суда в проливе. Его судно изрешетили насквозь, но он сумел вырваться. Ночь помогла ему скрыться. Утром сквозь туман он снова увидел вражеские корабли. Волосы на его голове встали дыбом, когда в подзорную трубу он рассмотрел противника. На него шли все те суда, которые он потопил на своем веку. Дон Алонсо прекрасно помнил их все. Подняв флаг, с отчаянием обреченного он бросился навстречу. Один за другим опускались на дно враги «Золотого Альбатроса». Он снова был победителем. Оставалось лишь одно небольшое судно. Авадейра скомандовал «огонь», но матросы стояли недвижно — вышли все боеприпасы. Судно приближалось, неотвратимое, как возмездие. Золоченые буквы на борту складывались в имя Габриэллы. Не было видно ни одного человека на вражеском корабле, но уже через несколько секунд они сцепились борт к борту. Дон Алонсо выхватил шпагу, но никто из команды не посмел вступить на палубу англичанина. Суеверный ужас охватил испытанных воинов. А меж тем корабль противника стал медленно опускаться в воду, увлекая за собой испанцев. Авадейра один рванулся вперед. Судно оказалось пустым. В капитанской каюте по-прежнему висел портрет Габриэллы, но на лбу ее чернело маленькое отверстие. Алонсо сорвал портрет и увидел, что на стене нет следа от пули…
   — Почему нет пули? — воскликнул он, не смея ответить себе.
   — Пуля попала в затылок, — раздался голос Блонделен. — Это ты убил Габриэллу.
   Капитан Авадейра пошатнулся и стал терять сознание. Хозяйка «Соленого пуделя» склонилась над ним. В одно мгновение лицо ее изменилось.
   — Габриэлла! — побелевшими губами прошептал капитан. — Ты жива?
   — Да, — ответила она. — Бедный мой Алонсо, наш спор окончен. Искусство побеждает жизнь, а любовь — высшая форма искусства, и убить ее невозможно, так же как разлучить любящих. И та капля любви, которая была у тебя, дала тебе возможность еще раз встретиться со мной, чтобы получить последний урок.
   Теперь старуха обратилась к капитану Бельгэму, и его жизнь встала перед его глазами, послушная воле Блонделен. Потомок славных мореплавателей, которые заслужили почетное прозвище морских лордов, он с юных лет готовился продолжить путь предков. Основательные познания в морском деле, высокие связи при дворе распахнули для Бельгэма двери Адмиралтейства. Однако судьба, сулившая ему блестящую карьеру, не тронула его сердце. Еще в юности он испытал странное потрясение, и с тех пор единственное, чего искал Бельгэм в жизни, было одиночество. Событие, для стороннего взгляда не представлявшее ничего особенного, для чуткой души молодого человека оказалось определяющим. Как-то в лунную ночь на берегу Бельгэм услышал женский голос, поющий протяжную грустную песню. Чем больше он слушал ее, тем больше им овладевало томление, священный трепет и, наконец, внезапно проснувшаяся жажда любви, которой он дотоле не испытывал. Мелодия сливалась с плеском волн, бледным сиянием лунных лучей, с волшебством ночи, с сердцем самого Бельгэма. Все выше взлетал таинственный голос, и в нем уже не оставалось ничего человеческого, — но вдруг падал, как камень, и тогда преображался в рычание зверя, исполненного страсти и гнева. Забыв обо всем на свете, завороженный Бельгэм двинулся к мысу, откуда доносилась песня. Страх охватывал его при мысли, что он увидит легендарную сирену или русалку с рыбьим хвостом. Но он увидел юную ведьму. Бесстыдно нагая, с накидкой распущенных серебряных волос, способных соперничать с кипящей пеной прибоя, она была тем совершенством, которое воплощал ее дивный голос.
   Увидев Бельгэма, женщина улыбнулась и стала медленно отступать в море; волна подхватила ее, и она поплыла. Юноша бросился за ней, не думая об опасности. Пустынный горизонт окружал пловцов со всех сторон, когда ведьма обернулась. Ее поцелуй стал благословением и проклятием зачарованного Бельгэма. Силы его были на исходе, и он повернул к берегу, а ведьма все удалялась в пучину моря, и лишь ее чудесные волосы загадочно мерцали во мраке.
   Весь следующий день ожидал Бельгэм возвращения женщины. Напрасно…
   Это приключение изменило Бельгэма. Он отказался от карьеры при дворе, сулившей ему адмиральский жезл, и сделался простым капитаном.
   Внешняя привлекательность юного лорда стала для него источником тревог и муки. Окружающие его люди тянулись к нему и пытались им завладеть, не замечая, что душа его чужда их стремлениям. Его полюбила прекрасная леди. Он не мог оттолкнуть ее, боясь убить ее этим. Она назвала себя его невестой, Бельгэм промолчал, но тут же приготовился уйти в кругосветное плавание. Накануне отплытия его возлюбленная подсыпала яд в бокал с вином. Теряя сознание, капитан выслушал дикое признание своей невесты:
   — Я не могу потерять тебя, любовь моя. Ты принадлежишь мне больше, чем моя жизнь, и потому я убиваю тебя. В храме моей любви ты единственный бог, который и со смертью не умрет, но будет моим вечным кумиром. Я не отдам тебя ни людям, ни морю, а одной лишь смерти, она подарит мне право владеть тобой безраздельно.
   Жизнь оставляла Бельгэма, и тогда он вспомнил ведьму и мысленно устремился к ней. И что-то произошло, он сумел подняться и добраться до судна. Это необъяснимо, но он выжил.
   Путь, казалось, был свободен, когда к нему явился прежний друг, решивший спасти Бельгэма от самого себя и разделить его странствия. Капитан решительно воспротивился.
   — Мне никто не друг, кроме моря, — заявил он.
   Его слова были восприняты как оскорбление и привели к дуэли. Бельгэм, едва оправившийся от яда, был прикован к постели тяжелой раной.
   Не успел он выздороветь, как получил письмо от королевы, призывавшей его на службу. Капитан отослал повелительнице свой наследственный перстень с просьбой принять отказ и простить его за ослушание. Он изменил свою внешность, набрал команду из глухонемых и отплыл в море. Он не искал ни тайных сокровищ, ни гостеприимных островов, ни райских земель. Как отзвук той единственной ночи, когда он плыл за своей любовью, потеряв рассудок и самого себя, ему нужен был пустой горизонт, мрак, озаренный лунным светом, и Великое Одиночество — его истину и красоту он однажды познал в песне ведьмы и с тех пор не желал ничего иного.
