Метод и функция аналитической социальной психологии

[96]

Заметки о психоанализе и историческом материализме

Психоанализ – материалистическая психология, которую следует относить к естественным наукам. С его помощью вскрываются инстинктивные влечения (instinctual drives) и потребности, лежащие в основе поведения человека. Эти влечения физиологически обусловлены, но не наблюдаются непосредственно. Психоанализ показал, что сознательная психическая деятельность человека – это сравнительно небольшой сектор психической жизни, что многие решающие импульсы, лежащие в основе поведения, являются бессознательными. В частности, он разоблачил идеологию как выражение специфических индивидуальных или коллективных желаний и потребностей, якобы коренящихся в инстинктах, и показал, что мотивы идеализации нашей «нравственности» представляют собой замаскированное и рационализированное проявление инстинктивных влечений.

Фрейд, признавая традиционное деление инстинктов, обосновал, что две группы из них – инстинкт самосохранения и сексуальные инстинкты {13} – являются реальной движущей силой и основой психической жизни человека. Он назвал энергию, присущую сексуальным инстинктам, – либидо, а психические процессы, проистекающие из этой энергии, – либидозными (libidinous)[97]. Фрейд расширил обычное употребление понятия «сексуальный инстинкт» и включил сюда все физически обусловленные побуждения, которые как генитальные импульсы привязаны к определенным эрогенным зонам тела и требуют разрядки напряжения.

Фрейд считал главным в психической активности «принцип удовольствия», то есть стремление избавиться от напряжения, связанного с инстинктами, таким образом, чтобы это доставляло максимальное удовольствие. Принцип удовольствия корректируется «принципом реальности»: принятие во внимание реальности может привести к отказу от удовольствия или откладыванию его, чтобы избежать большего дискомфорта или получить впоследствии еще большее удовольствие. Фрейд установил, что структура инстинктов индивида обусловлена двумя факторами: унаследованной физической конституцией и жизненным опытом – в частности, переживаниями раннего детства. Он высказал предположение, что унаследованная конституция человека и жизненный опыт образуют «комплементарный ряд» (соединяются по принципу дополнительности) и что специфическая задача психоанализа заключается в выявлении и раскрытии влияния жизненного опыта на унаследованную структуру инстинктов. Таким образом, в историческом аспекте психоанализ содержит попытку понять характер влечений через понимание истории жизни человека. Этот метод находит применение при анализе психической жизни как здоровых людей, так и больных – невротиков. «Нормальный» человек отличается от невротика тем, что он успешно адаптировал инстинкты к реальным потребностям жизни, а проявления инстинктов невротика столкнулись с определенными препятствиями, которые мешают ему удовлетворительно адаптироваться к реальности.

Каждая из двух групп инстинктов имеет определенные характеристики, которые позволяют четко отличать инстинкты самосохранения от сексуальных инстинктов. Например, в отличие от инстинктов самосохранения, сексуальные инстинкты могут быть отложены. Так, если инстинкт самосохранения остается неудовлетворенным в течение слишком длительного времени – наступает смерть. Короче говоря, инстинкт самосохранения императивен, длительное откладывание его удовлетворения психологически невыносимо. Это свидетельствует о главенствующем положении инстинкта самосохранения в структуре личности. Кроме того, сексуальные влечения могут быть подавлены, в то время как потребности, исходящие из инстинкта самосохранения, нельзя просто удалить из сознания и вытеснить в бессознательное.

Другое важное различие между этими двумя группами инстинктов состоит в том, что сексуальные инстинкты можно сублимировать: вместо прямого удовлетворения сексуальное желание можно направить на весьма отдаленные от первоначальных целей и заменить другими эго-достижениями. Инстинкт самосохранения не подвергается такой сублимации. Более того, стремление к самосохранению должно удовлетворяться реальными, конкретными способами, в то время как сексуальные влечения часто ограничиваются чистыми фантазиями. Голод можно удовлетворить только едой; желание быть любимым человек может удовлетворить фантазиями о добром и любящем Боге, а садистические склонности – зрелищами.

Важное различие заключается и в том, что сексуальные влечения, в отличие от стремления к самосохранению, могут находить выход через замену их другими, удовлетворение которых возможно по внутренним или по внешним причинам. Взаимозаменяемость сексуальных влечений позволяет психоаналитику понять психические процессы и у невротика, и у здорового человека. Это краеугольный камень психоаналитической теории, но это также и социальный факт, имеющий важнейшее значение. Он позволяет предлагать массам именно те способы удовлетворения, которые социально доступны и желательны с точки зрения правящих классов[98].

