Эрнест Джонс 
Жизнь и творения Зигмунда Фрейда

         Краткие сведения об авторе книги
   
   Эрнест Джонс родился в 1879 году, получил университетское образование в Кардиффе и в колледже при Лондонском университете, посещал лекции в университетах Мюнхена, Парижа и Вены. После практической работы в нескольких лондонских больницах он получает место профессора психиатрии Торонтского университета и одновременно приглашается возглавить клинику нервных болезней в Онтарио. Джонс проводит два года на Американском материке, занимаясь исследовательской работой, и по возвращении в Англию в 1913 году ограничивает свою деятельность медицинской психологией. Он играл важную роль в становлении психоанализа в Англии и Америке.
   Будучи членом Королевского общества психологов, Джонс являлся почетным консультантом больницы для душевнобольных в Грейлингвелле, почетным президентом Международной психоаналитической ассоциации, Американской психоаналитической ассоциации, Британского психоаналитического общества и Института психоанализа. Он был основателем и редактором «Международного журнала психоанализа » и почетным членом многих психологических и психиатрических ассоциаций и обществ. Джонс опубликовал 12 книг и 300 научных работ, являясь редактором журнала «Социальные аспекты психоанализа », и написал трехтомник «Зигмунд Фрейд: жизнь и творения»  на основе которого составлена эта книга.
   Эрнест Джонс был женат и имел троих детей. В феврале 1958 года он умер.
  
         Предисловие
   
   Всю свою жизнь Зигмунд Фрейд решительно возражал против каких бы то ни было попыток описания его личной жизни, ссылаясь на то, что не он сам, а лишь его идеи имеют важное значение. Он говорил, что его личная жизнь не может представлять ни малейшего интереса для мира. Однако мировое сообщество не согласилось с его точкой зрения. Фрейд как личность предстает перед нами обладающим исключительно яркой индивидуальностью и громадной значимостью, можно сказать, что в наше время нет более величественной фигуры, которая вызывала бы такой большой интерес.
   Чем же вызван такой интерес? Несомненно, его открытиями. Неизмеримо то влияние, которое психоанализ оказывает на жизнь Запада. Возникнув как метод лечения определенных душевных заболеваний, он впоследствии стал радикально новой и важной теорией самого разума. Ни одна из интеллектуальных дисциплин, имеющих дело с природой и судьбой человечества, не оказалась вне воздействия этой теории. Ее концепции укоренились в общераспространенном образе мышления, хотя часто в незрелой, а иногда и в извращенной форме, образовав не просто новый словарный запас, но также новый способ суждения. Отсюда и такое любопытство к личной жизни человека, вызвавшего столь существенное изменение в наших умственных привычках. Интерес к личности Фрейда объясняется также и тем, что его идеи имеют отношение к нашему собственному существованию как личностей, почти всегда оказывая на нас глубокое эмоциональное воздействие.
   Кроме всего прочего, есть еще одна причина нашего интереса к жизни Фрейда, являющаяся в основном интеллектуальной или, правильнее сказать, педагогической. Она относится к тому, в какой степени биография Фрейда помогает нашему пониманию психоанализа. Подобно некоторым другим дисциплинам, психоанализ более ясно и прочно понимается, если изучается в историческом развитии. Но основная история развития психоанализа является рассказом о том, как он зарождался в голове Фрейда, ибо Фрейд разработал концепции психоанализа исключительно самостоятельно. Интеллектуальная характеристика его ранних помощников не будет слишком заниженной, если мы скажем, что ни один из них — за исключением Йозефа Брейера, являвшегося отличной от других и более значительной (чем просто помощник) фигурой, — не внес чего-либо существенного в теорию психоанализа. Помощь, которую они оказывали Фрейду, состояла главным образом в их отклике на его идеи и в образовании интеллектуального сообщества, в котором его идеи могли обсуждаться, дебатироваться и подвергаться клинической проверке. То, что всего лишь один человек заложил основы новой теории и научно обосновал ее концепции, возможно, характеризует ее не в самом лучшем свете. Но факт остается фактом, и рассказ о жизни Фрейда, об интеллектуальных трудностях, встреченных и преодоленных им, дает нам более непосредственное ощущение реальности идей психоанализа, чем мы можем получить от изучения психоанализа как систематически изложенного учения, какими бы понятными ни были объяснения. И я полагаю, что такая педагогическая точка зрения преобладает во многих институтах по подготовке психоаналитиков.
   Однако имеется еще одна, самая неотразимая, причина нашей заинтересованности жизнью Фрейда. Она заключается в самом стиле и образе его жизни, в том очаровании и значимости, которые мы находим в ее легендарном качестве.
   Я думаю, что часть такого очарования и значимости проистекает от той гармонии, которую мы осознаем между жизнью и деятельностью Фрейда. Его работа огромна, упорядоченна, смела и величественна по замыслам; и о его жизни мы не можем сказать меньше. В наши дни не часто случается отмечать подобную гармонию. Часто цитируемая строка одной из поэм У.Б.Йитса гласит, что «человек должен выбирать либо совершенство жизни, либо работы». Это очень современное высказывание. Йитс, без сомнения, говорит лишь о поэтах и имеет в виду, что материал для поэтического творчества и манера письма рождаются у поэтов в результате их страстей и импульсов, которые могут вызывать расстройство в их личной жизни; подразумевая под этим то, что те этические императивы, те ограничительные меры, которые создают «совершенство жизни», стоят на пути творческого процесса. Мы не сомневаемся в том, что в этом есть некая доля истины — и к тому же фрейдистской истины, — и все же мы должны видеть, сколь необычна современная тенденция делать жизнь поэта самой образцовой биографией, то есть подчеркивание различия между жизнью и деятельностью и нахождение особой ценности в «совершенной» работе, которая проистекает от «несовершенной» жизни.
   А если это так, то привлекательность жизни Фрейда проистекает от более древнего предпочтения, от эстетической биографии, которая более всего удовлетворяется, когда жизнь и деятельность находятся в соответствии друг с другом; которая находит удовольствие в своей уверенности, что Шекспир был человеком благородного характера, и удовлетворяется спокойным достоинством и красотой, с какой изображен в статуе Софокл, и расстраивается такими свидетельствами мелочности, которые проявлял Мильтон. А Фрейд сам хотел, чтобы его жизнь обладала этим древним качеством. Открыто и без каких-либо оговорок Фрейд стремился стать гением, до этого признавая свое намерение стать героем. Здесь явно к месту будет сказать о том, что, подобно главному герою любимого им романа Диккенса «Дэвид Копперфилд», он родился в сорочке, что является знаком выдающейся судьбы. Он был одним из тех детей, которым эксцентричные незнакомцы предсказывают величие, основывая свое предвидение на их внешности. Фрейд сам говорил о том неоценимом, поистине волшебном преимуществе перед другими детьми в семье из-за особого отношения к нему матери: «Лица, которых почему-либо выделяла в детстве мать, обнаруживают в последующей жизни ту особую самоуверенность и тот непоколебимый оптимизм, который нередко кажется геройским и действительно создает этим субъектам успех в жизни». Он был самым старшим из семи оставшихся в живых детей — между ним и его единственным братом лежат десять лет разницы и рождение пяти сестер. Все надежды семьи были сосредоточены на нем, те великие надежды, которые еврейские семьи склонны питать относительно своих сыновей (среди евреев, которым недавно были предоставлены избирательные права в Вене, такие надежды, вероятно, были особенно сильны). Фрейд, без сомнения, тем более готов был их оправдать, что они столь полно соотносились с этосом того времени, — в середине XIX столетия все еще сохранялся идеал величественных личных достижений в науке и искусстве и пока еще не открыли, на квазифрейдистских основаниях, опасности «оказывать давление» на ребенка. Приверженность к достижению как со стороны его семьи, так и со стороны окружавшей его культуры усиливалась этическим направлением, предлагаемым традиционным образованием. Чтобы понять образ жизни Фрейда, мы должны осознать, что некогда значили для мальчиков и для образа мышления в Европе «Сравнительные жизнеописания выдающихся греков и римлян» Плутарха. Хотя, будучи евреем, Фрейд рано отождествил себя с Ганнибалом, великим семитским антагонистом римского государства, его приверженность в фантазиях к самому Риму хорошо известна. Его детские фантазии военного отличия сменились честолюбивым желанием стать культурным героем. Когда Фрейд мечтал о том, что в один прекрасный день его бюст будет установлен в парадной зале университета, он надеялся, что подходящей для него надписью будет строка из «Царя Эдипа»: «И загадок разрешитель, и могущественный царь». Античная римская и греческая традиция усиливалась английской, так как Англия являлась для Фрейда великим местом разумной свободы, и он часто выражал свое желание жить там. В пору ранней зрелости он читал только англоязычную литературу. В то время его любимым английским поэтом был Мильтон, и он восхищался Оливером Кромвелем, в честь которого позднее назвал одного из своих сыновей. Героический английский пуританизм, совместно с древним идеалом общественной добродетели, составлял, несомненно, более частную, но не менее суровую мораль его дома, помогая молодому человеку формировать представление о том, как следует прожить жизнь: непреклонно, мужественно и почетно. Может в самом деле казаться парадоксом, что, живя такой жизнью, Фрейд выдвинул такое количество терапевтических идей, направленных на указание того вреда, который наносится чрезмерными требованиями культуры к моральной жизни, и что, признавая право общества и культуры на предъявление столь высоких требований к индивиду, он все же смотрел печальными глазами на ту боль, которую надо тому претерпеть, чтобы удовлетворить все эти требования. Он наложил на себя самые жесткие ограничения и, по всей видимости, жил в соответствии с самой строгой сексуальной моралью. Несмотря на это, он высказывался за «несравнимо более свободную сексуальную жизнь», чем та, которую позволяло общество.
   Особенно характерным элементом жизни Фрейда является то, что его ранние мечты о достижении славы осуществились сравнительно поздно, в зрелые годы. Такое не часто встречается в биографии гения. Конечно, справедливо то, что Фрейд, будучи молодым человеком, проявлял такие черты ума и характера, которые позволяли его друзьям и учителям питать большие надежды на его успех в жизни, на достижение им высокого профессионализма. Но ни один из них, по свидетельству, данному молодым Фрейдом, не испытывал необходимости предсказания для него необыкновенных достижений. Несомненно, настоящее достижение по самой своей природе непредсказуемо, но даже наиболее ценные работы Фрейда, созданные в начальный период его научной карьеры, неадекватны тому, что ему в конечном счете удалось свершить. Если мы возьмем случай фрейлейн Элизабет фон Р. как первое ясное указание на ту область, в которой предстояло творить Фрейду, и если мы датируем этот случай 1892 годом (на этот счет имеется определенная неясность), то здесь стоит заметить, что Фрейду было уже 36 лет, и это было началом работы, приведшей его к славе.
   Поздний период творческого расцвета Фрейда ведет нас к рассмотрению вопроса о том, насколько полно следует расценивать интеллектуальный гений Фрейда как его моральное достижение. Говоря это, я имею в виду две вещи. Первая имеет отношение к мужеству человека средних лет, обремененного семейными обязанностями и имеющего общепринятый взгляд на вещи и в то же время рискующего своей карьерой ради теории, являющейся анафемой для ведущих специалистов в его профессии. Эта теория считалась безнравственной не только на основании респектабельной морали, хотя уже одно это было достаточно веской причиной, но также по причинам интеллектуального свойства — идеи Фрейда подвергали сомнению научные предпосылки, на основании которых немецкая медицина достигла очень значительных успехов. Для ученых школы Гельмгольца сама мысль о том, что разум — не мозг, не нервная система — может сам по себе явиться причиной собственного расстройства и даже вызвать телесное расстройство, была хуже, чем профессиональная ересь: для них это являлось профанацией мышления. Фрейд получил образование в русле традиций данной школы, и от него ожидалось дальнейшее развитие и продолжение идей данной школы. На самом деле он никогда не отрекался от нее полностью, ибо признавал ее детерминизм, отрицая в то же время ее материализм, но то, что он действительно отверг, подняло против него бурю ярости, которую он встретил с величественным спокойствием.
   Вторым моментом, который я имею в виду, говоря о моральной природе достижения Фрейда, является его собственное отношение к своему интеллектуальному вкладу. Он никогда не был им удовлетворен. Воображаемая им сцена встречи и разговора с Богом состоит в основном из его упрека Всемогущему в том, что тот не дал ему «лучших мозгов». Одна из его оценок своего интеллектуального склада ума хорошо известна: «…в действительности я не являюсь ученым мужем, я не наблюдатель, не экспериментатор и не мыслитель. Я не что иное, как темпераментный конкистадор  — другими словами, искатель приключений — со всем тем любопытством, смелостью и упорством, которые свойственны людям данного типа». Вызывает улыбку ощущение Фрейдом недостаточности своих интеллектуальных способностей, и, возможно, если не относиться с симпатией к этому человеку, можно заподозрить нечто некрасивое в его жалобе — ложную скромность. Несмотря на это, Фрейд описывает действительность. Какими бы интеллектуально превосходными ни казались нам теперь разработанные им идеи, они не казались  такими, когда он их постигал; его чувствами были, скорее, терпение, покорность фактам, упрямство. Гордость, в очень хорошем смысле этого слова, была характерной чертой темперамента Фрейда. Но он достиг своих открытий посредством мысли, которая испытала не меньшее смирение, чем отвагу. Скромность ученого, его смирение перед фактами являются чем-то таким, чем он часто хвастается, но те факты, которым подчинил себя Фрейд, были трудными не только в научном, но также в человеческом плане, являясь, так сказать, отвратительными, морально грязными или даже оскорбительными для личности. Не просто образованность в обычном смысле этого слова и не просто могущество разума позволили Фрейду осознать тот факт, что все рассказы его пациентов о сексуальных насилиях, совершенных над ними в детстве, насквозь фальшивы и что следует отказаться от его первоначальной теории, основанной на этих рассказах. Необходим был контроль над чем-то еще, что стояло за гневом при обмане и за огорчением при крушении теории, чтобы иметь силу задаться вопросом о том, почему все пациенты говорят одну и ту же ложь, решиться назвать ее не ложью, а фантазией, найти причину этой фантазии и заложить основу теории детской сексуальности. И потребовалось нечто большее, чем разум, чтобы он смог осуществить имеющий важное значение анализ своего собственного бессознательного.
   Позднее начало Фрейдом главного дела его жизни сказалось крайне благоприятным образом на его деятельности и во многом явилось причиной того легендарного качества, которое мы в ней находим. Так как период полного расцвета творческой деятельности начинается лишь в зрелые годы его жизни, а его идеям предстояло долгое развитие, и так как ему пришлось их защищать как от враждебности мира, так и от неприемлемых модификаций со стороны некоторых его помощников, середина его жизни насыщена героической энергией, более открыто и ясно выраженной, чем в годы его становления. В середине жизни он не уступил времени ничего из своих ранних мечтаний о величии, об испытаниях, о высокой требовательности к себе; если что-либо и произошло с этими мечтами, то лишь то, что они стали более интенсивными и величественными. По мере старения он начинает ощущать огромную усталость, часто говорит об упадке сил, его все больше и больше поглощает мысль о смерти, что ясно видно из его работы «По ту сторону принципа удовольствия».  Но всякий, кто читал его письма или что-либо о его образе жизни последних лет, может понять, что Фрейд до конца своих дней сохранял жизненные силы, отгоняя даже саму мысль о смерти. Об этом свидетельствует не только тот факт, что в возрасте 70 лет Фрейд предпринял радикальные изменения своей теории неврозов, изложенные в его работе «Торможение, симптом и страх»  (опубликованной в Америке под заголовком «Проблема страха» ), а также то обстоятельство, что все человеческие отношения продолжали иметь для него огромное значение (включая то отношение, которое трудно и чаете невозможно поддерживать для многих людей преклонных лет, — его отношение к самому себе) Когда Шандор Ференци настаивал на сходстве, которое он обнаружил между Фрейдом и Гёте Фрейд сначала шутливо, а затем довольно резко отверг такое сравнение. Но оно действительно допустимо, хотя бы потому, что Фрейд, подобно Гёте, смог сохранить на долгие годы после окончания своей юности непосредственный, здоровый, творческий интерес к себе. Он слышится нам даже в его выражениях усталости и отчаяния.
   Он не уменьшился даже на закате его жизни. Вот почему Фрейд интересен нам всегда — в любой период его жизни. Ожидание неизвестного — вот причина нашего любопытства. Читая о его юности, мы спрашиваем себя: «Этот младенец, этот мальчик, этот молодой человек, этот избалованный любимец семьи — неужели он действительно окажется Зигмундом Фрейдом?» Знакомясь с последними годами его жизни, мы с не меньшим любопытством задаемся вопросом: «Этот старый, умирающий человек — неужели он на самом деле останется Зигмундом Фрейдом?» Он остался, и описание его стойкости, не просто как обычного человека, но и как ученого, является описанием одной из самых волнующих историй личности.
   В более поздние годы своей жизни Фрейд наслаждался — но это не то слово — триумфом, который намного превосходил все, о чем он когда-либо мечтал в юности. После 1919 года, хотя атаки на психоанализ не прекращались, они казались ничтожными по сравнению с растущим признанием теорий Фрейда. Его 70-летие публично праздновалось в Вене, вскоре последовали и другие почести. Однако его успех, о котором он сам всегда говорил очень сухо, едва ли принес ему мир и успокоение. Наряду с глубоким признанием его работы подвергались беспощадной критике со стороны противников психоанализа. Последние годы жизни стали для Фрейда самыми мрачными. Несмотря на те высокие требования, которые он предъявлял к жизни, несмотря на свою тягу к наслаждению, он давно уже относился к человеческому состоянию с горькой иронией; а теперь посредством серии событий жестокая и иррациональная сущность человеческого бытия нанесла ему удар с новой и страшной силой.
   Отступничество двух его наиболее талантливых сотрудников явилось тяжелым ударом для Фрейда в этот период времени. Он никогда не относился легко к отступничеству, но разрыв с Юнгом был особенно тяжел. Подобные инциденты, иногда весьма болезненные, происходили и раньше, и Фрейд прекрасно понимал, что их невозможно избежать в совместной интеллектуальной деятельности. Эти расколы являлись не чем иным, как результатом различий в темпераменте, культуре и интеллектуальной склонности. Но отступничество Ранка и Ференци было другого рода. Оба эти человека многие годы были очень близки Фрейду, особенно Ференци, самый любимый из всех его коллег, о котором Фрейд говорил как о своем сыне. Эти два очень высоко ценимых Фрейдом сотрудника задумали произвести ревизию психоаналитической теории упрощенными и экстравагантными способами, но их отступнические взгляды переплелись с очень глубоким расстройством их личностей, и один из них, Ференци, умер душевнобольным.
   Тень смерти тяжело нависла над Фрейдом. В 1920 году после долгих и страшных мучений умирает от рака друг Фрейда Антон фон Фройнд, в значительной степени материально способствовавший делу развития психоанализа, к которому Фрейд был глубоко привязан Несколько дней спустя Фрейд получил известие о смерти своей прекрасной 26-летней дочери Софии, которую он часто называл «воскресным дитятей». В 1923 году в четырехлетнем возрасте умер сын Софии — Хайнц. Фрейд особенно глубоко любил этого мальчика — однажды он сказал, что Хайнц значил для него столько же, сколько все его дети и внуки, вместе взятые. Смерть мальчика явилась страшным ударом для Фрейда. Каждую смерть он переживал как потерю части себя. Фрейд сказал, что смерть Антона фон Фройнда значительно ускорила его старение, а кончина Софии усугубила этот процесс, нанеся ему «глубокую нарциссическую рану, которая никогда не заживет». Потеря маленького Хайнца окончательно сломила Фрейда, положив конец его эмоциональной жизни.
   Злой рок продолжал преследовать Фрейда. В 1923 году он узнает, что у него рак t челюсти. Ему было сделано 33 достаточно болезненные операции, продлившие его жизнь на 16 лет. Это были годы боли и страданий: неудобные протезы не только доставляли массу болезненных ощущений, но и портили его лицо и искажали речь, что было труднопереносимо для тщеславного человека.
   К сожалению, он не был религиозен, что, возможно, помогло бы ему справляться с его страданием. Ему также было чуждо какое-либо «философствование». Он был упрям как Иов, отказываясь от слов утешения, — даже более упрям, ибо не позволял себе удовольствия обвинять.  Факт остается фактом. Человеческая жизнь является жестоким, иррациональным, унижающим делом — ничто не смягчало этого суждения. Он высказывает его так же эпически беспристрастно, как Гомер описывает события в «Илиаде».
   Несмотря на все невзгоды, Фрейд полон творческих и душевных сил. Он часто говорит, что силы уходят, но это не так. Он часто говорит о своем равнодушии к работе, но работа продолжается. «Недовольство культурой»,  книга, значение которой нельзя переоценить, была написана им в 73-летнем возрасте. Находясь при смерти, в возрасте 83 лет, он пишет работу «Очерк о психоанализе»  Он принимает пациентов за месяц до своей смерти.
   Фрейд в самом деле был, как он часто говорил, безразличен к своей собственной жизни, не тревожась, будет ли он жить завтра или умрет. Но пока он жил, он не был безразличен к себе. И, как мне кажется, его героический эгоизм наверняка является секретом его морального бытия. Узнав перед смертью о том, что его друзья когда-то пытались скрыть от него то, что у него обнаружен рак челюсти, он вскричал, бешено сверкая глазами: «По какому праву?» Этот эпизод находится в далеком прошлом, намерение обмануть его вызывалось лишь добрыми побуждениями, и обман на самом деле не был совершен; несмотря на это, у него мгновенно возникает сильный гнев при одной мысли о том, что его автономия могла быть ограничена, он находит в этом глубокое оскорбление своей гордости. Мы чувствуем, что сама его способность любить проистекает от этой гордости. Ведь он подразумевает то же самое, когда говорит, что смерть Софии нанесла «глубокую рану его нарциссизму». Возможно, он подвергал критике эту черту, о чем свидетельствуют следующие его слова: «Моя жена и Аннелия испытывают горе более человеческим образом». Если его проявление любви и менее «человечно», в чем мы очень сильно сомневаемся, все же оно было замечательно быстрым и сильным. Его собственный эгоизм вел его к уважению и пониманию эгоизма других людей. Что еще могло побудить его, с его усталостью и сверхперегрузками, отвечать на все письма неизвестных корреспондентов — например, писать, да еще на английском, американке, обратившейся к нему за помощью по поводу гомосексуализма своего сына?
   На протяжении всех лет «непереносимой боли» — он говорил о своем мире как о «маленьком островке боли, плывущем в океане безразличия», — он не принимал никаких болеутоляющих лекарств и только под конец согласился принять аспирин. Он говорил, что предпочитает думать в мучении, чем не иметь возможности думать ясным образом. Лишь уверившись в том, что пережил себя, Фрейд попросил снотворное, с помощью которого перешел от сна к смерти.
   Фрейд нашел в Эрнесте Джонсе предназначенного ему судьбой и полностью подходящего биографа. Несомненно, с течением времени будут написаны другие биографии Фрейда, но степень достоинства любой из них будет определяться в сравнении с авторитетным и монументальным трудом д-ра Джонса. Едва ли требуется объяснять, что д-р Джонс был уникально подготовлен для такой трудной задачи. Он был связан с Фрейдом 31 год. Та роль, которую он играл в становлении психоанализа на Американском континенте и в Англии, была решающей. Из знаменитого «Комитета» — группы, которую образовал Фрейд из своих самых лучших и наиболее близких коллег для сохранения целостности психоанализа после своей смерти, — д-р Джонс был одним из двух или трех наиболее выдающихся по уму и суждению членов. Преданность психоанализу в, как говорится, самых ортодоксальных аспектах позволяла ему, по самой причине силы его преданности, поднимать и отстаивать перед Фрейдом свои взгляды на определенные вопросы теории. Его собственная знаменитость давала ему возможность судить о Фрейде с трогательной объективностью, так же как и всецело выражать свое глубокое восхищение Фрейдом. Джонс обладал во многих областях громадным запасом знаний, ему был присущ живой и ясный стиль изложения.
   В определенных аспектах характер д-ра Джонса сравним с характером Фрейда. Он не имел и не стремился обладать великолепной выдержкой, присущей Фрейду; Джонс имел крайне деятельную натуру. Но он был равен Фрейду по заряду энергии, хотя, без сомнения, энергии этих двух людей находились в различных тональностях, и запись собственных достижений, равно как и отчет о себе, представленные Джонсом в его неоконченной автобиографии, показывают, сколь велик был его собственный творческий эгоизм, насколько сильна была его собственная потребность в героической выносливости и достижении.
   Однажды мне довелось непосредственно наблюдать замечательные личные качества д-ра Джонса. Когда он находился в Нью-Йорке во время своего последнего визита в Америку по случаю столетия со дня рождения Фрейда, д-р Джонс согласился сняться в фильме для телевидения, а меня попросили быть его собеседником. Фильм в том виде, в каком он существует в настоящее время, длится немногим менее получаса, но он был смонтирован из очень многих кусков, снятых в течение этих трех дней. Работа в эти дни была настолько тяжелой, что я ранее не представлял себе, что подобное возможно. Очень жарким майским днем д-р Джонс и я сидели за столом в библиотеке психоаналитического института и говорили о Фрейде и психоанализе и о жизни д-ра Джонса перед чрезвычайно действующими нам на нервы камерами, осветительными приборами, продюсерами, людьми, отвечающими за интерьер (ответственными главным образом за расположение пепельницы на моем столе), гримерами и электриками. Д-ру Джонсу было 78 лет. Всего за несколько дней до своего приезда в Нью-Йорк он вышел из госпиталя после серьезной онкологической операции; во время перелета он страдал от геморроя. Несмотря на все это, он был неутомим и невозмутим. Во время перерыва на ленч он удалился в комнату, которая была отведена ему для отдыха, а также для того, чтобы он имел возможность принять своего врача, д-ра Шура, который лечил Фрейда в последние годы его жизни. Я попытался воспротивиться его предложению присоединиться к ним, полагая, что ему следует вздремнуть или, по крайней мере, отдохнуть от разговора. Но это не входило в его намерения. Д-р Шур был одним из его старых друзей, а я, как я с удовольствием открыл, становился одним из его новых друзей, и д-р Джонс, несомненно, считал, что разговор был как раз тем, что требовалось в данной ситуации. По-видимому, он согласился прилечь, но вовлек д-ра Шура и меня в оживленную беседу, длившуюся до тех пор, пока нам не пора было снова вернуться к работе. Нет ничего более утомляющего, чем попытка некоторых людей выглядеть свежими и интеллигентными в импровизированной речи перед камерой. Но д-р Джонс обладал другим темпераментом; относительно любого предлагаемого ему предмета для беседы он говорил с превосходной ясностью, прямотой и убедительностью и явно без какого-либо усилия; ему достаточно было говорить о том, что он знал и во что верил, и было ясно, что он получал удовольствие, делая это. В конце каждого рабочего дня д-р Джонс весело отправлялся заниматься любыми общественными или официальными делами, которые его ожидали, а я, едва волоча ноги от усталости, наблюдал за тем, как он идет, с ощущением, будто я познакомился с представителем вымершей расы гигантов.
   Когда по приглашению американского издателя д-ра Джонса м-р Маркус и я взялись за подготовку издания биографии Фрейда, которая окажется более доступной для обычного читателя, чем первоначальные три огромных и дорогих тома, я полагаю, мы в достаточной мере осознавали всю деликатность и ответственность данной задачи. Но мы считали, что природа этой книги такова, что мы сможем сократить ее объем без уменьшения широты охвата или понижения ее реальной ценности и статуса, и мы думаем, что так и случилось в данном случае.
   Определенные сокращения материала казались нам, безусловно, оправданными. Д-р Джонс крайне тщательным образом документировал свои утверждения и устанавливал достоверность своих источников; обычный читатель не нуждается в столь многих страницах представленного им научного инструментария. Без сомнения, справедливо, что данные хирургических записей о каждой из многих операций на челюсти Фрейда должны быть доступны, но они едва ли будут представлять интерес для большинства читателей. Сама по себе глава д-ра Джонса о первоначальной и оставленной впоследствии теории разума представляет несомненный интерес, однако она резюмирует объяснительным образом все то, что читатель уже узнал из предыдущего повествования. Нечто подобное можно сказать о почти 170 страницах второго тома первоначального издания, в которых д-р Джонс подводит итог и комментирует проделанную Фрейдом к 1919 году работу; но так как его стремление написать эти страницы оправданно в отношении описания нескольких эпизодов интеллектуальной жизни Фрейда, представленных, таким образом, более экономным образом, чем можно было бы это сделать в противном случае, мы сохранили определенные страницы этого обзора, перенеся их в соответствующие части биографического повествования. В третьем томе первоначального издания почти 200 страниц посвящаются д-ром Джонсом «Историческому обзору»  работ Фрейда и их воздействию на различные интеллектуальные дисциплины; эти страницы представляют определенный интерес, однако они фактически являются сами по себе книгой, которая имеет отношение к изучению научной значимости трудов Фрейда, но никоим образом не является необходимой для понимания его образа жизни и характера; здесь мы также оставили определенные куски и использовали их, чтобы сделать части повествования более ясными. Письма Фрейда всегда интересны, но нам казалось, что те письма, которые опубликованы полностью или частично в приложениях ко второму и третьему томам, не образуют цельной части биографии. В первоначальном издании много места занимают приветствия и концовки в письмах; мы убрали их, кроме тех мест, которые представляют ценность. Мы сохранили все сноски д-ра Джонса, которые дают требуемую информацию, но сняли отклоняющиеся от темы повествования сноски, кроме тех случаев, когда они представляют особый интерес.
   Сокращения такого рода было нетрудно сделать. Трудность, конечно, возникла там, где нам пришлось иметь дело с самим текстом. Мы на собственном опыте убедились в том, что д-р Джонс имел в своем распоряжении много больше доказательств, чем ему действительно требовалось. Кроме своего личного знания Фрейда и событий его жизни, становления психоаналитического движения и лиц, которые в нем участвовали, у него имелось множество подробной информации, которая пришла к нему как к «официальному» биографу, пользующемуся абсолютным доверием: личные воспоминания членов семьи Фрейда, его друзей и коллег и огромная масса писем и других документов. (Сын доктора Джонса пишет, что пришлось полностью переписать первый том после смерти вдовы Фрейда, так как был найден полный чемодан писем.) Биограф, находящийся в подобном положении, довольно удачлив, но также и неудачлив. Естественная жалость определяет его желание сохранить каждый отрывок информации: он чувствует себя обязанным представить все имеющиеся в его распоряжении свидетельства и по возможности обсудить их достоинства. Возьмем лишь один пример. Д-р Джонс приводит воспоминания одной из сестер Фрейда; почти всегда после этого он заключает, что она наверняка ошибается в своих воспоминаниях; нам казалось, что не было надобности включать либо ее воспоминания — которые, независимо от того, правдивы они или нет, не представляют особой ценности, — либо те причины, по которым д-р Джонс считает их ошибочными. И вообще, когда нам казалось, что д-р Джонс добавляет к своим обязанностям биографа обязанности архивариуса, мы избавляли его от принятых им на себя дополнительных нагрузок, чтобы его замечательные способности биографа могли более живо проявляться.
   Вот как осуществлялся наш принцип работы. До конца нашей редакторской правки м-р Маркус и я полагались на тот литературный такт, которым, как нам кажется, мы обладаем, на наше уважение к д-ру Джонсу и восхищение его книгой, а также на наш глубокий интерес к Фрейду как к человеку и мыслителю. Наш метод являлся методом тесного и аргументированного сотрудничества. Мы по отдельности читали каждую главу, отмечая, что, по нашему мнению, может быть опущено. Затем мы прочитывали данную главу вместе, сравнивали предлагаемые нами сокращения и обычно обсуждали их в течение некоторого времени; нашим правилом было решать разногласия путем сохранения находящегося под вопросом отрывка. В нескольких местах, где наши сокращения сделали необходимыми новые перестановки, мы выполнили их, как нам кажется, в духе собственной прозы д-ра Джонса.
   Лайонель Трилминг 
  
         Из первого предисловия автора
   
   Моей целью не являлось написание популярной биографии Фрейда: несколько таких биографий, содержащих серьезные искажения и недостоверные сведения, уже было написано. Ее цель заключается просто в записи основных фактов из жизни Фрейда, пока они еще доступны, и — более честолюбивая цель — попытаться рассказать о его личности и тех жизненных переживаниях, которые привели к развитию его идей.
   Данная книга не встретила бы собственного одобрения Фрейда. Он считал, что уже достаточно рассказал о своей личной жизни на многих страницах своих трудов — о чем он последствии сожалел — и что он имеет право хранить в неприкосновенности то, что осталось; мир должен пользоваться его вкладами в знание и забыть о его личности. Но его раскаяние по поводу своих откровений пришло слишком поздно. Недобросовестные люди же работали, искажая отдельные отрывки его высказываний с целью унизить его личность, дело можно было поправить, только создав более полное описание его личной и общественной жизни. Семья Фрейда с пониманием и уважением относилась к его скрытному образу жизни и сама разделяла его. Близкие Фрейда оберегали его от просто инквизиторе — той публики. Что позднее изменило их мнение в этом вопросе, так это известия о том, что людьми, которые никогда не знали Фрейда, изобретено о нем много лживых историй, постепенно аккумулировавшихся в лживую легенду. Тогда они решили оказать мне идущую от моего сердца поддержку в моей попытке представить как можно более правдивый, насколько >то в моих силах, отчет о его жизни.
   Обычно считается, что великие люди по самому своему высокому положению лишаются права на привилегию, дарованную простым смертным, а именно иметь частную и общественную жизнь; очень часто то, что они скрывают от мира, оказывается имеющим такую же ценность, как и то, что они предложили миру. Сам Фрейд часто выражал сожаление по поводу того, что известно слишком мало деталей из жизни великих людей, заслуживающих пучения и подражания. Мир много бы потерял, если бы о личной жизни Фрейда не было ничего известно. То, что он дал миру, не является полностью законченной психологической теорией, философией, которую возможно потом дебатировать без каких-либо ссылок на ее автора, а представляет собой постепенно открывающийся глубочайший взгляд на эту теорию, однажды частично затуманенный, а затем вновь прояснившийся. То глубинное постижение, которое он обнаружил, продолжало изменяться и развиваться не только в соответствии с ростом его знаний, но также в связи с эволюцией его собственной мысли и взглядов на жизнь. Психоанализ, что справедливо и для любой другой области науки, может с пользой тучаться только в своей исторической эволюции и никогда как совершенный образец знания, а его развитие особым и очень тесным образом связано с личностью его создателя.
   Как мы увидим, Фрейд предпринял тщательные меры для сохранения в секрете своей личной жизни, особенно ее раннего периода. Дважды он полностью уничтожал всю свою корреспонденцию, записи, дневники и рукописи. Правда, оба раза существовали веские внешние причины для такой чистки: первый раз это произошло в тот период, когда ему пришлось уйти из больницы, лишившись казенного жилья, а второй — во время очередного переезда на новую квартиру. Еще один подобный случай произошел уже в 1907 году, но был последним; после этого Фрейд тщательно сохранял всю свою корреспонденцию. Первый случай описан в приводимом ниже отрывке из письма к невесте; Фрейду было тогда 28 лет (письмо написано 28 апреля 1885 года).
   