   Он стал отшельником, проплавал много лет, — пока однажды его не нашло послание королевы, извещавшее о войне. Долг призывал его защищать родину, и Бельгэм, вооружившись, двинулся к берегам Англии.
   Первый бой стал для него последним. Команда покинула корабль, а капитан остался на тонущем судне, радуясь, что в последние минуты остался один. Луна пришла за ним, и вслед за ней явилась ведьма.
   — Бельгэм! Ты достоин любви, достоин той ночи, когда мы встретились. Теперь я пришла, чтобы подарить тебе последнее одиночество, — сказала его возлюбленная.
   Капитан протянул к ней руки:
   — Спой, спой ту песню!
   И Блонделен запела, и песня понесла его не в небо, нет, но в пустынную даль моря…
   Капитан Мигель де Торрес отшатнулся от хозяйки «Соленого пуделя», когда она остановила на нем свой насмешливый взор. Безумие, от которого он бежал в море, бросив родовой замок с обширными угодьями и многочисленными вассалами, настигло его. Мог ли он хоть на мгновение предположить, что ожидает его, когда увидел в таборе цыган прекрасную Инес. Ее белая кожа, золотые волосы разительно отличались от окружавших ее смуглых бродяг. Со стороны казалось, что они все тайно служат ей. Польстившись на золото, цыгане продали Инес щедрому сеньору и, напоив каким-то зельем, ночью доставили ее в замок де Торреса. Очнувшись, Инес не дала волю слезам, как поступила бы на ее месте другая, а принялась молча ожидать своей участи. Смущенный ее самообладанием, барон хотел было расспросить ее, как она попала в табор, но не добился ответа. Тогда, опьяненный ее красотой, он предложил ей руку и сердце. Инес рассмеялась ему в лицо. Ни угрозы, ни посулы, ни униженные мольбы, ни пылкие признания не действовали на красавицу.
   Дни проходили за днями, и роскошные покои за железной дверью, куда он временно поместил свою пленницу, сделались ее постоянным жилищем. Так он приобрел сокровище, которым не мог владеть, но которое владело им самим. Башню, где находилась Инес, барон прозвал башней Любви, но она превратилась для него в место пыток. Торрес не мог отпустить красавицу, чувствуя, что она слишком глубоко проникла в его сердце, и надеясь, что когда-нибудь она ответит на его любовь.
   И вот случилось, что как-то на балу у своего сюзерена герцога Аркоса он встретил даму под густой вуалью, которая очаровала его. Так странно — он танцевал с ней всего один танец при потушенных свечах и не смог даже разглядеть ее лица, но сердцу его стало тесно в груди. Незнакомка взволновала не его одного, особенно после того, как по просьбе герцога спела, аккомпанируя себе на гитаре. Ее пунцовая мантилья притягивала к себе взоры знатных идальго, и все они жаждали, как и Торрес, увидеть лицо женщины. Никто не сомневался, что она красавица.
   Барон следовал за ней по пятам. Наконец в саду, настигнув незнакомку, он бросился перед ней на колени и произнес слова любви. Она склонилась над ним и пристально взглянула в его глаза.
   — Вы любите меня? И готовы поклясться, что больше никого, одну меня?
   Кровь прихлынула к лицу Торреса, когда он вспомнил Инес, и он опустил голову.
   Незнакомка исчезла. Внезапно дикая мысль пронзила барона, ему показалось, что под вуалью скрывалась его пленница. Вскочив на лошадь, он помчался к дому. Вот железная дверь. Мигель сорвал с шеи ключ и повернул его в замке. Инес сидела перед зеркалом, и на плечах ее трепетала пунцовая мантилья. Он хотел уличить ее — но опомнился. То красные отблески из камина падали на фигуру женщины. Вот она встала — и они тотчас исчезли.
   Прошло немного времени, и снова на барона нашло затмение. Он поехал на охоту с герцогом. Среди блестящего общества выделялась одна молодая дама. Ее совершенное искусство наездницы вызывало всеобщие восторги. Лошадь буквально слушалась ее мысли, и это единство вызывало представление о племени кентавров. И опять Торрес не мог разглядеть лица охотницы — длинные золотистые волосы скрывали его от любопытных взоров. В пылу охоты барон оказался в стороне от места, где шла травля. Он выехал на небольшую поляну и вдруг увидел герцога, пытающегося обнять даму, поразившую его воображение. Барон не помнил, как оказался на земле со шпагой в руке; Аркос с усмешкой выхватил свою. Торрес знал, что в искусстве фехтования герцогу нет равных. Однако случилось неожиданное. Дама словно управляла их поединком, притягивая к себе взгляды Аркоса. Одно мгновение — герцог поскользнулся и упал. Барон мог поклясться, что его шпага не коснулась противника, но на груди герцога расплывалось кровавое пятно. Женщина легко вскочила в седло, Торрес последовал ее примеру. Спустились сумерки. Всадники ехали рядом. Барон почувствовал на своей руке прикосновение горячей ладони таинственной дамы. Чувства нахлынули на него с яростью раненого зверя, и он стал клясться в любви. Женщина странно рассмеялась и спросила, одна ли она царит в сердце барона. Ее слова, смех, волосы так напомнили Инесс… Торрес хотел схватить женщину и заглянуть ей в лицо, но она ускользнула. Барон чуть не загнал своего коня, пытаясь поймать охотницу… Что за наваждение: когда он вернулся в замок, Инес по-прежнему была в своей башне.
   Меж тем быстро разнеслась молва, что герцог погиб на охоте, но перед смертью назвал своим убийцей незнакомую сеньору. Оказалось, ее успели схватить и готовят к суду и казни. Барон не знал, что думать. Опять ему попался тот табор цыган, что продали Инес. Он дал им золото и вооружил, и под его предводительством они направились к тюрьме, где заключалась преступница.
   Безумие охватило барона, когда ему показалось, что среди мрака он приближается к собственному замку. Дверь в камеру открылась тем самым ключом, которым отпиралась башня Инес.
   Опять он оказался вдвоем с незнакомкой. Они ехали по краю обрыва, и для Торреса не оставалось сомнений, что рядом с ним Инес. Словно прочтя его мысли, она рассмеялась:
   — Когда же ты поклянешься, что любишь меня одну?