Подводя итоги, можно сказать, что сексуальные инстинкты, которые можно отложить, подавить, сублимировать и заменить, гораздо более пластичны и гибки, чем инстинкты самосохранения. Первые дополняют последние и следуют за ними[99]. Большая гибкость и заменяемость сексуальных инстинктов не означает, однако, что их можно постоянно оставлять неудовлетворенными; есть не только физический, но и психический уровень существования, и сексуальные инстинкты хотя бы в минимальной степени требуют удовлетворения. Различия между этими двумя группами влечений, как здесь отмечено, предполагают скорее, что сексуальные инстинкты могут в значительной мере адаптироваться к реально существующим возможностям их удовлетворения, то есть к конкретным условиям жизни. Через эту адаптацию обеспечивается их многообразие, и только у невротических индивидов обнаруживаются нарушения способности к адаптации. Именно анализ выявил способность сексуальных влечений к модификации. Он научил нас понимать характер инстинктов индивида в пределах его жизненного опыта. Активная и пассивная адаптация биологической структуры, инстинктов к социальной действительности является ключевой концепцией психоанализа, и изучение психологии личности исходит из этой концепции.

Фрейд занимался психологией личности. Но когда было открыто, что инстинкты являются движущей силой, основой поведения человека и когда бессознательное стало рассматриваться как источник идеологических установок и поведенческих паттернов человека, теоретики психоанализа не могли не сделать по пытку перейти с изучения личности к изучению общества, от психологии индивида к психологии социума. Они применили психоаналитические методы для обнаружения скрытых источников явно иррациональных поведенческих моделей в жизни общества – в религии, культуре, политике и образовании. И здесь они неизбежно должны были встретиться с трудностями, которых до сих пор удавалось избегать, пока сфера их деятельности ограничивалась индивидуальной психологией.

Но эти трудности не меняют того факта, что способ исследования социального поведения был подсказан психоанализом, был его закономерным научным следствием. Если проявления инстинктов и бессознательное были ключом к пониманию психической жизни человека, то психоанализ также мог распространить свои методы на установление мотивов, лежащих в основе социального поведения. Ибо общество состоит из индивидов, которые подчиняются тем же самым психологическим законам, которые психоанализ открыл в индивиде.

Таким образом, представляется ошибочным, когда кто-либо (Вильгельм Райх, например) ограничивает психоанализ областью индивидуальной психологии и выдвигает доводы против его применимости к социальным явлениям (политике, классовому сознанию и т. п.) {14}. Тот факт, что какое-то явление изучается социологией, разумеется, не означает, что оно не может быть предметом психоанализа (так же как изучение физических характеристик предмета не исключает изучения его химических свойств). Тезис, будто психология имеет дело только с индивидом, в то время как социология – только с обществом, ложен. Как психология имеет дело с социализированным индивидом, так и социология имеет дело с группой индивидов, психическая структура и реакции которых должны учитываться. Далее мы обсудим роль, которую психические факторы играют в общественных явлениях, и укажем на функцию аналитической социальной психологии.

Теория общества, с которой психоанализ имеет как сходство, так и расхождение, – исторический материализм.

Поскольку обе теории являются материалистическими, берут начало не в «идеях», а в земной жизни и потребностях, они особенно близки в оценке функций сознания. Оно рассматривается не столько как организующая сила в основе поведения человека, сколько как отражение других скрытых сил. Но когда речь заходит о природе сознания и факторах, обусловливающих его функционирование, между этими двумя теориями возникают непреодолимые расхождения. Исторический материализм рассматривает природу сознания как форму общественного бытия; психоанализ считает природу сознания отражением инстинктивных влечений. Насколько же велико расхождение между этими точками зрения? Может ли использование психоаналитического метода пополнить теорию исторического материализма? Если да, то как?

Прежде чем обсуждать эти вопросы, представляется необходимым рассмотреть положения, которые психоанализ вносит в изучение проблем общества[100]. Фрейд никогда не считал, что предметом психологии является изолированный человек, а не индивид во всей полноте его социальных связей.

«Индивидуальная психология, несомненно, занимается индивидуальным человеком и рассматривает способы, какими он пытается удовлетворить свои инстинктивные влечения. Но только редко и при особых исключительных обстоятельствах она в состоянии абстрагироваться от отношений этого человека с другими индивидами. В психической жизни индивида другие люди, как правило, должны рассматриваться или как объекты, помощники, или как оппоненты. Таким образом, с самого начала индивидуальная психология является одновременно социальной психологией – в данном расширенном, но легитимном смысле»[101].


С другой стороны, Фрейд считал иллюзией социальную психологию, где предметом исследования выступает некая группа людей, «общество» или социальный комплекс с «массовой» или «общественной душой». Он исходил из того, что любая группа состоит только из индивидов и что только индивид как таковой является субъектом психических свойств. Фрейд также отказывался принять определение «общественный инстинкт». По его мнению, «общественный инстинкт» не может быть «примитивным, стихийным инстинктом». Истоки его образования и развития коренятся в семейном окружении. Социальные атрибуты обязаны своим происхождением, интенсификацией (или ослаблением) влиянию специфических жизненных условий и культивированию определенных инстинктов окружением.