    Я только что осуществил решение, о котором одна разновидность людей, пока еще не родившихся, будет остро сожалеть как о несчастье. Так как ты не сможешь догадаться, кого я имею в виду, я скажу тебе: это мои будущие биографы. Я уничтожил все свои дневники за последние 14 лет, с письмами, научными записями и рукописями своих публикаций. Были оставлены лишь семейные письма. Твои письма, моя дорогая, никогда не были в подобной опасности. Все мои старые друзья и приятели снова прошли перед моим взором и молчаливо встретили свою кончину (мои мысли до сих пор заняты историей России); все мои представления и чувства о мире в целом, и в особенности постольку, поскольку это касается меня, были признаны недостойными выживания. Теперь их необходимо все заново передумать. И я набросал их великое множество. Но их количество чуть не накрыло меня с головой, как песок Сфинкс, и вскоре лишь мой нос виднелся из-под кипы бумаги. Я не мог жить здесь и не мог умереть, пока не освободил себя от беспокоящей мысли о том, к кому могут попасть мои старые бумаги. Кроме того, все, что произошло до основного события в моей жизни, до нашей встречи и моего выбора, я оставил в прошлом: все это давно уже мертво, и я не мог отказать этому прошлому в почетных похоронах. Пусть нервничают биографы, мы не сделаем их задачу слишком легкой. Пусть каждый из них будет уверен в своей правоте в собственной «Концепции развития героя»: даже теперь я испытываю удовольствие при мысли о том, как все они будут заблуждаться.
   
   Оценивая последнюю усмешку Фрейда в этой интересной фантазии, мы тем не менее питаем надежду, что его последние слова могли оказаться преувеличенными.
   Задача написания биографии Фрейда является крайне непростой. Данные о нем настолько обширны, что может быть представлена лишь тщательно отобранная часть их — хотя, смеем надеяться, наиболее достоверная и нужная часть; остается еще обширное поле для более интенсивного исследования частных фаз его развития. Те причины, по которым я тем не менее уступил этому предложению, выполнения которого от меня настоятельно требовали, заключаются в том, что я единственный оставшийся до сих пор в живых из небольшого круга сотрудников («Комитета»), находившихся в постоянном тесном контакте с Фрейдом; что я был его близким другом в течение сорока лет, в тот период, который играл центральную роль в формировании того, что впоследствии было названо «психоаналитическим движением». То, что я прошел через аналогичные дисциплины, что и Фрейд, на своем пути к психоанализу — философию, неврологию, расстройства речи, психопатологию, в таком же порядке, — помогло мне исследовать его работу в преданалитический период и ее переход в аналитический период. Возможно, тот факт, что я был единственным иностранцем в этом кругу, давал мне несколько большую степень объективности, чем другим; мое уважение и восхищение как личностью, так и огромными достижениями Фрейда было чрезвычайно сильным, мои собственные склонности к обожествлению героев уже проложили себе дорогу до моей встречи с Фрейдом. А его необычная личностная целостность — выдающаяся черта его личности — была настолько поразительна сама по себе для всех тех, кто находился с ним рядом, что я не вижу большей профанации в уважении к нему, чем делать из него какой-то далекий от жизни идеализированный образ. Его желание величия несомненно в огромной степени заключается в его честности и смелости, с которыми ч боролся и преодолевал свои внутренние трудности и эмоциональные конфликты средствами, представляющими теперь для других громадную ценность.
  
         Книга первая
    Годы формирования и великие открытия
    (1856–1900)

    Зигмунд Фрейд в 1891 году в возрасте 35 лет. 
   
            Глава 1
     Первые годы жизни (1856–1860)
    
    Зигмунд Фрейд родился 6 мая 1856 года в 6.30 вечера на Шлоссергассе, 117, во Фрайберге, в Моравии, и умер 23 сентября 1939 года на Мэрсфилд-Гарденс, 20, в Лондоне. С тех пор Шлоссергассе была переименована в его честь в улицу Фрейда.
    В краткой автобиографии (1925) Фрейд писал: «У меня есть основания полагать, что предки по линии отца долгое время жили на Рейне в Кёльне, что в XIV или XV веке из-за преследования евреев они бежали на восток и что в течение XIX века они проделали обратный путь из Литвы через Галицию в немецкие области Австрии». Когда нацисты провозгласили свои «расистские» доктрины, он полушутливо-полупечально говаривал, что евреи имеют, по крайней мере, такое же право жить на Рейне, как и немцы, поскольку поселились здесь уже во времена Римской империи, пока немцы все еще были заняты вытеснением кельтов на восток.
    В молодости Фрейд интересовался историей своей семьи, но неизвестно, какими доказательствами он располагал, рассказывая о Рейнской области или о Кёльне, кроме исторического предания о еврейском поселении, существовавшем там во времена Рима. Казалось, что подтверждением его рассказа могло бы служить обнаружение в 1910 году фрески, подписанной «Фрейд из Кёльна», в соборе Бриксена, ныне Бризанона, расположенного в Южном Тироле. Чтобы осмотреть находку, Фрейд поехал туда вместе с братом, но был ли в действительности художник этой фрески одним из его предков или однофамильцем, установить им не удалось.
    Прадеда Фрейда по отцовской линии звали Эфраим Фрейд, а деда — Шломо Фрейд. Последний умер 21 февраля 1856 года, то есть незадолго до рождения Фрейда; именно в его честь Фрейд и получил свое еврейское имя Шломо.
    Его отец, Якоб Фрейд, родившийся в Тисменице, в Галиции, 18 декабря 1815 года и проживший до 23 октября 1896 года, был торговцем, занимавшимся в основном продажей шерсти. В браке он состоял дважды. От первого, заключенного в возрасте 17 лет, появились на свет два сына: Эммануил, родившийся в 1832 или 1833 году, и Филипп, родившийся в 1836 году. 29 июля 1855 года в Вене в возрасте 40 лет отец женился во второй раз. Его избранницу звали Амалия Натансон (18.08.1835 — 12.09.1930). С отцом, который дожил до 81 года, и матерью, прожившей 95 лет, Фрейду самой судьбой предназначалась длинная жизнь. О Якобе Фрейде нам известно, что он был чуть выше своего сына, обладал внешним сходством с Гарибальди, имел мягкий характер и был горячо любим всей семьей. Фрейд как-то заметил, что он является копией отца не только физически, но и до некоторой степени — духовно. В его описании отец обретает некоторые черты Микобера, «всегда с надеждой ожидающего какого-либо изменения к лучшему». Ко времени своей второй женитьбы отец уже был дедом годовалого Иона и малютки Полины — детей старшего сына, которому к тому времени шел третий десяток. Таким образом, Зигмунд родился дядей — один из тех многих парадоксов, что предстояло попытаться разрешить его юному уму.
    О жизни матери Фрейда в Вене и Ишле, где она, по обыкновению, проводила каждое лето и наслаждалась игрой в карты в такой час, когда большинство старых леди уже лежат в постели, автор книги сохранил множество личных воспоминаний. Мэр Ишля всегда поздравлял ее с днем рождения (который, впрочем, совпадал с днем рождения императора) церемонным букетом цветов, однако в день ее 80-летия он шутливо объявил, что отныне его полуофициальные визиты будут иметь место лишь раз в десять лет. Когда ей исполнилось 90, она отвергла предложенную в подарок великолепную шаль, сказав, что в ней она будет «выглядеть слишком старо». В 95, за шесть недель до смерти, фотография матери появилась в газете; ее комментарий был следующим: «Снимок плохой; на нем мне дашь все 100 лет». Для молодого посетителя весьма необычно звучало ее обращение к великому учителю как «мой золотой Зиги», однако известно, что тесная привязанность друг к другу существовала между ними на протяжении всей жизни. В молодости она была стройной и привлекательной, а присущие ей живость, веселость и острый ум она сохранила до конца своих дней. Мать родилась в г. Броды на северо-востоке Галиции, неподалеку от русской границы. Часть своего детства она провела в Одессе, где обосновались два ее брата. Родители переехали в Вену в то время, когда она была еще ребенком, но у нее остались яркие воспоминания о революции 1848 года и картина, изрешеченная пулями. Она вышла замуж в 20 лет, а через год родила своего первенца Зигмунда, следом за ним появились на свет еще пять дочерей и два сына: Юлиус, умерший восьмимесячным; Анна, родившаяся, когда Фрейду было 2,5 года, Роза, Мария (Мици), Адольфина (Дольфи), Паула, Александр, который был ровно на 10 лет младше Зигмунда. Повзрослев, все обзавелись собственными семьями, за исключением одной дочери, Адольфины, которая осталась со своей матерью.
    От отца Фрейд унаследовал чувство юмора, проницательно трезвый скептицизм, привычку формулировать мораль, рассказывая какой-либо еврейский анекдот, либерализм, свободу мысли и, возможно, чрезмерную любовь к жене. От матери, по его словам, к нему перешла «сентиментальность». Это слово, еще более двусмысленное на немецком, вероятно, следует понимать в отношении его темперамента, со всеми теми страстными чувствами, на которые он был способен. Его интеллект являлся исключительно его собственной заслугой.
    Как ни странно, но Фрейд упоминает лишь об одном дяде из пяти — по имени Иосиф. Это имя играло определенную роль в его жизни. Свои студенческие годы (1875–1883) он провел на улице Кайзера Иосифа в Вене, Иосиф Панес («мой друг Иосиф» в «Толковании сновидений»)  был его другом, коллегой и преемником в Институте физиологии, Йозеф Брейер в течение многих лет был его учителем, который вел его по пути к психоанализу. А Йозеф Поппер-Линкеус ближе всех подошел к предвосхищению теории сновидений Фрейда. Однако прежде всего библейский Иосиф как великий толкователь сновидений был той фигурой, за которой Фрейд часто скрывал свое Я в сновидениях.
    Фрейд родился с кипой черных вьющихся волос, поэтому молодая мать называла его «мой маленький мавр». Хотя его глаза и волосы были темными, его лицо не было смуглым. Он родился «в сорочке», и этот факт, как считалось, должен был обеспечить ему счастье и славу в будущем. Вот почему, когда какая-то старуха-крестьянка, с которой столкнулась его молодая мать в булочной, предсказала мальчику славу, сообщив матери, что она подарила жизнь великому человеку, гордая и счастливая мать твердо уверовала в это предсказание. Таким образом, геройское облачение плелось еще в колыбели. Но Фрейд, будучи скептиком, не принимал это легко на веру. Он писал: «Подобные предсказания должны делаться очень часто; на свете столь много счастливых, полных ожидания матерей и столь много старых крестьянок или других старых женщин, которые обращают свой взор к будущему, как только земные силы их покидают, так что предсказательница вряд ли несет наказание за свои предсказания». Тем не менее этот рассказ повторялся, по всей видимости, настолько часто, что когда в 11-летнем возрасте Фрейд услышал новое предсказание, на него это произвело некоторое впечатление. Вот как он позднее описал происшедший случай.
    Как-то вечером «…в одном из ресторанов на Пратере, куда меня часто брали с собою родители (мне было тогда одиннадцать или двенадцать лет), мы увидели человека, ходившего от стола к столу и за небольшой гонорар импровизировавшего довольно удачные стихотворения. Родители послали меня пригласить импровизатора к нашему столу. Желая меня за это отблагодарить, он, подойдя к нам, составил в честь меня стихотворение, в котором пророчествовал, что я стану министром. Впечатление от этого второго пророчества я очень живо помню. Это было время как раз „гражданского министерства“; отец незадолго до этого принес домой портреты (выпускников университетов из буржуазных кругов — Хербста, Гискры, Унгера, Бергера и других, и мы осветили дом в их честь). Среди них были даже евреи, и каждый подававший надежды еврейский мальчик видел перед собою министерский портфель. Больше того: с этим впечатлением было связано впоследствии и мое желание поступить на юридический факультет, которое лишь в последний момент было мною изменено».
    В сновидении, описанном многие годы спустя, он предстает членом кабинета министров, тогда как в сознательных мыслях эта честолюбивая фантазия была уже наверняка полностью забыта: во взрослой жизни его интерес к политике и формам правления был не более чем средним.
    Материнская гордость за своего первенца и любовь к нему оказали гораздо более сильное, на самом деле решающее воздействие на подрастающего мальчика. Позднее он писал: «Я убедился в том, однако, что лица, которых почему-либо выделяла в детстве мать, обнаруживают в последующей жизни ту особую самоуверенность и тот непоколебимый оптимизм, который нередко кажется геройским и действительно создает этим субъектам успех в жизни». Эта уверенность в себе, подверженная лишь редким колебаниям, была одной из определяющих черт Фрейда, и он, без сомнения, прав, приписывая ее зарождение любви к нему со стороны матери. Следует упомянуть, что, как и следовало ожидать, он был вскормлен грудью.
    В доме жила также старая и некрасивая нянька, со свойственной всем нянькам смесью любви к детям и строгости к их прегрешениям; она была умелой и расторопной. Фрейд неоднократно упоминает в своих работах эту «доисторическую старуху». Он любил ее и отдавал ей по обыкновению все свои крейцеры, относя, впрочем, последний факт к покрывающим воспоминаниям — возможно, это воспоминание переплелось с ее увольнением позднее за воровство, когда ему было 2,5 года. Няня была чешкой, и они общались на ее родном языке, который впоследствии Фрейд постепенно забыл. Важнее другое: она была католичкой и обычно брала маленького мальчика с собой на церковные службы. Она внушила ему представления об аде и рае и, возможно, также идеи спасения и воскрешения. После посещения церкви мальчик привык читать проповедь дома и толковать деяния Бога.
    У Фрейда сохранилось лишь несколько осознанных воспоминаний о первых трех годах жизни и чуть больше о шести-семилетнем возрасте, однако в своем самоанализе он восстановил много важных вещей, им прежде забытых; он упоминает, что сделал это в возрасте 42 лет. Так, из забвения было извлечено кое-что из чешского языка. Среди.(осознанных) воспоминаний лишь немногие, довольно банальные сами по себе, представляют интерес. Так, например, он вспоминает, как проник из (сексуального) любопытства в спальню родителей и как был оттуда выдворен разгневанным отцом.
    В возрасте двух лет он все еще мочился в постель, и строгий отец, а не снисходительная мать, ругал его за это. Он вспоминает, как однажды сказал по этому поводу: «Не беспокойся, папа. Я куплю тебе в Нойтитшайне (ближайший большой город) новую хорошую постель». Именно от подобных переживаний в нем зародилось убеждение в том, что обычно отец представляет в глазах сына принципы отказа, ограничения, принуждения и авторитета; отец олицетворял принцип реальности, в то время как мать — принцип удовольствия. Однако нет оснований считать, что его отец был более суров, чем обычно бывают отцы. Наоборот, все свидетельства указывают на то, что он был добрым, любящим и терпимым человеком, оставаясь при этом справедливым и объективным.
    Один эпизод, который Фрейд должен был помнить из-за его тяжелых последствий, полностью выпал из его памяти. В возрасте двух лет он упал с табуретки, сильно ударившись нижней челюстью о край стола. Удар был настолько сильным, что потребовалось накладывать швы на сильно кровоточившую рану: шрам остался у него на всю жизнь.
    Как раз перед этим произошло более важное событие — смерть его младшего брата. Фрейду было тогда год и семь месяцев, а маленькому Юлиусу только восемь месяцев. Появление на свет брата породило сильную ревность со стороны маленького Зигмунда к матери, которая до сих пор отдавала ему одному не только свою любовь, но и свое молоко. В письме Флиссу от 1897 года он признает наличие злобных желаний в отношении своего соперника и добавляет, что исполнение этих желаний в связи с его смертью возбудило упреки в собственный адрес — склонность, которая осталась у него с тех пор. В том же письме он рассказывает, как между двумя и двумя с половиной годами было разбужено его либидо по отношению к матери, когда он однажды застал ее обнаженной. Итак, мы видим, что Фрейд рано столкнулся с великими проблемами рождения, любви и смерти.
    Есть все основания полагать, что самой важной личностью после родителей в раннем детстве для Фрейда являлся его племянник Йон, который был на год старше его. Они были неразлучными товарищами по детским играм, однако имеются указания на то, что их общие игры носили не всегда безобидный характер. Иногда на смену чувству любви приходило чувство враждебности. Но, несомненно, эти первые чувства были глубоки и интенсивны, по крайней мере, со стороны Зигмунда. Позднее, касаясь своих детских идеалов — Ганнибала и маршала Массены, — он писал: «Быть может, развитие этого военного идеала можно проследить еще далее в глубь детства вплоть до желания, проявившегося благодаря полудружественным, полувраждебным отношениям между моим старшим товарищем и мною». Более сильный физически Йон слыл драчуном, но маленький Зигмунд старался ни в чем ему не уступать. Даже в зрелые годы хорошо знавшие его люди порой не подозревали, как в нем бушевали страсти, скрытые за сдержанной манерой поведения.
    Критически исследуя свое детство, Фрейд неоднократно указывал на то, как амбивалентность по отношению к Иону обусловила развитие его характера. «До трех лет мы были с ним неразлучны, любили друг друга, и эта дружба оказала свое несомненное влияние — как мне пришлось уже раз упоминать — на все мои позднейшие отношения к сверстникам. Мой племянник Йон претерпел с тех пор много перевоплощений, которые воскрешали то ту, то другую сторону его существа, неизгладимо запечатлевшегося в моей бессознательной памяти. По всей вероятности, он нередко злоупотреблял нашей дружбой, а я со своей стороны тоже отваживался восставать против своего тирана…» Более того: «Близкий друг и ненавистный враг всегда были необходимыми объектами моего чувства; я бессознательно старался постоянно вновь находить себе их, и детский идеал нередко осуществлялся в такой даже мере, что друг и враг сливались в одном лице — понятно, не одновременно, как то было в период моего раннего детства».
    Вскоре Зигмунд узнал, что его приятель, почти ровесник, является его племянником — сыном сводного брата Эммануила, и что он обращается к отцу Якобу как к деду. Несомненно, дядей должен был бы быть не он, а более старший и сильный мальчик. Фрейд, безусловно, обладал умственными способностями, однако запутанная природа семейных отношений дала сильный толчок для пробуждающегося ума, роста любопытства и интереса. С ранних лет он был вынужден решать запутанные и в высшей степени эмоционально значимые для него проблемы. Сложность этих проблем следует подчеркнуть особо, пытаясь представить себе их воздействие на духовное развитие ребенка.
    Когда позднее Эммануил заметил ему, что их семья состоит из трех поколений, Фрейд нашел данное замечание проясняющим. Оно явно совпадало с его собственными детскими чувствами. Проблема семейных отношений возникла в его голове в связи с рождением первой сестры, Анны. Это произошло, когда ему только что минуло 2,5 года. Как и почему появился этот «захватчик», с которым придется снова делить горячую и принадлежащую только ему до сих пор любовь? Изменение фигуры матери говорило наблюдательному мальчику о скором прибавлении в семействе, но не объясняло, что явилось причиной этого. Вскоре после рождения сестры неожиданно исчезла няня Зигмунда. Он узнал позднее, что она была уличена в воровстве, но не знал, что его сводный брат Филипп настоял на том, чтобы ее арестовали и посадили в тюрьму, где она провела десять месяцев. Имея основания подозревать Филиппа в причастности к ее исчезновению, он спросил его, что стало с няней, и получил шутливый, двусмысленный ответ: «Sie ist eingekastelt». Взрослый понял бы это как: «Ее посадили в тюрьму», но детский разум воспринял ту же фразу как: «Ее посадили в сундук». Данный эпизод связан с изумительным анализом явно непонятного воспоминания детства, который Фрейд осуществил 40 лет спустя. Он видел себя стоящим со слезами на глазах перед сундуком, дверцу которого Филипп держал открытой. Затем его мать, красивая и стройная (то есть не беременная), входит в комнату, по всей вероятности, возвращаясь с улицы. Поначалу он предполагал, что это воспоминание должно иметь отношение к некоторому поддразниванию его со стороны старшего брата, прерванному появлением матери. Однако психоаналитический разбор данного воспоминания представил ему совершенно иную картину исследуемого эпизода. Ему недоставало матери, которая, по-видимому, ушла на прогулку, и поэтому он с тревогой обратился к своему гадкому брату, засунувшему няню в сундук, умоляя его избавить от подобной участи мать. Брат открыл крышку сундука, успокаивая его и показывая, что матери там нет, после чего он начал плакать. Дальнейший анализ показал, что сундук являлся символом материнской утробы и что его тревожная просьба к брату касалась не только данного конкретного отсутствия матери, но и более важного вопроса: не был ли посажен внутрь этой сверхважной области еще один нежеланный брат. Филипп являлся тем, кто имел отношение к сажанию людей в «сундуки», и мальчик составил свою собственную фантазию о том, что мать и сводный брат, бывшие одного возраста, вместе сотрудничали в произведении на свет нежеланной Анны.
    Данное переживание имело, по всей видимости, продолжительный эффект, так как Фрейд никогда не любил эту сестру. Но он явно смирился с подобными событиями, и следующее в их ряду вызвало к жизни нежную сторону его натуры; Роза стала его любимой сестрой вместе с Адольфиной (Дольфи), его второй любимой сестрой.
    Как мы видим, в глазах ребенка не было неестественным соединить Якоба с няней — две запрещающие власти. Затем шел Эммануил со своей женой, и оставались еще Филипп с Амалией, которые были одного возраста. Все это казалось ему очень стройным и логичным, однако один неудобный факт — что Якоб, а не Филипп спал в одной постели с Амалией, по-прежнему оставался. Все это было очень загадочным.
    То, что мы назвали логическим разделением на пары, имело и более глубинную мотивацию. Отодвигая своего отца на второй план, он освобождал его от ответственности за соперничество в отношении матери и за зло в создании нежеланных детей. Есть все основания полагать, что сознательное отношение Фрейда к отцу всегда было отношением любви, восхищения и уважения, несмотря на то что он представлял собой власть и запрет. Любой враждебный компонент по отношению к отцу полностью переносился на фигуры Филиппа и Иона. Поэтому для Фрейда было сильным шоком, когда 40 лет спустя он обнаружил свой собственный эдипов комплекс и ему пришлось признаться себе в том, что его бессознательное выбрало совершенно отличное отношение к отцу, нежели его сознание. Не случайным является и тот факт, что это осознание пришло к нему только год или два спустя после смерти отца.
    Прослеживая, насколько возможно, генезис необычных открытий Фрейда, мы полагаем справедливым считать, что самое великое из его открытий — а именно универсальность эдипова комплекса — было потенциально облегчено необычным окружением близких ему людей в семье, тем толчком, который оно дало его любопытству, а также представившейся ему возможностью полного вытеснения этого комплекса.
    Фрейд никогда не упоминал в своих работах жену Эммануила. Однако Полина, его племянница, имела некоторое эмоциональное значение. Любовная привязанность к ней проявляется в одном из его покрывающих воспоминаний, вытеснившем бессознательную фантазию о том, что они вдвоем с Ионом ее насилуют. Фрейд сам рассказывал, как вместе с племянником подвергал жестокому обращению эту девочку, и можно предположить, что такое обращение включало в себя некий явно либо неявно выраженный эротический компонент. «Охота вдвоем» служит первым признаком того, что сексуальная конституция Фрейда была, в конце концов, не исключительно мужской; «охотиться парами» — значит делить собственное удовольствие с кем-либо другим того же пола.
    Фрайберг был маленьким, тихим городком на юго-востоке Моравии, недалеко от границы с Силезией и в 150 милях к северо-востоку от Вены. Над городом возвышалась островерхая, высотой в 200 футов, церковь святой Марии, которая славилась по всей провинции лучшим колокольным звоном. Население этого городка, насчитывавшего ко времени рождения Фрейда около пяти тысяч жителей, почти полностью состояло из римских католиков, лишь 2% населения составляли протестанты и столько же — евреи. Ребенок вскоре заметил, что его семья не принадлежала к большинству и никогда не посещала церковь, так что колокола вызванивали не братскую любовь, а враждебность к небольшому кругу неверующих.
    Для человека, ответственного за благосостояние этой маленькой семьи, времена наступали более чем тревожные. Якоб Фрейд был торговцем шерстью, а в течение последних 20 лет текстильная мануфактура — основной источник дохода в городке — приходила в упадок. Как и повсюду в Центральной Европе, внедрение машин серьезно угрожало ручному труду. В 40-х годах новая железная дорога прошла мимо Фрайберга, расстроив тем самым торговлю и приведя к значительной безработице. Инфляция, последовавшая за Реставрацией 1851 года, усугубила нищету города, и к 1859 году, за год до австро-итальянской войны, город пришел уже в значительный упадок.
    Все это непосредственно затронуло бизнес Якоба. Кроме того, появились и еще более зловещие предзнаменования, усиливавшие его тревогу. Одним из последствий революции 1848–1849 годов было становление чешского национализма как влиятельной силы в австрийской политике и разжигание вследствие этого ненависти чехов к немецким австрийцам, из которых в основном состоял правящий класс в Богемии и Моравии. В итоге экономический упадок в сочетании с поднимающимся национализмом обернулся против «козлов отпущения» — евреев, являвшихся «немцами» по языку и образованию; и действительно, революция в Праге началась с восстаний чехов против еврейского господства в текстильной промышленности. Отголоски этого восстания докатились и до маленького Фрайберга. Никаких реальных действий против еврейского населения пока не было предпринято, но обстоятельства свидетельствовали о приближающейся «грозе».
    Кроме того, учебные заведения в этом маленьком, отдаленном и умирающем городке не вселяли большой надежды на исполнение предсказания старухи-крестьянки по поводу великого будущего Зигмунда. У Якоба были все основания считать, что для него и его семьи во Фрайберге нет никаких перспектив. Вот почему в 1859 году, когда Фрейду исполнилось всего три года, был продолжен древний путь этой семьи, а ему самому предстояло продолжить сей путь почти 80 лет спустя.
    Дорога в Лейпциг, где семье предстояло жить в течение года, прежде чем она переехала в Вену, шла через Бреслау; из окна поезда Фрейд впервые увидел газовые факелы, вызвавшие у него мысли о душах грешников, горящих в аду! С этого путешествия также берет начало его фобия езды на поезде, от которой он сильно страдал почти 12 лет (1887–1899), пока не смог развеять ее с помощью анализа. Оказалось, что фобия была связана с потерей дома (и в конечном счете груди своей матери) — паникой голода, которая, в свою очередь, несомненно, являлась реакцией на некоторую инфантильную жадность. Следы этой фобии остались у него в более поздние годы в форме несколько чрезмерного беспокойства как бы не опоздать на поезд.
    Спустя год, во время путешествия из Лейпцига в Вену, Фрейд случайно увидел свою мать обнаженной: вызвавший страх случай, о котором он через 40 лет рассказал своему другу Вильгельму Флиссу — правда, на латинском языке! Довольно любопытно, что он датирует собственный возраст во время этого события двумя — двумя с половиной годами, тогда как на самом деле ему было тогда четыре года. Следует предположить, что воспоминания о двух таких переживаниях наложились друг на друга.
    Эммануил со своей женой, двумя детьми и братом Филиппом переехал в Англию, в Манчестер. Здесь весьма пригодились его знания в области ткацкого дела. Зигмунд завидовал брату. Может быть, именно поэтому Англия на всю жизнь осталась для него самой притягательной страной.
    Согласно Фрейду, основные черты характера закладываются в возрасте до трех лет, более поздние события могут внести коррективы, но не изменить их. Именно в этом возрасте его увезли из счастливого дома его детства.
    Обозревая теперь этот период в целом, мы видим, сколь мало знаем о нем, чтобы осознать его важное влияние на последующее развитие Фрейда.
    Он предстает перед нами нормальным здоровым ребенком, и мы можем отметить лишь те немногие характерные черты, что отличают обстоятельства его жизни от обстоятельств жизни других нормальных детей. Их немного, но они важны.
    Он был самым старшим ребенком в семье, по крайней мере в семье его матери, и поэтому в течение некоторого времени являлся центром того, что может быть названо внутренней жизнью семьи. Факт, важный сам по себе, потому что именно старшие дети отличаются в лучшую или худшую сторону от всех остальных детей. Подобное положение в семье может наполнить ребенка особым чувством значимости и ответственности, и оно же может вселить в него чувство неполноценности — ощущение себя до появления другого ребенка самым слабым и беззащитным членом своего маленького сообщества. Нет сомнения в том, что с Фрейдом произошло первое: ответственность за всех родственников и друзей стала основной чертой его характера. Столь благоприятный поворот был, безусловно, обеспечен любовью и даже, можно сказать, обожанием Фрейда со стороны матери. Его уверенность в себе достигла небывалых высот.
    Вместе с тем его самоуверенность нельзя считать целиком заслугой его матери. Ее приходилось постоянно подкреплять. Хотя Фрейд был какое-то время единственным ребенком, существовал еще племянник Йон, которому по справедливости принадлежало второе место, но который, в силу парадоксальной ситуации, был старше и сильнее. Чтобы сохранять свое первенство и соперничать с ним, Фрейду требовалось много сил. Более сложные проблемы возникли, когда его осенило, что существует некто, кто матери ближе, чем он сам. Ему было менее двух лет, когда обнаружились признаки скорого появления на свет другого ребенка, и немногим больше двух лет, когда это повторилось во второй раз. Ревность к очередному «захватчику» и гнев к кому-то, кто соблазнил его мать на столь вероломный поступок, были неизбежны. Отбрасывая в сторону свое знание обстоятельств ночной жизни в доме, он отверг невыносимую для себя мысль о том, что нечестивцем мог быть любимый и совершенный отец. Чтобы сохранить к нему любовь, он заменил его своим сводным братом Филиппом, на которого, кроме прочего, у него была злость за то, что он отнял у него няню. Все это казалось ему более вероятным и явно менее неприятным.
    Он нашел эмоциональное, а не интеллектуальное решение данной проблемы, но с самого начала вплоть до конца своей жизни Фрейд никогда не удовлетворялся только эмоциональными решениями. У него была настоящая страсть к постижению смысла,  Вначале эта потребность понять стимулировалась внешними жизненными обстоятельствами. Его уму была задана задача, от которой он никогда не отступал, пока наконец, сорока годами позже, он не придал решению этой задачи такую форму, которая сделала его имя бессмертным.
   