   Барон взмахнул плетью и стегнул лошадь своей спутницы. Она ехала по самому краю и, не успев вскрикнуть, вместе с испуганным животным рухнула в бездну.
   Торрес вернулся в замок. Не входя в башню, он заглянул в замочную скважину. Инес с улыбкой сидела перед зеркалом.
   Безумный барон своими руками поджег замок и бежал, из него. Не находя покоя на суше, он решил довериться морю и стал капитаном. Его не пугали жестокие схватки, и единственное, чего он боялся, это пожар. Никто не мог сказать, как его судно, еще не вступив в бой, загорелось. Тщетно команда боролась с огнем. Капитан, недвижный, смотрел на пламя, пока взрыв пороховой камеры не поднял корабль на воздух.
   — Скажи, Инес, ты подожгла мой корабль? — вопросил де Торрес, сжимая руки Блонделен.
   Хозяйка таверны вскинула голову. Старость, как ветхая одежда, упала с нее. Красавица с золотыми волосами молча глядела на капитана.
   — Не надо ничего говорить, — закричал несчастный барон, не вынеся блеска ее глаз. — Но я клянусь тебе — ты одна в моем сердце. Я люблю тебя, кто бы ты ни была!
   Блонделен повернулась к капитану Инчи Глэду, который задумчиво смотрел в огонь камина, и тихо коснулась его руки.
   — Очнитесь, добрый сэр. Вам пора вспомнить свою любовь.
   Он улыбнулся.
   — Я не знаю, что мне вспоминать и чем я могу быть обязан вам. Моя история во мне самом. С детских лет я был неудачником, и это постоянство невезения заставило меня отвернуться от мира. Я понял, что единственный, кто меня может утешить, — я сам.
   Когда я почувствовал, что сердце мое проснулось для любви, я не стал искать ее среди людей. В Венеции, городе искусств, я посетил многих художников и наконец нашел портрет дамы, восхитивший меня. «Вот моя возлюбленная!» — сказал я себе и приобрел картину. Часами я разглядывал лицо своей избранницы и засыпал, ощущая ее взгляд на себе. Уходя, я прощался с портретом и знал, что он ждет меня.
   Через короткое время мне не стоило труда убедить себя в том, что я любим моей красавицей. Я решил построить где-нибудь на необитаемом острове маленький дворец для своей возлюбленной. Моя жизнь обрела новый смысл, и утеря или порча портрета представлялась мне трагедией. Фантастическое жилище было возведено, как я и желал, и мало кто догадывался, что это игрушка для игрушки, что хозяйка жилища — только моя мечта, воплощенная на полотне.
   В скором времени я опять оказался в Венеции и разыскал лавку, где приобрел портрет. Я искал художника, который согласился бы повторить образ, изображенный на портрете. Художник нашелся, и я увез его на остров.
   Он работал день и ночь, и стены моего дворца одна за другой стали украшать портреты моей возлюбленной. Вслед за ними появились скульптуры, и я трепетал от странного восторга, видя, как облекается плотью моя греза. Я строил воздушные беседки для фигур. Я расчищал к ним пути и сажал цветы. Скоро весь остров служил моей любви, и те, кто попадал на него, рассказывали легенды о его красоте. Одна только мысль угнетала меня — что моя фантастическая возлюбленная, размноженная кистью и резцом, отдалилась от меня и стала принадлежать не одному моему сердцу, но гению мастера. Меня вдохновляла любовь, чем же питался художник? Прежде я никогда не заглядывал в мастерскую, где он творил. Но вот любопытство привело меня к ее порогу, когда он трудился над очередным моим заказом. Была ночь, но мастерская была ярко освещена. Он открыл мне, но не впустил.
   — Вы смутите натуру, — молвил он.
   — Какую? — удивился я.
   Он раздраженно уставился на меня.
   — Как какую? Которую вы присылаете мне с момента нашего знакомства.
   Испуганный, я отступил. Дождавшись, когда художник затворил дверь, забрался на дерево и заглянул в окно…
   В мастерской против художника сидела моя живая возлюбленная. Потрясение мое было столь велико, что я в ту же ночь покинул остров, чтобы встретить судьбу в битве с Армадой.
   — Бедный капитан, — молвила Блонделен, — вы испугались своего же создания, но не грустите о своем конце. На следующее утро после того, как ваша любовь перестала оберегать остров, он опустился в море.
   Инчи Глэд схватился за сердце.
   — Нет-нет, — поспешно добавила ведьма, — женщина, которая воплотила ваши грезы, не погибла.
   — Где же она? — почти крикнул капитан.
   — Она осталась верна вашей любви и пришла, чтобы проводить вас.
   Капитан тер глаза, которые снова и снова наполнялись слезами. Женщина с портрета, прекрасная Блонделен, как ребенка, гладила его по голове, улыбаясь бесконечно далекой улыбкой. Он потянулся за ее манящим светом, который вел к затонувшему острову или к его сердцу…
   — Капитан Галль! Ваш черед! — Блонделен обратилась к высокому моряку с тонким одухотворенным лицом.
   Он словно ждал ее и согласно кивнул головой. Перед его глазами встало раннее утро. Судно приближалось к пустынной, неприветливой гавани. Внезапно на мысу, прикрывавшем бухту, появилась хрупкая фигурка девочки. Она радостно махала букетом цветов. Галль, удивленный, подплыл ближе к берегу. Благоухающие лилии упали на палубу к его ногам. «С добрым возвращением!» — прокричал ясный голос.
   Девочку звали Лейва. Она рано осталась без родителей и жила на маяке, первой встречая и последней провожая корабли. С тех пор, когда бы Галль ни приближался к этому берегу, его всегда ждала эта странная девочка. Случалось, она выплывала на утлой лодке далеко в море, чтобы принести цветы и прокричать свое приветствие. Капитан испытывал благодарность, чувствуя в ребенке родное существо, которое бескорыстно радовалось его благополучному возвращению. Случалось, он спускал трап и поднимал Лейву на палубу. В капитанской каюте всегда находились занимательные безделушки, а у Галля — необыкновенные истории о морских путешествиях.