Поскольку для Фрейда именно социализированный человек является предметом психологии, он считает, что окружение и условия жизни играют решающую роль в психическом развитии человека и в теоретическом понимании этого развития. Фрейд признавал биологическое и физиологическое происхождение инстинктов; но он особо подчеркивал, что эти инстинкты модифицируются до определенной степени окружением, социальной действительностью, выступающими в качестве подобного модифицирующего фактора.

Таким образом, как представляется, психоанализ включает положения, делающие психоаналитический метод полезным для исследований в области социальной психологии и исключающие конфликт с социологией. При помощи этого метода определяются психические черты, свойственные поведению членов какой-либо группы людей и вырабатываемые одинаковыми условиями и опытом жизни. Этот жизненный опыт не является ни персональным, ни случайным, он идентичен общественно-экономическому положению данной конкретной группы. Таким образом, аналитическая социальная психология стремится понять механизм проявления инстинктов группы, ее либидозное и главным об разом бессознательное поведение в пределах ее социоэкономической структуры.

Здесь представляется уместным одно возражение. Психоанализ объясняет развитие инстинктов начиная с жизненного опыта, закладываемого в раннем детстве, то есть в период, когда человек едва ли соприкасается с «обществом», но живет почти исключительно в кругу своей семьи. Тогда каким образом согласно психоаналитической теории социально-экономические связи могут приобрести такое значение?

На самом деле здесь вовсе нет проблемы. Разумеется, первые важные влияния на растущего ребенка оказывает семья. Но сама семья, все ее типичные внутренние эмоциональные отношения и воплощенные в ней воспитательные идеалы, в свою очередь, обусловлены общественным и классовым положением; короче говоря, они обусловлены социальными нормами, принятыми данной семьей. (Например, эмоциональные отношения между отцом и сыном в семье, являющейся частью буржуазного патриархального общества, отличны от них в семье, которая является частью матриархального общества.) Семья – это среда, посредством которой общество или общественный класс закладывает специфические черты в поведение ребенка. Семья – это психологический агент общества.

До сих пор значительное большинство психоаналитических работ, которые пытались применить методы психоанализа к социальным проблемам, не отвечало требованиям аналитической социальной психологии {15}. Причина их неудачи кроется в оценке функции семьи. Они достаточно твердо усвоили, что индивида можно понять только как социализированное существо. Они также понимали, что именно отношения ребенка с окружением, с членами семьи имеют решающее влияние на развитие его инстинктов. Но они совершенно не заметили тот факт, что сама семья со всеми ее психологическими и социальными установками, воспитательными целями и эмоциональными отношениями является продуктом специфической социальной и (в узком смысле) классовой структуры; что она фактически является психологическим агентом общества и класса. Они нашли правильную исходную точку для объяснения психологического влияния общества на ребенка, но не обратили внимания на семью.

Как это оказалось возможным? Психоаналитики были сбиты с толку предубеждением, которое они разделяли с буржуазными исследователями, – даже те, кто придерживался прогрессивных взглядов. Они сделали из буржуазного капиталистического общества абсолют, более или менее осознанно считая, что это «нормальное» общество, что его условия и психические факторы были типичны для всех его членов.

Но была и другая причина заблуждений психоаналитиков. Объектами их исследований были главным образом члены современного общества, в основном люди средних слоев – иначе говоря, они были членами буржуазного класса {16}, с той же самой социальной историей. Следовательно, их индивидуальная жизнь имела в основе личный и, с точки зрения общества, случайный опыт, венчающий этот общий для всех фундамент, являющийся продуктом авторитарного общества с его классовой структурой и поисками максимальной выгоды. Психологически они отличались только тем, что у одного был весьма строгий отец, который терроризировал его в детстве, у другого была старшая сестра, на которую он направил всю свою любовь, а у третьего была мать с такими сверхсобственническими наклонностями, что он так и не смог порвать либидозную зависимость от нее.

Разумеется, этот личный опыт был чрезвычайно важен для формирования психики индивидов. Снимая психические проблемы, которые возникли из этого опыта, психоанализ полностью выполнил свой долг в качестве терапевтической практики: он превратил пациента в человека, который был адаптирован к существующему общественному порядку. Цель терапии не выходила за эти рамки и не должна была. К сожалению, и теоретическое осмысление ситуации в целом также не вышло за эти рамки. Пренебрежение социальными требованиями, воздействующими на семью, возможно, оказалось источником ошибки; но это было несущественно в реальной практике для индивидуальной психологии. Однако когда дело дошло до исследований в области социальной психологии, то несущественная ранее ошибка стала источником катастрофической ошибки, влияющей на результаты исследования[102].