            Глава 2
     Детство и юность (1860–1873)
    
    Об этом периоде жизни Фрейда мы знаем еще меньше, чем о его первых годах. У него не было сильного побудительного мотива для изучения или описания данного периода. То немногое, что нам известно о Фрейде данного периода, было взято в основном из воспоминаний его матери и сестры и из его собственных редких замечаний, сделанных в более поздние годы. Эти высказывания создают впечатление о нем как о «хорошем» мальчике, послушном и способном к обучению. Будучи фаворитом своей матери, которая твердила ему, что он добьется в жизни чего-нибудь стоящего, он был самоуверен, обладал достаточным честолюбием, хотя долгое время оставалось неопределенным, кем он собирается стать.
    Его первые годы пребывания в Вене были, очевидно, не очень приятными. Позднее Фрейд говорил: «Времена были тяжелыми, и не стоили того, чтобы их помнить».
    Продолжительные воспоминания Фрейда начинаются с семилетнего возраста. Что же касается раннего периода (до семи лет), то сохранились лишь его воспоминания о пяти случаях, относящихся к этому времени. Первый случай связан с матерью. Испачкав сальными руками стул, Фрейд принялся утешать свою мать обещанием купить ей другой стул, как только он вырастет и станет великим человеком. Описанный эпизод служит еще одной иллюстрацией того, что в наши дни называют тенденцией возвращения: обещание Фрейда матери сродни его более раннему обещанию отцу купить новую постель. Эпизод указывает также на то, что любовь Фрейда была сильнее агрессии. Другой и более интересный случай Фрейд рассказывал сам. В возрасте пяти лет он со своей младшей сестрой получил от отца книжку (описание путешествия в Персию) с шутливым предложением позабавиться, разрывая на клочки раскрашенные картинки книги: участие же самого строгого отца, конечно, исключалось. Это была странная форма воспитания, но определенное действие она оказала. В дальнейшем Фрейд проследил вплоть до описанного эпизода самую раннюю страсть в его жизни — страсть собирания и обладания книгами. Еще одно сохранившееся воспоминание повествует о том, как в возрасте шести лет он услышал от матери, что все люди, включая его самого, сделаны из земли и должны превратиться поэтому в землю. Когда он выразил ей свои сомнения по поводу столь неприятного заявления, она потерла руку об руку и показала ему черные частички эпидермиса, отделившиеся в результате трения ладони о ладонь, как образцы земли, из которой сделаны люди. Испытав безграничное удивление, Фрейд первый раз в своей жизни уловил некий смысл неизбежности. Сам он говорил позднее: «Я неохотно уступал этой мысли, которую слышал впоследствии выраженную следующими словами: „Ты обязан природе смертью“».
    Еще один эпизод относится к его осознанному воспоминанию о случае (умышленного) мочеиспускания в спальне родителей в возрасте семи или восьми лет, за который отец сурово отчитал его, позволив себе при этом следующее критическое замечание: «Из тебя ничего не выйдет!» Такая оценка сильно отличалась от обычной гордости отца за своего сына. Сам Фрейд позднее напишет: «Это было, по-видимому, страшным оскорблением моему самолюбию, так как воспоминание об этом эпизоде постоянно проявляется в моих сновидениях и связано обычно с перечислением моих заслуг и успехов, точно я хочу этим сказать: видишь, из меня все-таки кое-что вышло».
    Первая квартира в Вене, которую семья Фрейд занимала достаточно продолжительное время, находилась на Пфеффергассе — маленькой улице в квартале (в основном еврейском), называемом Леопольдштадт. Быстрый рост семьи повлек за собой переезд в более просторную квартиру на улице Кайзера Иосифа, где Фрейды прожили с 1875 по 1885 год. Их жилье состояло из гостиной, столовой, трех спален и «кабинета» — не слишком просторно для восьмерых. У них не было ванной, но раз в две недели пара дюжих мужчин приносила в кухню большую деревянную лохань с водой и уносила ее назад на следующий день. Когда дети достаточно подросли, мать стала водить их в одну из общественных бань. «Кабинет» представлял собой длинную, узкую комнату с окном, выходящим на улицу, и был изолирован от остальных комнат квартиры. «Кабинет» предназначался для Фрейда; в нем находились кровать, стулья, полка и письменный стол. Здесь он жил и работал до тех пор, пока не стал интерном  в больнице; единственное, что менялось в его «кабинете» на протяжении всех лет учебы в гимназии и университете, — это количество заполненных книжных шкафов. В подростковом возрасте Фрейд даже ужинал в «кабинете», чтобы не отрывать времени от занятий. У него была керосиновая лампа для личного пользования, тогда как в других спальнях имелись лишь свечи.
    Иллюстрацией того уважения, которое питали к нему и его занятиям в семье, является грустный факт, приведенный сестрой Фрейда. Когда сестре исполнилось восемь лет, мать, обладавшая музыкальным дарованием, решила, что дочери пора научиться игре на фортепьяно, и хотя инструмент находился довольно далеко от «кабинета», его звуки так сильно мешали занятиям молодого студента, что он настоял, чтобы фортепьяно убрали; и его действительно убрали. В связи с этим никто в семье не получил мало-мальски сносного музыкального образования (немногим больше в этом плане получили и дети самого Фрейда). Отвращение к музыке было одной из характерных черт Фрейда.
    Предоставив первоначальное обучение Фрейда матери, отец принял на себя задачу его подготовки к поступлению в частную гимназию. Хотя отец был самоучкой, он по многим вопросам и взглядам на жизнь превосходил своих «ученых» сверстников, и успехи Зигмунда объясняются прежде всего нормальными отношениями между ним и его отцом. Фрейд рассказывал, что с 12-летнего возраста он обычно сопровождал отца на прогулках по окрестностям Вены. В Центральной Европе еще не настало время всеобщего интереса к физкультуре и спорту, поэтому прогулки, и особенно в горы, были любимым видом отдыха Фрейда после занятий. Он говорил также, что ему нравилось кататься на коньках. Фрейд хорошо плавал и никогда не упускал возможности искупаться в озере или в море. Он упоминает, что сел на лошадь только однажды и чувствовал себя в таком положении не очень удобно. Но Фрейд, несомненно, являлся отличным ходоком. В 65 лет он принял участие в любительском восхождении на горы Гарца с полудюжиной своих коллег, которые были на четверть века моложе его, и превзошел их всех в скорости и выносливости.
    Единственное расхождение между отцом и сыном имело, кажется, место, когда 17-летний Фрейд, предаваясь своей естественной склонности к покупке книг, вдруг обнаружил, что ему нечем платить за них.
    Отец вовсе не принадлежал к столь распространенному тогда строгому типу родителя и обычно советовался со своими детьми относительно различных решений, которые предстояло принять. Эти решения принимались на так называемом «семейном совете», одним из примеров чего может служить выбор имени младшему мальчику. На совете прошло предложение Зигмунда дать брату имя Александр, но прежде ему потребовалось подробно пересказать всю историю великих побед Александра Македонского, описывая его щедрость и воинские доблести.
    Вместе с тем, несмотря ни на что, отец Зигмунда был патриархом еврейской семьи и требовал к себе соответствующего уважения. Пианист Мориц Розенталь рассказывает нам случай о том, как однажды он, споря о чем-то со своим отцом на улице, случайно столкнулся с Якобом Фрейдом, который, смеясь, упрекнул его следующим образом: «Как, ты перечишь отцу? Один мизинец моего Зигмунда во много раз умнее моей головы, но он никогда не осмелится противоречить мне!»
    О религиозной подготовке Фрейда известно немного. Была, конечно, няня-католичка, и, возможно, именно ее запугивающее влияние способствовало позднее его нелюбви к христианской вере и обычаям. Его отец был, несомненно, воспитан ортодоксальным евреем, и сам Фрейд, безусловно, знал все еврейские традиции и обряды. Его дети уверяли меня позднее, что их дедушка стал в конце жизни абсолютно свободомыслящим, однако имеются некоторые свидетельства противоположного. В любом случае отец принадлежал к числу либерально мыслящих, прогрессивных людей, и представляется маловероятным, чтобы он продолжал сохранять ортодоксальные еврейские обычаи после своего переезда в Вену. С другой стороны, к 35-летию он подарил сыну Библию, в которой на древнееврейском написал следующее посвящение:
    
     Мой дорогой сын,
     На седьмом году жизни Божий дух овладел тобой, и Он обратился к тебе: «Иди, читай мою Книгу; и источники ума, знания и понимания откроются тебе». Это Книга книг; это кладезь, который выкопан мудрыми людьми и из которого законодатели узнавали статуты и права. Ты узрел в этой книге лик Всемогущего, ты услышал Его и постарался воспитать себя, и ты тут же воспарил на крыльях Разума. С того времени я до сих пор храню эту Библию. Сейчас, в день твоего 35-летия, я вытащил ее из хранилища и посылаю тебе в знак любви к тебе твоего старого отца.
    
    Когда Фрейд говорил о том, что раннее чтение Библии оказало на него огромное воздействие, он имел в виду лишь этический смысл Библии в дополнение к своей исторической заинтересованности этой книгой. Он вырос без какой-либо веры в Бога или бессмертие и на протяжении всей своей жизни никогда не испытывал потребности в вере. Те эмоциональные потребности, которые обычно проявляют себя в юности, нашли свое выражение сначала в довольно смутных философских рассуждениях, а затем в его честной приверженности принципам науки.
    В девять лет он сдал экзамен, позволивший ему посещать гимназию (Sperl Gymnasium) на год раньше обычного возраста. Там он достиг замечательных успехов, являясь в течение последних шести из восьми лет учебы первым учеником в классе. Он занимал привилегированное положение, и его вряд ли спрашивали у доски. Когда в возрасте 17 лет он с отличием (summa cum laude)  окончил гимназию, отец пообещал в награду ему поездку в Англию, что и было исполнено два года спустя.
    Фрейд отплатил за советы, даваемые когда-то отцом, своей помощью сестрам в учебе. Он даже установил некоторый контроль над их чтением, указывая на книги, которые им не следовало читать в силу возраста; так, например, когда сестре Анне исполнилось 15 лет, она была предупреждена относительно Бальзака и Дюма. Фрейд являл собой образец старшего брата. В июльском письме 1876 года к сестре Розе, которая была на четыре года моложе его и находилась в то время в Больцано вместе с матерью, он предостерегает ее от чрезмерных восторгов по поводу небольшого успеха, вызванного ее игрой на цитре — инструменте, ей малознакомом. Письмо пронизано житейской мудростью и содержит рассуждения о том, как неосмотрительны люди в своих сверхпохвалах молоденьким девушкам и как отрицательно это сказывается в дальнейшем на их характерах.
    Вне сомнения, молодой Зигмунд был поглощен своими занятиями и являлся большим тружеником. По всей видимости, чтение и учеба заполняли большую часть его жизни. Даже друзья, которые навещали Фрейда в гимназические годы и много позднее, направлялись сразу к нему в «кабинет». Они запирались там и подолгу беседовали. Фрейд отдавал предпочтение исчерпывающим монографиям по каждому предмету в противовес кратким выжимкам из учебников — черта, проявление которой было также заметно у него и в более поздние годы, в частности при изучении археологии. Читая обширную литературу сверх учебной программы, он, однако, упоминает, что свой первый роман прочел в возрасте 13 лет.
    У него был большой литераторский дар, и то, что позднее он стал признанным мастером немецкой прозы, является доказательством этому. Он владел в совершенстве латынью и греческим, приобрел основательные знания во французском и английском языках, кроме того, сам изучил итальянский и испанский. Конечно, его обучили древнееврейскому. Из всех языков он предпочитал английский и однажды признался мне, что в течение десяти лет не читал ничего, кроме английских книг.
    В особенности он любил Шекспира, которого начал читать в восьмилетнем возрасте и потом перечитывал раз за разом, имея всегда наготове подходящую цитату из какой-либо его пьесы. Он восхищался непревзойденной силой шекспировской выразительности и еще более его обширнейшим знанием человеческой натуры. Я могу все же вспомнить несколько его странных мыслей относительно личности Шекспира. В частности, он настаивал на том, что черты шекспировского лица являются не англосаксонскими, а французскими и что его имя могло происходить от искаженного Jacques Pierre. С пренебрежением относясь к теориям Бэкона, он в более поздние годы увлекся его идеей о том, что действительным автором пьес Шекспира являлся оксфордский граф, и был сильно разочарован моим скептицизмом по этому поводу.
    Нееврей сказал бы, что Фрейд почти не имел ярко выраженных еврейских черт, из которых его любовь к рассказыванию еврейских шуток и анекдотов была, вероятно, самой яркой. Но он ощущал себя в своей сути евреем, и это имело для него очень большое значение. Он обладал присущей евреям чувствительностью к малейшему налету антисемитизма и имел лишь немногих друзей среди неевреев. Фрейд яростно протестовал против бытовавшего мнения, что евреев недолюбливают из-за их более низкого по отношению к другим происхождения. В годы учебы в гимназии и особенно в университете он много страдал от антисемитизма, распространившегося в ту пору в Вене. Антисемитизм навсегда положил конец и его увлечению пангерманизмом, через которое он прошел в свои более ранние годы.
    Покорность отнюдь не была присуща его натуре, так что отец, поведав однажды 12-летнему Фрейду печальный эпизод своей юности, поплатился за это тем безграничным уважением, которое сын питал к нему раньше. Отец рассказал, как когда-то один христианин сбил кулаком с его головы новую шляпу и закричал: «Жид, долой с тротуара!» На вопрос возмущенного мальчика: «Ну, и что же ты сделал?» — отец спокойно ответил: «Я перешел на мостовую и поднял шляпу». Это отсутствие героизма со стороны его идеала мужчины шокировало юношу. В душе он противопоставил поведение отца поведению Гамилькара, который заставил своего сына Ганнибала поклясться пред алтарем в том, что он отомстит римлянам. Фрейд явно отождествил себя с Ганнибалом, ибо с тех пор Ганнибал занял видное место в его фантазиях.
    В своем развитии Фрейд, несомненно, прошел через милитаристскую фазу, которую он проследил вплоть до сражений с племянником в раннем детстве. Одной из первых прочитанных им книг была «История Консулата и Империи»  Тьера. Фрейд рассказывает, как при этом он наклеивал на спины своих оловянных солдатиков маленькие записочки с именами наполеоновских маршалов. Его кумиром был маршал Массена, причисляемый обычно к евреям; обожествление маршала усиливалось ошибочным убеждением Фрейда, что они родились в один и тот же день с разницей в 100 лет. Затем его живую заинтересованность вызвала франко-прусская война, разразившаяся в то время, когда ему было 14 лет. Одна из сестер вспоминает, как на своем письменном столе он держал огромную карту и тщательно следил за ходом кампании с помощью маленьких флажков, имея обыкновение рассуждать перед сестрами о войне в целом и о значении различных передвижений воюющих сторон в отдельности. Однако мечты Фрейда о том, что он сам станет прославленным генералом, постепенно угасали, и последний удар по его военным мечтам был наверняка нанесен скучнейшим времяпрепровождением в период годичной армейской службы в 23-летнем возрасте, когда он уже полностью был поглощен научным исследованием.
    Фрейду исполнилось 19 лет, прежде чем он впервые посетил страну своих мечтаний, Англию. Он никогда не переставал завидовать сводному брату в том, что тот имел возможность жить в Англии и что его дети выросли в условиях, далеких от ежедневных преследований, которым подвергались евреи в Австрии. О предпринятом путешествии сохранилось немного свидетельств — это рассказ самого Фрейда о постигшем его разочаровании в связи с известием, что происхождение их рода не имеет никакого отношения к Англии, да воспоминание его сестры о полном восторга письме Эммануила к отцу, где он на все лады расхваливает развитие и характер своего сводного брата. Кроме того, известно лишь, что визит в Англию еще больше усилил давнее восхищение Зигмунда Оливером Кромвелем (впоследствии он назовет своего второго сына в его честь) и что разговор с братом существенно повлиял на смягчение критики относительно эпизода со-шляпой-в грязи. Фрейд признался позднее, что в своих фантазиях часто отождествлял себя с сыном Эммануила — ведь тогда бы ему не пришлось проходить столь трудный жизненный путь.
    Относительно сексуального развития Фрейда в эти годы нам известен один лишь единственный эпизод. Располагая знанием о его уравновешенной зрелости и явно успешной сублимации в молодости, можно предположить, что он прошел через более спокойное развитие, чем большинство юношей.
    Данный эпизод имеет отношение к его первому любовному переживанию в 16-летнем возрасте, когда он единственный раз в жизни посетил место своего рождения. Он гостил в семье Флюсов, которые были друзьями родителей и занимались текстильным бизнесом, как и его отец. Он сразу же влюбился в их дочь Гизелу — на год или два моложе его, — с которой дружил в детстве. Он был слишком застенчив, чтобы сообщить или хотя бы намекнуть ей о своих чувствах, а несколько дней спустя она уехала учиться в гимназию. Безутешному юноше пришлось успокаивать себя прогулками по лесам, фантазируя о том, какой приятной была бы его жизнь, не покинь родители сей счастливый уголок, где он вырос бы, вероятно, крепким деревенским юношей, подобно братьям Гизелы, и смог бы жениться на ней. Так что виновным во всем оказался его отец. Как и следовало ожидать, эта фантазия сопровождалась, хотя и полностью бессознательно, более глубокой, чисто эротической фантазией.
    Позднее описанный эпизод соединился в его уме с важным открытием, что отец вместе со сводным братом Эммануилом имели намерение оторвать его от интеллектуальных занятий и заменить их более практическими; затем, по предположениям, он смог бы переехать в Манчестер и жениться на дочери своего брата Полине — еще одной подруге по играм далекого детства. Таким образом, Гизела Флюс и Полина отождествились друг с другом, причем любовный эпизод и сопровождавшая его бессознательная эротическая фантазия в отношении первой, видимо, оживили его более раннюю детскую фантазию об изнасиловании второй и, несомненно, в конечном счете — своей матери.
    Когда он столкнулся с трудностью заработать на жизнь в Вене, он вспомнил о той другой, упущенной им возможности легкой жизни и пришел к выводу, что относительно плана его отца стоило бы еще не раз подумать всерьез. Но этому не суждено было сбыться. То обстоятельство, что молодая леди оставила его равнодушным, когда в свои 19 лет он увидел ее в Манчестере, могло явиться одним из факторов в его решении продолжать научную карьеру. Если бы чары Полины не уступали очарованию его деревенской возлюбленной, многое бы могло измениться в нашем мире.
   
            Глава 3
     Выбор профессии (1873)
    
    По окончании гимназии Фрейд оказался во власти сомнений относительно будущей профессии. Он долго не мог прийти к какому-либо решению, но отец его не торопил, предоставив полную свободу выбора в этом вопросе. Реальность давно уже развеяла детские фантазии о блестящей военной или политической карьере. В Вене того времени для еврея из семьи со средним достатком выбор будущей профессии был невелик. Коммерция, промышленность, юриспруденция и медицина — вот, пожалуй* все области, в которых Фрейд мог чего-то добиться. Первые две сразу же были отвергнуты им по интеллектуальным причинам, хотя впоследствии, в очередной раз сталкиваясь с материальными проблемами, он иногда сожалел об этом. Испытанное им временное колебание относительно изучения юриспруденции (знание которой, по его мнению, было необходимо для будущего общественного деятеля) явилось лишь отголоском его более ранних политических амбиций. Фрейда влекло в иную область. Довольно любопытно, что единственным экзаменом, который он провалил в своей жизни, был экзамен по судебной медицине.
    Итак, выбор Фрейда остановился на медицине, к которой он не питал особого пристрастия. В более поздние годы он не скрывал, что никогда не чувствовал себя в практической медицине «как в своей тарелке» и никогда не считал себя настоящим врачом. Я могу припомнить, как однажды, уже в 1910 году, он со вздохом сожаления признался в своем желании бросить медицинскую практику и посвятить себя целиком изучению культурных и исторических проблем, а в конечном счете великого вопроса о том, как человек стал тем, кто он есть. И все же, несмотря на сделанное признание, мир благодарен ему за его врачебную деятельность.
    
     Хотя мы жили в очень стесненных обстоятельствах, мой отец настоял, чтобы в выборе профессии я следовал своим собственным склонностям. Особого пристрастия к карьере и деятельности врача я в те юные годы не питал, а впрочем — не питал и в дальнейшем. Скорее, мною двигала своего рода любознательность, направленная, однако, больше на человеческие отношения, чем на объекты природы, и которая к тому же не признавала ценности наблюдения как главного способа удовлетворения. Мое раннее знакомство с библейской историей в ту пору, когда я еще почти не владел искусством чтения, надолго определило (как я осознал много позже) направление моего интереса. Под сильным влиянием дружбы с мальчиком несколько старше меня, который впоследствии стал широко известным политиком, я также проникся желанием изучать, подобно ему, юриспруденцию и заниматься общественной деятельностью. Тем временем меня захватило актуальное тогда учение Дарвина, ибо оно порождало надежды на колоссальное продвижение в нашем понимании мира; и я знаю, что именно цитирование чудесного сочинения Гёте «Природа» на популярной лекции профессора Карла Брюля, прочитанной незадолго до выпускного экзамена, повлияло на мое решение пойти в медицину.
    
    А вот другая версия:
    
     После 41 года врачебной деятельности мое знание себя говорит мне, что я никогда, собственно, не был настоящим врачом. Я стал врачом, будучи принужден отклониться от своей первоначальной цели, и триумф моей жизни заключается в том, что после долгой окольной дороги я снова вернулся на прежний путь. Я не помню, чтобы в ранние годы я проявлял какое-либо стремление помочь страдающему человечеству. У меня не было ярко выраженных садистских наклонностей, так что я вовсе не стремился развивать их. Я также никогда не играл в «доктора»: мое инфантильное любопытство выбирало, по-видимому, иные пути. В своей юности я испытывал неодолимую потребность понять некоторые из загадок мира, в котором мы живем, и, возможно, даже содействовать в чем-то их разрешению. Самым лучшим средством достижения подобной цели мне казалось поступление на медицинский факультет, однако затем я экспериментировал — и неудачно — с зоологией и химией, пока, наконец, под влиянием Брюкке, величайшего авторитета, который повлиял на меня больше, чем кто-либо другой в моей жизни, я занялся физиологией, хотя тогда она и была чересчур ограничена гистологией. К тому времени я уже сдал все экзамены по медицине, однако не чувствовал интереса к какой-либо врачебной деятельности, пока со стороны моего глубокоуважаемого учителя не прозвучало предупреждение, что ввиду моих стесненных материальных обстоятельств мне следовало бы оставить теоретическое поприще. Так я перешел от гистологии нервной системы к невропатологии и затем, побуждаемый свежими веяниями, начал интересоваться неврозами. Однако мне кажется, что отсутствие у меня истинного призвания к врачебной деятельности вряд ли нанесло большой ущерб моим пациентам. Ибо больному мало проку от того, если терапевтический интерес врача имеет ярко выраженную эмоциональную окраску. Для него лучше всего, когда врач выполняет свою работу холодно и, насколько возможно, корректно.
    
    Такая фаустовская жажда знаний может фокусироваться на загадках человеческого бытия и происхождения или простираться до сущности всего мироздания. В случае с Фрейдом явно имело место первое. И опять же любопытство подобного рода может искать удовлетворения двумя различными способами: посредством философского рассуждения или посредством научного исследования. Мы знаем, какого способа придерживался Фрейд, но Витгельс высказывает остроумное предположение, что Фрейд, возможно, принадлежал к той породе людей, чья склонность к мысленным абстракциям настолько могущественна, что они опасаются, как бы она не взяла верх над ними, и пытаются чинить ей препятствия путем изучения конкретных научных фактов. Подтверждением этому может служить ответ Фрейда на заданный мной однажды вопрос, как много философских трудов он уже изучил. Ответ звучал: «Очень мало. Будучи молодым человеком, я имел чрезмерное пристрастие к размышлению и безжалостно подавлял его».
    В гётевском гимне Природа предстает как прекрасная, добрая Мать, которая щедро одаривает своих любимцев привилегией постигать ее тайны. Подобные романтические сравнения обладали в глазах юного Фрейда значительно большей притягательной силой, чем прозаическая перспектива женитьбы на родственнице из Манчестера. Материалистическим его мировоззрение не назовешь никак. Он выбрал свою профессию в соответствии со своими идеалами, невзирая на бедность или богатство, отказывая себе в житейском комфорте.
    Виттельс считает, что в гимне Гёте Фрейда привлекло не только ощущение красоты природы, но и восхищение ее смыслом и целью. Будучи убежденным атеистом, Фрейд вряд ли когда-нибудь ломал себе голову относительно устройства Вселенной, однако идея, что в основе человеческих поступков лежат различные мотивы, побудительные причины и цели, многие из которых сокрыты, занимала его всегда — задолго до того, как он ее столь блестяще развил, разгадывая загадку Сфинкс. Можно предположить, что толчком к этому неутомимому поиску смысла человеческого бытия и человеческих отношений послужили те сложные вопросы, которые ставили перед ним в раннем детстве взаимоотношения в семье. Сказанное явилось бы наилучшей иллюстрацией его собственного суждения о том, что первые два иди три года жизни играют решающую роль в формировании характера и личности.
    В рассматриваемый нами критический для Фрейда период начались серьезные перемены, в ходе которых произошло признание превосходства за интеллектом. Он постиг тот факт, что главным секретом власти является не сила, а понимание, красноречивым свидетельством чего служат великие научные достижения трех последних столетий. До того как попробовать приложить эту истину к человеческому поведению, необходимо, думалось ему, узнать кое-что о физическом строении человека, о том месте, которое он занимает в природе. Здесь путь был указан Дарвином, труд которого вызвал необычайный интерес в 70-е годы во всей Европе.
    Однажды в разговоре со мной на тему об уравновешенности греческого идеала, его духовном и физическом совершенстве Фрейд заметил: «Да, комбинация такого рода, несомненно, предпочтительнее. Евреи в силу различных причин получили одностороннее развитие и придают большее значение разуму, чем телу. Но если бы мне самому пришлось выбирать между тем и другим, я бы также поставил на первое место ум».
    Это обращение от силы к осознанию и в конечном счете от тела к духу было чрезвычайно глубоким и имело далеко идущие последствия. Несмотря на резкие нападки, Фрейд редко принимал участие в спорах, поскольку это глубоко противоречило его натуре. Подобно Дарвину и в отличие от большинства ученых он старался не обращать внимания на критику, какой бы чувствительной она ни была, продолжая свои дальнейшие исследования и добывая все новые и новые доказательства своей правоты. Он не навязывал своих идей. Он ненавидел споры или публичные обсуждения спорных научных вопросов. Поэтому на психоаналитических конгрессах после его докладов никогда не устраивались дискуссии.
    С одной стороны, Фрейд отличался большой методичностью как своего мышления, так и своих привычек и обладал поистине замечательной способностью систематизировать колоссальный фактический материал. Но, с другой стороны, он довольно презрительно относился к педантичному использованию терминологии, находя подобную деятельность скучной; он никогда бы не смог сделаться математиком или физиком или хорошим шахматистом. Он легко, быстро и спонтанно писал, никогда тщательно не редактируя написанное, так как считал это пустым и утомительным занятием. Отдельные неясности и двусмысленности его текстов не раз заставляли переводчиков поломать себе голову. Однажды я попросил Фрейда объяснить, почему он использует фразу, значение которой остается неясным. С гримасой на лице он мне ответил: «Pure Schlamperei ». Здесь мы сталкиваемся с проявлением одной из его главных характерных черт — неприязнью к помехам и ограничениям. Он давал волю своим мыслям, не задумываясь об упрощении их изложения на бумаге.
    Мы уже отмечали раннюю склонность Фрейда к умозрительным размышлениям, которую он жестоко подавлял. Мотивом такого подавления частично являлась боязнь ухода от реальной действительности, но в основном — опасность высвобождения потока бессознательных мыслей, для которых он был еще недостаточно зрел. (Фрейду потребовались определенное время и мужество, чтобы осуществить — в возрасте 40 лет — свой самоанализ.)
    Фрейд стремился к интеллектуальной дисциплине, так как наука того времени (как, впрочем, для некоторых людей еще и сейчас) ассоциировалась не только с такими понятиями, как объективность,  но и с такими, как точность, измерение, строгость,  — всем тем, к чему, как мы знаем, у Фрейда душа не лежала. Более того, в XIX столетии вера в естественные науки как панацею от всех мировых бед — вера, которую Фрейд сохранил до конца своих дней, — начинала вытеснять бытовавшие прежде надежды, связывавшиеся по очередности с религией, политикой и, наконец, философией. Такое почтительное отношение к науке пришло в Вену со значительным опозданием с Запада, и прежде всего, из Германии и достигло своей кульминации как раз в 70-е годы. Фрейд, несомненно проникнутый всеобщим настроем, должен был ощущать, что строгость и тщательность занимают важное место — особенно в «точных науках».
    Конфликт между искушением отдаться во власть своих мыслей — и, разумеется, игры фантазии — и потребностью обуздать их с помощью научной дисциплины закончился решительной победой последней. Пользуясь более поздней терминологией, этот антагонизм можно выразить как противопоставление принципа удовольствия принципу реальности, хотя второй принцип вскоре тоже оказался наделен огромным удовольствием. Возможно, этот конфликт соответствует также противоречию между верой в свободу и верой в детерминизм — древней антиномии, которую Фрейду предстояло столь блестяще разрешить четверть века спустя. Как часто случается в подобных ситуациях, сила подавления оказалась не просто достаточной, но и, вероятно, чрезмерной. Ибо, как мы позднее увидим, если бы Фрейд не так усердно подавлял свое воображение и не воздерживался бы от напрашивавшихся, но казавшихся несвоевременными выводов, его путь к славе не был бы таким непростым.
    То, что Фрейд был честолюбив в своей погоне за знанием, относясь к нему как к скрытому средству достижения успеха и власти, явствует из одного отрывка его письма к Эмилю Флюсу, где он жалуется на свое отвращение к посредственности и отказывается от любых разуверений со стороны друга. На протяжении всей своей жизни он отличался скромностью в оценке собственных достижений и прибегал к суровой самокритике, встречающейся у людей, ставящих перед собой высокие цели и наделенных блестящим дарованием. Однажды я рассказал ему историю о хирурге, который намеревался предстать перед Господом, держа в руках кость, пораженную раком, и спросить Всемогущего, что Он может сказать по этому поводу. Фрейд возразил: «В подобной ситуации мой главный упрек Всемогущему заключался бы в том, что Он не дал мне лучших мозгов». Это было замечание человека, который никогда не довольствуется малым.
   
            Глава 4
     Студент-медик (1873–1881)
    
    Неудивительно, что медицинские занятия, начатые столь необычным образом, проходили и в дальнейшем столь же необычно. Впоследствии Фрейд рассказывал, как друзья насмехались над его медлительностью, считая его просто бездельником. Однако для такого промедления были очень веские основания, поскольку не все предметы увлекали его в равной степени.
    Фрейд поступил в Венский университет осенью 1873 года в возрасте 17 лет. По его собственному признанию, занимался он «весьма небрежно», так как многие из предметов его мало интересовали, зато с «юношеским рвением» набрасывался на то, что ему было любопытно, но часто не имело прямого отношения к будущей специальности. Именно из-за этого он закончил университет на три года позже положенного срока.
    В первом семестре (с октября 1873 по март 1874 года) Фрейд активно занимается (23 часа в неделю) изучением анатомии и химии. Недельный цикл по этим предметам состоял из 12 лекций по анатомии и 6 по химии, а также практических занятий по обоим предметам. Во время второго, летнего, семестра (с конца апреля до конца июля) Фрейд познакомился со знаменитым Брюкке, который позднее сыграл большую роль в его становлении как ученого. Помимо 28 часов в неделю, отводимых им на изучение анатомии, ботаники, химии, микроскопии и минералогии, Фрейд с присущим ему всепоглощающим интересом прослушивает курс «Биология и дарвинизм» у зоолога Клауса, а также и курс Брюкке «Физиология голоса и речи». Так прошел первый год обучения в университете.
    Третий, зимний, семестр (1874–1875) характерен новой погоней Фрейда за знаниями, мало относящимися к его будущей специальности. Занимаясь по 28 часов в неделю анатомией, физикой, физиологией (у Брюкке) и зоологией для студентов-медиков (у Клауса), Фрейд находит время, чтобы раз в неделю выбраться на семинар по философии, который вел Брентано (трехгодичный курс философии для студентов-медиков Венского университета был обязательным начиная с 1804 года, но лишь до 1872-го).
    Первые попытки Фрейда, предпринятые им ранее относительно свободного выбора изучаемых предметов и часов, отводимых на их посещение, в четвертом семестре (лето 1875 года) приводят его к мысли о независимой линии в обучении. Он посещает полный курс лекций по зоологии (15 часов еженедельно), а не сокращенный — «Зоология для студентов-медиков». Он проходит два курса физики вместо одного, предписанного учебным планом, и продолжает посещать семинары по философии, добавив к ним еще один брентановский курс — по Аристотелевой логике. 11 часов в неделю отводились им на посещение лекций по физиологии, читаемых Брюкке.
    В следующем семестре у Фрейда появляется особый интерес к биологии. Он по 10 часов в неделю проводит в лаборатории профессора Клауса, отодвинув на второй план занятия анатомией и физиологией. Кроме этого он все еще раз в неделю посещает брентановский семинар.
    В марте 1876 года, после 2,5 лет обучения в университете, Фрейд приступает к первому своему самостоятельному исследованию, тема которого была предложена ему профессором Клаусом. Карл Клаус, директор Института сравнительной анатомии, был приглашен двумя годами ранее в Вену из Гёттингена для проведения реорганизации на отделении зоологии. Он особенно интересовался морскими животными, и в 1875 году ему было разрешено основать в Триесте Зоологическую опытную станцию, одну из первых такого типа в мире. Ему были выделены значительные средства, позволявшие не только вести научную работу, но и дважды в год на несколько недель посылать нескольких студентов на стажировку в Триест. Одним из первых студентов, которым была предоставлена такая возможность в марте 1876 года, был молодой Фрейд. Из этого следует, что профессор Клаус крайне высоко ценил его способности. Поездка в Триест стала первым знакомством Фрейда с южной культурой, так же как и его первой попыткой самостоятельной научной работы.
    Во время летнего семестра между двумя поездками в Триест Фрейд сконцентрировал свое внимание на изучении биологии. Он посещает 15 лекций в неделю по зоологии и лишь 11 — по другим предметам (правда, кроме того, были три еженедельные лекции Брентано, посвященные Аристотелю). При изучении физиологии он впервые соприкоснулся с ассистентами Э.Брюкке, Экснером и Фляйшлем, важными для него впоследствии фигурами, а также прослушал несколько лекций по спектральному анализу и физиологии растений.
    Поставленная перед ним задача имела отношение к проблеме, которая продолжала оставаться запутанной еще со времен Аристотеля. Никогда прежде не удавалось выявить гонадическую систему угря. Фрейд писал: «Никто еще не обнаруживал ни одного зрелого самца угря — никто еще не видел яичек угря, несмотря на бесчисленные попытки, предпринимаемые столетиями». Трудность такого выяснения связывалась, как правило, с необычной миграцией угря перед брачным периодом. В 1874 году доктор Сирский описал маленький дольчатый орган угря и предположил, что он представляет собой недостающие яички. Это было открытие, которое явно требовало проверки, и именно это и поручили сделать Фрейду. Фрейд проанатомировал около 400 угрей, обнаружив у многих из них орган Сирского. Микроскопические исследования гистологической структуры данного органа подтвердили вероятность, но не абсолютную достоверность того, что найденный орган является незрелым семенником. Тем не менее работа Фрейда была первой в серии подобных исследований, которые подтвердили предположение Сирского.
    От только начинающего свой путь в науке человека трудно было ожидать больших результатов. Его учитель был вполне удовлетворен работой Фрейда, чего нельзя было сказать о нем самом. Честолюбивый юноша надеялся на то, что ему будет предложено продолжить исследование, в ходе которого ему удастся сделать поразительное и необычайное открытие.
    Позднее Фрейд написал по поводу первых лет обучения в университете следующее: «После трех лет обучения в университете я наконец понял, что своеобразие и ограниченность моих дарований лишают меня возможности достичь какого-либо успеха во многих областях науки, на которые я набрасывался с юношеским рвением. Так я познал истинность предостережения Мефистофеля:
    
           Большой ли пользы истиной достигнешь,
      Что, скажем, выше лба не перепрыгнешь?
     