   Но шло время. Лейва выросла и превратилась в прелестную девушку, чье внимание было лестно завоевать любому моряку. Дружба с капитаном Галлем продолжалась, ничем не омрачаемая. У Лейвы была окарина, сделанная из раковины каким-то умельцем. Девушка умела извлекать из нее чудесные звуки. Галль любил ее игру, и часто во время дальних рейсов, когда ему доводилось ночью подниматься на мостик, он слышал, как во мраке раздается протяжный голос раковины. Однажды капитан смеясь рассказал об этом Лейве, но девушка серьезно посмотрела ему в глаза и ответила, что она часто играет по ночам для Галля и нет ничего странного в том, что он слышит ее. Она никогда не говорила, что любит Галля, но он все больше и больше уверялся в этом. Капитан мрачнел. Он привык видеть в Лейве ребенка, он не мог и думать о союзе с девушкой с маяка. Но не это было главным. С некоторых пор он стал ощущать в ней силу души, которая не уступала его собственной. Судьба не баловала капитана. То, что приходило к нему, давалось нелегким трудом, а порой и ценой жестоких схваток. Он за все платил собой и не верил, что в мире могут быть подарки. Встреча с Лейвой ставила его в тупик. Галль не завоевывал ее сердце и не мог принять ее дара.
   Случилось так, что дочь адмирала Кангро, прекрасная Эйне, перед которой уже много лет склоняли колени все капитаны, подчиненные ее отцу, после долгих раздумий остановила свой выбор на Галле, хотя в свите ее поклонников он казался самым незаметным. Богатство, знатность, многочисленные таланты и обезоруживающие женские чары отличали Эйне. Слабым, изнеженным цветком представлялась она Галлю и будто взывала о покровительстве и защите.
   Накануне помолвки Галль, возвращаясь из рейса, увиделся в Лейвой. Она стояла в лодке, облаченная в белое платье невесты. С тяжелым сердцем встретил ее капитан. На борту его судна в это время был адмирал Кангро.
   — Для кого твой наряд? — спросил Галль.
   — Для того, кто захочет назвать меня своей невестой, — ответила девушка.
   — Значит, не для меня, — молвил капитан угрюмо.
   Адмирал Кангро присутствовал при этом разговоре. Жена его давно умерла, а красота Лейвы не могла оставить равнодушным ни одного мужчину.
   — А что, если я предложу вам свою руку? — спросил Кангро.
   — Значит, я буду принадлежать вам, — ответила девушка.
   В день свадьбы адмирала Галль заперся в доме и приставил пистолет к сердцу. С первым ударом колокола на городской ратуше он нажал курок. Осечка… Он перезарядил оружие, — опять осечка. Меж тем колокол вместо свадебного перезвона зазвенел тяжелыми похоронными ударами. В дверь постучали. Капитан открыл. Запыхавшийся слуга сообщил ему, что во время торжественного обряда адмирал схватился за сердце и упал мертвым.
   — Кто послал тебя ко мне? — спросил Галль.
   — Лейва, — ответил гонец. — Она ждет вас.
   — Передай, что меня нет и никогда больше не будет, — проговорил капитан.
   Бросив дом, вещи, забыв о своей невесте Эйне, Галль ринулся в порт, поднял паруса и вышел в море. Он дал себе клятву никогда не возвращаться к этому берегу — и сдержал ее. В день гибели, когда его судно, налетев на рифы, стало мишенью для вражеских кораблей, в грохоте пушечной канонады он услышал печальный голосок окарины.
   — И все-таки мы встретились, — сказала Блонделен. — Я не могу понять — за что ты обрек на казнь свою любовь?
   — Я не любил и не люблю тебя! — упрямо ответил капитан.
   — Тогда зачем ты хотел покончить с собой?
   — Откуда ты знаешь? — встрепенулся Галль.
   — На то я и ведьма! — шепнула Лейва-Блонделен.
   — Ты могла вернуть меня, — еще тише произнес Галль.
   — Тогда бы исчезла свобода твоей воли. А так — ты остался для меня недосягаемо прекрасным, как свет далекой звезды.
   — Капитан Морель! Капитан Эрпо! — обратилась Блонделен сразу к двум своим суровым гостям. — Я позвала вас не для того, чтобы отомстить за себя, но чтобы очистить вашу дружбу от своей крови.
   Моряки, стиснув зубы, уставились на хозяйку.
   — Женжера? — проговорил, бледнея, один.
   — Женжера! — как эхо повторил другой.
   История этих капитанов была не богата событиями. С детских лет Морель и Эрпо были соперниками, вся их жизнь протекала в борьбе друг с другом. Если один приобретал богатство, второй со всей страстью бросался за наживой, стремясь превзойти первого. То же происходило со славой, подвигами — любым из жизненных путей. Они стали капитанами, не раз сталкивались в кровавом бою, теряли корабли, команды, но сами оставались живы — верно, для того, чтобы не подарить торжества сопернику и продолжить свой вечный спор. Наконец однажды Морель встретил в каком-то порту танцовщицу Женжеру и влюбился в нее. Капитан Эрпо узнал об этом, и немедленно красавица стала ему нужна как воздух. Он разыскал Женжеру и предложил ей руку. Танцовщица не ответила ни да, ни нет. Страшный треугольник замкнулся. Капитаны, теряя голову, старались отличиться перед Женжерой. Предусмотрительная танцовщица взяла с них слово не драться на дуэли. Не стоит осуждать ее за кокетство — она сомневалась в пылкой любви поклонников, усматривая в ней лишь соперничество. Но долго это продолжаться не могло, и однажды все трое встретились за одним столом.
   — Выбор, Женжера, ты должна сделать выбор! — потребовали капитаны.
   Она усмехнулась и протянула им карты.
   — Тяните по очереди. Тот, кому попадется бубновая дама, получит с ней и меня.
   Капитан Эрпо, торжествуя победу, вытащил загаданную карту. Капитан Морель отвернулся и, вытащив пистолет, приставил его к своему виску.
   — Стой! — внезапно крикнул Эрпо, хватая врага за руку. — Я отказываюсь от Женжеры в твою пользу.
   Нет, капитан Морель не мог позволить сопернику превзойти себя в благородстве.
   — Я тоже, — ответил он.
   Танцовщица швырнула карты и двинулась к выходу. Потерять ее они тоже не могли. Два выстрела слились в один, и Женжера упала на пол.