Психоанализ сосредоточился на исследовании буржуазного общества и патриархальной семьи как нормальной ситуации. В индивидуальной психологии он научился распознавать следы, оставленные в психике случайными травмами, которые выпадали на долю отдельных людей. Вначале и в области социальной психологии психоаналитики при объяснении тех или иных явлений исходили из случайных общественных событий. Поскольку они не занимались исследованиями разнообразного жизненного опыта, социо-экономической структурой разных типов общества и, следовательно, не пытались объяснить психические черты, обусловленные их социальной структурой, они неизбежно обратились к аналогиям вместо анализа. Они транспонировали специфические механизмы, обнаруженные в поведении современных индивидов, на общества без различия их типов, и «объяснили» психические функции по аналогии с определенными явлениями (обычно невротического свойства), типичными для людей в современном им обществе.

За всем этим они не приняли в расчет фундаментальное даже для психоаналитической индивидуальной психологии положение. Они забыли, что невроз – будь то невротический симптом или невротическая черта характера – является результатом искаженной адаптации «нездорового» индивида к окружающей действительности; большинство же людей в обществе, то есть здоровых индивидов, обладают способностью верно адаптироваться к реальности. Таким образом, явления, изучаемые в социальной (или массовой) психологии, не могут быть объяснены по аналогии с невротическими явлениями. Их следует понимать как результат адаптации аппарата инстинктов к социальной реальности.

Наиболее разительным примером является абсолютизация эдипова комплекса, из которого сделали универсальное человеческое состояние, хотя социологические и этнологические исследования показывали, что это конкретное эмоциональное отношение было типичным, видимо, только для семьи в патриархальном обществе. Абсолютизация эдипова комплекса привела Фрейда к тому, что в основу развития человечества он положил механизм ненависти к отцу и проистекающие из нее реакции, без учета материальных условий жизни изучаемой группы.

Однако, даже исходя из ложной социологической точки зрения, такой гений, как Фрейд, сделал ценные и значительные открытия {17}.

Но в работах других психоаналитических авторов эта ошибочная отправная точка привела к результатам, которые скомпрометировали психоанализ в глазах социологов и марксистских социальных теоретиков, в частности. Но не следует винить психоанализ как таковой. Действительно, достаточно только применить классический психоаналитический метод индивидуальной психологии к социальной психологии, чтобы логически прийти к результатам, которые не встретят возражений. Ошибка заключалась в том, что психоаналитические авторы не использовали этот метод надлежащим образом, перенося его с индивида на социальные группы и социальные явления.

Здесь необходимо дальнейшее разъяснение. Мы отметили способность аппарата инстинктов к изменению под влиянием внешних (в конечном счете социальных) факторов. Но не следует недооценивать тот факт, что аппарат инстинктов как количественно, так и качественно имеет определенные физиологически и биологически обусловленные границы изменчивости и что только в этих границах он подвержен влиянию социальных факторов. Более того, энергия инстинктов сама является чрезвычайно активной силой, способной изменять условия жизни так, чтобы они не мешали проявлениям инстинктов.

Во взаимодействии психических побуждений и экономических условий последние имеют приоритет. Не в том смысле, что они воздействуют сильнее – ведь мы имеем дело не с количественно сравнимыми мотивами одного плана. Они имеют приоритет в том смысле, что удовлетворение инстинкта самосохранения увязано с материальными условиями существования, а экономическая действительность менее изменчива, чем аппарат инстинктов человека, в частности сексуальный инстинкт.

Применяя психоаналитический метод индивидуальной психологии к социальным явлениям, мы обнаруживаем, что явления социальной психологии следует понимать как процессы, вовлекающие активную и пассивную адаптацию аппарата инстинктов к социо-экономической ситуации. Биологически свойственные человеку инстинкты имеют высокую способность изменяться, адаптироваться к экономическим условиям существования. Семья – это важная среда, через посредство которой экономическое положение оказывает формирующее влияние на психику индивида. Задача социальной психологии – выявить общие, социально значимые психические установки, в частности их бессознательные мотивы, в том числе влияние на устремление половой энергии.

Итак, до сих пор психоаналитический метод социальной психологии рассматривался как способ, применение которого не противоречит фрейдовской индивидуальной психологии и положениям исторического материализма. Новые трудности возникают, когда этот метод смешивается с ошибочной, но широко распространенной интерпретацией марксистской теории – представлением, что исторический материализм – это психологическая теория или более конкретно – экономическая психология.

Если было бы справедливым утверждение Бертрана Рассела {18}, что Маркс рассматривал «делание денег», а Фрейд рассматривал «любовь» в качестве решающего мотива человеческого поведения, то эти две концепции были бы действительно несовместимы. Гипотетический пример с мухой-однодневкой, если бы насекомое могло думать теоретически, свидетельствует о том, что Рассел совершенно неправильно понял как психоанализ, так и марксизм. Психоанализ на самом деле исследует адаптацию биологических факторов (инстинктов) к социальной действительности, и марксизм – это вовсе не психологическая теория.