        В физиологической лаборатории Эрнста Брюкке я наконец обрел покой и удовлетворение, а также людей, которых я мог уважать и с которых мог брать пример», — великого Брюкке и его ассистентов — Зигмунда Экснера и Эрнста фон Фляйшля-Марксоу.
    На протяжении всей жизни Фрейд говорил о своем уважении и восхищении неоспоримым авторитетом Брюкке и даже о благоговении перед ним. Много лет спустя Фрейд по-прежнему вспоминал замечание Брюкке, сделанное ему однажды по поводу его непунктуальности, причем «ужасающим» данное замечание было главным образом из-за «ужасных голубых глаз» Брюкке. Эти стальные голубые глаза Фрейду суждено будет видеть перед собой каждый раз на протяжении всей жизни, когда его будет одолевать искушение пренебречь собственным долгом.
    До конца своих дней Фрейд сохранял несокрушимую верность представлению о науке как об идеале интеллектуальной безупречности — служении истине. Так он ее понимал. С соблюдением другого требования науки — педантичной точности — дела обстояли не столь хорошо. Ощущать себя связанным аккуратностью и точными измерениями было не в его натуре. Напротив, это находилось в противоречии с присущими ему определенными революционными наклонностями, которые угрожали разорвать в будущем цепи условностей и принятых ограничений, — что и случилось в один прекрасный день. Однако в течение последующих десяти лет Фрейд при помощи «научной дисциплины» старался держать в узде те порывы, которые он в себе подспудно ощущал. Он прилежно учился, проводил необходимые научные исследования; однако в течение нескольких лет он приносил в жертву дисциплине свою природную смелость и воображение.
    Сам Брюкке являлся идеальным примером дисциплинированного ученого, с которого, как считал Фрейд, ему следовало брать пример. Начнем с того, что Брюкке был немцем, а не австрийцем, и его аккуратность была прямо противоположной чертой венской Schlamperei, с которой Фрейд уже давно был хорошо знаком и на которую он взирал с добродушным презрением, возможно, смешанным с легкой, тайной симпатией.
    Институт Брюкке действительно принадлежал к выдающемуся движению в науке, лучше всего известному под названием «школы Гельмгольца в медицине». Поразительная история этого научного движения началась на заре 40-х годов с дружбы Эмиля Дюбуа-Реймона (1818–1896) и Эрнста Брюкке (1819–1892), к которым вскоре присоединились Герман Гельмгольц (1821–1894) и Карл Людвиг (1816–1895). С самого начала деятельность этой группы была пронизана истинным духом борьбы со всем устарелым. В 1842 году Дюбуа писал: «Брюкке и я торжественно поклялись доказать истинность того положения, что в организме не действуют никакие иные силы, кроме обычных физико-химических; что там, где объяснение с их помощью является пока недостаточным, необходимо либо посредством физико-химического метода искать их специфический способ действия, либо предположить наличие новых сил, которые, будучи сходны по значимости с физико-химическими, присущи материи и всегда сводимы только к двум силам — притяжения и отталкивания».
    В течение 25–30 лет эта школа оказывала решающее воздействие на образ мышления немецких физиологов и преподавателей медицины, стимулировала дальнейшее развитие естественных наук в других странах и находила окончательное решение целого ряда давнишних проблем науки.
    Брюкке, которого в Берлине шутливо называли «наш посланник на Дальнем Востоке», опубликовал в 1874 году свои «Лекции по физиологии».  (Приведенные ниже рассуждения о физической физиологии, пленившие студента Фрейда, резюмированы из предисловия к книге.)
    «Физиология есть учение об организмах. Организмы отличаются от неживых материальных единиц, находящихся в деятельности, — машин — наличием способности к ассимиляции. Но все они суть явления физического мира: системы атомов, приводимые в движение силами в соответствии с законом сохранения энергии, который был открыт Робертом Майером в 1842 году, затем в течение 20 лет не признавался и наконец стал всеобщим достоянием благодаря Гельмгольцу. Совокупность сил в каждой отдельной системе остается константной. Чем меньше нам известно об этих силах, тем большее число различных их видов мы должны выделять: механическую, электрическую, магнитную, свет, теплоту. Прогресс в науке свел их к двум силам — притяжения и отталкивания. Все это в равной степени относится к организму человека».
    Затем в двух томах Брюкке дает подробное описание того, что в его времена было известно о трансформации и взаимосвязи физических сил в живом организме. Дух и содержание этих лекций достаточно тесно перекликаются со словами Фрейда, которые он использовал в 1926 году для характеристики динамической стороны психоанализа: «Прежде всего она сводит все психические процессы… к игре сил, которые помогают или препятствуют одна другой, друг с другом соединяются, вступают в компромиссы и т. д.»
    Эволюционистская ориентация Брюкке находится в тесной взаимосвязи с этой динамической стороной его физиологии. Не только организм является частью физического мира, но и сам мир организмов представляет собой единую семью. Его видимое разнообразие есть результат дивергентного развития, которое началось с микроскопических одноклеточных — «элементарных организмов». Эта семья включает в себя растения, низших и высших животных, а также человека — от антропоида до его высшей точки развития в современной западной цивилизации. В этой эволюции жизни совершенно ни при чем никакие духи, сущности или энтелехии, никакие высшие планы или конечные цели. Воздействия осуществляются исключительно — каким-то образом — посредством физических энергий. Дарвин показал, что в недалеком будущем можно будет надеяться постигнуть то, «как» именно все происходило в процессе эволюции. Оптимисты были убеждены: Дарвин сделал нечто большее — то есть в действительности представил уже готовый ответ. Пока скептики и оптимисты спорили друг с другом, исследователи занимались тем, что составляли генеалогию организмов, заполняли пробелы, заново классифицировали таксономические системы растений и животных согласно их генетическому родству, открывали стадии превращения и за мнимым многообразием находили гомологические соответствия.
    Личность Брюкке как нельзя лучше подходила к бескомпромиссным идеалистическим и почти аскетическим воззрениям, характерным для школы Гельмгольца. Он был невысоким человеком с большой и интересной головой, ровной осанкой и со спокойными, сдержанными движениями, с тонкими губами и знаменитыми «ужасными голубыми глазами». Он был застенчив, угрюм и в высшей степени замкнут. Протестант, со своим прусским произношением, он должен был казаться чужеродным телом в беззаботной католической Вене, посланцем из другого и более серьезного мира — каким он и был на самом деле. Добросовестный и неутомимый труженик науки, он предъявлял те же требования к своим ассистентам и ученикам. Приведенная ниже история вполне для него характерна. В одной из своих работ студент написал: «Поверхностные наблюдения показывают…» Брюкке перечеркнул это предложение и, написав на полях: «Нельзя наблюдать поверхностно», вернул работу. Он был одним из самых строгих экзаменаторов. Если студент не мог ответить на первый вопрос, молчаливый и непреклонный Брюкке безучастно сидел последние 10 или 12 минут предписанного экзаменационного времени, оставаясь глухим к мольбам студента и декана, который также должен был при сем присутствовать. В общественном мнении он слыл человеком холодным и предельно рассудочным. Даже потеряв в 1873 году любимого сына, он совершает неимоверное усилие над собой и своими чувствами, чтобы сохранить привычный облик. Он запретил своей семье и друзьям упоминать имя умершего сына, убрал все его фотографии и работал еще напряженнее, чем прежде. Этот человек был крайне далек от тщеславия, интриг и стремления к власти. Для способного студента он оказывался самым благосклонным отцом, помогая словом и делом, причем не только в научных делах. Он с уважением относился к оригинальным идеям своих студентов, побуждал их к самостоятельной работе и покровительствовал талантам, даже если их суждения не совпадали с его собственным мнением. Говорят, что его никогда не предал ни один из его учеников или друзей.
    Нередко утверждается, что психологические теории Фрейда восходят ко времени его совместной работы с Шарко или Брейером. Напротив, можно доказать, что те принципы, на которых он строил свои теории, были им выработаны в студенческие годы под влиянием Брюкке. Освобождение от этого влияния заключалось не в отречении от самих принципов, а в достижении способности применять их эмпирически к психическим процессам, отказываясь в то же самое время от какой-либо анатомической основы. Это стоило ему тяжелой борьбы, но его истинный гений проявил себя именно в том, что на всем протяжении жизни из подобной борьбы он всегда выходил победителем.
    Однако Брюкке был бы, мягко говоря, изумлен, если бы ему довелось узнать, что один из его любимейших учеников, явно обращенный в строгую веру, позднее в своей знаменитой теории исполнения желаний снова возвратил в науку понятия «стремления», «намерения» и «цели», которые незадолго до этого были повсеместно устранены. Мы знаем, однако, что когда Фрейд на самом деле вернул эти понятия в науку, он оказался способен примирить их с теми принципами, на которых его воспитали; он никогда не отказывался от детерминизма в угоду телеологии.
    Осенью 1876 года, после своего второго пребывания в Триесте, когда его все еще интересовали зоологические исследования, он получает должность стипендиата-исследователя в Институте физиологии. Помещение, в котором располагался этот знаменитый институт, ни в коей мере не соответствовало ни его высоким целям, ни великолепным научным достижениям. Институт располагался на первом этаже и в темном, пропахшем плесенью, подвале бывшей оружейной фабрики. Больших комнат было всего три: лекционный зал, служивший одновременно и хранилищем для микроскопов, и две комнаты поменьше, одна из которых являлась кабинетом Брюкке. Помимо трех больших комнат было несколько маленьких комнатушек, частью без окон, переоборудованных в химические, электрофизиологические и оптические лаборатории. Там не было водопровода, газа и, конечно, электричества. Для подогрева использовали спиртовую горелку, а воду приходилось носить из колодца. Во дворе института находился маленький сарайчик, где в ужасной тесноте располагались подопытные животные. Тем не менее этот институт, посещаемый огромным количеством известных ученых и студентов со всего мира, являлся гордостью медицинского факультета.
    Брюкке поощрял самостоятельную исследовательскую работу своих студентов, для тех же, кто, в силу своей неопытности или недостаточного кругозора, не мог самостоятельно выбрать тему исследования, Брюкке определял ее сам. Именно по причине неопытности Фрейда он сам посоветовал ему выполнить работу по гистологии нервных клеток.
    В это время многие ученые умы, в том числе и коллеги Брюкке, ломали себе головы над вопросом о сходстве и различии элементов, являющихся «строительным материалом» для нервной системы у высших и низших животных. Данный вопрос был крайне спорным. Вероятность его воздействия на философскую и религиозную сферы сильно волновала ученых. Не заключаются ли различия в разуме низших и высших животных лишь в степени сложности? А тогда, быть может, человеческий мозг отличается от мозга какого-либо моллюска не по сути, а по количеству нервных клеток и сложности их волокон? Ученые искали ответы на подобные вопросы в надежде получить достоверные сведения о природе человека, существовании Бога и смысле жизни.
    К этой обширной и волнующей области исследования принадлежала та скромная проблема, которую Брюкке поставил перед Фрейдом. В спинном мозге Amoecetes (Реtromyzon), относящейся к низшим позвоночным животным Cyclostomatae, Рейснер обнаружил своеобразные крупные клетки. Повторные исследования природы этих клеток и их связи с системой спинного мозга результатов не дали. Брюкке поручил Фрейду прояснить гистологию этих клеток. Благодаря усовершенствованию техники препарирования Фрейд окончательно установил, что клетки Рейснера являются «не чем иным, как спинальными ганглиозными клетками, остающимися внутри спинного мозга у тех низших позвоночных животных, у которых перемещение эмбриональной трубки центральной нервной системы к периферии еще не завершено. Эти разбросанные клетки отмечают путь, проделанный клетками спинальных ганглиев в ходе всего филогенетического развития». Данное решение проблемы Рейснера было триумфом точного наблюдения и генетической интерпретации, маленьким звеном в длинной цепи результатов исследований, которые в конечном счете убедили ученых в эволюционном единстве всех организмов.
    Принципиально же новым была демонстрация того, что клетки нервной системы низших животных обнаружили их неразрывную эволюционную связь с клетками высших животных и что предполагавшееся ранее резкое различие между ними на самом деле не существует.
    Изучая речную миногу, Фрейд совершил важное открытие: «Клетки спинальных ганглиев водных примитивных животных давно уже были известны как биполярные, в то время как подобные клетки высших позвоночных считались однополярными». Фрейд закрыл брешь между низшими и высшими животными. «Нервные клетки речной миноги показывают всевозможные переходы от однополярности к биполярности, с Т-образным разветвлением волокон». Данная работа по своему изложению и выводам выходила далеко за рамки студенческого исследования; любой зоолог мог бы гордиться таким открытием. 18 июля 1878 года Брюкке представил отчет объемом в 86 страниц Академии; он был опубликован в «Бюллетене»  Академии в следующем месяце.
    Темой второго исследования, проводимого Фрейдом в летние месяцы 1879 и 1881 годов, было строение нервной системы речного рака. На этот раз Фрейд работал по собственной инициативе и полностью самостоятельно. Он исследовал живые ткани под микроскопом, используя линзы Харнака № 8 (то есть прибегнув к методу, в те времена малоизвестному и сложному с технической точки зрения), и пришел к окончательному выводу о том, что все без исключения аксональные цилиндры нервных волокон являются по своей структуре фибриллярными. Фрейд был первым, кто экспериментально доказал эту фундаментальную особенность нервных клеток. Он пришел к заключению, что ганглий состоит из двух субстанций, в одной из которых, сетеподобной, берет начало нервный отросток. В этих ранних исследовательских работах Фрейд строго ограничил себя анатомической точкой зрения, хотя и подчеркнул, что его исследования проводились с надеждой проникнуть в тайну нервной деятельности. Только однажды, в 1882 или 1883 году, в одном из разделов доклада «О структуре элементов нервной системы»,  подводившем итоги проделанной работы, он осмелился выйти за пределы гистологии, сказав следующее: «Если мы предположим, что фибриллы нервных волокон имеют значение изолированных путей проводимости, тогда мы должны сказать, что пути, существующие в нерве раздельно, в нервной клетке сливаются;  тогда нервная клетка становится „началом“ всех нервных волокон, связанных с ней анатомически. Я преступил бы очерченные мною границы, если бы стал приводить имевшиеся тогда в моем распоряжении доводы в пользу законности этого предположения; к тому же я знаю, что имеющийся материал является недостаточным для решения столь важной для физиологии проблемы. Если бы это предположение можно было доказать, мы бы далеко продвинулись в вопросе физиологии нервных клеток; мы смогли бы тогда полагать, что раздражитель определенной силы способен прорывать изоляцию фибриллов таким образом, что нервное волокно в целом становится проводником возбуждения» — и так далее.
    Концепция единства нервной клетки и ее отростков — основа будущей нейронной теории — является, по всей видимости, собственным открытием Фрейда, сделанным самостоятельно. В нескольких приведенных выше предложениях присутствуют и смелость мышления, и осторожность в изложении; Фрейд не рискует представить каких-либо собственных утверждений. В этой связи кажутся уместными два следующих комментария. Доклад, в котором Фрейд высказал свои соображения, был прочитан им спустя четыре или пять лет после завершения исследования. Таким образом, Фрейд располагал достаточным количеством времени для размышлений. Можно было ожидать, что малая толика свободного и смелого полета фантазии, которой он столь часто давал разыграться в более поздние годы, заставит его сделать последний шаг вперед, ибо он стоял у самого порога важной нейронной теории — основы современной неврологии. В своем стремлении к «дисциплине» он, очевидно, забыл, что в оригинальном научном исследовании фантазии отводится далеко не последняя роль.
    В действительности же важные положения Фрейда остались вне поля зрения ученых, и, таким образом, его имя не упоминается среди пионеров нейронной теории. К наиболее известным из них принадлежат немец Вильгельм Гис с его эмбриологическим исследованием генезиса нервных клеток, швейцарец Опост Форель, наблюдавший перерождение Валлера, возникающее вследствие повреждения или рассечения нервных волокон, и испанец Рамон-и-Кахаль с его чудесными препаратами, изготовляемыми по методу Гольджи посредством пропитывания серебром. Окончательное признание нейронной теории обычно датируется 1891 годом — временем появления исчерпывающей монографии Вальдейера, где впервые было употреблено слово «нейрон». Этот случай далеко не единственный, когда молодой Фрейд прямо из рук упускал мировую славу, так как еще не осмеливался довести свои мысли до их логического завершения.
    Научный прогресс проистекает обычно от изобретения какого-либо нового метода или инструмента, с помощью которых обнаруживают новые факты. Так, например, астрономия застыла на мертвой точке перед изобретением телескопа, а затем снова двинулась вперед гигантскими шагами. Гистологические исследования также продвинулись далеко вперед благодаря усовершенствованной методике Фрейда, модифицировавшего формулу Рейхерта при получении смеси азотной кислоты и глицерина, с помощью которой он препарировал нервную ткань для микроскопического исследования. Впервые Фрейд воспользовался смесью при изучении спинномозговых клеток речной миноги.
    Несколькими годами позже Фрейду удалось сделать еще более важное техническое изобретение, применив метод окраски нервных тканей хлористым золотом. Но оба открытия Фрейда так и не получили широкой огласки, оставаясь собственностью института. Фрейд, несомненно, являлся искусным техником, ибо в своей работе о нервной ткани речного рака он упоминает о специальных исследованиях на материале in vivo  — довольно деликатной операции, методике которой обучился у Штриккера. Между прочим, можно упомянуть, что Фрейд сам сделал иллюстрации к своим публикациям по Petromyzon, одну — к первой публикации и четыре ко второй.
    Таким образом, очевидно, что Фрейд довольно рано уяснил, что любой прогресс в науке предполагает появление новых или усовершенствование старых методов. Посредством таких методов открывают новые факты, после чего следует организация вновь открытого с уже известным в единую теорию. Теория может затем вести к размышлениям, «кокетничанью» и «игре в угадайку» с вопросами и ответами, лежащими за гранью имеющихся методов наблюдения. Очень редко случается, чтобы один и тот же человек одинаково успешно работал на всех этих стадиях развития. Достижения Фрейда в области психоанализа свидетельствуют как раз о том, что Фрейд представлял собой редкое исключение. Он изобрел инструмент, использованный им для открытия множества новых фактов, позаботился об организованной теории и отважился на смелые суждения, лежащие за гранью известного.
    И все же мы должны заметить, что своеобразием неврологических исследований Фрейда являлась его приверженность анатомическому исследованию. Микроскоп был его первым и практически единственным инструментом. Казалось, что под физиологией он понимал занятие гистологией, предпочитая пассивное наблюдение активному действию. На первый взгляд это могло бы показаться странным для такого активного человека, как Фрейд. Однако, поразмыслив, понимаешь, что подобному поведению есть свое объяснение. Вспомним, что тема для первого в его жизни исследования была выбрана не им самим, а предложена Брюкке из-за тогдашней неопытности Фрейда. Не являлось ли это обстоятельство определенным «тормозом» в его самостоятельной экспериментальной деятельности, заставив на время усомниться в своих силах и возможности поспорить с тремя корифеями в этой области? Именно так и обстояло дело; однако выбранная им позиция в данном вопросе определялась прежде всего его личностными особенностями.
    Предпочтение, отдаваемое Фрейдом глазу перед рукой, пассивному наблюдению перед активным действием, имеет две стороны: симпатию к первому и антипатию ко второму. Фрейду были свойственны оба чувства. О симпатии мы поговорим прямо сейчас. Антипатия же находит явное выражение в письме, написанном им в 1878 году своему другу Вильгельму Кнёпфмахеру: «Во время этих каникул я перешел в другую лабораторию и готовлю себя там к моей настоящей профессии — терзать животных или мучить людей, — и я все больше склоняюсь в пользу первого». Он испытывал отвращение к каким бы то ни было формам насилия и жестокости и избегал любой возможности оказывать давлена на других людей или вмешиваться в их дела. К примеру, при работе с невротическими пациентами он отказался от использования электричества в качестве стимулятора — метода, вполне обычного для того времени (и в последнее время вновь вошедшего в моду, правда, в несколько иной форме). Затем он отказался и от использования гипноза, охарактеризовав его как «метод грубого вмешательства». Взамен он предпочел наблюдать и слушать в надежде на то, что ему удастся распознать и действительно понять структуру невроза, а следовательно, и обрести власть над силами, его обусловившими. Французский ученый Пьер Жане, которого ошибочно считали предшественником Фрейда, избрал в 80-х годах альтернативный метод приближения. Он провел несколько великолепных и очень искусных экспериментов, достигнув с их помощью ряда ошеломляющих результатов, однако они не продвинули его ни на шаг ближе к пониманию сил, вызывающих невротические процессы. Успеху сопутствовал именно пассивный метод, а не активный.
    В конце лета 1879 года Фрейда призвали на годичную военную службу. В то время она требовала от молодого человека намного меньше усилий, чем теперь. Особенно не испытывали никаких тягот новобранцы-медики, которым предписывалось жить дома, а в качестве военной обязанности ходить по госпиталям. Все было бы прекрасно, если бы не страшная скука, послужившая, возможно, причиной вышедшего несколько лет спустя предписания обязать студентов-медиков заниматься непосредственно общей воинской подготовкой. Незадолго до окончания срока службы Фрейд попал под арест за то, что несколько дней отсутствовал без увольнительной. Это произошло 6 мая 1880 года, в день его рождения. Пятью годами позже на званом вечере он познакомился с генералом Подратски, которому был обязан своим арестом, но уже не испытывал к нему какой-либо неприязни, поскольку должен был сознаться, что действительно нарушил дисциплину.
    Итак, первые полгода новобранец Фрейд, как и многие его друзья, боролся со скукой, посвящая свое свободное время переводу сочинения английского философа и экономиста Джона Стюарта Милля, первой из пяти больших книг, которые он впоследствии перевел. Это было подходящим занятием, поскольку Фрейд обладал особым даром переводчика. Вместо утомительной расшифровки с чужого языка идиом и всего прочего он читал отрывок, закрывал книгу и обдумывал, как бы смог выразить те же самые мысли немецкий писатель, — метод, не очень распространенный среди переводчиков. Он переводил быстро и вместе с тем гладко. Книга Милля была единственной из всех опубликованных им оригинальных или переведенных работ, которая не имела отношения к сфере его научных интересов. Этот выбор, вероятно, был обусловлен интересом Фрейда к ее содержанию, но главным мотивом, несомненно, являлась потребность убить время и, между прочим, заработать немного денег.
    Три эссе Милля касались социальных проблем: рабочего вопроса, эмансипации и социализма. В предисловии Милль отмечал, что основную их часть составляет труд его жены. Четвертое эссе, принадлежащее перу Милля, посвящалось работе Гроте «Платон ». Много лет спустя (в 1933 году) Фрейд признался в своем весьма фрагментарном знании философии Платона; возможно, эти отрывочные знания, которыми он располагал, были почерпнуты именно из эссе Милля. Фрейд, однако, добавил, что изложенная Миллем в позитивном ключе теория припоминания Платона произвела на него очень сильное впечатление и одно время он долго раздумывал над ней. Много лет спустя Фрейд использовал некоторые идеи Платона в своей работе «По ту сторону принципа удовольствия ».
    Упомянутые исследования заняли в конечном счете лишь малую толику его времени, основную часть которого он посвятил изучению медицинских дисциплин. Здесь у Фрейда было много выдающихся учителей. Ряд из них — такие, как хирург Бильрот, дерматолог Гебра и офтальмолог Арльт, — являлись всемирно известными учеными, привлекавшими в Вену толпы восторженных студентов. Они давали больше, чем общепринятые знания по современной медицине; каждый в своей области, они были блестящими новаторами и будили в студентах тягу к медицинской науке. Несмотря на это, Фрейд оставался к ним равнодушен, за исключением Бильрота, восхищение которым он сохранил на протяжении всей жизни. Единственными лекциями, вызывавшими его интерес — и то лишь отчасти, — были лекции Мейнерта по психиатрии — области, представлявшейся человеку, всецело преданному лабораторным исследованиям, совершенно неизведанной.
    30 марта 1881 года Фрейд сдал на отлично последние медицинские экзамены. Этому, по словам самого Фрейда, он был целиком обязан только своей фотографической памяти, которая оказывала ему с детства неоценимые услуги. Он не использовал длительных каникул для подготовки. Но «перед последним экзаменом на степень доктора пришлось поднапрячься и прибегнуть к остаткам этой способности, ибо по определенным предметам я давал экзаменаторам явно автоматические ответы, которые были точным воспроизведением текста того учебника, который я лишь раз бегло и в сильнейшей спешке прочитал». Присуждение ученой степени состоялось (31 марта 1881 года) в прекрасном актовом зале старого университета. На этом торжестве присутствовала семья не только Фрейда, но и Рихарда Флюса.
    Присвоение Фрейду степени доктора медицины не стало поворотным пунктом в его жизни и даже не явилось для него большим событием. Оно принадлежало к разряду тех вещей, которые необходимо когда-нибудь сделать, — к тому же Фрейду надоело ходить в «бездельниках» и выслушивать насмешки по этому поводу. Он сразу продолжил работу в Институте Брюкке, следуя по пути, который, возможно, когда-нибудь привел бы его на кафедру физиологии. Однако оптимистичные мечты о будущем подобного рода скоро (буквально через год) развеялись.
   
            Глава 5
     Карьера врача (1881–1885)
    