   Капитаны ушли в море. Смерть возлюбленной превратила их вражду в неразрывную дружбу. В день их гибели густой туман пал на море. Капитан Морель был послан в разведку. Он долго не возвращался, и командующий флотом выслал второе судно, с капитаном Эрпо. Чтобы обмануть врагов и выиграть время в случае столкновения, на корабле подняли флаг противника. У выхода из пролива судьба свела оба судна. Обознавшись, они потопили друг друга.
   Теперь ведьма встретила капитанов в своей таверне.
   — Мы квиты, — молвила она друзьям. — Я не ошибалась, когда отреклась от вашей любви. Ее не было — лишь соперничество.
   Капитан Лунд, громадного роста, с телосложением атлета, поднялся со своего места, встретив взгляд Блонделен.
   — Ты не ошибся, пират. Я — Кресса. Та самая проклятая Кресса, что отняла у тебя твое зло. Я знаю, что причинила тебе много боли, но иначе твоя душа не увидела бы света.
   Воспоминания понесли капитана к тем дням, когда его имя наводило ужас на все корабли, плававшие в Атлантике. Его не зря называли королем пиратов. На скалистом архипелаге он основал свое воинственное государство. Пленные и золото помогли ему воздвигнуть роскошные дворцы для себя и своих приближенных. Он не считал богатств, но над ними реял черный флаг смерти.
   Однажды Лунду донесли, что на одном из заброшенных островков, который он причислял к своим владениям, поселилась какая-то леди. Он не поверил — страх перед его именем защищал его владения вернее любых сторожей. «Из потерпевших кораблекрушение, — подумал пират, — однако, не мешало бы проведать мою гостью, если она молода и недурна собой».
   Леди превзошла все его ожидания. На пороге изысканного дома с башенками, напоминавшего маленький дворец, она казалась настоящей принцессой. Лунд, восхищенный, протянул руку, чтобы обнять ее, — и тотчас почувствовал на своей щеке ладонь незнакомки. Вторая попытка тоже увенчалась пощечиной. Гнев охватил капитана. Он пытался схватить женщину, но непостижимая сила мешала ему. Позади раздался смех пиратов. Капитан вернулся на корабль, сам навел орудия на дом леди и разнес его вдребезги.
   Через месяц он проплывал мимо острова; там по-прежнему стоял дом с башнями. Лунд протер глаза и снова устроил стрельбу. Когда дым рассеялся, развороченные камни лежали на месте дома. Однако вскоре моряки донесли, что опять видели на острове невредимый дом. Пират заподозрил недоброе, но смирился со своей странной соседкой. И все было бы ничего, но молва о том, что он спасовал перед женщиной, разнеслась среди моряков. Преследуемые Лундом корабли спешили теперь к острову леди Крессы, как звали волшебницу, и находили у нее защиту и приют. Авторитет Лунда среди пиратов стал катастрофически падать. Капитан набил свое судно золотом, надел самый роскошный наряд и отправился делать леди предложение.
   — Вы должны еще заслужить право говорить со мной, — молвила Кресса.
   И чтобы испытать пирата, стала давать ему поручения. Капитан Лунд отправлялся в северные широты спасать потерпевших крушение во льдах, он направлял целую флотилию с провизией к острову Сан-Рикардо, который поразил голод… Лунд не мог не поражаться тому, что Кресса угадывает события еще до того, как. они произошли. Так, она отправила его к городу Ванлору, велев взять всех жителей его на корабли. Угрожая пушками, пират заставил людей подчиниться его приказу. И в тот момент, когда суда отошли от земли на достаточное расстояние, землетрясение сотрясло город и превратило его в руины.
   Все больше Кресса завладевала воображением Лунда. Наконец однажды, придя к леди, он увидел на ней роскошное свадебное платье.
   — Я жду тебя, — сказала Кресса.
   Лунд приблизился к своей избраннице. Один шаг отделял его от той, кому он пожертвовал свою душу… Но он не смог сделать его. Свирепый пират сам не заметил, как изменился. Руки его не посмели обнять возлюбленную, и он ушел в море.
   С тех пор капитан следовал пути, указанному Крессой, творя добро. Однако прошлое еще висело над ним. В недобрый час его судно наткнулось на Армаду. Среди сброда, затесавшегося в войска испанцев, нашлись его старые сподручные. Они узнали Лунда и донесли на него. Накануне встречи с англичанами капитана повесили на флагманском корабле.
   — Зачем ты снова встретилась мне? — спросил Лунд ведьму. — Ты видишь, добро привело меня на виселицу.
   — Это искупление, — ответила Блонделен. — Но теперь ты можешь получить поцелуй, который заслужил, но не осмелился взять.
   Капитан опустился к ее ногам и замер…
   — Я не хочу вспоминать, — заявил дон Паскуаль Санчес. — Мой девиз — «Идти без оглядки».
   — Увы, мой капитан, время — круг, и ты пришел к своему прошлому. Но если так тяжело возвращение, послушай меня, я расскажу тебе знакомую историю, и может, глаза твои увидят в ней что-то новое.
   Жил-был один славный идальго. А в нем жило-было непомерное честолюбие. Идальго выбирал в жизни все самое-самое: он не мог пить обычное вино — пил самое лучшее, он одевался в самые роскошные одежды, жил в самом роскошном особняке, принимал приглашения лишь от самых знатных сеньоров. И даму сердца он выбрал себе такую, которая, по мнению многих, была самой красивой во всей Испании. Звали ее Амарго де Рийос. Была сыграна великолепная свадьба, но когда угар торжества развеялся, дон Паскуаль обнаружил, что схватил кусок не по зубам. Донна Амарго казалась ожившей статуей: без меры прекрасная со стороны, при приближении она становилась холодным мрамором. Воистину, дон Паскуаль мог бы гордиться, что его жена — самая ледяная из дам. Однако он был лишен философских склонностей и вскоре начал испытывать безграничную зависть к прочим супружеским парам. Воображение рисовало ему ореол страсти вокруг любой красотки, проходившей мимо.
   Трудно сказать, что чувствовала при этом Амарго, от которой не могло укрыться, что взор Паскуаля чуть не прожигает встречных женщин, но избегает ее.
   Как-то в канун годовщины их свадьбы они плыли на корабле дона Паскуаля. Команда в честь праздника получила бочонок отличного вина. Моряки подняли кубки с добрыми пожеланиями благородной чете и упросили сеньору Амарго хотя бы пригубить чудесного напитка. К общему восторгу и удивлению дона Паскуаля, его супруга осушила свой бокал до дна и протянула его для повторения. После третьего бокала капитан готов был вознегодовать, но вдруг красавица потребовала кастаньеты. Три моряка-кастильца схватились за гитары, и их хриплые голоса разбудили ночь.