Не только Рассел неверно истолковал эти две теории. К нему присоединились многие другие теоретики, а его ложная точка зрения сходна со многими подобными. Например, Хендрик де Ман (Hendrik de Man) особенно упорно настаивает, что исторический материализм – это экономическая психология.

«Как мы знаем, Маркс никогда не формулировал свою теорию человеческой мотивации. Фактически он никогда не объяснял, что означает понятие „класс“. Его кончина прервала его последнюю работу, в которой он обратился к этой теме. Но основные концепции, из которых он исходит, не вызывают сомнения. Даже оставшееся невыраженным предположение, лежащее в основе его работы, появляется как в его научной, так и политической деятельности. Каждый экономический тезис и каждое политическое суждение Маркса опирается на положение, что волевые мотивы человека, которые ведут к социальному прогрессу, продиктованы прежде всего экономическими интересами. Сегодняшняя социальная психология могла бы выразить те же мысли как стремление к приобретению, внимание на социальное поведение человека. Если сам Маркс считал подобные формулировки излишними, так это потому, что ему представлялось само собой разумеющимся и что это нашло отражение в современной политической экономии»[103].

Теперь это «невыраженное предположение» может оказаться само собой разумеющимся для современных (то есть буржуазных) экономистов; но оно не отражало точку зрения самого Маркса, который не разделял взгляды современных теоретиков по многим вопросам.

Хотя и в менее выраженной форме, Бернштейн недалек от психологической интерпретации исторического материализма, пытаясь защитить его честь: «Экономическая интерпретация истории не обязательно означает, что следует признавать только экономические силы и мотивы, но лишь что экономика является краеугольным камнем великих движений истории»[104].

За этой неясной формулировкой стоит представление, что марксизм – это экономическая психология, очищенная и улучшенная Бернштейном в идеалистическом смысле.

Идея, что «стремление к приобретению» является базовым или единственным мотивом человеческого поведения – порождение буржуазного либерализма, психологический аргумент против возможности реализации социализма[105]. Вопреки мелкобуржуазным интерпретаторам Маркса исторический материализм не является экономической психологией, ссылок на психологию в нем немного и могут быть перечислены кратко: люди творят историю; потребности (голод и любовь) мотивируют поступки и чувства людей[106], эти потребности усиливаются в ходе исторического развития, тем самым стимулируя увеличение экономической активности[107].

В историческом материализме с психологией экономический фактор связан только в той степени, в какой человеческие потребности – прежде всего потребность самосохранения – удовлетворяются главным образом посредством производства товаров; короче говоря, потребности являются рычагом, стимулирующим производство. Маркс и Энгельс считали, что стремление к самосохранению приобрело несомненное главенство над всеми другими потребностями, но они не вникали в детали относительно качества этих стремлений и потребностей[108]. Однако они никогда не утверждали, что «стремление к приобретению», страсть приобретать как цель сама по себе были единственной и существенной потребностью. Провозгласить ее универсальным человеческим стремлением значило бы наивно абсолютизировать психическое качество, которое приобрело необычайную силу в капиталистическом обществе.

Ни Маркс, ни Энгельс не считали буржуазные капиталистические черты универсальными для человечества. Они хорошо понимали место психологии в рамках социологии, но они не были и не хотели быть психологами. Более того, в их распоряжении не было никакой научной материалистической психологии, кроме упоминаний во французской литературе Просвещения (особенно у Гельвеция). Психоанализ первым обратил психологию в науку и показал, что «стремление к приобретению», хотя и важное, не играет доминирующую роль в психическом арсенале человека по сравнению с другими (генитальными, садистическими, нарциссическими) потребностями. Действительно, психоанализ показал, что «стремление к приобретению» не является глубочайшей необходимостью приобретать или владеть вещами; скорее это выражение нарциссической потребности, самоутверждение, желание завоевать признание и у других. В обществе, которое наиболее высоко ставит богатого человека и восхищается им, нарциссические потребности неизбежно приводят к чрезмерной интенсификации желания обладать. В то же время исполнение обязательств перед обществом, а не собственность составляют базу общественного уважения; в этом случае нарциссические импульсы найдут выражение в «стремлении» внести свой вклад в общественные потребности. Поскольку нарциссические потребности принадлежат к самым основным и могущественным психическим устремлениям, весьма важно признать, что их цели (следовательно, конкретное содержание) зависят от специфической структуры общества. Определяющая роль «стремления к приобретению», таким образом, является следствием особенно высокой оценки собственности в буржуазном обществе.

Когда материалистический взгляд на историю учитывает экономические причины ее развития – помимо значения, которое мы только что объяснили, – экономика предстает не субъективным психологическим мотивом, но объективным способом влияния на активность человека в жизни {19}. Вся деятельность человека, удовлетворение всех его потребностей зависят от естественных природных и экономических условий; и именно эти условия определяют, как человек проживет свою жизнь. Для Маркса сознание человека определяется его положением в обществе, его реальным, земным существованием, зависящим от производственных возможностей общества.