    Работа, которой Фрейд занимался в лаборатории Брюкке, долгое время занимала его пытливый ум, но не решала материальный вопрос, который стал теперь слишком актуальным. Фрейд понимал, что поправить свое финансовое положение он может, лишь занявшись той или иной формой врачебной деятельности. Однако он постоянно откладывал на потом решение этого вопроса. И для этого были достаточно серьезные основания: во-первых, антипатия к профессии врача; во-вторых, любовь к лабораторной работе, которая не только была ему интересна, но и заставляла постоянно стремиться вперед (что вообще было свойственно его натуре), обогащая тем самым сокровищницу мировых знаний.
    Поэтому он решил не бросать исследовательскую работу, по крайней мере, до окончания учебы в университете. Сначала его материально поддержал отец, а затем, когда его возможности стали недостаточными, существенную помощь оказали друзья. Но жизнь за чужой счет тяготит Фрейда, и в марте 1881 года он наконец решается покончить со студенческой жизнью, сдав последние экзамены.
    Однако медицинский диплом мало что изменил в его жизни. В течение следующих 15 месяцев Фрейд продолжает работать в Физиологическом институте, посвящая теперь этой работе все свое время. В мае 1881 года он получает повышение — должность демонстратора, включавшую в себя определенные элементы педагогической деятельности, которую и занимал до июля 1882 года.
    В то же самое время он ведет интенсивную исследовательскую работу в Химическом институте Карла Людвига, где его друг Люстгартен был ассистентом. Однако его усилия, хотя он и питал к химии большую любовь, оказались тщетными, и позднее он говорил об этом потерянном годе как о «самом мрачном и наименее успешном годе своей карьеры».
    Фрейд занимал должность демонстратора в течение трех семестров. Но в июне 1882 года произошло событие, которое положило конец его дальнейшим планам стать когда-нибудь ассистентом, затем доцентом и, наконец, профессором в Институте Брюкке и которое справедливо может быть названо одним из важнейших поворотных пунктов в жизни Фрейда. Событие, которое непреднамеренно привело его к обретению через несколько лет своего истинного призвания — профессии на всю жизнь.
    Таким событием явилось твердое решение покончить с зависимым от других существованием. Фрейд оставляет Институт Брюкке и начинает заниматься врачебной деятельностью. В «Автобиографии»  (1923) он пишет об этом следующее: «Поворотный пункт наступил в 1882 году, когда мой учитель, к которому я питал высочайшее уважение, исправил великодушную расточительность моего отца, настоятельно советуя мне, ввиду моего плохого материального положения, отказаться от теоретической работы. Я последовал его совету, покинул физиологическую лабораторию и поступил в поликлиническую больницу широкого профиля».
    Ходили слухи о том, что между Фрейдом и Брюкке произошел разрыв, но Фрейд опровергал их, утверждая, что покинул лабораторию по совету Брюкке. Брюкке действительно сохранял дружеский интерес к дальнейшей карьере Фрейда. Он был главным ходатаем за присуждение тому звания приват-доцента (и именно покровительство Брюкке в противовес сильной оппозиции обеспечило Фрейду бесценную субсидию для научной поездки в Париж).
    Действительно, перспективы в лаборатории Брюкке представлялись весьма туманными. Оба ассистента были только на десять лет старше самого Фрейда, и поэтому казалось маловероятным, чтобы кто-то из них освободил для него место в обозримом времени. Относительно же конечной цели — руководства кафедрой — можно лишь сказать, что Фрейду исполнилось 69 лет, когда умер Экснер, преемник Брюкке, следовательно, даже при наиболее благоприятных обстоятельствах его мечта превратилась бы в очень долгое ожидание. Кроме того, жалованье ассистента было настолько скудным, что его едва ли хватило бы на собственное содержание, не говоря уже о возможности создать семью. Несколько скромных гонораров за публикации и университетская стипендия 1879 года в 100 гульденов (8 фунтов) являлись его единственными вкладами в собственное обеспечение. 67-летний отец, на содержании которого были жена и семеро детей, сам находился в весьма бедственном финансовом положении, так что временами ему приходилось принимать помощь от семьи жены. Свои небольшие накопления он потерял во время экономического кризиса 1873 года. Возможности опять что-то заработать больше не представлялось, но тем не менее, экономя за счет своей семьи, он щедро и с охотой помогал сыну. Отец искренне радовался успехам сына, примирившись (правда, не без сожаления) с тем, что тот не стал коммерсантом, и готов был и далее оказывать ему материальную поддержку. Справедливости ради следует отметить, что потребности Зигмунда были очень скромными: работа, книги, общение с друзьями, а также небольшая сумма денег на карманные расходы. Случались моменты, когда ему приходилось занимать деньги у друзей, но долги он платил добросовестно и даже раньше назначенного срока. Примерно в это же время он нашел великодушного покровителя в лице Йозефа Брейера, которому довелось сыграть столь важную роль в последующей карьере Фрейда. Брейер почти регулярно ссужал Фрейда небольшими суммами. Однако к 1884 году долг Фрейда стал весьма значительным — 1500 гульденов (около 125 фунтов).
    Короче говоря, это обстоятельство поставило 26-летнего Фрейда в трудную ситуацию. Тем не менее у него не было каких-либо ясных перспектив относительно своего будущего. Отсутствие чувства реальности кажется столь несвойственным Фрейду, которого мы знали позднее как человека, умевшего ставить перед собой цель и добиваться ее достижения. Из его последующих свидетельств об этом времени может создаться впечатление, что только вмешательство Брюкке внезапно пробудило его ото сна идеалистического служения делу науки, невзирая на мирские потребности.
    В действительности же Фрейд вовсе не питал иллюзий относительно своего реального положения, и его решение также не пришло неожиданно. С момента получения степени доктора медицины он «с тяжелым сердцем» обдумывал это решение: оставить лабораторию ради практической медицины. Однако в жизни Фрейда произошло нечто такое, что заставило его действовать более решительно. Он по уши влюбился! Более того, его избранница Марта Бернайс дала ему понять, что он смеет надеяться на благосклонность с ее стороны. В течение дня обдумав все вопросы, он приходит к заключению о необходимости покинуть Институт Брюкке.
    Таким образом, нам известен истинный мотив решения Фрейда, хотя он сам, отличаясь чрезвычайной скрытностью, его никогда не упоминал. В его работах временами проскальзывают весьма негативные самооценки; иногда он называет себя негодяем, отцеубийцей, честолюбивым, мелочным, мстительным человеком, но никогда он не говорит о себе как о влюбленном мужчине (за исключением легких намеков на свои чувства к жене). Принятое решение было для Фрейда, без сомнения, очень болезненным, но он покорился неизбежности. Признаваясь Марте, сколь тяжелым оказалось это «отделение от науки», он радостно добавлял, что, «возможно, оно не окончательно». Первый шаг, который он предпринял тогда, являлся единственно верным. Ему не оставалось ничего иного, кроме как открыть частную практику. Но для этого был необходим клинический опыт в одной из больниц, которого Фрейду явно недоставало. В те времена (по крайней мере на континенте) университетское образование давало молодому врачу лишь теоретическую базу, полностью лишая его практических навыков. Для приобретения такого практического опыта 31 июля 1882 года Фрейд устраивается на работу в Венскую городскую больницу. Чтобы набраться клинического опыта и поправить свое материальное положение, двух лет, по мнению Фрейда, было вполне достаточно.
    Начать Фрейд решил с хирургии, обосновывая свой выбор тем, что столь ответственная работа прикует все его внимание и даст возможность применить свои знания практически. Однако, проработав немногим более двух месяцев, он нашел эту работу слишком утомительной. Врачебный обход проводился с восьми до десяти часов утра и с четырех до шести часов вечера; с десяти до двенадцати часов утра он должен был изучать медицинскую литературу, связанную с только что рассмотренными случаями. Вероятно, его руководитель, профессор Бильрот, находился в это время в отпуске, ибо позднее Фрейд упомянул, что они не встречались.
    4 октября он посетил знаменитого Нотнагеля, руководителя Второй медицинской клиники Вены, имея при себе рекомендательное письмо от Мейнерта. Нотнагель только что был приглашен из Германии в Вену на кафедру внутренних болезней, которую он возглавлял вплоть до своей смерти, наступившей спустя 23 года. Этот человек обладал мировым именем, и Фрейд справедливо полагал, что его карьера теперь зависит от благосклонности Нотнагеля. В длинном письме к Марте (в это время семья Марты находилась в Гамбурге) он дал подробное описание дома Нотнагеля, внешнего вида и манер этого человека, а также дословное содержание их беседы. Нотнагель мог располагать двумя ассистентами. Одно место оставалось еще свободным, но уже было обещано другому человеку. Поэтому Фрейд просил позволения Нотнагеля поработать в его отделении в качестве аспиранта, что соответствует в Англии приблизительно ассистенту клиники, до тех пор пока не станет возможным его назначение на должность младшего врача. Мейнерт снова ходатайствовал за него перед Нотнагелем, и в результате 12 октября 1882 года Фрейд был принят в клинику в качестве аспиранта с символическим окладом. Итак, Фрейд работал теперь в отделении внутренних болезней, возглавляемом Нотнагелем. Нотнагель был великим врачом, хотя и не таким самобытным, как его предшественник Рокитанский. Его представления о медицинских обязанностях были чрезвычайно строгими. Своим студентам он обычно говорил: «Кому нужно более пяти часов на сон, тому не следует изучать медицину. Студент-медик должен с восьми часов утра до шести часов вечера слушать лекции, затем идти домой и допоздна читать литературу по специальности». Он имел великодушный и благородный характер, и его одинаково обожествляли как студенты, так и пациенты. Фрейд испытывал восхищение перед этим человеком, но не разделял его фанатической увлеченности медициной. Он потерял интерес к работе, все больше убеждаясь в мысли о неверно выбранном им поприще.
    Проработав под руководством Нотнагеля до конца апреля, он 1 мая 1883 года переходит в психиатрическое отделение доктора Мейнерта, где сразу же получает должность младшего врача и жилье при больнице.
    Оставив первый раз в своей жизни родной дом (не считая отъездов на каникулы и стажировки), он переезжает жить в больницу.
    Его новый руководитель Теодор Мейнерт обладал не меньшей известностью в своей области, чем Брюкке в своей, поэтому Фрейд смотрел на него с таким же уважением и благоговением, как на Брюкке. Лекции Мейнерта были единственными лекциями по медицине, которые вызывали у него еще в студенческие годы интерес. В одной из своих работ Фрейд говорит о нем как о своем учителе: «Знаменитый Мейнерт, по стопам которого я последовал». Он всегда вспоминал о нем как о наиболее выдающемся гении, которого когда-либо встречал.
    Фрейд разделял общее мнение о том, что Мейнерт был величайшим анатомом своего времени, но, по его собственной оценке, посредственным психиатром. Тем не менее именно при изучении расстройства, названного «аменция Мейнерта» (острый галлюцинаторный психоз), он получил яркое представление о механизме выполнения желаний, что весьма помогло ему в более поздних исследованиях бессознательного.
    Фрейд работал под руководством Мейнерта в течение пяти месяцев, два месяца в мужском отделении, а затем три — в женском. Это давало ему хороший запас практических знаний по психиатрии. В письмах того времени он с восторгом отзывался о Мейнерте как о личности, «стимулирующей его больше, чем толпа друзей». Это была тяжелая работа, требовавшая ежедневной семичасовой отдачи всех сил. Однако этого времени не хватало для полного овладения профессией. Фрейд занимается дополнительно, самостоятельно штудируя труды Эскироля, Мореля и других известных ученых, но все больше и больше убеждается, как мало известно в этой области.
    Месяцы работы в психиатрическом отделении принесли Фрейду большое удовлетворение. Фрейд однажды упомянул, что у него в то время появилось много хороших друзей среди врачей, живущих при больнице, и добавил: «Поэтому не может быть чтобы я был абсолютно непереносимой личностью». Фрейд пользовался большим уважением среди своих коллег, о чем свидетельствует хотя бы следующий случай. Однажды объединение младших врачей постановило заявить протест властям по поводу ужасающего состояния помещений Патологического института. Своим представителем врачи выбрали Фрейда.
    1 октября 1883 года Фрейд перешел в отделение дерматологии. В больнице было два таких отделения: одно инфекционное, второе венерическое. Внимание Фрейда привлекало как раз второе из-за связи между заболеванием сифилисом и различными болезнями нервной системы. У него было много времени для работы в лаборатории, так как обход палат заканчивался в десять утра и происходил лишь дважды в неделю. Тем не менее его исследовательская работа затруднялась тем, что Фрейд не имел доступа в женские палаты.
    Однообразная жизнь, которую Фрейд вел в этот период, лишь изредка скрашивалась свиданиями с Мартой у него дома. Но вскоре Марта уехала в Вандсбек, расположенный в окрестностях Гамбурга, а Фрейд вынужден был перебраться в другую комнату при той же больнице. Он регулярно пишет Марте, знакомя ее со всеми деталями своей жизни. В одном из писем к ней он описывает свое новое жилище и просит ее вышить на двух]сусках материи следующие слова: «Travailler sans raisonner»  (переделанное из «Кандида») и «En cos de doute abstiens tol» (из святого Августина). Фрейд повесил эти слова над своим рабочим столом. (Тремя годами позже, когда Фрейд начинал свою частную практику, он попросил ее вышить третье изречение, на этот раз им была выбрана одна из любимых поговорок Шарко: «Ilfaut avoir lafoi» .)
    В конце 1883 года Фрейд вновь переезжает, добившись разрешения на занятие двух комнат.
    Желание Фрейда как можно лучше и разностороннее подготовиться к будущей частной практике заставляет его 1 января 1884 года перейти в отделение нервных болезней. Возглавлял тогда это отделение Франц Шольц — человек, жадность и ограниченность которого не знали границ. Он экономил на всем: на питании (пациенты в буквальном смысле слова голодали); на лекарствах (больным назначались только самые дешевые препараты); на освещении (с наступлением сумерек врачи совершали обходы и даже проводили срочные операции при свете фонаря); даже на уборке палат (производимое время от времени их подметание поднимало целое облако пыли). От так называемых «сложных» больных Шольц предпочитал избавляться. Лечебный процесс его мало интересовал, таким образом, у врачей практически были развязаны руки для экспериментирования.
    Фрейд был глубоко потрясен всем увиденным, но из отделения не ушел. Он совмещает врачебную деятельность с научной работой, выкраивая два часа в день на лабораторные исследования. В июле Фрейд получает разрешение на месячный отпуск, который он решает провести с Мартой. Но за три для до его отъезда приходит известие, что в соседней с Австрией Черногории вспыхнула эпидемия холеры. Правительство этой страны обратилось к Австрии с просьбой обеспечить медицинский контроль на границе, дабы избежать распространения заболевания. К большому огорчению Фрейда, двое его коллег, старший врач Йозеф Поллак и младший врач Мориц Ульман, вызвались добровольцами, и он остался единственным врачом в отделении. Его руководитель Шольц уже отправился в двухмесячный отпуск. Первым побуждением Фрейда было вообще уйти из больницы, уехать к Марте в Вандсбек, а затем попытать счастья где-либо в качестве практикующего врача. Но более трезвые размышления, подкрепленные успокаивающим влиянием его друзей Фляйшля и Брейера, возобладали, и он принял решение остаться. Двое новых младших врачей перешли в его подчинение, а сам Фрейд временно занял должность Шольца (скакнув, таким образом, сразу через две должностные ступени). Когда Марта попросила его объяснить значение этой должности, он кратко ответил: «Это значит, что начальник больницы разрешает тебе сидеть в его присутствии». Он вступил в новую должность 15 июля и занимал ее шесть недель.
    Фрейд теперь целиком отвечал за 106 пациентов. В его подчинении находились десять медицинских сестер, два младших врача и один аспирант — доктор Штейгенбергер (бывший соперник Фрейда и преданный почитатель Марты, а теперь его верный друг и коллега). Хотя Фрейд и ворчал: «Руководить так трудно», ему нравилось занимать столь ответственную должность. Позже он вспоминал: «В эти недели я действительно стал врачом».
    По возвращении Шольц упрекнул Фрейда за расточительность, но смягчился, увидев представленный ему Фрейдом отчет о проделанной работе. Однако отношения между ними были натянутыми. Фрейд ненавидел низость и не всегда умел скрывать это. 1 сентября он наконец получил свой отпуск и отправился в Вандсбек.
    Весной 1885 года Фрейд получает разрешение на чтение лекций по невропатологии («на основании своих гистологических и клинических публикаций»). Он делает все возможное для того, чтобы получить звание приват-доцента (столь значительное в Австрии и Германии, но не имеющее аналога в американских или английских медицинских колледжах). Хотя приват-доцент не имел прав на посещение заседаний профессуры факультета, не получал оплаты за звание, но обладал привилегией на чтение курса лекций, как правило, по дисциплинам, находящимся вне обычного расписания. Это звание являлось не только необходимой ступенью для дальнейшего продвижения, но и подтверждением известного научного уровня его обладателя. Получить это звание весьма трудно, поэтому «счастливчик» сразу же попадал в группу избранных.
    Стремление Фрейда получить это звание вполне объяснимо. Во-первых, оно значительно повысило бы его профессиональное положение и, во-вторых, поправило бы его финансовые дела, что позволило бы наконец жениться на Марте. Еще в 1883 году он пытался представить на рассмотрение комиссии диссертацию, основанную на исследованиях и публикациях прошлых лет, однако Фрейду было предложено представить диссертацию, посвященную анатомическим исследованиям спинного мозга. Фрейд с рвением принялся за работу, однако вскоре испытал сильное искушение сменить род деятельности. Дело в том, что ему было предложено присматривать за одним богатым психотическим пациентом, которому предположительно оставалось жить не более десяти месяцев (вероятно, случай общего паралича). За это время Фрейд заработал бы 3000 гульденов (240 фунтов), что означало, что он смог бы жениться на год раньше, чем предполагал. Однако это также означало навсегда покинуть больницу и оставить попытки достичь более высокого положения. Он не колебался в своем выборе, несмотря на испытываемое нетерпение относительно надолго затянувшейся помолвки, и продолжил работу. Одно время он подрабатывал чтением лекций (хотя из-за отсутствия звания законного права на это не имел), но более старший коллега сменил его в этом деле. Поэтому Фрейду так не терпелось стать приват-доцентом. Однако необходимые анатомические исследования еще не были завершены. Тем не менее, заручившись поддержкой Брейера, Фрейд обратился к Нотнагелю, чтобы узнать его мнение о возможности получения звания приват-доцента без конечных результатов анатомической работы. Великий ученый был весьма любезен и выразил уверенность в том, что Фрейда ожидает успех. Он уверил Фрейда, что будет присутствовать на решающем заседании комиссии и что обладает достаточным влиянием для положительного решения данного вопроса, какой бы ни была оппозиция. Ободренный таким образом, Фрейд подал прошение 21 января 1885 года.
    На факультетском заседании 24 января была назначена комиссия, состоящая из Мейнерта, Брюкке и Нотнагеля, для рассмотрения этого прошения и сообщения своих выводов факультету. 1 февраля Брюкке так высказал свое мнение членам комиссии: «Микроскопо-анатомические работы доктора Фрейда были приняты при общем признании достигнутых им результатов. Проводимая до сегодняшнего дня проверка подтверждала их правильность. Я хорошо знаю его работу и готов подписать любой отзыв, который говорит в пользу принятия прошения кандидата; я согласен присутствовать на заседании комиссии, если такое заседание станет необходимым». Нотнагель согласился с мнением Брюкке, и 28 февраля Брюкке представил на факультетском заседании отчет комиссии, написанный им и скрепленный подписями Мейнерта и Нотнагеля.
    В этом отчете Брюкке тщательно анализировал и высоко оценивал гистологические труды Фрейда. Заканчивал он следующими словами: «Доктор Фрейд имеет хорошую общую подготовку, он является прекрасным специалистом в области невроанатомии, обладает спокойным, серьезным характером, большой сноровкой, ясным видением, обширным знанием литературы, осторожным методом дедукции и даром четко выражать свои мысли на бумаге. Его открытия завоевали признание и получили подтверждение. Для его стиля лекций характерны ясность изложения и фундаментальность. В нем так хорошо соединились качества научного исследователя и высококвалифицированного педагога, что комиссия представляет на рассмотрение предложение, чтобы почтенный колледж принял его прошение о допуске к дальнейшим квалификационным испытаниям». Факультетское заседание тут же приняло эту рекомендацию двадцатью одним голосом против одного.
    Хорошие новости немедленно были переданы Фрейдом по телеграфу невесте. Три месяца спустя, 13 июня, Фрейд получил приглашение на устный экзамен. Это событие поставило на повестку дня волнующий вопрос о костюме. Были куплены шелковая шляпа и белые перчатки. Помимо Фрейда было еще два кандидата на это звание. Фрейду предстояло первому пройти испытание. Ему задавали вопросы, сначала Брюкке, а затем Мейнерт, по анатомии и патологии спинного мозга, предмету, в котором Фрейд чувствовал себя как рыба в воде. Он столь блестяще отвечал, что Брюкке вышел вслед за ним из комнаты, чтобы поздравить его с отличным ответом. По окончании этой Лроцедуры Фрейд незамедлительно отправил Марте полный письменный отчет.
    20 июня Фрейду официально было разрешено прочитать пробную лекцию (о чем должным образом было объявлено в газетах). Она состоялась в Институте Брюкке, в котором Фрейд «выполнил свою первую работу» и где надеялся стать ассистентом своего руководителя. «Не может ли это быть предзнаменованием того, что в конце концов мне может быть позволено вернуться к научной работе и теории? Ты веришь в предзнаменования?» — спрашивал он в одном из писем Марту. Темой своей лекции он выбрал «Медуллярные области головного мозга »; и официальный отчет сообщает, что лекция была воспринята с единодушным удовлетворением.
    18 июля факультет решил рекомендовать кандидатуру Фрейда на присвоение ему звания приват-доцента по невропатологии (но для этого требовалось выполнить еще одну формальность: представить отчет из главного полицейского управления, подтверждающий его безукоризненное поведение в прошлом). Только 5 сентября 1885 года (после надлежащего рассмотрения министерство приняло решение утвердить рекомендацию факультета) Фрейд на самом деле стал приват-доцентом.
    Фрейд работал в неврологическом отделении Шольца уже 14 месяцев, когда в конце февраля 1885 года директор больницы сообщил ему, что Шольц желает, чтобы он перешел в другое отделение. Фрейд заявил Шольцу протест, но напрасно; они «крупно» поговорили о своих различных взглядах на управление больницей. Поэтому 1 марта (проработав 14 месяцев под началом у Шольца) он перешел в офтальмологическое отделение, сохранив за собой свое прежнее жилье. Ему пришлось оставить чтение лекций, о чем он очень сожалел, так как, согласно его словам, он одновременно и учил, и обучался. Работа в офтальмологическом отделении была слишком далека от его научных интересов, поэтому, проработав там три месяца, он переводится в дерматологическое отделение. Однако, не успев приступить к работе, он получает приглашение одного из владельцев частного санатория для душевнобольных, расположенного в окрестностях Вены, г-на Оберштейнера, заменить на несколько недель врача, уходящего в отпуск. Фрейд получает разрешение от руководства больницы на эту работу.
    7 июня он приступил к работе в санатории. Фрейд получал жилье, стол и 100 гульденов (8 фунтов). Директором санатория являлся профессор Лейдесдорф, живущий там же. Он привязался к Фрейду и позднее часто помогал ему. Это было заведение более высокого ранга, чем больница, в которой работал Фрейд. Поэтому ему ежедневно приходилось носить выходной костюм (например, среди 60 пациентов санатория находился слабоумный сын Марии Луизы, жены Наполеона Бонапарта). Фрейду нравилась здешняя жизнь. Он даже спрашивал в одном из писем Марту о том, не хотела бы она поселиться в этих местах, конечно, в том случае, если их более честолюбивые планы не сбудутся. Но пока он работал и мечтал о Марте, пришли важные вести. Чтобы объяснить их важность, нам придется немного вернуться назад.
    В письме от 3 марта 1885 года Фрейд упоминает, что намеревается подать заявление на участие в конкурсе, проводимом среди младших врачей, победитель которого получит не только крупную денежную сумму — 600 гульденов (48 фунтов), но также право на научную стажировку за границей и шестимесячный отпуск без сохранения содержания. В своем письме Фрейд не дает никаких разъяснений по поводу того, как он собирался путешествовать и отдыхать в течение шести месяцев на такую сумму; к тому же перед отпуском выплачивалась только половина этой суммы, а остальные деньги можно было получить лишь спустя два месяца после окончания отпуска. Вопрос об отпуске не беспокоил Фрейда, так как в случае успеха он намеревался уйти из больницы и пройти стажировку в Париже у Шарко. Это связано с тем, что он не питал надежд добиться успеха в Вене, в которой решающей силой являлся протекционизм.
    1 мая был последним днем для подачи заявлений, после чего ровно через месяц должно было состояться заседание комиссии. Претендентам давалось несколько недель для поиска поручителей. Это занятие отвлекало массу времени; Фрейд практически забросил работу в больнице. Ему уже обещали свою помощь Нотнагель и Мейнерт, а его друзья помогли получить поддержку профессора Людвига, руководителя отделения, в котором теперь работал Фрейд, и знаменитого хирурга Бильрота. Профессор Лейдесдорф, в частном психиатрическом санатории которого Фрейд проработал некоторое время, также присоединился к ним и обеспечил Фрейду поддержку Полицера, знаменитого специалиста по ушным болезням, и других. Это, однако, до некоторой степени встревожило Фрейда, так как он знал, что Мейнерт по каким-то причинам ненавидит Лейдесдорфа и может из-за этого ослабить свою поддержку в его защиту. Еще более тревожным был тот факт, что Брюкке, один из его влиятельнейших сторонников, заболел за несколько недель до заседания. Но тревоги Фрейда скоро развеялись, так как Брюкке, к счастью, успел поправиться до заседания комиссии.
    Предварительно все взвесив, Фрейд пришел к выводу, что может рассчитывать на 8 голосов из 21. Это не вселяло особых надежд на успех. Но вскоре Фрейд решил, что дело окончательно проиграно, так как одним из его соперников являлся племянник влиятельного профессора Брауна. Однако неожиданно для всех внушавшего опасения племянника попросили взять свое заявление назад по причине его молодости. Заседание комиссии состоялось 30 мая. В этот день Фрейд написал следующие слова: «Сегодня кто-то другой получит субсидию». Тем не менее на следующий день он узнал, что комиссия не пришла ни к какому решению, передав этот вопрос на рассмотрение подкомиссии, состоящей из трех человек — по одному представителю от каждого кандидата (позднее третий кандидат взял свое заявление назад). Фрейд был вне себя от этого «откладывания пустой надежды».
    Три недели длились споры среди ученых мужей. Интересно, что накануне заключительного дня работы подкомиссии Фрейду приснился сон, в котором не кто иной, как Брюкке, сказал ему, что у Фрейда нет никаких шансов на успех, потому что есть еще семь  других кандидатов, у которых более благоприятные перспективы. Так как кроме Фрейда в семье было еще семь братьев и сестер, нетрудно понять вновь обретенную Фрейдом уверенность в успехе с помощью этого маленького сна. Он выделялся среди остальных детей не только как подающий наибольшие надежды, но также и как наиболее любимый. И некоторые угрызения совести, которые у него все еще могли оставаться на этот счет, олицетворяются в этом сновидении со строгим Брюкке. Но даже во сне, подсознательно, Фрейд знал, что может полностью ему доверять.
    На следующий день Фрейд узнает, что победил тринадцатью голосами против восьми.
    
     О, как это должно быть чудесно. Я приезжаю с деньгами и надолго остаюсь с тобой, привожу тебе нечто восхитительное, а затем еду в Париж, становлюсь великим ученым и возвращаюсь в Вену, окруженный громкой славой Мы сразу поженимся, и я вылечу всех неизлечимых нервнобольных. Ты будешь заботиться обо мне, и я буду целовать тебя, пока ты не станешь веселой и счастливой, — и мы счастливо заживем отныне.
    
    Пару дней спустя он узнал, что победу ему принесло «страстное ходатайство Брюкке, которое вызвало общую сенсацию».
    В последний день августа 1885 года Фрейд навсегда покинул больницу, в которой проработал более трех лет. Эти годы явились для него хорошей практикой по общей медицине. (Те двенадцать недель, которые он провел в Париже, были посвящены исключительно неврологии. Затем в течение трех недель он изучал детские болезни под руководством Багинского в Берлине.) Полученное им от Кассовица, руководившего в Вене Институтом детских болезней, предложение принять на себя обязанности заведующего отделением нервных заболеваний явилось также одной из причин его ухода из больницы. Важная работа, связанная с изучением детских параличей, которой занимался Фрейд в Институте Кассовица, нашла свое отражение в его неврологических трудах.
    Для открытия частной практики Фрейду необходимо было пополнить свои знания в области акушерства и хирургии, чем он и собирался заняться в ближайшее время. Его работа в больнице существенно отличалась от того, чем ему приходилось заниматься теперь. Совмещение исследовательской работы с практикой позволило ему получить звание приват-доцента по невропатологии.
    Таким образом, 1885 год поставил черту под столь удачным периодом жизни Фрейда. Он завершил важные исследования спинного мозга, которые вскоре должны были быть опубликованы, завоевал поездку к Шарко в Париж, где мог теперь представиться приват-доцентом по невропатологии.
   
            Глава 6
     История с кокаином (1884–1887)
    
    Работа в больнице принесла Фрейду значительное продвижение по службе, что позволило ему улучшить свое материальное положение и занять приличное место в обществе, но не принесла ему славы ученого, о которой он так мечтал. Его честолюбие не было удовлетворено, о чем свидетельствуют его письма этого периода, в которых он неоднократно намекает на некое новое открытие, которое сможет привести его к желанной цели. К сожалению, по большей части он только дразнил себя ложными надеждами, лишь мельком схватывая суть своих идей. Только две из них, разработанные им детально, привели его ближе всего к успеху: метод окраски нервной ткани хлористым золотом и клиническое применение кокаина.
    Как мы увидим, второй случай был чем-то большим, нежели просто попыткой прославиться, и проблемы, которые он поставил, заслуживают его описания.
    Вот что писал о нем сам Фрейд:
    
     Здесь я могу задним числом рассказать, как по вине своей невесты я не прославился уже в те молодые годы. Побочный, но глубокий интерес побудил меня в 1884 году получить от «Мерка» в то время малоизвестный алкалоид, кокаин, чтобы изучить его физиологическое воздействие. В разгар этой работы передо мной открылась возможность поездки к моей невесте, с которой я был в разлуке в течение двух лет. Я быстро завершил опыты с кокаином и в своей публикации довольствовался предсказанием, что скоро будут найдены новые применения этого средства. Я даже предложил своему другу, офтальмологу Кёнигштейну, исследовать возможность применения анестезирующих свойств кокаина на больном глазу. Возвратившись из отпуска, я узнал, что не он, а другой мой друг, Карл Коллер (сейчас он в Нью-Йорке), которому я также рассказывал о кокаине, провел решающие опыты на глазах животных и продемонстрировал их на Конгрессе офтальмологов в Гейдельберге. Поэтому Коллер по праву считается изобретателем местной анестезии с помощью кокаина, которая оказалась столь важной для малой хирургии; но я не держу зла на невесту за эту помеху.
    
    Начальное и конечное замечания Фрейда наводят на мысль о том, что кого-то следовало винить. Есть много свидетельств того, что Фрейд в действительности считал виновным себя. «Я упомянул об этом свойстве алкалоида в своей работе, но не подверг его детальному исследованию». В разговоре он обычно приписывал это упущение своей «лени».
    Первое упоминание темы кокаина появляется в письме Фрейда от 21 апреля 1884 года, в котором он сообщает сведения о «терапевтическом проекте и связанной с ним надежде»:
    
     Я ознакомился с литературой о кокаине, содержащемся в листьях коки, которые жуют некоторые индейские племена для снятия напряжения и усталости. Немцы испытывали кокаин на солдатах и сообщали, что он увеличивает их жизненную силу и повышает стойкость. Я раздобыл немного кокаина и попробую испытать его воздействие, применив в случаях сердечных заболеваний, а также нервного истощения, в особенности при ужасном состоянии отвыкания от морфия. Возможно, над проблемой применения кокаина работают другие; может быть, из этого ничего не получится. Но я определенно испытаю его воздействие, а ты знаешь, что, когда человек упорно стремится к чему-либо, рано или поздно он добивается успеха. Нам нужна всего одна такая удача, чтобы начать думать о собственном доме. Но не питай чрезмерных надежд, что на этот раз нас ждет успех. Как ты знаешь, темпераментному исследователю нужны два фундаментальных качества: он должен быть энергичным в своей попытке, но критичным в своей работе.
    
    Фрейд взялся за работу, не строя никаких планов и не особенно рассчитывая на успех. «Я полагаю, кокаиновый метод окажется сродни другому моему методу; менее значительным, но все же чем-то вполне приемлемым». Первым препятствием оказалась стоимость кокаина, который он заказал у компании «Мерк» из Дармштадта; вместо ожидаемой им цены в 33 крейцера (6 пенсов) за грамм кокаина с него запросили 3 гульдена 33 крейцера (5 шиллингов и 6 пенсов). Он был обескуражен. Первая мысль была о том, чтобы прекратить исследование, но, оправившись от шока, Фрейд смело заказал грамм в надежде на то, что когда-нибудь сможет за него заплатить. Он сразу же испытал воздействие пяти сотых грамма на себе. Он обнаружил, что кокаин способствует улучшению настроения и вызывает ощущение сытости, «сняв бремя всех забот», но не притупив его ум. Свойство кокаина притуплять голод навело Фрейда на мысль об использовании его как средства против рвоты.
    Он решил предложить это средство своему другу Фляйшлю. Эрнст фон Фляйшль-Марксоу (1846–1891), чья дружба много значила для Фрейда и о чьей безвременной кончине он позже глубоко скорбел, являлся в то время также ассистентом Брюкке. Он был молодым, красивым, полным энергии человеком, прекрасным оратором и блестящим педагогом. Фляйшль обладал чарующими и приятными манерами, присущими старому венскому обществу, прекрасным даром собеседника. Эти качества непривычно контрастировали с его патетической ролью героя и мученика физиологии. Из-за небрежности при анатомическом исследовании он занес себе инфекцию. Ампутация большого пальца правой руки спасла его от смерти. Но продолжающийся рост невромы требовал повторных операций. Его мучили сильные боли. Тем не менее этот человек продолжал экспериментальную работу, а во время бессонных ночей изучал физику и математику, санскрит. Когда боль стала непереносимой, ему пришлось прибегнуть к морфию, к которому он впоследствии болезненно пристрастился. В разгар его мучений, последовавших за попытками освободить себя от этого пристрастия, Фрейд предложил ему использовать вместо морфия кокаин. (Это было решение, о котором в последующие годы Фрейд горько сожалел.) Причиной такого предложения послужило сообщение, которое он прочитал в «Детройтской терапевтической газете » об использовании кокаина вместо морфия. Фляйшль ухватился за новое средство «как утопающий хватается за соломинку» и в течение нескольких дней постоянно его принимал.
    Фрейд проводит ряд исследований с применением кокаина, в частности использует его как обезболивающее средство при катаре желудка. Результаты использования этого, по словам Фрейда, «волшебного средства» превзошли все ожидания.
    
     Если дела пойдут хорошо, я напишу о кокаине статью и полагаю, что он займет подобающее место среди прочих терапевтических средств, например рядом с морфием, или даже потеснит его. С ним я связываю и другие надежды и намерения. Я регулярно принимаю малые дозы этого вещества против депрессии и несварения, и чрезвычайно успешно. Полагаю, с помощью кокаина можно будет положить конец самой трудноизлечимой рвоте, часто сопровождаемой сильной болью; короче говоря, я только теперь ощущаю себя врачом, так как действительно помог одному пациенту и надеюсь вылечить его. Если дела пойдут подобным образом, мы сможем наконец наладить нашу личную жизнь и поселиться в Вене.
    
    Он послал немного кокаина Марте для общего укрепления организма, настойчиво рекомендовал его своим друзьям и коллегам, как для личного употребления, так и для их пациентов, а также давал его своим сестрам. С современной точки зрения Фрейд быстро становился угрозой для общества. Естественно, что он и не подозревал об опасности своих действий, так как, по его же собственным словам, не обнаруживал у себя каких-либо признаков болезненного пристрастия к этому средству, как бы часто его ни принимал. (Это объясняется тем, что для развития наркотического пристрастия требуется особая предрасположенность, которой Фрейд не обладал.)
    Некоторые из коллег Фрейда разделяли его точку зрения относительно применения кокаина, другие не торопились делать поспешные выводы. Например, Брейер, с его характерной осторожностью, был одним из тех, на кого это «чудо» не произвело особого впечатления.
    Фрейд задумал написать и опубликовать статью о необыкновенных целительных свойствах кокаина, но столкнулся с трудностями в получении литературы по этому вопросу. Помог ему Фляйшль, дав рекомендательную записку в библиотеку Медицинского общества. Здесь Фрейд обнаружил недавно изданный каталог, содержащий полный обзор литературы по данной теме. Теперь (5 июня) он рассчитывал закончить свою статью через две недели. Он завершил ее 18-го числа, и половина этой статьи появилась в «Центральном журнале общей терапии»  Гейтлера на следующий день.
    Эта статья, хотя и давала исчерпывающий обзор по описываемому предмету и являлась лучшей среди всех написанных им ранее работ, по справедливости может оцениваться более как литературное произведение, нежели как оригинальный научный труд. Она отличалась хорошим стилем и простотой изложения. Прошло много лет, прежде чем у него вновь появилась возможность проявить свои литературные дарования. Кроме того, в работах Фрейда никогда больше не повторился подобный стиль, отличавшийся замечательной комбинацией объективности и личной теплоты. Казалось, что он сам был влюблен в контекст. Он использовал выражения, редко встречающиеся в научной статье, например, «восхитительное возбуждение», которое животные проявляют после инъекций кокаина, и ратовал за то, чтобы рекомендовать его «употребление», а не назначать «дозированный прием». Фрейд также яростно протестовал против клеветы, которая была опубликована по поводу применения этого драгоценного средства.
    Начиналась статья подробным изложением древней истории растения коки и его применения южноамериканскими индейцами, затем давались сведения из области ботаники и технология получения кокаина. Фрейд даже сообщает сведения о религиозных ритуалах, связанных с использованием коки, и упоминает мифическую сагу о том, как Манко Капак, величественный сын бога-солнца, прислал ее людям в «дар от богов, чтобы утолить голод, укрепить уставших и заставить несчастных забыть о своих печалях». Из статьи мы узнаем, что известия об этом чудесном растении впервые достигли Испании в 1569 году, а Англии в 1596 году; что австрийский врач и исследователь Шерцер привез в 1859 году на родину из Перу листья коки, которые были посланы химику Ниманну, выделившему алкалоид кокаина из этого растения.
    Затем Фрейд переходит к изложению собственных наблюдений и заключений. Он писал о «состоянии веселья и продолжительной эйфории, не отличающейся ничем от нормальной эйфории здорового человека… Вы ощущаете развитие самоконтроля, жизненной силы и работоспособности… Другими словами, вы находитесь в обычном нормальном состоянии, и вскоре трудно становится поверить, что вы подвергаетесь воздействию какого-либо средства… Длительная интенсивная умственная и физическая работа совершается без какой-либо усталости… Этим результатом наслаждаешься без каких-либо неприятных последствий, наступающих вслед за возбудимостью, вызванной алкоголем… Не возникает абсолютно никакой тяги к дальнейшему употреблению кокаина после первого приема или даже неоднократных приемов этого средства; скорее ощущается некоторое необъяснимое отвращение к нему». Фрейд подтвердил заключение, сделанное Мантегаццем, о терапевтической ценности этого средства, о его стимулирующем и одновременно анестезирующем действии на желудок, о его использовании при депрессии и т. д. Он описал свои наблюдения процесса отвыкания от болезненного пристрастия к морфию с помощью кокаина.
    В своей статье Фрейд высказал предположение (которое позже было подтверждено), что кокаин не оказывает прямого воздействия на мозг, снимая влияние депрессивных факторов на периферийные участки.
    В поспешно написанном заключительном параграфе Фрейд говорит: «Пригодность кокаина и его солей, применяемых в концентрированных растворах для анестезии кожных и слизистых оболочек, предполагает его возможное будущее использование, особенно в случаях локальных инфекций… Применение кокаина, основывающееся на его анестезирующих свойствах, найдет себе место и в других случаях». Впоследствии Фрейд укорял себя за то, что не продолжил исследование данного аспекта проблемы.
    Психология этих самоупреков представляется более сложной. Справедливости ради стоит сказать, что посредством изучения кокаина Фрейд надеялся достичь некоторой степени известности, но не предполагал, что благодаря более тщательной и серьезной работе он мог бы прославиться уже в молодые годы. Он осознал это гораздо позже и горько сожалел о потерянном времени, обвиняя как себя, так и свою невесту. Тем не менее этот его иррационализм уходит глубоко в бессознательное. Кустарник коки привлек его внимание прежде всего своими необыкновенными лечебными свойствами и (уже как результат этого) возможностью прославиться. Нельзя забывать, что в течение многих лет Фрейд страдал от периодических депрессий и апатии, невротических симптомов, которые позднее приняли форму приступов беспокойства (до того, как он прибег к помощи самоанализа). Эти невротические реакции были обострены беспорядком в личной жизни, продолжительной нуждой и другими трудностями. Летом 1884 года он находился в состоянии перевозбуждения из-за предстоящего визита к своей невесте. Кокаин ослаблял его волнение и снимал депрессию. Кроме того, он давал ему необычное ощущение энергии и силы.
    Депрессия, подобно любому другому невротическому проявлению, снижает душевный настрой и уменьшает жизненную силу организма: кокаин восстанавливает тонус. Вот что написал Фрейд по этому поводу Марте 2 июня 1884 года, узнав, что она себя неважно чувствует: «Берегись, моя Принцесса! Когда я приеду, то зацелую тебя до синяков и откормлю так, что ты станешь совсем пухлой. А если ты будешь непослушной, то увидишь, кто из нас двоих сильнее: нежная маленькая девочка, которая плохо ест, или высокий пылкий господин с кокаином в теле.  Во время последнего сильного приступа депрессии я снова принял его, и небольшая доза меня прекрасно взбодрила. В настоящее время я собираю литературу об этом удивительном веществе, чтобы написать поэму в его честь».
    Чтобы приблизить день своей свадьбы, он свернул с прямой стези здравой «научной» работы (по анатомии мозга) на неизвестный короткий путь — путь, который привел его к страданиям вместо успеха. Другому человеку суждено было в скором времени достичь мировой известности, направив разработки этой проблемы на благо человечества. А Фрейду двумя годами позже предстояло подвергнуться презрению за то, что вследствие своей неразборчивой пропаганды «безвредного» и чудесного средства он ввел в употребление то, что его завистники называли «третьим бичом человечества». И в довершение ко всему Фрейду суждено было испытать угрызения совести за когда-то данный своему другу и благодетелю совет заменить морфий на кокаин. Тот болезненно пристрастился к нему, что лишь ускорило его кончину.
    Теперь пришло время рассказать о человеке, «отнявшем» у Фрейда славу. Его звали Карл Коллер. Он был на восемнадцать месяцев моложе Фрейда и работал в офтальмологическом отделении интерном. Его мысли были целиком и полностью сосредоточены на офтальмологии, что делало его скучным для коллег. Коллер энергично пытался отыскать некое обезболивающее вещество, которое можно было бы использовать при глазных операциях. (От применения морфия и хлоральбромида он отказался.)
    В одной из своих более поздних лекций, желая выделить моральную сторону вопроса о славе Коллера, Фрейд рассказал следующий случай:
    
     Однажды я стоял во дворе с группой своих коллег, среди которых находился этот человек. Мимо нас прошел наш коллега, испытывавший сильную глазную боль. (Здесь Фрейд рассказал о том, что такое локализация боли, но я забыл детали этого рассказа.) Я сказал ему: «Мне кажется, я сумею вам помочь» и мы все отправились в мою комнату, где я закапал ему в глаз несколько капель лекарства, которое немедленно сняло его боль. Я объяснил своим друзьям, что это вещество является экстрактом одного растения из Южной Америки, коки, которое, по всей видимости, обладает могущественными возможностями для снятия боли и о котором я готовлю статью. Один из моих коллег с необычайным интересом в глазах, Коллер, не сказал ничего, но несколько месяцев спустя я узнал, что он начал революционизировать глазную хирургию с помощью применения кокаина, делая легкими до этого невозможные операции. Единственный способ совершить важное открытие: исключительно сосредоточить свои мысли на одном главном интересе.
    