   Никогда в жизни дон Паскуаль не видел свою супругу в таком танце. Слезы брызгали на ее щеки, словно тысячи гвоздей разом вбивали в палубу ее каблучки. Когда же смолкал рев обезумевшего экипажа, из уст Амарго летели звуки песни, да такой, что пламя факелов темнело…
   Кончилось веселье, но потрясенный дон Паскуаль так и не мог узнать своей супруги. Она явила ему страсть, испепеляющую, как огонь ада, одарила его ласками, от которых он лишился сознания. Его пренебреженье к донне Амарго растаяло, как воск, его гордость была посрамлена, самолюбие унижено. Воистину, он показался сам себе пигмеем рядом с могучим демоном ее любви.
   Но ночь миновала, и дон Паскуаль горько раскаялся, что вызвал к жизни ураган, таившийся в груди его супруги. Взошло солнце, и обнаружилось, что Амарго исчезла. Весь корабль обыскали, но ее не нашли. Оставалось единственное предположение — Амарго упала в море.
   Словно бес обуял дона Паскуаля. Потеря возлюбленной в тот миг, как она раскрылась перед ним, вызвала в нем ненасытную жажду: он потерпел крушение в любви и в ней же искал спасения. Не было более отчаянного ловеласа, чем тот, каким стал теперь Паскуаль Санчес. Пожалуй, в этом проявился его дар. Он писал стихи, сочинял музыку, пел серенады, дрался на дуэлях. Он чувствовал женщин, будто сам нес в себе женское начало, и являлся им в том идеальном образе, который они хотели видеть.
   Однако победы недолго насыщали его. Он летел все вперед и вперед к новым триумфам. Бедный слепец, он полагал, что восторг женщин вызван блеском его дарований, что число его возлюбленных заменит ему потерю той единственной, которой он оказался недостоин. А меж тем только это его внутреннее горе и давало ему привлекательность. Чуткие сердца красавиц ощущали в его душе тайную боль и из жалости снисходил к нему. О дон Паскуаль, какой удар вашему самолюбию! С ужасом и отвращением вы отбросили бы те лавры, что были дарованы милостью, а не ослеплением восторга!
   Но вот как-то дону Паскуалю рассказали, что в одной портовой таверне видели бедную рыбачку, удивительно похожую на сеньору Амарго. Капитан поспешил туда. Золото, шпага и страсть помогли ему избавиться от соперников и завоевать сердце девушки. В память об утерянной жене, следуя своей прихоти, дон Паскуаль назвал свою возлюбленную именем Амарго, она не противилась. Связь дона Паскуаля с рыбачкой дала пищу сплетням, и чтобы избавиться от них, она просила капитана взять ее с собой.
   — Нет, — ответил дон Паскуаль, — я не могу принадлежать тебе одной, хоть ты и дала мне радость любви. Я устремлен в будущее, я привык жить постоянной новизной, ожидание пронизывает все мое существо и дает мне силы для жизни и искусства. Прости меня, если можешь, не в силах человеческих остановить мой бег, только смерти это подвластно.
   Амарго только рассмеялась его словам.
   Дон Паскуаль вновь ушел в море. Увы, его плавание оказалось недолгим: судно село на рифы. Команда, видя безнадежность усилий, на шлюпках покинула корабль. Капитан остался на борту один. Меж небом и морем, меж смертью и жизнью. Будто судьба подслушала его речь и наказала его. Его бег остановился. День проходил за днем — ни единого паруса на горизонте. Корабль дона Паскуаля был абсолютно цел, но рифы держали его мертвой хваткой. Постепенно безумие стало овладевать капитаном. В ночные часы ему являлась покинутая возлюбленная. Амарго-вторая оказывалась в его каюте. Вначале он пугался ее молчания, осенял ее крестом, но она не исчезала. Потом, поддаваясь чарам, он уже ждал ее прихода, потом ее образ заполнил сердце, и она стала ему необходима, как свет для глаз. Невольный отшельник, дон Паскуаль Санчес получил второй урок любви.
   Вскоре на него наткнулись испанские корабли, его сняли с мели, и он принял участие в сражении, где с честью погиб.
   Блондален замолчала.
   — Зачем ты рассказала мне мою жизнь? — с горечью воскликнул капитан Санчес.
   — Чтобы преподать тебе третий урок, Паскуаль, — ответила ведьма. — Истинно любящий забывает себя в любимом. Ты так и поступал, но любил самого себя. Твой бег был жаждой становления. Твои победы являли всегдашнее поражение.
   — Нет! Нет! Ты лжешь, ведьма! — закричал капитан. — Я любил донну Амарго де Рийос, и она будет свидетельствовать за меня перед лицом Создателя!
   — Ты в этом уверен, Паскуаль? — спросила Блонделен, выпрямляясь.
   Капитан упал на колени.
   — Да, бедный сеньор, Амарго первая, вторая и третья. Твое сердце не узнало меня, и ты веришь, что в нем горит истинная любовь?
   — Рамон Фонтерас— обратилась Блонделен к капитану, спрятавшему лицо в смуглых ладонях.
   Он не поднял головы.
   — Одна партия! Бридж или покер? — продолжала старуха.
   Черные глаза моряка полыхнули недобрым огнем, но тонкие пальцы привычно потянулись к колоде.
   — Пусть будет покер. Кто сдает? — произнес хриплый голос.
   — Вас следовало скорее назвать доном Азартом, — усмехнулась ведьма.
   — Делайте игру, сеньора Ампаро, — процедил капитан.
   — Она уже сделана. И вы наконец победитель.
   Рамон Фонтерас взглянул на карты и, торжествуя, хотел подняться. Но Блонделен остановила его:
   — Капитан, вы выиграли у меня свою смерть.
   Много лет в тавернах Испании и Нового Света имя Рамона Фонтераса заставляло терзаться завистью самых знаменитых картежников. Этот человек всю свою жизнь подчинил игре. Ни золото, ни женщины, ни слава не прельщали его — только игра, только вечный поединок с судьбой! Увы, мир страстей не дарит своих милостей без жертвы. Игра требует денег, деньги требуют игры. Рамон Фонтерас незаметно для себя стал шулером. Однако натура его гнушалась обычным обманом. Он возвел свое ремесло в искусство и охотнее всего садился играть против таких же шулеров. Охотник за охотниками, он один сражался против всех, находя в этом неведомое наслаждение. Если его собратья по профессии, сорвав куш, стремились скрыться и не рисковать выигрышем, то девиз Рамона был — «Игра с любым, кто меня вызовет».