Производство идей, концепций и сознания прямо переплетается с материальной деятельностью человека; это выражение его реальной жизни. Его мысли и интеллектуальные идеи представляются прямым результатом его материальной деятельности. То же самое можно сказать о продуктах интеллектуального производства, которые находят выражение в политике, праве, морали, религии, метафизике и т. п. Люди являются производителями концепций и идей, но мы говорим о реальных, конкретных людях, на которых оказывает воздействие специфический образ развития производственных возможностей и соответствующий им способ взаимного общения. Сознание никогда не может быть ничем другим, как сознательным бытием, а бытие человека – это его конкретная жизнь[109].

Исторический материализм рассматривает историю как процесс активной и пассивной адаптации человека к окружающим его природным условиям. «Труд есть прежде всего процесс между человеком и природой, процесс, в котором человек опосредует, регулирует и контролирует свое взаимодействие с природой посредством своих действий. Человек и природа являются здесь двумя полюсами, взаимодействующими друг с другом, обусловливающими друг друга и изменяющими друг друга. Исторический процесс есть взаимосвязь собственной природы человека и природных условий вне человека. Хотя Маркс подчеркивал, что человек сильно изменил и себя и природу в ходе исторического процесса, он всегда делал упор на то, что все подобные изменения были возможны лишь в пределах существующих природных условий. Именно это отличает его точку зрения от некоторых идеалистических позиций, которые предоставляют человеческой воле неограниченную власть[110]. В «Немецкой идеологии» авторы пишут: «Предпосылки, с которых мы начинаем, не являются произвольными догмами. Это реальные положения, от которых можно абстрагироваться только в воображении. Они касаются реальных, живых индивидов, их действий и материальных условий жизни, которые они находят или создают. Таким образом, эти положения верифицируются чисто эмпирическим путем.

Первая предпосылка человеческой истории – это, разумеется, существование живых человеческих индивидов. Поэтому первый факт, который следует верифицировать, – это физическая организация этих индивидов и возникающая в результате связь между ними и природой. Здесь мы не можем углубляться в физическую природу человека или в различные (геологические, климатические и т. д.) природные условия, которые он находит вокруг себя. Каждое описание истории должно начинать с этих природных основ и их изменения в ходе истории посредством деятельности человека»[111].

После указанных здесь наиболее явных недоразумений что же общего остается между психоанализом и историческим материализмом?

Психоанализ может обогатить общую концепцию исторического материализма в одном специфическом вопросе. Он может обеспечить более глубокое знание одного из факторов, участвующих в социальном процессе: природы самого человека. Он локализует аппарат человеческих инстинктов среди природных факторов, модифицирующих социальный процесс, хотя и в существующих пределах этой модифицируемости. Аппарат инстинктов человека – это формирующая часть подструктуры (Unterbau) социального процесса. Но мы не говорим об аппарате инстинктов вообще, как о некоей изначальной биологической форме, поскольку его проявления имеют специфическую форму, модифицированную в ходе социального процесса. Человеческая психика (или энергия либидо в ее основе) не составляет подструктуру социального процесса в целом, как это утверждает психологическая интерпретация. Она только часть, модифицированная над социальным процессом. Исторический материализм испытывает потребность в науке о психической структуре человека; а психоанализ предоставляет историческому материализму возможность реально использовать знания о психологии человека.

Вклад психоанализа особенно важен для прослеживания зависимости идеологии от экономических условий. Маркс и Энгельс рассматривали интеллектуальные и психические воплощения как «материальную основу, отраженную в голове человека». Разумеется, можно привести много примеров, когда исторический материализм смог прийти к правильным выводам без какой-либо опоры на психологию. Но только в тех случаях, когда идеология была непосредственным выражением экономических интересов; или в случае, когда делались попытки установить соотношение между экономическим базисом и идеологической надстройкой. Не имея в своем распоряжении удовлетворительных положений психологии, ни Маркс, ни Энгельс не могли объяснить, как материальный базис отражается в голове и сердце человека.

Психоанализ может показать, что хотя побуждения человека действительно развиваются на основе биологически детерминированных инстинктов, на их силу и содержание влияет общественно-экономическое положение или классовая принадлежность индивида. Маркс говорит, что люди – производители своих идеологий; аналитическая социальная психология может эмпирически описать процесс производства идеологий, взаимодействия «природных» (биологически заданных) и социальных факторов. Следовательно, психоанализ может показать, как экономическое положение трансформируется в идеологию через посредство побуждений человека.