    Фрейд начал некоторые исследования с целью определить возрастание мускульной силы под воздействием кокаина. Он пытался выяснить, является ли это субъективной иллюзией или объективной действительностью. В этих опытах он сотрудничал с Коллером. Они оба проглотили некоторое количество кокаина и, подобно любому другому человеку, отметили онемение рта и губ. Это значило гораздо больше для Коллера, чем для Фрейда.
    Коллер ознакомился со статьей Фрейда в июле и в начале сентября, после долгих размышлений, воспользовавшись отъездом Фрейда в Гамбург, появился в Институте патологической анатомии Штриккера, неся в руках пузырек с белым порошком. Он сказал ассистенту Штриккера, доктору Гертнеру, что у него есть основания полагать, что этот порошок анестезирует глаз. Данное вещество они успешно опробовали на глазах лягушки, кролика, собаки и человека, а затем и на своих собственных. В начале сентября Коллер написал работу по результатам своих исследований и убедил доктора Бреттауэра выступить с докладом на эту тему (включая практические демонстрации) на Конгрессе офтальмологов, который должен был состояться 15 сентября в Гейдельберге. А 17 октября он сам выступает с этой работой в Вене перед Медицинским обществом и вскоре после этого опубликовывает ее. Лишь вскользь в ней упоминается имя Фрейда: «Кокаин привлек к себе значительное внимание венских врачей благодаря тщательному сбору материалов и публикации интересной терапевтической статьи моего коллеги доктора Зигмунда Фрейда».
    Фрейд также обратил внимание на способность кокаина вызывать онемение и предложил своему другу Леопольду Кёнигштейну использовать его для смягчения боли при определенных глазных недугах, что тот добросовестно и с успехом выполнил. Он, так же как и Коллер, написал на основе своих наблюдений работу, но опоздал с ее публикацией от Коллера на несколько недель. Из-за этого ему пришлось сослаться в своей статье на рабюту Коллера и (по настоянию друзей, и в частности Фрейда) отказаться от собственных притязаний на приоритет.
    Несмотря на непорядочность Коллера по отношению к Фрейду, последний оставался с ним в самых дружеских отношениях. Именно к нему и Кёнигштейну Фрейд обратился за помощью, когда потребовалось поставить точный диагноз его отцу, жаловавшемуся на ухудшение зрения одного глаза. Не кто иной, как Коллер, безошибочно поставил диагноз глаукомы и выступил вместе с Фрейдом анестезиологом в проводимой Кёнигштейном операции. Во время операции Коллер вскользь заметил Фрейду, что в данной процедуре принимают участие все лица, которым медицина обязана открытием анестезирующего свойства кокаина. Фрейд наверняка был горд тем, что смог помочь и доказать отцу, что в конце концов из него что-то вышло.
    Фрейд оставался с Коллером в самых дружеских отношениях. Он был одним из восторженных его друзей, который поздравил Коллера с успешным исходом дуэли с антисемитским коллегой. Он был также крайне расстроен, когда позже узнал о тяжелой болезни Коллера. Последнее упоминание о нем содержится в письме Фрейда, в котором он поздравляет Коллера с его назначением в Утрехт и выражает надежду навестить его там, будучи проездом из Парижа.
    Позднее Коллер эмигрировал в Нью-Йорк, где (как ранее предсказал Фрейд) сделал успешную карьеру. Но вернемся на несколько лет назад, когда Коллер совершил «симптоматическую ошибку». При опубликовании своей статьи он сослался на работу Фрейда как на датируемую августом вместо июля, создавая таким образом впечатление, что его статья была написана одновременно со статьей Фрейда, а не после нее. И Фрейд, и Обершгейнер заметили эту «ошибку» и исправили ее в последующих публикациях. Спустя некоторое время Коллер утверждал, что статья Фрейда появилась на целый год позже сделанного им открытия, которое в силу этого обстоятельства становилось совершенно независимым от Фрейда.
    Как правило, предполагалось, что Фрейд, должно быть, испытал огромное разочарование, а также недовольство собой, прослышав об открытии Коллера. Довольно интересно, что это было с овеем не так. Вот что писал Фрейд по этому поводу:
    
     Вторая полученная мною новость приятнее. Один из моих коллег нашел поразительное применение для коки в офтальмологии и сообщил о нем Гейдельбергскому конгрессу, где это сообщение вызвало всеобщее возбуждение. За две недели до того, как я уехал из Вены, я посоветовал Кёнигштейну попробовать сделать нечто подобное. Он тоже кое-что открыл, и сейчас между ними идет спор. Они решили представить свои открытия мне и попросить меня быть судьей в вопросе о том, кто из них должен первым опубликовать свою статью. Я посоветовал Кёнигштейну зачитать свою статью одновременно со статьей Коллера перед Медицинским обществом. Во всяком случае, все это на пользу коки, а за моей работой остается репутация первой, рекомендовавшей коку для венских коллег.
    
    Фрейд же, очевидно, в то время все еще считал тему кокаина, так. сказать, только своей собственностью и поэтому не обратил особого внимания на притязания Коллера. Он продолжал экспериментировать, применяя кокаин при различных болезнях, считая внутреннее употребление этого средства наиболее эффективным. Прошло много времени, пока он смог усвоить горькую истину, что использование кокаина Коллером оказалось практически единственным ценным его применением.
    Когда Физиологический клуб открылся вновь на осеннюю сессию, Фрейд получил много поздравлений за свою статью о кокаине. Профессор Рейс, директор глазной клиники, сказал ему, что это вещество «произвело революцию». Профессор Нотнагель, вручая ему некоторые из своих статей, упрекнул Фрейда за то, что тот не опубликовал эту статью в его журнале. Тем временем Фрейд экспериментировал на диабете, который надеялся вылечить с помощью кокаина. В случае успеха он смог бы жениться на год раньше и стать богатым и знаменитым человеком. Но из этого ничего не вышло. Затем его сестра Роза вместе со своим другом, корабельным хирургом, проводит ряд успешных опытов по использованию кокаина для предотвращения морской болезни, и Фрейд опять надеется на успех. Он выразил намерение проверить действие кокаина после того, как испытает головокружение, раскачиваясь на качелях, но о результатах этого эксперимента ничего не известно.
    Завязавшаяся борьба между Коллером и Кёнигштейном несколько отрезвила его и открыла глаза на важность того, что произошло. Описывая это, Фрейд говорил, что если бы, вместо того чтобы советовать Кёнигштейну провести эксперименты на глазу, он сам больше в них верил и не уклонялся бы от самостоятельного их выполнения, то не прошел бы мимо «фундаментального факта» (то есть анестезии), как это случилось с Кёнигштейном. «Но меня сбили с пути таким большим неверием со всех сторон». Это было первым упреком в свой адрес. А немного позднее он написал Минне, своей будущей свояченице: «Кокаин создал мне хорошую репутацию, но львиная доля успеха ушла к другому». Ему пришлось заметить, что открытие Коллера произвело «громадную сенсацию» во всем мире.
    Давайте вернемся к истории Фляйшля, которая имела крайне важное значение для Фрейда не только в связи с кокаином. Фрейд вначале восхищался Фляйшлем на расстоянии, но после ухода из Института Брюкке узнал его ниже. Например, в феврале 1884 года он говорит о своей «близкой дружбе» с Фляйшлем. Еще раньше он писал о нем следующее:
    
     Вчера я был с моим другом Эрнстом фон Фляйшлем, которому до тех пор, пока не узнал Марту, завидовал во всех отношениях. Теперь у меня по сравнению с ним есть одно преимущество. Он был помолвлен в течение 10 или 12 лет с какой-то девушкой, которая была согласна ждать его сколько угодно и с которой он теперь расстался по неизвестной причине. Он в высшей степей ш выдающийся человек, для которого и природа, и воспитание сделали все возможное. Богатый, натренированный во всевозможных физических упражнениях, с печатью гения в своих энергичных чертах, красивый, с прекрасными чувствами, одаренный всевозможными талантами и способный формулировать оригинальное суждение по большинству вопросов, он всегда был моим идеалом, и я не мог успокоиться, пока мы не стали друзьями, и я смог испытать чистое наслаждение от его способностей и репутации.
    
    Он обещал Фляйшлю не выдавать его «секрета» насчет того, что тот изучает санскрит. Затем последовала длинная фантазия на тему о том, какой счастливой мог бы сделать Марту человек с такими преимуществами, однако Фрейд прервал ее, чтобы утвердить собственное притязание на Марту. «Почему я не могу хоть раз иметь больше того, что заслуживаю?»
    По другому случаю он писал: «Я восхищаюсь им, испытываю к нему интеллектуальную страсть, если позволительно сказать такую фразу. Его закат действует на меня, как разрушение священного храма подействовало бы на античного грека. Я люблю его не столько как человеческое существо, а как одно из драгоценных достижений Творца. И тебе совсем не следует быть ревнивой».
    Но этот чудесный человек безмерно страдал. Непереносимая невралгия, изнурявшая его в течение десяти лет, добивала его. Рассудок Фляйшля под воздействием больших доз морфия стал периодически мутнеть. Фрейд получил первое представление о его состоянии во время краткого визита к нему в октябре 1883 года. «Я с полной безутешностью спросил его, куда все это могло привести. Он сказал, что родители считают его великим ученым и что, пока они живы, он будет стараться продолжать свою работу. После их смерти он покончит с собой, ибо, по его мнению, ему долго не продержаться. Было бы бессмысленно стараться утешить человека, который столь ясно видит свою ситуацию». Двумя неделями позже у них была еще одна волнующая беседа, о которой Фрейд вспоминал: «Он не из тех людей, к которым можно приблизиться с пустыми словами утешения. Его состояние в точности столь безнадежно, как он говорит о себе, и никто не может ему возразить…» «Я не могу выносить, — сказал он, — заставлять себя делать все с усилием в три раза большим, чем это требуется другим, когда я так привык делать дела легче, чем они. „Никто другой не вытерпел бы того, что я терплю“, — добавил он. А я знаю его достаточно хорошо, чтобы ему верить».
    Как упоминалось выше, Фрейд впервые назначил ему кокаин в начале мая 1884 года в надежде на то, что с его помощью Фляйшль избавится от морфия, и на некоторое время данное средство оказалось очень действенным. Фрейд регулярно навещал Фляйшля, помогал привести в порядок его библиотеку и так далее. Однако вскоре состояние Фляйшля ухудшилось. Однажды, придя к нему, Фрейд не мог достучаться в дверь. Позвав на помощь Оберштейнера и Экснера, он обнаружил Фляйшля лежащим на полу в полубессознательном состоянии. Пару дней спустя Бильрот, который ранее провел несколько безуспешных операций на большом пальце его руки, попытался применить под наркозом электрическую стимуляцию; как и следовало ожидать, состояние Фляйшля значительно ухудшилось.
    Фляйшль разделял оптимистическую точку зрения Фрейда на важное значение кокаина и, когда краткий перевод статьи Фрейда был опубликован в декабре 1884 года в «Сент-Луисском медицинском и хирургическом журнале », добавил туда заметку, описывающую собственное удачное использование кокаина в связи с отвыканием от морфия. Он считал, что эти два лекарственных средства являются антитетическими.
    В январе 1885 года Фрейд надеялся с помощью кокаина облегчить невралгические боли Фляйшля, но, по всей видимости, из этого ничего хорошего не получилось. Однажды в апреле Фрейд просидел с ним всю ночь. Все это время Фляйшль находился в теплой ванне. Фрейд написал, что это абсолютно непередаваемо, так как он никогда не испытывал чего-либо подобного; «каждое замечание о глубочайшем отчаянии было законным». Это была первая из многих подобных ночей, которые он провел с Фляйшлем в течение следующей пары месяцев. К этому времени Фляйшль принимал громадные дозы кокаина; Фрейд заметил, что за прошедшие три месяца Фляйшль потратил на кокаин не менее 1800 марок, что означало прием целого грамма кокаина в день. 8 июня Фрейд писал, что эти ужасные дозы сильно повредили Фляйшлю, и, хотя он продолжал посылать кокаин Марте, предостерегал ее от приобретения привычки. Фрейд писал в это время:
    
     Каждый раз я спрашиваю себя, испытаю ли я когда-нибудь в своей жизни нечто столь же волнующее или возбуждающее, как эти ночи… Его разговор, его объяснения всевозможных запутанных вещей, его суждения о людях нашего круга, его разнообразная активность, прерываемая состояниями полнейшего истощения, облегчаемыми морфием и кокаином, — все это составляет ансамбль, который не может быть описан. Но возбуждение, исходившее от Фляйшля, было таким, что даже перекрывало все эти ужасы.
    
    Среди симптомов кокаиновой интоксикации у Фляйшля отмечались приступы потери сознания (часто с конвульсиями), сильная бессонница и отсутствие контроля над эксцентричным поведением. Постоянное увеличение ежедневной дозы приема кокаина привело в конце концов к белой горячке (с белыми змеями, ползущими по его коже). 4 июня наступил кризис. Придя в тот вечер, Фрейд застал его в ужасном состоянии, поэтому вызвал его лечащего врача Брейера. Фрейд остался у Фляйшля на всю ночь. Это была самая ужасная из всех проведенных в этом доме ночей. Фрейд полагал, что Фляйшль не протянет больше шести месяцев, однако он ошибся — болезнь Фляйшля затянулась на шесть болезненных и мучительных лет.
    Весной 1885 года Фрейд прочитал обзорную лекцию, посвященную кокаину. Он указал, что, хотя медицине известно много средств, оказывающих успокаивающее действие на нервную систему, тем не менее препаратов, способных справиться с депрессией, в ее арсенале недостаточно. Использование кокаина в определенных случаях доказало, что влияние некоторого наносящего ущерб здоровью фактора неизвестной природы, воздействующего на центральную нервную систему, может иногда устраняться химическими средствами. Он признал, что в отдельных случаях болезненного пристрастия к морфию такое применение кокаина не приносит облегчения, тогда как в других случаях оно оказывается крайне ценным. Далее он отметил, что не сталкивался с какими-либо случаями пристрастия к кокаину (это было до того, как Фляйшль начал страдать от кокаиновой интоксикации): «Я не колеблясь советую применять кокаин в подкожных инъекциях по 0,03-0,05 грамма, не беспокоясь о его накапливании в организме».
    Но Фрейд был далек от того, чтобы покончить с этой историей. В последующие месяцы он продолжает интенсивно работать, находя все новые и новые сферы для применения кокаина. Например, он успешно применяет его к пациентам, страдающим гидрофобией, — после того как их горло смазывалось кокаиновым раствором, они снова могли пить воду.
    Однако над головой Фрейда начали сгущаться тучи. В июле в «Centralblatt fur Nervenheilkunde»  появилась первая направленная против Фрейда критическая статья, написанная Эрленмейером, являвшимся редактором этой газеты. Ответ Фрейда был следующим: «Эта статья — напоминание о том, что именно я рекомендовал применение кокаина в случаях болезненного пристрастия к морфию, о чем ни разу не было упомянуто людьми, убедившимися в его ценности. Поэтому можно быть только признательным своим врагам». На медицинском конгрессе, состоявшемся в Копенгагене тем же летом, Оберштейнер горячо защищал Фрейда. Он написал статью в защиту разработок Фрейда, озаглавленную «О применении кокаина при неврозах и психозах»,  оттиск которой вместе с дружеским письмом послал Фрейду в Париж. Он подтвердил ценность применения кокаина в период отвыкания от морфия, ссылаясь на многочисленные случаи, свидетелем которых он был. Но в январе следующего года в статье, посвященной психозам, вызываемым интоксикацией, ему пришлось признать, что продолжительное использование кокаина может приводить к белой горячке, очень схожей с белой горячкой, вызываемой алкоголем.
    В том же 1886 году со всех концов мира в Германию приходят сообщения о многочисленных случаях болезненного пристрастия к кокаину и кокаиновой интоксикации. В мае появляется вторая статья Эрленмейера против Фрейда, в которой он называет кокаин «третьим бичом человечества». Еще в 1884 году Эрленмейер написал книгу, озаглавленную «О болезненном пристрастии к морфию»  и в ее третье издание в 1887 году включил то, что ранее написал о болезненном пристрастии к кокаину в своей первой статье. В конце этой книги он с похвалой отзывается о литературных достоинствах статьи Фрейда о растении кока, однако добавляет: «Фрейд рекомендует без каких-либо ограничений применение кокаина при лечении морфинизма». (Это третье издание рецензировалось не кем иным, как самим Артуром Шницлером, критиковавшим Фрейда.)
    Человек, который пытался облагодетельствовать человечество, или, во всяком случае, создать себе репутацию врачевателя «неврастении», теперь обвинялся в том, что он выпустил зло в мир. Некоторые считали Фрейда человеком с опрометчивым суждением. И это, очевидно, был самый мягкий приговор, который могла вынести его чувствительная совесть самому себе. Он лишь еще более подтвердился из-за печального события, имевшего место немного времени спустя, когда, считая кокаин безвредным средством, Фрейд прописал слишком большую его дозу пациенту, который в результате этого скончался. Трудно сказать, насколько существенно все это повлияло на репутацию Фрейда в Вене. Позже он рассказывал, что эти события привели к «тяжелым упрекам» в его адрес. Не могло исправить положения и то, что чуть позже Фрейд с энтузиазмом поддержал «странные» взгляды Шарко на истерию и гипнотизм. Таков был тот жалкий задний план, на фоне которого Фрейд шокировал венские медицинские круги несколько лет спустя своими теориями по сексуальной этиологии неврозов.
    В своей работе, опубликованной в «Венском медицинском еженедельнике»  9 июля 1887 года, Фрейд дал довольно запоздалый ответ на критику в свой адрес. Поводом этому послужила статья, написанная У.А. Хаммондом, которую Фрейд обильно цитирует в свою поддержку. У него были две линии защиты. Первая заключалась в том, что никакого пристрастия к кокаину не было (тогда) известно, кроме как в случаях болезненного пристрастия к морфию, с предположением о том, что остальные люди не могут стать жертвой такого пристрастия. Укоренение любой привычки, как тогда обычно полагали, было не прямым результатом употребления вредного наркотика, а обусловливалось некоторой особенностью пациента. В этом Фрейд был, конечно, абсолютно прав, но в то время этот аргумент звучал неубедительно.
    Вторая линия защиты была более сомнительной. Вариативный фактор, отвечающий за неопределенное воздействие кокаина на различных людей, Фрейд приписал лабильности кровеносных сосудов: если давление в них стабильное, кокаин не оказывает воздействия; в других случаях он содействует гиперемии, а в некоторых — вызывает токсический эффект. Так как заранее это невозможно определить, существенно важно воздерживаться от подкожных инъекций кокаина при любых внутренних или нервных болезнях. При внутреннем употреблении кокаин безвреден, а при подкожных инъекциях иногда опасен. Фрейд снова утверждал, что случай Фляйшля (не называя его имени) является первым случаем излечивания от болезненного пристрастия к морфию посредством использования кокаина.
    В русле этой второй линии защиты, которая могла быть обусловлена лишь бессознательными факторами, Фрейд совершил особенно тяжелую ошибку. В январе 1885 года он пытался облегчить боль при невралгии тройничного нерва посредством инъекций кокаина внутрь нерва. Это не принесло успеха, возможно, из-за отсутствия хирургического опыта. Но в этом же году У.Х. Холстед, знаменитый американский хирург и один из основателей современной хирургии, успешно ввел себе кокаин внутрь нервных стволов и таким образом положил начало блокаде нервных стволов. Однако он дорого заплатил за свой успех, ибо приобрел сильное пристрастие к кокаину, и потребовался долгий курс госпитального лечения, чтобы от него освободиться. Таким образом, Холстед стал одним из первых кокаиновых наркоманов.
    Когда Фляйшлю был предложен кокаин, он немедленно стал вводить его себе в форме подкожных инъекций. Годы спустя Фрейд утверждал, что никогда не имел в виду этого, а прописал данное средство лишь для внутреннего употребления. Однако нет никаких свидетельств того, что он протестовал против «неправильного» употребления этого средства Фляйшлем, но есть доказательства, что сам он выступал в поддержку подкожных инъекций кокаина для случаев, подобных случаю Фляйшля, то есть при отвыкании от морфия, и, по-видимому, также их делал. Как раз его руководитель, профессор Шольц, незадолго до этих событий усовершенствовал технику ввода иглы для подкожных инъекций, и Фрейд прекрасно овладел ею. Он много раз применял ее в последующие десять лет для различных целей, и в одном из своих трудов с гордостью упоминает о том, что никогда не занес никому никакой инфекции. С другой стороны, в его сновидениях тема инъекций неоднократно встречается в связи с темой вины.
    В статье, написанной им в свою защиту в 1887 году, содержится намек на то, что при применении кокаина шприц для подкожных инъекций является источником опасности. В ссылках на свои предыдущие работы Фрейд опускает любое упоминание о статье 1885 года, в которой горячо выступал в защиту инъекций. Эта последняя статья также не включена в список его трудов, который в 1897 году Фрейду пришлось подготовить для присвоения ему профессорского звания. В его архиве также нет ни одного экземпляра этой статьи. По всей видимости, знание о ней было полностью вытеснено. Что поучительно в этой истории с кокаином, так это тот свет, который она проливает на присущий Фрейду способ работы. Его великой силой, хотя иногда также его слабостью, было совершенно необычное уважение, которое он питал к единичному факту. Это действительно очень редкое качество. В научной работе люди постоянно опускают единичное наблюдение, если оно не кажется стоящим в какой-либо связи с другими данными или общим знанием. С Фрейдом было не так. Единичный факт очаровывал его, и он не мог выбросить его из головы до тех пор, пока не находил ему некоторого объяснения. Практическая ценность этого качества ума зависит от другого качества: суждения. Факт, подвергаемый рассмотрению, может в действительности быть маловажным, а его объяснение — не представлять интереса; на этом пути лежит чудачество. Но такой факт может быть до этого времени скрытой жемчужиной или крупицей золота, которая указывает на рудную жилу. Психология все еще не может объяснить, от чего зависят нюх или интуиция, которые ведут исследователя к чему-то важному, не к открытию отдельной вещи, а вещи как частицы мироздания.
    Когда, например, Фрейд обнаружил в себе ранее неизвестные ему чувства к своим родителям, он немедленно ощутил, что они не являются свойственными только ему одному, и обнаружил нечто присущее всем людям: Эдип, Гамлет и другие образы вскоре промелькнули в его мозгу.
    Завладевая простым, но важным фактом, Фрейд пытался доказать его универсальность или общность с другими фактами. Мысль о собирании статистических данных по каждому вопросу была для него неприемлема. За это его часто упрекали, не понимая, что так работает ум гения.
    Однако данное качество можно также рассматривать как слабость. Это относится к тем случаям, когда критическая способность не выполняет своей обязанности по определению того, является ли данный единичный факт действительно важным или нет. Такая неудача наиболее часто вызывается вмешательством некоторой другой идеи или чувства, которые оказываются связанными с этой темой. В истории с кокаином имеют место как успех, так и неудача; отсюда и наш интерес к ней. Экспериментируя на самом себе, Фрейд заметил, что кокаин может парализовывать некоторый «расстраивающий элемент» и посредством этого высвобождать все его жизненные силы. Он обобщил это единичное наблюдение и был озадачен, почему у других людей это вело к болезненному пристрастию и в конечном счете к интоксикации. Он справедливо заключил, что эти люди обладали каким-то патологическим элементом, от которого он был свободен. Прошло много лет, прежде чем он смог разобраться в этом вопросе.
    Но, сделав единичное наблюдение о болезненном пристрастии Фляйшля к кокаину, он неправильно связал его с подкожными инъекциями. Его чувство вины должно было на чем-либо сфокусироваться. И оно сфокусировалось на ужасной игле, рекомендация им которой теперь должна была подвергнуться уничтожению. Не многие будут отрицать, что этот выбор хорошо согласуется с объяснением, данным ранее по поводу его укоров в свой адрес.
   
            Глава 7
     Помолвка (1882–1886)
    
    Если мы хотим составить представление о том или ином человеке, о его личности, нам необходимо ознакомиться с некоторыми подробностями его интимной жизни. Ничто не раскрывает личность так полно, как чувство любви к другому человеку.
    Чувства любви и нежности строго связывались у Фрейда с семейной жизнью. Но о своих эмоциональных переживаниях, связанных с невестой, а впоследствии и женой, Фрейд никогда не говорил и не писал. Да и сама старая леди в разговорах, касавшихся первых дней их помолвки, чарующе улыбалась, воскрешая в своей памяти тот счастливый период. Информация, которую она сообщала собеседнику, носила скорее фактический, нежели эмоционально окрашенный характер. По ее словам, Фрейд был чудесным и абсолютно совершенным человеком. Только после ее смерти, в конце 1951 года, мне единственному представилась возможность ознакомиться с обширной любовной перепиской, хранившейся в семейном архиве.
    Эти письма чудом сохранились до наших дней. После смерти мужа миссис Фрейд несколько раз собиралась сжечь их и не сделала этого лишь по просьбе своей дочери. После помолвки Фрейд и его невеста решили вести совместную «Хронику»  с намерением сохранить для себя каждый день этого волнующего периода своей жизни и уничтожить все письма в день своей свадьбы. Однако, когда пришел этот день, у нее не хватило решимости расстаться с этим доказательством любви к ней Фрейда. Точно так же и Фрейд не смог уничтожить свой дневник, в который заносил каждый свой шаг на пути к сердцу Марты.
    Как мы уже упоминали, Фрейд впервые испытал любовные муки в 16-летнем возрасте. Его увлечение было чистой фантазией, так как никаких взаимоотношений с предметом его любви — Гизелой Флюс — не было. По всей видимости, Фрейд не испытывал ничего подобного до самой встречи с Мартой, то есть около десяти лет. В одном из писем к ней он говорит, что никогда не обращал внимания на девушек, а теперь сильно платится за свое пренебрежение. Судя по всему, Фрейд не испытывал и особого физического влечения к женщинам. Рассуждая в письме к д-ру Патнему о желании молодых людей иметь больше сексуальной свободы, он тут же оговаривается, что «сам пользовался такой свободой весьма умеренно». Это не удивляет и не кажется странным, когда узнаешь о сверхпоглощенности Фрейда работой в тот период и его обширных сублимациях, проистекающих от значительного вытеснения.
    Те, кто был знаком с домашним окружением Фрейда в более поздние годы, могли легко сформировать впечатление о том, что этот брак был результатом обыкновенной любви двух людей, подходящих друг другу духовно и физически. В работах Фрейда об этом нигде ничего не упоминается, кроме того факта, что они были разлучены в течение длительного периода помолвки. А малочисленные доступные данные, например воспоминания его сестры Анны, лишь вводят в заблуждение.
    Насколько все обстояло иначе, видно из его любовных писем. Здесь мы сталкиваемся с огромной и сложной страстью, страстью, в которой сила эмоций, разбуженных ею, поочередно менялась, доходя до высот блаженства и вновь ниспадая до отчаяния, со всевозможными оттенками счастья и несчастья, ощущаемыми с неослабевающей силой.
    Фрейд написал более 900 писем своей невесте. И это вполне объяснимо, так как они были разлучены на три года во время четырехлетнего периода их помолвки. У них вошло в привычку ежедневно писать друг другу, а случайный перерыв в два-три дня являлся таким событием, которое требовало подробного объяснения. Если Фрейд не получал очередного письма, его товарищи подшучивали над ним, говоря, что не верят в его помолвку. В то же время случались дни, когда Фрейд писал по два или даже по три письма. Краткостью изложения он не отличался — четыре страницы считались очень коротким письмом. Были дни, когда его просто захватывал эпистолярный жанр, тогда его письма достигали 12 страниц, исписанных мелким почерком. Сохранилось одно письмо, состоящее из 22 страниц. В самом начале своей переписки Фрейд спрашивает Марту, как ей больше нравится, чтобы он писал латинскими или готическими буквами, и, к огорчению его биографов, она выбрала последнее.
    Перед обсуждением их отношений нелишне представить будущую новобрачную. Марта Бернайс родилась 26 июля 1861 года и была, таким образом, на пять лет моложе Фрейда. Она происходила из еврейской семьи с богатыми культурными традициями. Ее дед Исаак Бернайс служил старшим раввином в Гамбурге во время реформистского движения, которое было направлено против ортодоксального иудаизма в революционные (около 1848) годы, и боролся, не щадя своих сил, чтобы остановить его натиск. Он был родственником Гейне, и его имя неоднократно упоминается в письмах Гейне, который его называет geistreicher Mann,  то есть человеком мудрым и ученым. Как раз его брату, впервые напечатавшему одну из поэм Гейне — в либеральной еврейской газете Vorwarts , которую он редактировал в Париже, — поэт выразил свою благодарность в письме не к кому иному, как к Карлу Марксу. Один из его сыновей, Михаэль, стал профессором истории литературы Мюнхенского университета, достигнув этого положения за счет отречения от своей старой веры, а позднее стал Lehr-Konsul Баварского короля Людвига. Он написал большую книгу о Гёте. Другой брат, Якоб, согласно еврейскому обычаю, надел траур по отступничеству своего брата. Он обучал латинскому и греческому языкам в Университете в Гейдельберге, но отказался заплатить ту цену, которую заплатил брат за звание профессора. Третий брат, Берман, отец Марты, был торговцем, и он также придерживался своей веры.
    Берман Бернайс переехал со своей семьей из Гамбурга в Вену в 1869 году, когда Марте было восемь лет. Она сохранила воспоминание о своей матери, со слезами на глазах покидающей ее любимый Гамбург и успокоившейся только после возвращения в свой прежний дом. Отец Марты стал секретарем хорошо известного венского экономиста Лоренца фон Штейна; отсюда его присутствие в Вене. Холодной ночью 9 декабря 1879 года у него отказало сердце, и он умер на улице. После смерти отца его сын Эли в течение нескольких лет занимал прежнюю должность отца.
    Марта Бернайс была хрупкой, бледной и довольно избалованной девушкой. Ее грациозные манеры привлекали к ней мужчин, так что в поклонниках и обожателях недостатка не было. Это давало Фрейду некоторую почву для ревности. Хотя об этом никогда не упоминается в письмах, мы знаем от самой фрау Фрейд, что до того, как она встретилась со своим будущим мужем, она собиралась выйти замуж за одного почтенного бизнесмена, Гуго Кадиша. От этого брака Марту отговорил ее брат Эли, настаивая на том, что глупо выходить замуж, если не любишь по-настоящему.
    На деликатный вопрос о ее красоте Фрейд выразил свое мнение с присущей ему искренностью: «Я знаю, что ты некрасива в том смысле, как это понимают художники или скульпторы; если ты настаиваешь на точном использовании слов, тогда я должен признать, что ты не являешься красавицей. Но я не льстил тебе в том, что говорил; я не могу льстить; я могу, конечно, ошибаться. Что я хотел сказать, так это то, с каким магическим очарованием ты выражаешь себя своей манерой держаться и своей фигурой, насколько заметно в твоей внешности, какой милой, великодушной и рассудительной ты являешься. Что касается меня, я всегда был довольно безразличен к условной красоте. Но если в твоей маленькой головке еще остается какое-либо тщеславие, я не буду скрывать от тебя, что некоторые признают тебя красивой, даже поразительно красивой. У меня нет своего мнения по этому вопросу». В следующем письме его замечания были не намного более ободряющими для 22-летней девушки: «Не забывай, что „красота“ — понятие преходящее, а нам придется прожить долгую совместную жизнь. Когда привлекательность и свежесть юности проходят, тогда можно говорить о доброте и понимании, то есть о душевной красоте, а это та сфера, в которой ты очаровательна».
    Марта была хорошо образованной и интеллигентной девушкой, хотя ее нельзя назвать интеллектуальной. После замужества все ее внимание было сосредоточено на семье.
    Фрейд постоянно был излишне озабочен ее здоровьем и часто говорил, что у нее только две обязанности в жизни: хорошо выглядеть и любить его. В течение первых двух лет их помолвки он имел обыкновение настаивать на том, чтобы она принимала пилюли Блауда и пила вино, из чего можно предположить, что, подобно столь многим девушкам в этом возрасте, она страдала хлорозом.
    Эли Бернайс женился на самой старшей сестре Фрейда, Анне, 14 октября 1883 года. Многие полагали, что их помолвка предшествовала помолвке Фрейда и что именно вследствие помолвки Эли Фрейд встретился с его сестрой, Мартой. На самом деле все обстояло совершенно иначе — помолвка Фрейда (17 июня 1882 года) предшествовала помолвке Эли почти на полгода.
    Однажды вечером в апреле 1882 года Марта и, очевидно, ее сестра Минна навестили семью Фрейдов. После работы Фрейд обычно торопился домой, чтобы, уединившись в своей комнате, погрузиться в книги. Но в этот раз он задержался при виде веселой девушки, очищавшей от кожуры яблоко и весело болтавшей за семейным столом. Ко всеобщему удивлению, он направился не в свою комнату, а к столу. С первого же взгляда на девушку он влюбился. Однако в течение нескольких недель вел себя сдержанно и загадочно с ней. Но как только осознал всю серьезность своих чувств, поспешил изменить свое поведение, «так как любой соблазн искусственности по отношению к такой девушке был бы нетерпимым». Он ежедневно посылал ей красную розу, не венскую серебряную Rosenkavalier, но с таким же значением; каждая роза сопровождалась запиской на латинском, испанском, английском или немецком языке. Его первым комплиментом ей, который он впоследствии вспомнил, было сравнение ее с прекрасной принцессой, чьи губы были словно розы, а зубы — жемчуга. Отсюда пошло его первое любимое имя для нее — Принцесса.
    В последний день мая они впервые разговаривали друг с другом наедине, бродя, держась за руки, по склонам горы Каленберг. В тот же день в своем дневнике Фрейд рассуждает о том, насколько ее чувство к нему соответствует его чувству к ней. Поводом для таких мыслей послужил, очевидно, ее отказ от маленького подарка — букета из дубовых листьев. Фрейд расценил этот жест как холодность, а дуб с тех пор стал ему ненавистен. На следующий день, прогуливаясь с Мартой и ее матерью по Пратеру, он столь подробно расспрашивал девушку о ее жизни, что, придя домой, она рассказала об этом своей сестре Минне и спросила: «Что ты об этом думаешь?» И получила довольно язвительный ответ: «Со стороны господина доктора очень любезно уделять нам так много внимания».
    8 июня Фрейд застал Марту за работой над нотным альбомом для ее двоюродного брата Макса Мейера и заключил, что опоздал со своими ухаживаниями. Но всего пару дней спустя она была с ним очень мила, и, гуляя в Мёдлингском саду, они нашли сдвоенный миндаль, который венцы называют Vielliebchen и который требует фанта с каждой стороны в форме подарка. Но теперь тяготение друг к другу было явно взаимным, и в первый раз у Фрейда появилась надежда. На следующий день она послала ему испеченный собственноручно пирог, чтобы Фрейд «препарировал его». Перед отправкой пирога, однако, от него прибыл экземпляр «Дэвида Копперфилда»  поэтому к пирогу она приложила записку с несколькими теплыми словами благодарности, подписавшись «Марта». Спустя еще два дня, 13 июня, она обедала с его семьей, и он завладел карточкой с ее именем в качестве сувенира; поняв этот жест, она под столом коснулась его руки. Это не прошло незамеченным для его сестер, которые, несомненно, сделали собственные выводы. На следующий день, в среду, она снова написала ему несколько строк, которые, однако, он получил лишь в субботу, в день их помолвки. Еще через день они отправились на прогулку, сопровождаемые ее братом, и она сказала Фрейду, что сорвала для него в Бадене цветущую ветку липы, которую подарит ему в субботу. Ободренный этими новостями, Фрейд, который уже получил разрешение писать ей в Гамбург и привилегию называть ее по имени, попытался расширить ее до интимного «Du» («ты»). Поэтому, придя домой, он написал ей свое первое письмо, застенчивое, робкое и тщательно продуманное, прося ее о данной привилегии.
    В ответ на это письмо во время их встречи в субботу в его доме Марта подарила ему кольцо, которое ранее было передано ей ее матерью. Оно было для нее велико, а Фрейд носил его на своем мизинце. Вскоре он заказал для нее точно такое же кольцо, только меньшего размера, так как боялся, что в ее семье заметят пропажу.
    Спустя месяц он написал ей следующее письмо:
    
     Сейчас у меня к тебе трагически серьезный вопрос. Ответь мне честно и искренно, не любила ли ты меня меньше в 11 часов в прошлый четверг, или в тот момент ощущала ко мне раздражительность больше обычного, или, возможно, была, как поется в песне, «неверна» мне. К чему такие церемонные и вроде бы неумные вопросы? Просто появилась возможность покончить с предрассудками. В тот момент, о котором я спрашиваю тебя в письме, мое кольцо разбилось в том месте, куда вставлена жемчужина. Должен признаться, что мое сердце не испытало скорби, я не был охвачен тяжелыми предчувствиями, что наша помолвка ни к чему хорошему не приведет, а также не испытал никакого тяжкого подозрения, что в тот момент ты как раз пыталась забыть обо мне. Все это ощутил бы чувствительный человек, но моей единственной мыслью было, что следует починить кольцо и что трудно избежать подобных инцидентов.
    