   Однажды в таверну, где шла игра, явилась женщина в черном платье и мантилье и стала внимательно следить за игрой. Фонтераса раздражал ее взгляд.
   — Сеньора, по кому ваш траур? — спросил он.
   — По бывшему непобедимым игроку Рамону Фон-терасу, — ответила женщина.
   — Не слишком ли рано? — проговорил шулер, приглашая ее к игре.
   Произошло непонятное: он был побежден. А незнакомка, словно не удовлетворясь этим, предложив партию противникам Рамона — и тут же проиграла, словно отдала, им все золото, что Рамон добыл у них.
   На следующий день история повторилась. Шулер попытался бежать от донны Ампаро — так назвалась женщина, — но напрасно. Она всюду настигала его и вырывала из рук все его победы. Наконец однажды в пылу азарта он поставил на карты самого себя — и проиграл. Воля Ампаро послала его на корабль, чтобы он забыл о своей пагубной страсти. Он выдержал недолго. Явившись к своей хозяйке, он положил перед ней пистолет.
   — Убейте меня, но я не могу не играть, — сказал он.
   Тогда она взяла с него слово, что он будет играть только с ней. Дон Рамон оценил ее чувства. Его внимание и нежность, пылкость и отвага пленили женщину. Она стала плавать с ним на одном корабле. Однако любовь не могла затмить его страсти.
   Восхищаясь Ампаро, он жаждал отыграться любой ценой. Как-то он нашел колдуна и предложил ему свою душу за победу над донной Ампаро. Тот заколебался и хотел сыграть вместо Рамона, но шулер отказался:
   — Я должен победить сам.
   Тогда колдун решился на обман и, приняв облик донны, проиграл Фонтерасу. Трудно сказать, как Ампаро узнала об этом. Она нашла колдуна и предложила ему партию. Ставкой была душа Фонтераса. Игра шла всю ночь. Под утро колдун проиграл. Вихрь ворвался в дом, карты ожили и накинулись на побежденного. Карточные валеты и короли убили колдуна.
   Фонтерас стоял за дверью и все видел. Победа донны Ампаро не принесла ему счастья, и он бежал от нее. Снова взялся он за свое ремесло, забыв любовь и благодарность. В сражении с англичанами он вышил паруса своего корабля картами. Загремели пушки, а капитан, сидя в каюте, ждал партнера для игры, думая соблазнить противника и решить исход сражения картами. Явилась донна Ампаро и проиграла ему. Без единой пробоины корабль Фонтераса опустился на дно.
   Самый юный из капитанов дон Диего де Флорес улыбнулся Блонделен, когда она подсела к нему.
   — Дитя мое, — сказала старуха с нежностью, — надо ли мне принимать иной облик, чтобы ты вспомнил меня?
   Капитан покачал головой и, взяв ее руку, поцеловал ее:
   — Нет, матушка, не надо. Я знал, что должен встретить тебя — хоть в последнюю минуту, и вот это случилось. Я почувствовал себя счастливым, и разве это не знак того, что исполнилось мое желание и я встретил тебя?
   Герцог Саллюстий де Флорес однажды в своих владениях встретил девушку. Егерь объяснил, что имя ее Мелисса, что живет она одна в лесу, собирает цветы и дарит их людям. Больным она приносит травы, и хотя никто не видел от нее зла, ее побаиваются, подозревая, что она ведьма.
   — Почему? — удивился герцог.
   — Да дело в том, что она никому не дает тронуть и деревца в том лесу, где живет.
   — Как так?
   — Да сколько раз уже те, кто пытался нарубить дров, приходили пораненные. То топор соскочит, то щепка в глаз попадет, и всегда им попадалась Мелисса. «Не трогайте моего леса», — говорит. Как-то наши лесорубы рассердились и решили срубить несколько деревьев, чего бы это ни стоило. Пошли ранним утром в лес. Туман такой густой, что шагу не ступить. Парни стали пережидать его. Весь день до ночи просидели. Вернулись ни с чем — и узнали, что во всей округе целый день светило солнце, на небе ни облачка не было. В другой раз пошли — откуда-то дым наполз, словно пожар в лесу. Испугались лесорубы и ушли. Потом ходили искать пожарище — ничего не нашли, ни единой ветки или пня обгорелого.
   Тайна, окружавшая Мелиссу, и ее красота тронули сердце герцога, и он стал часто бывать в старом лесу. Много чудес открыла ему лесная девушка, и де Флорес завидовал тем богатствам, которые умела видеть его странная подруга.
   Вскоре у Мелиссы должен был появиться ребенок. Герцог предложил ей свою руку, но она отказалась.
   — Обещай мне никогда не трогать моего леса, — попросила Мелисса.
   Некоторое время спустя герцог женился на знатной женщине своего круга. Увы, оказалось, что герцогиня не может принести наследника. Меж тем до нее дошли слухи о Мелиссе, и она узнала, что у герцога родился сын. Страшная ревность охватила герцогиню, и она решила изжить соперницу.
   Она добилась от герцога согласия забрать ребенка у Мелиссы и воспитать его достойно крови, что течет в нем. Маленького Диего похитили и привезли в замок. Герцогиня ожидала, что Мелисса придет за ним, и подговорила нескольких слуг, чтобы схватили ее и упрятали в подземелье. Но Мелисса не вышла из своего леса.
   Прошло несколько лет. Герцогиня не успокаивалась. Самые нелепые слухи распространяла она о Мелиссе. Немало золота, уговоров и угроз пошло на то, чтобы восстановить против нее местных жителей. Наконец даже из Мадрида пришло письмо, где сообщалось, что Святой Инквизиции стало известно о ведьме, живущей во владениях герцога. Попытки схватить Мелиссу не увенчались успехом. Слуги и охотники теряли дорогу в лесу, который знали вдоль и поперек.