Важно отметить тот факт, что взаимодействие между инстинктами, социальной и естественной средой приводит к изменениям в самом человеке, так же как его труд изменяет естественную природу. Здесь мы можем только предположить общее направление этих изменений. Они включают, как неоднократно подчеркивал Фрейд, рост эго-организации человека и соответствующее усиление его способности к сублимации[112]. Таким образом, психоанализ позволяет рассматривать формирование идеологий как тип «производственного процесса», как еще одну форму обмена между человеком и природой. Здесь четко прослеживается мысль, что «природа» находится также внутри человека, а не только вне его.

Психоанализ может также открыть нам способ, каким идеологии или идеи распространяются в обществе. Он может показать, что влияние идеи зависит существенным образом от ее содержания, которое связано с определенными бессознательными побуждениями; что именно интенсивность либидозной энергии общества определяет социальное воздействие идеологии.

Если очевидно, что психоаналитической социальной психологии принадлежит значительное место в рамках исторического материализма, то можно указать и на способ разрешения некоторых трудностей учения.

Прежде всего исторический материализм может теперь полнее ответить некоторым оппонентам, указывающим на роль, которую идеалы (например, патриотизм, желание свободы) играют в истории. Исторический материализм, разумеется, мог презрительно отвернуться от психологических проблем и ограничиться анализом объективных экономических условий, которые влияют на исторические события. Но он был не в состоянии четко объяснить природу и источник этих реальных и потенциальных человеческих идеалов, не мог он также объяснить их роль в социальном процессе. Психоанализ может показать, что эти якобы идеальные представления в действительности являются рационализированным выражением инстинктивных, либидозных потребностей и что содержание и широта преобладающих в данный момент идеалов объясняются влиянием общественно-экономического положения на характер инстинктов группы, которая вырабатывает данную идеологию. Следовательно, психоанализ может свести самые благородные идеалистические мотивы к земному либидозному ядру, без необходимости рассматривать экономические потребности как единственно важные {20}.

Подведем итоги: 1. Область человеческих побуждений – это природная сила, которая наряду с другими природными силами (плодородие почвы, естественное орошение земель и т. п.) является непосредственной частью подструктуры социального процесса. Поэтому знание и учет этой силы необходимы для полного понимания развития социального процесса. 2. Возникновение и функционирование идеологий можно правильно понять, только если мы знаем, как система побуждений осуществляет свое воздействие. 3. Столкновение экономически обусловленных факторов с побуждениями людей влияет на темпы развития социального процесса, идет более быстрым или более медленным темпом, чем можно было бы ожидать, если психические факторы теоретически не рассматриваются.

Таким образом, применение психоанализа в качестве метода исторического материализма создаст более широкое представление о силах, задействованных в социальном процессе, уверенность в понимании хода истории и предсказании будущих исторических событий. В частности, психоанализ даст полное понимание того, как производятся идеологии.

Плодотворность психоаналитической социальной психологии, разумеется, будет зависеть от того, какое значение имеют либидозные силы в социальном процессе. В данной статье мы даже не могли начать подробное обсуждение этого вопроса, поэтому я ограничусь несколькими базовыми положениями и замечаниями.

Предположим, нас интересуют состояние стабильности данного общества, его экономическое процветание и факторы, поддерживающие эту стабильность. В качестве наиболее важного элемента в социальной структуре служат либидозные тенденции, реально действующие в людях и удерживающие их в определенных общественных отношениях. Что заставляет испытывать чувство солидарности, адаптироваться к роли правящих или управляемых? Несомненно – внешний аппарат власти (полиция, суды, армия и т. д.). Несомненно также, что рациональные и эгоистические интересы вносят вклад в стабильность структуры. Но ни внешний аппарат власти, ни рациональные интересы не обладают достаточной силой, чтобы гарантировать стабильное функционирование общества. Если бы либидозные устремления людей не были сцементированы, общество не держалось бы вместе.

Приложим этот принцип к особенно важной социальной констелляции – классовым отношениям. В истории, как мы знаем, меньшинство правит большинством. Это разделение не было результатом хитросплетений и обмана, но было необходимым результатом экономической организации общества, роста его производительных сил. По выражению Некера (Necker), «через законы собственности пролетариат был приговорен получать скуднейший минимум за свой труд». Или, как сказал Лингет (Linguet), был устроен «в определенном смысле заговор против большинства человеческой расы, которое не могло найти на них управу?»[113]

В эпоху Просвещения это отношение зависимости было подробно описано и подвергнуто критике, хотя без осознания его экономической обусловленности. Действительно, правление меньшинства – это исторический факт; но какие факторы позволили этому отношению зависимости обрести стабильность?

Во-первых, безусловно, доступность физической силы и средств для определенных групп. Но действовал еще один важный фактор: либидозные связи – тревожность, надежда, доверие – которые заполнили души большинства в их отношениях с правящим классом. И подобная психическая установка не являлась причудой индивида. Это выражение либидозной адаптации людей к условиям жизни, навязанным экономической необходимостью. Пока эти условия делают необходимым правление меньшинства над большинством, либидо адаптируется к этой экономической структуре и служит одним из факторов, придающим стабильность отношению классов.