    Это случилось, когда знакомый хирург пытался помочь Фрейду справиться с ангиной; из-за острой боли Фрейд ударил костяшками пальцев по столу. А в этот самый момент Марта занималась не чем иным, как поеданием куска пирога. Довольно достоверно известно, что во время очередной ангины это кольцо опять разбилось, и на этот раз жемчужина была потеряна. Спустя год Марта подарила ему новое кольцо, также с жемчужиной. Фрейд же смог купить ей обручальное кольцо лишь в декабре 1883 года (это было довольно обыкновенное кольцо с гранатом).
    Дата решающей субботы, с которой они считали себя помолвленными, 17 июня, была той датой, которую они никогда не забыли. В течение нескольких лет они отмечали 17-е число каждого месяца, но с февраля 1885 года эта дата больше не упоминается в их письмах.
    Тем временем приходилось принимать тщательные меры предосторожности для того, чтобы об их помолвке никто не узнал. Множество конвертов адресовалось Марте от имени одного из ее старых друзей, Фрица Вале, чьи письма, по всей видимости, не должны были возбудить подозрений, так как он сам был помолвлен, но в правом верхнем углу на обратной стороне конверта стояла буква «М», указывающая, от кого в действительности они шли. Ее письма приходили к Фрейду не на домашний адрес, а на адрес одного из коллег Фрейда по Институту Брюкке.
    С начала их знакомства личность Фрейда наверняка произвела на Марту впечатление, тем более что, к удовольствию Фрейда, она нашла его похожим на своего отца. Начиная с этого времени и далее из ее писем видно, что она преданно и глубоко его любила. Однако долгое время Фрейд был склонен сомневаться в ее любви и до конца помолвки укорял ее за то, что он называл primum falsum (главной ложью) их отношений, — что он влюбился в нее на девять месяцев раньше, чем она в него, что она относилась к нему благосклонно вопреки своим склонностям и что ему пришлось пережить ужасное время, когда она пыталась любить его, но не могла. Единственная правда во всем этом заключается, по-видимому, в том, что ее чувству потребовалось больше времени, чтобы принять ту форму страсти, которая вспыхнула в нем с первого момента их встречи (но Фрейда трудно было переубедить в чем-либо). В письме от 9 апреля 1884 года он ссылается на это как на единственную несправедливость, которую она совершила по отношению к нему, но два года спустя признает, что большинство девушек говорят «да», не будучи на самом деле влюбленными; любовь обычно приходит позднее.
    Отношение Фрейда к своей возлюбленной было очень далеко от простого влечения. Это была настоящая grande passion (великая страсть). Ему пришлось испытать на себе всю силу страшного могущества любви, со всеми ее восторгами, слезами и мучениями. Она возбудила все страсти, на которые была способна его сильная натура. Если пламенное ученичество в любви давало когда-либо человеку право авторитетно рассуждать о любви, так этим человеком был Фрейд.
    После очередного свидания он начинал сомневаться в своем счастье, боясь проснуться от блаженного сна. Однако вскоре Фрейд решает покончить со всеми сомнениями, он спрашивает себя, почему он не может хоть раз в жизни иметь больше, чем заслуживает.
    Характерное отвращение Фрейда к компромиссам, уверткам и полумерам относительно действительной правды в полной мере проявило себя в этом самом большом эмоциональном переживании в его жизни. Их взаимоотношения должны были стать полностью совершенными; никакая неясность не допускалась. Временами казалось, что его целью было скорее соединение, нежели союз. Но он понимал, что эта цель непременно должна была натолкнуться на стену, воздвигнутую Мартой, которая, несмотря на доброту и любезность, не была образцом уступчивого послушания. Всего лишь неделю спустя после расставания появился первый слабый намек на его намерение вылепить из нее свой совершенный образ, но этому его желанию никогда не дано было осуществиться. Укоряя его за один экстравагантный подарок, она твердо сказала: «Ты не должен этого делать». Это привело к немедленным самоупрекам Фрейда за данный поступок.
    Однако вскоре появились намного более серьезные причины для беспокойства. Фрейд ревновал Марту к ее двоюродному брату, к которому она питала некогда привязанность. Эта ревность подпитывалась одной из его сестер, довольно злобно сообщавшей ему, какой восторженной была Марта по отношению к некоторым песням, написанным и спетым для нее Максом. Затем Макс привел Фрейда в ярость, заметив, что Марта нуждается в любви, так что без труда найдет себе мужа!
    Фрейд всегда мучил себя много больше, чем кто-либо еще. Но после этого эпизода он написал, что вполне покончил с тем настроением, в котором писал ранее, и что ему стыдно за себя.
    
     Я спрашиваю себя, могло ли быть что-либо более нелепое. Завоевав любимейшую девушку, без каких-либо личных заслуг, всего лишь неделю спустя, как тебе хорошо известно, упрекать ее за резкость и мучать своей ревностью… Когда такая девушка, как Марта, любит меня, как могу я опасаться Макса Мейера или легионов Максов Мейеров?.. Все это было выражением моей неловкой, мучащей себя разновидности глубоко укоренившейся любви… Теперь я отряхнул все это с себя как болезнь… Чувство, которое я питал к Максу Мейеру, произошло от моего недоверия к себе, а не к тебе.
    
    Эта мудрость, однако, не долго господствовала над ним.
    Вскоре Макс отошел в тень из-за более опасной фигуры. Этим «соперником» являлся на сей раз не посторонний для Фрейда человек, а его близкий друг, Фриц Вале. Макс был музыкантом, а Фриц художником, что вызывало у Фрейда озабоченность. Фрейд имел свое мнение об их способности нравиться барышням, и ему действительно однажды сказали, что Фриц имел репутацию человека, способного увести любую женщину от другого мужчины. «Я полагаю, существует общая враждебность между художниками и теми, кто вовлечен в детали научной работы. Мы знаем, что их искусство дает им ключ к женским сердцам, в то время как мы стоим беспомощными перед этой цитаделью и должны сперва помучиться, пока подберем к ней подходящий ключ».
    Фриц был помолвлен с кузиной Марты, Элизой, но долгое время являлся близким другом Марты, появлявшимся с ней в свете и помогавшим разрешать различные ее проблемы. Их отношения были чистыми и дружескими, и лишь однажды она позволила ему поцеловать себя. Более того, это случилось в тот самый день, когда Фрейд и Марта, держась за руки, гуляли по склонам горы Каленберг. Этот неприятный эпизод был позднее передан Фрейду его другом Шёнбергом, которого Фрейд заставил рассказать ему все, что он знал об отношениях Фрица и Марты. Так он узнал о высказанном Фрицем суждении о том, что его положение по отношению к Марте претерпит небольшое изменение, против чего Марта явно не возражала. Конечно, ни Фриц, ни Марта не испытывали по отношению друг к другу какого-либо серьезного чувства.
    Фрейд также поначалу не имел на их счет никаких задних мыслей, хотя и находил тон их переписки неподобающим и непонятным. Затем Шёнберг заметил, что поведение Фрица показалось ему странным, когда тот разрыдался, узнав о помолвке своего друга, и с тех пор, какими бы нежными ни были письма Марты к нему, жаловался на то, что Марта им пренебрегает, а ее письма холодны.
    Шёнберг организовал встречу «соперников» в кофейне для прояснения всех вопросов и восстановления их дружбы. Фриц вел себя более чем странно. Он грозился сначала застрелить Фрейда, а затем себя, если Фрейд не сделает Марту счастливой. Фрейд, находясь в благодушном настроении, в ответ громко рассмеялся. Тогда Фриц нахально заявил, что если он напишет Марте письмо, советуя ей расстаться с Фрейдом, то он уверен, что она его послушает. Фрейд пока еще не воспринимал всего этого со всей серьезностью. Тогда Фриц попросил перо и бумагу и тут же написал ей письмо. Фрейд настаивал на его прочтении, кровь ударила ему в голову; Шёнберг, который также прочел это письмо, был в равной мере шокирован. Оно содержало все то же, что и прежде: «любимая Марта» и «вечная любовь». Фрейд разорвал его в клочья, при этом Фриц покинул их с горьким чувством обиды. Они пошли за ним и постарались привести его в чувство, но он лишь разрыдался. Это смягчило Фрейда, у него самого увлажнились глаза; он схватил своего друга за руку и проводил его домой. Но на следующее утро последовало «отрезвление», и он ощутил стыд за свою слабость. «Тот человек, который вызвал у меня на глазах слезы, должен очень много сделать, прежде чем я прощу его. Он больше не является моим другом, и горе ему, если он станет моим врагом. Я сделан из более прочного материала, чем он, и, если нас сравнить, ему станет ясно, что он мне не ровня. Что касается его вмешательства между мною и Мартой: „Guai a chi la tocca“. Я могу быть безжалостным».
    Фрейд наконец понял истинное положение вещей, хотя Марта не соглашалась с его точкой зрения и, протестуя, говорила, что Фриц был не кем иным, как старым другом. Но теперь Фрейду было ясно, что Фриц в действительности любил ее, хотя и неосознанно. «Решение этой загадки таково: только в формальной логике противоречия несовместимы; в чувствах они прекрасно движутся параллельными путями. Спорить подобно Фрицу — значит отрицать добрую половину жизни. Меньше всего следует отрицать возможность существования таких противоречий в чувствах артистов и людей, которые не сумели подчинить свою внутреннюю жизнь строгому контролю разума». В нем заговорил будущий психолог.
    Марта, однако, не соглашалась ни с одним из его объяснений. Их отношения были не чем иным, как простой дружбой, и сам Фриц уверял в этом Фрейда, когда они встретились несколько дней спустя. Возможно, ее бессознательное знало лучше, так как Марта проявляла характерную реакцию доброй женщины к несчастливому любовнику: огромную жалость. Фрейд решил, что единственное, что ему остается, — это тем или иным путем занять достаточную сумму денег для поездки в Вандсбек, чтобы восстановить нарушенную гармонию. Что он и сделал, прибыв туда 17 июля, в «день их помолвки», и пробыл там десять дней. Это было его первое посещение этого места. В письме, сообщающем о своем приезде, он добавляет: Путь венчает милых встреча, Мудреца сын это знает.  Однако перед отъездом он пережил несколько ужасных моментов. Угроза Фрица приказать Марте бросить Фрейда, так как он доставляет ей мучения, породила у него сомнения относительно власти над ней Фрица, которую, возможно, он переоценивал. Это возбудило громадное опасение. Затем ее письмо, уверяющее Фрица в том, что их отношения остаются полностью неизменными, привело Фрейда в неистовое состояние духа, в котором он часами бродил ночью по улицам.
    Фрейд намеревался скрыть от всех свою поездку в Вандсбек. Это было довольно трудно сделать. Так, он намеревался сообщить Эли, что отправляется пешком в то место, которое эвфемистически называлось Саксонской Швейцарией; однако там предполагалась дождливая погода, что лишало его рассказ правдоподобия. В Вандсбеке он остановился в почтовом отеле. Он собирался здесь встретиться с Мартой, но так, чтобы ее родственники ничего не заподозрили. Прошли дни отчаяния, прежде чем Марте удалось вырваться из дома. «В таких вещах женщины намного умнее мужчин», — говорил Фрейд позднее. Их немногие встречи были очень счастливыми, и по возвращении в Вену Фрейд писал, что запасся силой на сотню лет.
    Вероятно, именно тогда он предложил Марте установить годичный испытательный срок для их отношений; она отвергла эту идею одним словом — «чепуха». Фрейд явно проверял ее и позднее говорил, что если бы их отношения оставались холодными и рассудительными, они определенно расстались бы через неделю навсегда.
    Восстановленное счастье, однако, длилось недолго. Через неделю после возвращения Фрейда вновь одолевает ревность. В периоды прояснения он понимает, что его неверие в любовь Марты проистекает от собственного неверия в свою привлекательность, но это лишь усугубляло ситуацию. У него не было тех чар, которыми обладал Макс. Он отдал бы свою правую руку, лишь бы не терзаться мыслью о том, что Макс и Фриц были ей дороги и что он никогда не сможет их ей заменить. Это была епитимья на искупление грехов за его безразличие к женщинам в юности. Страдание было столь громадным, что он едва удержался от самоубийства. На следующий день отчаяние сменилось яростью. «Когда мне в голову приходит воспоминание о твоем письме к Фрицу и о дне, проведенном нами на горе Каленберг, я теряю всякий контроль над собой, и, будь в моей власти уничтожить мир, включая нас с тобой, и дать ему возможность начать сначала — даже рискуя, что он не сотворит ни Марту, ни меня, — я сделал бы это не колеблясь».
    Пару недель спустя он писал о своей ненависти к Фрицу, которого в других обстоятельствах мог бы полюбить. И добавлял, что Марта никогда не должна пытаться свести их вместе; воспоминание всегда будет слишком болезненным. По ее возвращении в Вену 11 сентября имелись признаки того, что Фриц все еще не был готов покориться изменившемуся положению дел. Вмешался Шёнберг и в своем письме к Марте попытался прояснить сложившуюся ситуацию. А Фрейд открыто заявил ей, что, если она не порвет все отношения с Фрицем, им придется расстаться. Марта вела себя уклончиво и молчаливо; ей было жаль портить отношения с Фрицем. Но Фрейд был непоколебим, и она наконец уступила. Если бы она тогда этого не сделала (как утверждал впоследствии Фрейд), они бы расстались. Сам Фриц не давал больше повода для беспокойства. Но эта рана еще долго оставалась болезненной для Фрейда. Даже три года спустя Фрейд считал эти дни «незабываемыми».
    Но место Фрица вскоре заняли двое других людей, доставлявших еще большее беспокойство Фрейду. Это были ее ближайшие родственники: брат и мать. Эли Бернайс, будучи на год старше сестры, являлся другом дома Фрейдов. Он обладал благородной натурой и талантом дарить нужные подарки. Так, например, Фрейд был ему глубоко признателен за подаренную копию с американской Декларации о независимости. Он даже повесил ее над своей кроватью. Фрейд был одно время очень привязан к нему и позднее говорил, что порвать с ним отношения стоило ему «величайшего усилия». Эли являлся редактором журнала и был расчетливым бизнесменом, поэтому его материальное положение было гораздо выше, чем положение Фрейда. После смерти отца в 1879 году он полностью содержал мать и двух своих сестер, а также помогал семье Фрейда после своей женитьбы на старшей из сестер, Анне. Он обладал менее серьезным взглядом на жизнь, чем Фрейд, который считал его чем-то вроде испорченного ребенка — самый старший ребенок и единственный уцелевший сын в семье (что соответствовало как раз собственному положению Фрейда в семье в течение первых десяти лет жизни). Однако данное суждение Фрейда было определенно ошибочным. Мать Марты, Эммелина Бернайс, урожденная Филипп (13 мая 1830 — 26 октября 1910), была интеллигентной и хорошо образованной женщиной: ее семья происходила из Скандинавии, и она владела шведским языком. Подобно своему мужу, она придерживалась строгих правил ортодоксального иудаизма и воспитывала своих детей в том же духе. Уже одно это было серьезным источником трений, так как Фрейд не имел со всем этим ничего общего и презрительно относился к тому, что для него являлось чистым суеверием. Из уважения к чувствам своей матери Марта во время шаббата, когда запрещалось писать, сочиняла письма тайно в саду, пользуясь карандашом, а не ручкой и чернилами. Такое ее поведение крайне раздражало Фрейда. Он называл Марту «слабовольной» за то, что она не противостоит своей матери. «Эли и не догадывается, какую язычницу я собираюсь из тебя сделать», — сказал он как-то в начале знакомства, и в целом — в практических жизненных делах — он в этом преуспел. В первом упоминании о ее матери Фрейд писал: «Она очаровательна, но отчужденна, и всегда останется такой для меня. Я ищу в ней сходство с тобой, но с трудом нахожу какое-либо. Само ее добросердечие несет в себе некую снисходительность, и она требует восхищения собой. Я предвижу, что между нами будут частые разногласия, но не намереваюсь их избегать. И первое, это из-за того, что она начинает плохо относиться к моему младшему брату, которого я очень люблю; второе связано с моей решимостью относительно здоровья моей Марты; я не хочу, чтобы оно страдало в будущем от уступок дурацкой жалости и привязанности». Двумя чертами, которые он в ней особенно не любил, были, Bo-первых, ее самодовольство и любовь к комфорту, что контрастировало с его страстью тщательного выяснения всех вопросов, какой бы болезненной ни могла оказаться эта процедура; и во-вторых, ее нежелание покориться своему возрасту и поставить интересы своих детей превыше своих собственных, что всегда делала его мать. Она оставалась главой семьи, занимая отцовское положение в доме, а, по его мнению, это была чересчур мужская позиция, на которую он безусловно реагировал отрицательно. Шёнберг, так же как и Фрейд, считал это чистейшим эгоизмом.
    Фрейд явно искал неприятностей и нашел или создал их. В жизни Марты не должно было быть никакого другого мужчины, кроме него, по крайней мере в ее привязанности. Кажется, этот постулат включал в себя также и ее мать. Сама Марта относилась к матери с преданностью и строгим послушанием; решительная воля матери не казалась ей эгоизмом, а была чем-то, чем следовало восхищаться, и без каких-либо возражений. Но ее сестра Минна занимала абсолютно противоположную позицию по отношению к матери. Она не боялась открыто критиковать ее, это являлось первым связующим звеном между нею и Фрейдом. Он четко охарактеризовал этот контраст между сестрами с психологической проницательностью: «Ты любишь ее не очень сильно и как можно более внимательна к ней; Минна любит, но не щадит ее». В то время, в июле 1882 года, Эли гостил у Фрейдов (еще один знак тесной связи между этими двумя семьями). Он был таким дружелюбным и очаровательным, что Фрейду было довольно стыдно за свою скрытность. Но даже тогда он заметил, что в недалеком будущем Эли станет его «самым опасным соперником». А несколько недель спустя Эли, к которому он испытывал такое расположение, стал для него «невыносимым».
    «Возможность» разрыва вскоре представилась. Александр, которому тогда исполнилось всего 16 лет, был взят Эли изучать что-то, что впоследствии могло бы стать его сферой деятельности, и, как было принято в то время, сначала ему ничего не платили. Через девять недель Фрейд (у которого были к этому свои причины) посоветовал брату попросить зарплату и оставить работу в случае отказа или даже задержки. Эли обещал начать платить ему с января (спустя два месяца), и Александр, согласно воле брата, оставил работу. Это обеспокоило Эли, и он пожаловался Фрейду, на что тот ответил в своей характерной бескомпромиссной манере. Эли передал грубость Фрейда своей матери, которая, естественно, встала на сторону сына. Марта, с которой Фрейд полностью обсудил все аспекты этого вопроса, хотя и сожалела о резкости его поведения, поддержала его. Позднее Фрейд говорил, что, не сделай она этого, он бы с ней порвал, так глубоко он чувствовал свою правоту. Однако Марта была очень расстроена разладом между ним и ее семьей и умоляла Фрейда предпринять что-либо, чтобы исправить положение. Он сделал такую попытку, явно за счет собственных чувств. Он послал фрау Бернайс объяснительное письмо относительно своего поведения. Это письмо, разорванное на клочки — вероятно, разгневанной матерью, — сохранилось. Несмотря на несколько напыщенных комплиментов фрау Бернайс, оно в целом довольно резкое и категоричное. Письмо явилось весьма неудачным проявлением дипломатического искусства, в котором Фрейд так никогда и не достиг вершин.
    Однако, по всей видимости, этот инцидент вскоре был забыт, так как Эли ухаживал за старшей сестрой Фрейда. Эли находился в лучшем социальном и финансовом положении, чем кто-либо в семье Фрейда, и поэтому рассматривался как выгодная партия. Спустя год Эли был уже помолвлен с сестрой Фрейда. Зигмунд был очень этим доволен и стал с Эли более дружелюбным, признавая, что тот, должно быть, хороший парень, раз женится на девушке без средств, когда мог бы подобрать себе более богатую невесту. Эти новости подтолкнули, возможно, Фрейда и Марту разгласить свой секрет мамочке, что они и сделали 26 декабря, преподнося ей «Глюке » Шиллера. Мы не знаем, как она восприняла эту новость, но есть указания на то, что это было задолго до того, как она смирилась с выбранным Мартой поклонником без средств и перспектив на будущее и, более того, с человеком, который явно не испытывал симпатии к ее религиозным взглядам.
    В письме к Минне от 22 января Фрейд писал: «Мы честно признаем, что были крайне несправедливы к Эли. Во всех важных делах он показал себя благородным и понимающим человеком».
    В январе влюбленные начали вести записи о своей помолвке — чтобы перечитывать их в отдаленном будущем, — дав им заглавие «Geheime Chronik»  («Секретная хроника»), полагая, что, так как они живут в одном городе, лишь немногие письма будут напоминать им в будущем об этих волнующих днях. Они писали поочередно; это была комбинация дневника и исповеди. Первая запись Фрейда содержала следующее:
    
     Во мне скрыта некая храбрость и смелость, которую нелегко запугать или уничтожить. Когда я строго исследую себя, более строго, нем это делает моя любимая, я нахожу, что Природа отказала мне во многих талантах и даровала мне очень мало, из той разновидности таланта, который завоевывает признание. Но она наделила меня бесстрашной любовью к истине, острым глазом исследователя, правильным восприятием ценностей жизни и даром много работать и находить в этом удовольствие. Для меня достаточно этих наилучших отличительных черт, чтобы считать терпимым свое жалкое положение в других аспектах… Мы будем идти вместе по жизни, столь легко постижимой в ее ближайших целях, но такой непостижимой в ее конечной цели.
    