   И вот как-то, в отсутствие герцога, герцогиня собрала людей и приказала рубить и жечь проклятый лес. Был назначен день, когда должны были приехать монахи и помочь жителям справиться с нечистой силой. Накануне бушевала гроза. Ночью тяжкий грохот раздался со стороны леса. Люди боялись выглянуть в окна. А когда наступило утро, все с ужасом увидели, что лес исчез. На его месте остались болота, камни, ямы, на глазах заполнявшиеся жидкой грязью. Прекрасный старый лес, защищавший поля от зноя и ветров, дававший приют и прохладу, даривший цветы и ягоды, ушел от людей.
   Герцог, вернувшись в замок, обнаружил еще одно несчастье: его сын Диего де Флорес бежал из дома — искать ушедший лес и свою мать.
   Долго рассказывать о странствиях юного герцога. Следы леса вели к морю, и Диего стал капитаном. Много стран объездил он, расспрашивая людей о волшебном лесе и своей матери. В последний час своей жизни, оборвавшейся в бою с врагами, ему пригрезилось, что на постройку Армады пошли деревья волшебного леса, и местью природы явилось поражение испанского флота. Но и в сражении капитан де Флорес искал свою мать — и нашел ее.

   — Дон Бальтазар! — обратилась Блонделен к двенадцатому капитану, одиноко сидевшему в конце стола.
   — Да, да, сестра, я слышу тебя, — ответил он, — и все помню. Тот, кто убивает сам себя, не забывает конца. Но перед смертью я выпросил у судьбы одну милость — встречу с тобой.
   — Как странно, — усмехнулась ведьма, — мы оба просили об одном и том же.
   Тысячи встреч, столкновений проходят бесследно, забываются и исчезают, словно их не было, но есть люди, отмеченные перстом судьбы. Общение с ними, сколь бы коротко оно ни было, изменяет жизнь. О доне Бальтазаре ходили самые фантастические слухи, но его жизнь была еще невероятнее.
   Как-то в осажденном городе Бальтазара схватили по ложному обвинению и приговорили к казни. Однако веревки, на которых его намеревались повесить, одна за другой обрывались, ружья давали осечки, палач промахнулся и отрубил себе ногу. Ужас охватил тюремщиков, и они отказались приближаться к осужденному. Прослышав об этом, мэр города призвал дона Бальтазара и предложил ему шанс спасти себя и помочь осажденным.
   — Хорошо, — ответил капитан, — но вас я не смогу спасти.
   Мэр удивился его словам, однако не стал вдаваться в подробности.
   Ночью на стене города появился белый всадник с факелом в руке. Медленно он свершал свой путь под тяжелые печальные удары колокола. Осаждающие стали стрелять в него, но пули пролетали мимо. Самые меткие стрелки брались за оружие, но оказывались бессильными. Страх охватил воинов, а меж тем раскрылись ворота, и неуязвимый всадник двинулся на лагерь врагов во главе тысячного отряда, как и он, одетого в белые одежды, с факелами в руках. Осада была снята, враги в панике бежали. Мэр, благоразумно просидевший в укрытии всю ночь, выехал за ворота, чтобы приветствовать победителя — какой-то раненый вражеский солдат, мимо которого он проезжал, выстрелил ему в голову.
   В другой раз Бальтазара схватила инквизиция.
   — Ты в наших руках! — угрожающе молвил ему страшный судья.
   — Мы оба в руках судьбы, — беспечно ответил Бальтазар.
   И случилось невообразимое: инквизитор сошел с ума и приказал пытать себя. Бальтазар бежал.
   Сколько людей неожиданно получало исцеление своих недугов, прикасаясь к дону Бальтазару, сколько, напротив, словно приобщалось к смерти, протянув к нему руки! Он раздавал богатства одним, приносил разорение другим. Любовь его дарила нищих и разоряла вельмож.
   В разноцветном вихре событий и лиц он встретился с Блонделен. Это была встреча равных, но дон Бальтазар, опьяненный силой, которой облекла его судьба, захотел власти над ведьмой. Их свидания походили на бой, и любовь ранила обоих. Они не могли принадлежать друг другу. Жизнь разметала их пути.
   Накануне гибели дон Бальтазар пожелал снова встретить Блонделен. Его судно загорелось, товарищи погибли, самого капитана тяжело ранило. Он знал, что судьба не убивает своих посланцев, но муки, которые он испытывал, были невыносимы. Кроме того, он знал, что час его пробил. Произнеся имя ведьмы, Бальтазар сам пустил себе пулю в лоб. Желание его исполнилось. Он встретил Блонделен и умер в ее объятиях.
   …К окнам таверны робко прильнул бледный рассвет. Глухо шумело море, и ржаво поскрипывал старый фонарь у входа. Блонделен расшевелила угли в камине и, достав один из них, вложила его в трубку. Облако ароматного дымка повисло над пустым столом. Старуха отвернулась к зеркалу. Отражение насмешливо кивнуло ей.
   — Ну что? Ты нашла настоящую любовь, с которой могла бы остаться? — раздался шепот, подобный шороху сухих листьев.
   За спиной ведьмы безвольно качнулись тени капитанов, рожденные ее мыслью.
   Дон Алонсо де Авадейра? Нет, то был лишь дальний отблеск пожара, именуемого ревностью.
   Лорд Бельгэм? Нет. Одиночество навеяло ему нежные грезы.
   Барон Мигель де Торрес? Увы, жажда обладания вела его, принимая лик любви.
   Инчи Глэд? Всего лишь мечта о любви, испугавшаяся своего осуществления.
   Капитан Галль? Идеал, пренебрегший живым чувством, которое угрожало его силе.
   Морель и Эрпо? Соперничество, прикинувшееся любовью.
   Капитан Лунд? Нет. Зло, потянувшееся к своей противоположности.
   Сеньор Паскуаль Санчес? В глубине твоих бешеных чувств жила единая страсть — страсть к себе.
   Дон Рамон Фонтерас? Азарт игрока владел тобой, но не любовь.
   Дон Диего де Флорес? Поиски матери были тем голосом крови, что звал тебя, но это сыновье чувство доступно и животным.
   Дон Бальтазар? Равный, чье сердце не пожелало уступить равному. Свобода, пожертвовавшая властью.
   Тяжкий вздох вырвался из груди Блонделен и рассеял тени.
   Из-за горизонта вырвалось солнце, и лучи его возвестили о празднике Рождества. Старуха сжалась в комок, глаза ее устремились к морю, а из трубки полз дымок, окутывая ее голову и плечи нежнейшей голубой пеленой.
   
Конец