Помимо экономической необходимости, к которой вынуждены адаптироваться люди, социальная психология должна исследовать психологическую структуру либидо и механизм ее действия. Исследуя корни либидозных связей большинства с правящим меньшинством, социальная психология могла бы раскрыть, что эта связь является повторением или продолжением психической установки ребенка в отношениях с родителями, особенно с отцом, в буржуазной семье[114]. Смесь восхищения, страха, уверенности в силе и мудрости отца – аффективно обусловленное отражение его интеллектуальных и моральных качеств – мы обнаруживаем у взрослых людей в патриархальном классовом обществе по отношению к членам правящего класса. На страже таких отношений стоят моральные принципы, которые побуждают бедных страдать, не выступать против порядка вещей, подчиняться и выполнять свой долг. Эти этические правила, которые так важны для социальной стабильности, в свою очередь, являются продуктом определенных аффективных и эмоциональных отношений, культивируемых создателями подобных норм.

Несомненно, создание этих норм не оставлено на произвол судьбы. Существенная часть культурного аппарата систематически и методически служит формированию социально требуемых установок. В анализе функций всей системы воспитания и образования, других систем (например, системы наказания) в этом процессе также состоит важная задача социальной психологии[115].

Мы сосредоточились на либидозных отношениях между правящим меньшинством и управляемым большинством, потому что этот фактор является социальной и психической основой всякого классового общества. Но другие социальные отношения также имеют четкий либидозный отпечаток. Скажем, отношения между членами одного класса психически по-разному складываются у членов нижнего слоя среднего класса и у пролетариата. Отношение к политическому лидеру, который идентифицируется со своим классом и служит его интересам, отличается от отношения к лидеру, который противостоит массе в качестве сильного человека, как великий отец, всемогущий и авторитетный правитель {21}.

Разнообразие возможных либидозных отношений внутри общества не уступает широкому спектру возможных эмоциональных отношений. Даже краткий обзор здесь невозможен – это задача для аналитической социальной психологии. Я позволю себе только указать, что каждое общество имеет свою четкую либидозную структуру[116], так же как оно имеет собственную экономическую, социальную, политическую и культурную структуру. Эта либидозная структура образуется под влиянием социоэкономических условий, это важный фактор, обусловливающий эмоциональные движения на разных уровнях общества и содержание «идеологической надстройки». Либидозная структура общества – это опосредованное влияние экономики на интеллектуальные и ментальные проявления человеческой сущности.

Разумеется, либидозная структура общества не остается постоянной, как и экономическая и социальная структура. Ее постоянство зависит от равновесия социальной структуры, то есть от периода относительной консолидации в развитии общества. С ростом объективных противоречий и конфликтов внутри общества и ускорением процесса дезинтеграции наблюдаются изменения в либидозной структуре, исчезновение традиционных связей, которые поддерживали стабильность общества. Либидозные энергии освобождаются для новых форм использования и тем самым изменяют свою социальную функцию. Они больше не служат сохранению общества, но вносят вклад в развитие новых общественных формаций. Они перестают быть «цементом» и превращаются в «динамит».

* * *

Вернемся к вопросу, который мы обсуждали вначале: к связи побуждений с объективными условиями жизни. Аналитическая индивидуальная психология рассматривает инстинкты в процессе их активной и пассивной адаптации к реальным условиям жизни. В принципе та же связь существует между либидозной структурой общества и его экономическими условиями – это процесс активной и пассивной адаптации либидозной структуры к существующим экономическим условиям. Человеческие существа, движимые либидозными импульсами, вносят изменения в экономические условия; измененные экономические условия вызывают к жизни новые либидозные цели и способы их удовлетворения. Повторим: экономические условия – основная движущая сила, заставляющая адаптироваться все побуждения и потребности в соответствии с изменениями экономических условий.

Психология bookap

Исторический материализм нуждается в аналитической психологии, поскольку область человеческих побуждений, их активные и пассивные проявления играют роль в социальном процессе. Тем самым аналитическая социальная психология, исследуя связь между экономической основой и формированием идеологий, может расширить арсенал идеологической надстройки за счет природных устремлений человека.

Суммируя результаты нашего исследования метода и функций психоаналитической социальной психологии, можно сказать, что ее метод – классический фрейдовский психоанализ, примененный к социальным явлениям. Она объясняет общие, социально значимые психические установки в процессе активной и пассивной адаптации аппарата побуждений к социоэкономическим условиям жизни общества. Ее задачей является прежде всего анализ социально значимых либидозных устремлений, то есть описание либидозной структуры данного общества и объяснение происхождения этой структуры и ее функций в социальном процессе. Важным элементом этой работы, таким образом, будет теория, объясняющая, как идеологии возникают из взаимодействия психического аппарата и общественно-экономических условий.