    Они совместно изучали историю и поэзию «не для того, чтобы приукрасить, а для того, чтобы прожить жизнь».
    В марте 1883 года враждебность Фрейда к Эли воскресла вновь и на этот раз была сильнее, чем прежде. В то время его неодобрение поведения Эли, причины которого не могут быть здесь названы, продолжало существовать и не утратило силы даже после брака Фрейда. Марта до некоторой степени разделяла его чувства. Его недовольство возросло из-за поддержки Эли решения своей матери переехать в Гамбург. Как утверждал сам Фрейд, он не пошел на свадьбу Эли с его сестрой Анной в октябре 1883 года именно по этой причине, хотя частично это можно отнести на счет его нелюбви к формальным процедурам. Все происходило, как и было положено, торжественно и шикарно. Позже Фрейд описал эту церемонию (по слухам) как «просто отвратительную»; тогда он еще не задумывался, что придет и его время пройти через это.
    Восемнадцать месяцев спустя Фрейд столкнулся на пороге своего дома с Эли, пришедшим с визитом. Они молча поклонились друг другу. Тогда Фрейд, воспользовавшись отсутствием Эли, пошел навестить свою сестру, чтобы поздравить ее с рождением первого ребенка. Однако он дал ей ясно понять, что вовсе не пришел мириться с ее мужем.
    В 1892 году Эли отправился в США по делам, а годом позже перебрался туда на постоянное жительство с семьей. Обосновались они в Нью-Йорке. К этому времени антипатия Фрейда заметно поугасла. Он не только помог своему шурину в преодолении финансовых трудностей, связанных с отъездом, но также оставил на год у себя в доме одного из двоих его детей, чтобы семья Эли могла устроиться в новой стране. До конца своих дней эти двое мужчин оставались в дружеских отношениях. Семейные чувства устояли, и годы спустя Фрейд принял предложение своего одаренного племянника, Эдварда Л. Бернайса, перевести и подготовить для публикации в Америке «Лекции по введению в психоанализ». 
    Но вернемся к более раннему периоду, когда Фрейд и Эли находились в ссоре. Фрейд более не хотел встречаться с Мартой у нее в доме, и в течение двух месяцев они виделись лишь на улице или в переполненной квартире Фрейдов. Эти неприятные обстоятельства изменились, только когда он получил собственную комнату в больнице, где Марта имела обыкновение навещать его. Фрейд потребовал от нее умерить ее нежность по отношению к другим, осмотрительнее выбирать друзей и всегда принимать его сторону в ссорах с ее братом и матерью. Фактически она должна была осознать, что более принадлежит не им, а исключительно ему. Кроме того, она должна была отказаться от них, а также от своих «религиозных предрассудков». Марта не могла ничего поделать, но молчаливо этому противилась и надеялась на более мирные времена. Но именно такое отношение молчаливого противодействия и «уклонения» более всего раздражало Фрейда: он предпочитал конфликт молчаливому уклонению.
    Начал осуществляться план матери Марты, связанный с переездом в Гамбург. Шёнберг горячо протестовал против отъезда его невесты (Минны), но безрезультатно. Он говорил о фрау Бернайс как об эгоистичной старухе. Эли благосклонно отнесся к данной идее своей матери, несомненно полагая, что в ее отсутствие у него будет более спокойное существование. Мольбы и протесты Марты были не настолько энергичными, как того желал Фрейд — еще один источник разногласий, — но для нее желание матери являлось законом. В конце концов настал день отъезда, и Фрейд во второй раз был разлучен с Мартой (17 июня 1883 года), и теперь на абсолютно неопределенный срок. Марта пыталась его успокоить, говоря, что они едут лишь посмотреть и прикинуть, смогут ли там жить, а окончательное решение еще только предстоит вынести. Впоследствии Фрейд часто упоминал об этом обмане.
    Фрейд очень беспокоился, не вызвано ли слабое здоровье Марты — ее бледные щеки и синие круги под глазами — его пылкими объятиями во время их нечастых встреч в неблагоприятных условиях. Это было первым намеком на то, что позднее он описал как невроз страха помолвленных пар. Но предстоящая разлука, связанная с ее отъездом в Гамбург, гораздо тяжелее угнетала его, нежели ее. В то время его положение было определенно печальным. Он все еще не приступил к исследовательской работе, только благодаря которой могли улучшиться его материальное положение и осуществиться его самая заветная мечта о женитьбе. Но сейчас все его мысли были сосредоточены только на Марте. Сейчас он осознал, что больше не с кем будет поделиться своими радостями и печалями. Его горечь сопровождалась негодованием по отношению к ее матери и брату, которые не приняли во внимание его собственные интересы, и к самой Марте за то, что она практически не сопротивлялась их воле. Целый месяц после ее отъезда он тосковал, не находя себе места, его глубоко чувствующая натура возвела ее отъезд до уровня настоящей трагедии. Мало кто понимал, что с ним происходило. Трудно передать тогдашнее состояние Фрейда, не ознакомившись с его письмами, которые невозможно здесь привести по определенным причинам.
    Как эти двое молодых людей были не похожи друг на друга! С одной стороны, спокойствие и уверенность в своих силах; с другой — повышенная эмоциональная чувствительность, стремление к доминированию и в то же время — неуверенность в себе. Она хотела быть любимой и воспринимала его любовь как свершившийся факт. Его гипертрофированная жажда любви не давала ему покоя. Его душу терзали сомнения по поводу взаимности со стороны Марты, и он требовал от нее новых и новых доказательств ее любви к нему. Как обычно случается в таких случаях, им придумывались всевозможные испытания, чтобы проверить ее любовь. Чаще всего они были неуместными и неразумными. Главное испытание заключалось в полном отождествлении Марты с ним; ее мнений, чувств и намерений с его мнениями, чувствами и намерениями. Она не будет действительно его, если он не сможет увидеть на ней своего «клейма». С первого взгляда должно быть понятно, с кем именно она помолвлена. Тем не менее спустя год Фрейд по-иному взглянул на ее неподчинение ему. Может показаться странным, но его это порадовало, так как он увидел в Марте твердость, что сделало ее для него дороже, чем когда-либо прежде.
    До тех пор пока их интересы совпадали, Марта проходила испытания хорошо, но, когда заходила речь о подчинении или отказе от своих жизненных принципов, она придерживалась собственных взглядов. Обладание, исключительная привязанность, абсолютное совпадение взглядов — все это разбивалось о «стену» твердой личности Марты. И пришло время, когда он наконец понял, что ему не удастся полностью ее подчинить. В конце концов, он менее всего хотел обладать куклой, хотя страстно желал иметь кого-либо, кто разделял бы с ним его борьбу.
    Как правило, помолвленные — а также женатые — пары проходят автоматически через процесс взаимного приспособления под влиянием момента, даже не задумываясь о том, что с ними происходит на самом деле. Фрейд, напротив, с самого начала знал, что перед ним стоит трудная задача, разрешение которой требует времени и определенной последовательности. «Нельзя щадить друг друга, так как это может привести лишь к отчуждению. Если есть трудности, их надо преодолевать». Его ненависть к полумерам и поиск правды, какой бы горькой она ни была, являлись агрессивными чертами его натуры. Фрейд однажды признался, что если бы один ничего не мог найти в другом, что следовало бы исправить, то им вдвоем было бы ужасно скучно. Избранный Мартой путь ухода от неприятностей, по его мнению, мог привести лишь к разрыву. Все эти замечания были высказаны Фрейдом через месяц или два после их помолвки.
    Все указывает на необыкновенное сокрытие Фрейдом своей личной жизни; мы можем предполагать, что у него были на то свои причины. Для высвобождения и проявления его чувств требовались определенные благоприятные условия. Создается впечатление, что даже в своих отношениях с женщиной, которую он так страстно любил, ему часто требовалось высказать какое-либо резкое суждение или враждебную критику, прежде чем он мог довериться себе и высвободить свои дружелюбные чувства. Глубокая мягкость и любовь часто были в нем скрыты более грубым пластом, пластом, который может создать ложное впечатление у исследователей о его натуре. К концу периода их помолвки он сказал Марте, что в действительности ни разу не показал ей свою лучшую сторону; возможно, она так никогда и не проявилась полностью. Но Марта достаточно в нем предугадала, чтобы быть непоколебимо уверенной в том, что в любой сложной эмоциональной ситуации любовь всегда будет выходить у него победителем, и это, несомненно, поддерживало ее в испытаниях, которые ей пришлось перенести.
    Первые две недели разлуки в июне 1883 года были одними из худших в их жизни. Марта в полных нежности и терпения письмах соглашалась стать его «товарищем по оружию», как он того желал, но довольно ясно давала понять, что не собирается поддерживать его в нападках на ее семью. Он писал ей укоряющие письма, обвиняя ее в трусости, слабости и в выборе легких путей вместо того, чтобы храбро идти навстречу сложным ситуациям. Эти упреки достигли кульминации, когда Фрейд написал, что, если она не подтвердит, сколь оправданными были его требования, он вынужден будет признать свое поражение. Он слишком устал, чтобы продолжать борьбу. «Тогда мы прервем нашу переписку. Больше мне нечего будет требовать. Мое стремящееся к тебе сердце умрет. Тогда мне не останется ничего другого, как в жалком одиночестве выполнять свой долг, и со временем ты найдешь во мне непритязательного и заботливого партнера для жизни… Если ты не та, за кого я тебя принимал, это моя вина, что я посватался к тебе, не зная тебя». Она особенно возмущалась его мыслью о ее ослабляющем влиянии на его дух: «Женщина должна смягчать, а не ослаблять мужчину». Ее письма имели желаемый эффект. 1 июля он писал: «Я отказываюсь от того, что требовал. Мне не нужен товарищ по оружию, каким я надеялся сделать тебя; я достаточно силен, чтобы сражаться в одиночку. Больше ты не услышишь резкого слова. Я заметил, что не могу переделать тебя, и потеряю свою любимую, если буду продолжать в том же духе. Я просил у тебя о том, что чуждо тебе, и не предлагал ничего взамен… Ты определенно отказалась от наименее ценной вещи: обязательного участия, на что я рассчитывал всеми своими помыслами и чувствами, но ты осталась для меня, моя драгоценная и нежно любимая».
    Фрейду удалось преодолеть трудный период в их отношениях, не доведя дело до разрыва. «Такие воспоминания делают людей ближе, чем часы, прожитые вместе в согласии. Кровь и страдания, разделенные вместе, создают самые прочные связи».
    О той расстраивающей роли, которую играла бедность Фрейда в эти годы, мы узнаем кое-что в следующей главе. Бедность, без сомнения, являлась первым и единственным препятствием к его соединению со своей любимой, а также веской причиной для возражений со стороны ее семьи против их брака. Его злило, что он не всегда мог подарить ей даже дешевый подарок, но, когда появлялась возможность купить ей что-то, это становилось для него настоящим праздником, «величайшим моментом» в его бесцветной жизни. Однажды он написал ей следующее: «Я примирен с тем, что мы такие бедные. Подумай, если бы успех был прямо пропорционален заслугам индивидуума, не лишились бы мы тогда любовной страсти? Я бы не знал, любишь ли ты меня или полученное мною признание, а если бы я потерпел неудачу, моя леди могла бы сказать: „Я больше не люблю тебя, ты оказался ничего не стоящим“. Это было бы так же ненавистно, как ношение различных униформ, когда ценность человека определяется по воротничку или по груди». И снова: «Когда мы можем все делить поровну — это поэзия в прозе жизни». Фрейд, как и многие люди его времени, отличался излишней щепетильностью, особенно когда речь касалась вещей и действий, считавшихся не совсем пристойными. После одного шокирующего его эпизода он писал Марте: «Кажется, ты не догадываешься, какой я наблюдательный. Ты помнишь, как во время нашей прогулки вместе с Минной ты отошла в сторону для того, чтобы подтянуть свои чулки? С моей стороны дерзко упоминать об этом, но, я надеюсь, ты не рассердишься». Далее, сравнивая ее с цветущей женщиной античности, Фрейд заметил, что нога Венеры Милосской закрыла бы обе ее ноги. «Прости за сравнение, но у античной леди не было рук». В середине 1885 года Марта сообщила о своем желании остановиться у одной своей старой подруги, недавно вышедшей замуж, которая, как она деликатно сообщала, «вышла замуж до своего обручения». Однако контакт с подобным источником осквернения морали был строго запрещен (хотя будет лишь справедливо заметить, что Фрейд имел также и другие причины для возражения против упомянутой леди).
    Но мы несколько отвлеклись. Вернемся назад, ко времени разлуки Фрейда и Марты. После двух или трех очень болезненных недель, которые последовали за разлукой, на некоторое время наступило относительное затишье. К концу следующего месяца Фрейд все еще верил в возможность возвращения семьи Марты в Вену, но теперь вовсе не был уверен в том, что хочет этого. Он понимал, что возвращение Марты вернет те трудности и неудобства, которые он теперь почти забыл. Опять придется отрываться от любимой работы, искать место для свиданий, которое может не очень подходить для этой цели. И наконец, его беспокоило ее здоровье, ухудшавшееся из-за их встреч в душных помещениях. Но он даже не мог тогда себе представить, насколько тяжело перенесет разлуку с любимой. Естественно, у фрау Бернайс не было какой-либо мысли о возвращении. Ее семья довольно удачно устроилась в Гамбурге, хотя и испытывала некоторые трудности. Прошел год, который заставил Фрейда пересмотреть свое отношение к отъезду семьи Марты. Он решил, что пора прекратить распри и заключить перемирие, но спустя несколько недель снова возобновились жестокие упреки по поводу согласия Марты на разлуку. Они сопровождались яростным возмущением против того, что он называл материальной зависимостью, имея в виду свое финансовое положение.
    Восемь месяцев со дня их разлуки пролетели с быстротой недели; несомненно, Фрейду помогала поглощенность его новой анатомической работой. Но в конце февраля между ними случилась ссора, выбившая обоих из равновесия на несколько дней. Поводом для нее послужила сильная привязанность Марты к своей матери. Ревность к фрау Бернайс плюс обострение невралгии седалищного нерва да вдобавок слабые нервы Фрейда спровоцировали спонтанную ссору. Через несколько дней на смену гневу пришли любовь и нежность. Он признавался Марте: «Моя любимая, ты дожидаешься не очень легкого человека, но он, я надеюсь, не даст тебе повода сожалеть о твоем выборе».
    Невралгия седалищного нерва выявила одну из характерных черт Фрейда, которая стала заметно выражена в пожилом возрасте, — его огромное отвращение к беспомощности и его любовь к независимости. Многочисленные друзья и родственники, навещавшие Фрейда во время болезни, крайне раздражали его. «Я похож на женщину перед родами и временами бранюсь на их неумеренную любовь. Я бы скорее предпочел выслушивать резкие слова, но быть здоровым и работающим; тогда бы я показал этим людям, как я их люблю».
    Всего лишь две недели спустя он сообщил Марте, что считает крайне необходимым, чтобы она оставила материнский дом, и что он спросит Фляйшля, не сможет ли тот подобрать ей подходящее жилье в Вене. Ранее она отказывалась пойти на это, так как ее не устраивал никакой другой дом, кроме еврейского, по соображениям веры. Теперь же этот вопрос мог быть решен. Но Марта в ответ на предложение Фрейда попыталась ловко избежать столь серьезного шага. Сначала она написала Фрейду, что желала бы на какое-то время остановиться у своего брата, проживающего в Вене. Но, получив едкий ответ Фрейда, она сразу же отбросила эту идею. Затем она неосторожно написала, что этот план Фрейда хорош, так как уменьшит бремя забот, лежащее на плечах матери. Как будто бы все это затевалось Фрейдом из-за любви к ее матери. Последнее замечание Марты полностью выбило у него почву из-под ног, и он написал ей два яростных письма. Она сперва подумала о своей матери, а не о нем. «А если это так, то ты мой враг: если мы не преодолеем это препятствие, мы потерпим крах. Пора выбирать: или — или. Если ты не можешь ради меня отказаться от своей семьи, значит, ты меня потеряешь и разрушишь мою жизнь». И вновь этот конфликт был улажен благодаря мудрости и такту Марты.
    В сентябре Фрейд отправляется к Марте, чтобы вместе с ней провести один из счастливейших месяцев в своей жизни. Марта встретила его на вокзале в шесть часов утра, это было для него как прекрасный сон. Несмотря на то что пару месяцев назад Фрейд поклялся, что больше никогда не будет разговаривать с ее матерью, встретившись с фрау Бернайс, он забыл про свое обещание и наладил с ней хорошие отношения, которые все последующее время оставались таковыми. Очевидно, Марта наконец убедила его в том, что если он ее любит, то обязан с почтением относиться и к ее матери. Положив конец «войне» с ее матерью, он значительно укрепил свои отношения с Мартой.
    Время, проведенное с Мартой, усилило стремление Фрейда к постоянному союзу. Он еще не знал, что их свадьба состоится только через два года. Правда, теперь он перестал сомневаться в ее чувствах к нему и по возвращении взялся за исследовательскую работу с большим рвением. Но воспоминания о Марте и разлука с ней не давали ему покоя.
    Отношение Фрейда к разлуке с любимой и связанным с этой разлукой лишениям в корне изменилось после его месячного пребывания в Вандсбеке в 1884 году. До этого было горькое негодование, направленное в основном против ее матери, но частично также и против самой Марты за то, что они на столь долгое время были оторваны (против его воли) друг от друга. Время, проведенное вместе с Мартой в Вандсбеке, изменило его взгляды на многие вещи. У него появилась уверенность в ее любви; лишь иногда перемены в настроении будили старые сомнения. Кроме того, он обнаружил, что ее мать является человеком, а не людоедом. Негодование по поводу разлуки сменилось страстным желанием соединения.
    Остались где-то далеко в прошлом его приступы негодования, связанные с ревностью и неуверенностью в своих силах, теперь он любил и был любим. Но тем не менее его любовь была не такой спокойной и рассудительной, которую обычно испытывают женатые люди. Он любил эгоистично и самозабвенно, ото всех и всего оберегая предмет своих чувств. К примеру, когда пришло известие, что умирает его лучший друг, Шёнберг, Фрейд признался, что синие круги под глазами Марты волнуют его больше, чем плачевное состояние друга.
    Фрейд всегда крайне беспокоился о здоровье и безопасности своей драгоценной невесты. Летом 1885 года он узнал, что она не вполне хорошо себя чувствует. «Я действительно полностью теряю над собой контроль, когда меня охватывает беспокойство о тебе. У меня сразу же исчезает ощущение реальности, и моментами меня сковывает смертельный страх за твое здоровье. Я так злюсь, что не могу далее писать». На следующий день, после получения от нее почтовой открытки, он писал: «Значит, я был абсолютно не прав, воображая, что ты больна. Я сходил с ума… Когда любишь, часто бываешь не в себе». Тридцать лет спустя Фрейду предстояло обсуждать патологическую природу состояния влюбленности: у него имелся определенный личный опыт, который мог его направлять.
    Когда Марта находилась на отдыхе в Любеке и забавлялась фантазией утонуть во время купания, Фрейд на эту ее выходку ответил следующим: «Существует точка зрения, что даже потеря любимой будет казаться пустячным событием в тысячелетней истории человечества. Но я должен признаться, что обладаю прямо противоположной точкой зрения: данное событие будет означать для меня конец света, по крайней мере света, имеющего отношение ко мне. Когда мои глаза не смогут больше видеть тебя, окружающий меня мир будет продолжать существовать, а потому — что мне Гекуба!» Месяц или два спустя он писал по поводу болезни своего друга Шёнберга: «Я уже давно принял одно решение, мысль о котором никоим образом не является болезненной, в случае потери мною тебя. Что мы потеряем друг друга, расставшись, полностью исключено: тебе пришлось бы стать другим человеком, а в себе я вполне уверен. Ты не имеешь понятия о том, как я тебя люблю, и я надеюсь, мне никогда не придется это показать».
    1885 год был для Фрейда намного более счастливым, чем предыдущий. Ему сопутствовал успех в работе, но главное — он теперь знал, что Марта его любит. Однако, отвечая в январе на замечание Марты о том, какие они теперь мудрые и как глупо они вели себя по отношению друг к другу в прежнее время, он писал:
    
     Я согласен, что теперь мы достаточно мудрые для того, чтобы не сомневаться в нашей любви, но мы не стали бы такими, если бы не произошло все то, что случилось ранее. Если бы во время этих многих болезненных часов, которые ты доставляла мне два года тому назад и позднее, глубина моего несчастья не заставила меня понять всю силу моей любви, тогда я не достиг бы такой уверенности в нашей любви, какую имею сейчас. Давай не будем презрительно относиться к тем временам, когда твои письма скрашивали мою жизнь и когда каждое твое решение было равносильно для меня вопросу о жизни и смерти. Я не знаю, как мог бы я повести себя в другом случае; это были тяжелые времена борьбы и окончательной победы, и только после них я смог обрести спокойствие для работы, чтобы завоевать тебя. Тогда мне приходилось бороться за твою любовь, как теперь приходится бороться за тебя, и мне пришлось заслужить первое, как теперь приходится зарабатывать второе.
    
    Так это или не так, но для Фрейда было характерно считать, что он не может ожидать, чтобы нечто хорошее пришло к нему само собой; ему приходилось тяжело бороться за все, что он получил в жизни. Его жизненный опыт, кажется, подтверждает эту точку зрения, однако он сам не всегда выбирал наиболее легкий путь.
    В том же году ему удалось убедить Марту, что теперь он любит ее много больше, чем три года назад, когда едва знал ее: то, что раньше было образом, теперь стало личностью. Поэтому мир казался опутанным чарами. «В наши первые дни знакомства моя любовь к тебе перемежалась с горькой болью, затем пришла счастливая уверенность в твоей длительной преданности и дружбе, а теперь мое чувство к тебе превратилось в страстное очарование, единственное оставшееся у меня чувство, которое превзошло все мои ожидания».
    Уважаемый читатель, позволю себе отвлечься на некоторое время от этой темы и рассказать две менее серьезные истории. Первое событие произошло в ту зиму, когда Марта попросила у Фрейда разрешения покататься на коньках. Фрейд решительно отказал ей, как можно предположить, не из-за страха, что она сломает себе ногу, а из-за ревности, потому что она будет рядом с другим мужчиной. Видя, что это очень огорчило Марту, он проконсультировался у своего друга Панеса о правилах катания на коньках. Три дня спустя он дал свое согласие, но при том условии, что она будет кататься одна.
    Затем, шесть месяцев спустя, возникла еще одна проблема.
    
     У нас сейчас стоит такая жара, что она даже может стать причиной для ссоры между двумя очень любящими молодыми людьми. Я так представляю себе этот процесс. Девушка сидит в углу, как можно дальше от пышущих жаром окон. Он, чья любовь даже горячее самой высокой отметки на термометре, вдруг подходит к ней и запечатлевает на ее губах жаркий поцелуй. Она поднимается, отталкивает его и капризно говорит: «Уходи, мне слишком жарко». Мгновение он стоит перед ней в изумлении, его черты выдают одну эмоцию за другой, и наконец, он поворачивается и уходит. Он уносит с собой это горькое, невообразимо горькое чувство, против которого, как я знаю по себе, он абсолютно беспомощен. Что она может думать в этот момент, от меня скрыто, но я полагаю, она бранит его и приходит к заключению: «Если он настолько мелочен, что чувствует себя оскорбленным по этому поводу, он не может меня любить». Вот что случается из-за жары.
    
    Мы уже говорили о том, что осенью 1885 года Фрейду удалось наладить хорошие отношения с матерью Марты, которой он в каждом своем письме к Марте посылал сердечные приветствия. Оставался только Эли, и это препятствие потребовало более долгого времени для преодоления. Не то чтобы оставшаяся часть семьи Марты очень одобряла ее брак с «язычником». «Они предпочли бы, чтобы ты вышла замуж за старого раввина или шохета. Мы оба рады, что этого не случилось, а родственники могут вести себя, как им нравится. Твоя семья не любит меня преимущественно потому, что я беру тебя без каких-либо придатков в виде семейных предрассудков, что более всего совпадает с моими желаниями». Фрейд справедливо гордился своим независимым поведением во всей этой любовной истории.
    Перед окончанием повествования об их взаимоотношениях в период помолвки нам предстоит рассмотреть поразительный эпизод, который произошел в июне того года, за три месяца до свадьбы. Мы видели, как прогрессировало их взаимное приспособление в течение нескольких предыдущих лет и что оно достигло такой степени совершенства, какой только могут достичь человеческие отношения в таких случаях: все предыдущие сомнения, страхи, неудовольствия, подозрения и ревность исчезали одно за другим. Поэтому разразившаяся в июне серьезная ссора явилась событием неожиданным и чуть было не разрушила навсегда их надежды на брак.
    Чтобы разобраться в этом, мы должны нарисовать картину душевного состояния Фрейда в данное время. Он был крайне разочарован, не получив лавров славы от своей работы по кокаину, более того, он стал объектом нападок за популяризацию нового наркотика. Все это, конечно же, выбивало Фрейда из колеи, но более всего его мучали сомнения относительно того, стоит ли ему заниматься частной практикой или нет. Ранее он считал, что с помощью частной практики он сможет решить финансовые проблемы, теперь же он не был в этом уверен. К тому же он боялся браться за это дело, считая себя недостаточно сведущим врачом. Его пугала мысль о том, что его долго откладывавшиеся планы наконец-то могут осуществиться. Возможность какого-либо нового препятствия, которое может возникнуть в последнюю минуту, вероятно, преследовала его, тем более что он пока еще не был в состоянии решить финансовые вопросы, от которых зависело все.
    Ему потребовалось бы несколько лет занятий частной практикой, чтобы накопить достаточную сумму для свадьбы. Поэтому его счастье целиком зависело от денег, которыми располагала Марта. Существовала еще одна проблема — где взять деньги на обстановку дома. Пока все его попытки занять деньги терпели неудачу. В довершение ко всему в июне пришло извещение о том, что в следующем месяце он должен присутствовать на военных маневрах. Это означало потерю месячного жалованья. Так что ситуация, в которой оказался Фрейд, была в высшей степени напряженной.
    Последней каплей, переполнившей его терпение и спровоцировавшей ссору, явилось сообщение Марты о том, что она одолжила половину денег, составлявших ее приданое, своему брату Эли. Понятие Фрейда о подобном займе было весьма примитивным: он считал, что банкноты будут храниться в сейфе или, по крайней мере, их положат на банковский счет. Кажется, он не был способен проводить различие между инвестицией и спекуляцией (к сведению, он ни разу никуда не вложил ни малейшей суммы до конца своей жизни). Для бизнесмена, подобного Эли, сама идея о «бездействующих деньгах» была абсолютно неприемлема, поэтому естественно, что он пустил деньги Марты в оборот. Эли находился в тяжелом финансовом положении. Похоже, удача отвернулась от него. Большинство его финансовых операций провалилось, и деньги Марты находились в большой опасности. Эта ситуация, столь обычная для бизнесменов, имела для Фрейда двусмысленное значение. Он был незнаком с различием между капиталом и деньгами в обращении; либо деньги есть, либо их нет. Поэтому ничего не понимающий в коммерции Фрейд, услышав, что у Эли затруднения, предположил самое худшее и сказал Марте, чтобы она взяла свои деньги назад. Через пару недель, кажется (Эли всегда тянул с написанием писем), пришла уклончивая почтовая открытка, которая возбудила самые темные подозрения Фрейда. Он послал Марте несколько неистовых писем, настаивая на том, чтобы она решительнее потребовала у Эли свои деньги. Фрейд даже не подумал о том, что это, очевидно, было для нее не очень удобно. Он написал Марте, что подозревает Эли в корысти. Марта тут же отвергла это как клевету. Она была абсолютно уверена, что Эли вернет ей деньги, он никогда в жизни ее не подводил, и ее лояльность к своему брату, которому она была столь многим обязана, заставила ее негодовать на резкие выражения, которые Фрейд использовал против него.
    Тогда старые эмоции Фрейда, которые долгое время «дремали», прорвались наружу с большей яростью, чем когда-либо прежде. Его любимая встала не на его сторону, а на сторону его ненавистного соперника, негодяя, который расстраивает его союз с ней; и все это перед самой свадьбой, после стольких лет ожидания и лишений. Это было абсолютно непереносимым. Рушилось все: его надежды, уверенность в ее любви к нему, в ее преданности. Фрейд понимал, что практически невозможно предотвратить скорый разрыв.
    Кризис разразился, когда Эли, услышав от Марты, что ей требуются деньги на мебель, предложил ей купить мебель в рассрочку под его поручительство. Вместо того чтобы категорично отвергнуть это предложение, Марта тянула с решением, хотя ей и не нравилась идея покупки мебели в рассрочку. Для Фрейда же наступил предел его терпению: зависеть от кого-либо, чьим обещаниям он не доверял, быть подверженным риску того, что в любой момент их имущество может быть описано, а его карьера разрушена. Если Марта не может видеть всю безрассудность такого предложения, думал Фрейд, тогда это действительно будет концом их отношений. Он направил ей ультиматум из четырех пунктов, первый из которых заключался в том, что она обязана написать своему брату гневное письмо, называя его в нем подлецом. Марта не пошла дальше чтения этого пункта.
    Затем у Фрейда следовали угрозы, что Эли заставят почувствовать всю его ярость и что о его поведении будет доложено его начальнику. Однако, вторично обдумав этот вопрос и не ставя более Марту в известность, Фрейд написал Эли решительное письмо и поручил Морицу, будущему зятю, вручить его лично Эли, при этом объяснив ему всю серьезность ситуации. Каким-то образом Эли собрал деньги и на следующий день послал их Марте. С видом оскорбленной невинности он утверждал, что не имел никакого понятия о том, что Марта столь срочно нуждается в деньгах, что он даже не знал, что свадьба должна состояться так скоро, и что он сожалеет о грубых манерах ее будущего мужа. Марта в своем письме упрекнула Фрейда за недостойное поведение и выразила свое изумление по поводу того, что он так «взвинтился» из-за «нескольких жалких гульденов». Фрейд ответил ей, что в этом вопросе главным были не деньги, но что под угрозой находилась их надежда на семейное счастье. Ей не следует писать ему снова, пока она не пообещает ему порвать все отношения с Эли.
    И на этот раз кризис миновал благодаря умному поведению Марты. Позже она признавалась, что впервые ощутила, что Фрейд может охладеть к ней, чего ей крайне не хотелось. Но она была слишком изнурена его поведением, чтобы предпринять какие-либо действия к их примирению. Она просто надеялась, что любовь к ней для него важнее всего. Фрейд же, хотя и говорил, что чуть было не погиб, скорее испытывал торжество от того, что в одиночку, без какой-либо помощи с ее стороны, победил своего врага, и ураган отшумел.
    Читая эту историю, которую я изложил здесь в общих чертах, более всего ощущаешь, сколь могущественными были те страсти, которые волновали Фрейда, и как в действительности он мало походил на спокойного ученого, каким его часто представляют. Он, без сомнения, являлся тем человеком, чьи инстинкты были намного более могучими, чем у обычного человека, но чьи вытеснения были гораздо сильнее. Эта комбинация порождала внутреннюю напряженность такой большой силы, которая, возможно, является существенной чертой любого гения. И до этой истории его чувства часто не могли выбрать между любовью и ненавистью, и позже ему еще не раз предстояло испытать это вновь. Но только единственный раз в его жизни эмоции такой силы сосредоточились на женщине. Бушующий внутри него вулкан был близок к тому, чтобы с разрушительной силой извергнуться наружу.
   
            Глава 8
     Женитьба (1886)
    
    Фрейд не только придерживался моногамного взгляда на семью, но временами казалось, что он слишком сильно любит свою избранницу. Однако со временем он осознал, что его любовь «переходит из своей лирической фазы в эпическую», поэтому он был достаточным реалистом, чтобы понять, что счастливый брак будет менее бурным, чем предшествующий ему высокоэмоциональный период. «По моему мнению, общество и закон не могут придать нашей любви большей серьезности и торжественности, чем та, которой она уже обладает… А когда ты станешь моей дорогой женой перед всем миром и будешь носить мое имя, мы пройдем нашу жизнь в спокойном счастье для себя и в честной работе для человечества, пока не закроем свои глаза в вечном сне и не оставим для всех близких нам людей дорогую память». Данное желание было полностью выполнено, хотя довольно необычно выражать такие мысли в первые недели помолвки.
    Фрейд уже уведомил Марту, что ей скоро придется войти в его семью, которая должна стать ее единственной семьей. Так что приведенное им год спустя утверждение Мейнерта о том, что «первым условием в каждом браке должно быть право избавляться от своей родни», по-видимому, распространялось лишь на родню со стороны жены.
    Однако большей частью картина их будущего рисовалась ему в более светлых тонах.
    
     Все, что нам нужно, — это две или три небольшие комнаты, где мы сможем жить и принимать гостей. В нашем доме должен быть камин, служащий семейным очагом. У нас должны быть: столы и стулья, кровати, зеркало, часы, чтобы они напоминали счастливым о быстротечности времени, кресло для приятных размышлений, ковры, так что моя хозяйка дома легко сможет содержать пол в чистоте, белье, перевязанное красивыми ленточками и хранимое на отведенных для него полках, одежда по последнему образцу моды и шляпы с искусственными цветами, картины на стенах, простые стеклянные бокалы для воды на каждый день и фужеры для вина, предназначенные для торжественных случаев, тарелки и блюда, кладовая, в которую можно заглянуть, когда мы внезапно проголодаемся или неожиданно придет гость, большая связка ключей, которые должны шумно звякать. А мы можем наслаждаться столь многим: книжным шкафом, и корзинкой для шитья, и дружеской лампой. И все должно содержаться в образцовом порядке, иначе моя хозяйка дома… будет сердиться. А такой порядок вещей будет свидетельствовать о большой работе, которая совместно поддерживает дом и свидетельствует о любви к прекрасному, о дорогих друзьях, воспоминание о которых желанно, об увиденных городах, о часах, которые приятно вспомнить. Все это составляет маленький мир счастья и символизирует уважаемую гуманность.
    
    На этой нарисованной Фрейдом картине не видно детей; огромная любовь Фрейда к детям еще не проявилась. Пару лет спустя появились другие мысли.
    
     Сейчас счастливое время для нашей любви. Я всегда полагал, что, когда люди женятся, они более — в большинстве случаев — не живут друг для друга, как они это делали ранее. Скорее они живут друг с другом для кого-то третьего, и для мужа вскоре появляются опасные соперники: домашнее хозяйство и детская. Тогда, несмотря на всю любовь и единение, та помощь, которую один находил в другом, ослабевает. Муж снова ищет себе друзей, становится завсегдатаем гостиниц, находит обычные посторонние интересы. Но так не следует поступать.
    
    В течение некоторого времени вопрос о свадебном церемониале был животрепещущим. Сама мысль об этом была анафемой для Фрейда; он питал отвращение ко всяческим церемониям, особенно к религиозным. Фрейд надеялся, что его собственная свадьба будет как можно более тихой и незаметной. Однажды он присутствовал на еврейской свадьбе: его друг Панес женился на Софии Шваб. Он смотрел на эту церемонию завороженный ужасом, а затем написал письмо на 16 страницах, в духе злобной насмешки описывающее все отвратительные детали этого зрелища.
    Все время, начиная со дня помолвки и до самой свадьбы, Фрейда не покидала мысль о том, как бы упростить свадебную церемонию. Все его мысли были сконцентрированы на этом вопросе. Ему в голову приходили одна идея за другой. Он искал быстрый способ достижения известности, что позволило бы ему зарабатывать на жизнь посредством частной практики и, следовательно, ускорило бы его женитьбу. Но ничто не сулило успеха, кроме его гистологических исследований. Он осознавал это и поэтому следовал этим путем с рвением. Тем не менее сосредоточиться полностью на работе не давала ему мысль о его долгах. Ничто не свидетельствовало о том, что он когда-нибудь сможет жить, не беря денег взаймы. Но он продолжал сражаться, веря в то, что сможет преодолеть это затруднение. Прошло очень много времени, прежде чем это случилось. И после его женитьбы ему приходилось сталкиваться с трудностями подобного рода.
    Когда-то Фрейд подсчитал, что жениться, не имея в кармане 2500 гульденов (200 фунтов), весьма рискованно. Но день свадьбы приближался, а его накопления составляли всего 1000 гульденов (это была часть тех денег, которые ему подарил пару лет назад Панес). Пришла на помощь зажиточная тетя Марты Ли Лёбиа, значительно увеличив приданое невесты.
    Теперь нужно было определиться с днем свадьбы. И Фрейд предложил 17 июня 1887 года. Марта ответила согласием, что доставило Фрейду почти столько же удовольствия, как и ее первоначальное «да». Однако два месяца спустя, узнав о возможности получить субсидию для парижской стажировки у Шарко, он перенес эту дату на декабрь 1886 года. Но вскоре он вновь решает отложить день свадьбы, о чем сообщает Марте в своем письме. Это было вызвано тем, что, возвращаясь из Парижа, он решил поработать у Багинского в Берлине. Он уверял Марту, что свадьба состоится не позднее первоначально назначенной даты, то есть в июне 1887 года. Но, вернувшись в Вену в апреле 1886 года, он узнает, что его место в Институте Кассовица сохранено за ним; это известие вновь вселяет в него уверенность и надежду на скорую карьеру. Он просит Марту подождать со свадьбой до ноября. Долгожданная цель — женитьба — была почти в пределах видимости. Но сначала Фрейду надо было выяснить, сможет ли он обосноваться с семьей в Вене. По прибытии в Вену он поселился в отеле, но номер был слишком мал, и он попросил свою мать подыскать ему комнату по соседству с домом, где проживала его семья, и провел в ней неделю в то время, как подыскивал постоянное место для жилья, где он мог бы начать практику.
    После столь длительного отсутствия надо было нанести много визитов и следовало «прозондировать» общую ситуацию. Брейер тепло обнял и поцеловал его, но через пару недель в разговоре пессимистически отозвался о профессиональных шансах Фрейда. По его мнению, занимаясь частной практикой, Фрейду лучше всего будет в течение первых двух лет брать небольшую плату, лечить многих людей даром и рассчитывать на 5 гульденов в день. После этого разговора Фрейд пришел к заключению, что ему лучше попытать счастья за пределами Австрии, но Брейер полагал, что это столь же безнадежно. Однако через день-другой Фрейд изменил свою точку зрения, согласившись с мнением Брейера. Другой его друг, Гейтлер, пригласил его к сотрудничеству в редактируемом им «Centralblatt for Therapie».  Прежняя договоренность с Кассовицем осталась в силе, и Фрейд немедленно приступает к работе. Это не требовало с его стороны слишком больших усилий, так как он должен был появляться в институте всего три раза в неделю (по вторникам, четвергам и субботам) лишь на один час (с 15.00 до 16.00). К тому же Мейнерт пригласил его в свою лабораторию. Нотнагель был более холоден и не обещал многого, но сделал гораздо больше, чем обещал.
    Фрейд заметил, что для всех этих людей был характерен определенный «образ действий», это заставило его подумать о своей линии поведения. Он решил использовать свою природную склонность к справедливости и честности: именно эту свою черту он решил взять за основу для своего «образца поведения». Если это не принесет успеха, то, по крайней мере, не унизит его.
    15 апреля Фрейд переехал в дом № 7 по Ратхаусштрассе. Это был один из лучших венских кварталов, начинавшийся сразу же за великолепной городской ратушей. Он снял квартиру за 80 гульденов (6 фунтов) в месяц, включая обслуживание. Квартира была довольно большой, состоящей из холла, двух больших комнат и одной маленькой, которую Фрейд тут же облюбовал для офтальмоскопической работы. К уже имевшейся элегантной обстановке Фрейд добавил только книжные шкафы и медицинскую кушетку. Он заказал красивую вывеску на фасад дома и фарфоровую табличку со своим именем на дверь своей квартиры. Итак, все было готово для открытия частной практики.
    Однако свою первую консультацию Фрейд провел в доме у Полицера. Полученный гонорар сразу же был выслан Марте в Вандсбек, чтобы она могла купить себе какую-нибудь безделицу и немного вина для веселья. Неделю спустя Фрейд провел еще одну консультацию в доме Полицера, которая принесла ему 15 гульденов. Услышав от Флейшля, что Фрейд, не имея собственных средств, собирается жениться на девушке практически без приданого, Полицер смотрел на Фрейда с недоумением.
    Фрейд известил о начале своей частной практики следующим объявлением в газетах: «Д-р Зигмунд Фрейд, доцент невропатологии Венского университета, возвратился из Парижа, где находился в течение шести месяцев, и ныне проживает по адресу: Ратхаусштрассе, 7». Объявление в газете «Neue Freie Presse»  стоило ему 20 гульденов. Он также разослал 200 визиток известным венским врачам. Днем начала его рискованного предприятия было Пасхальное воскресенье, 25 апреля 1886 года. Странно, почему Фрейд выбрал именно этот день, когда все учреждения и предприятия были закрепы.
    С этого дня прошло уже несколько недель, и Фрейд имел возможность сделать кое-какие выводы. Он заметил, что наиболее щедрыми являлись пациенты, присланные к нему Брейером. А однажды среди его больных оказался даже португальский посол, которого прислал к нему Нотнагель. Хотя, естественно, один день практики не походил на другой и бывали дни без дохода, но в целом его дела обстояли лучше, чем он ожидал. Например, как-то его приемная была переполнена с 12.00 до 15.00. За один только июнь он заработал 387 гульденов (31 фунт) — очень приличная сумма для начинающего (это было на 10 гульденов больше, чем ему требовалось для жизни).
    Фрейд, однако, все еще сомневался в своих медицинских способностях и неоднократно говорил друзьям о том, что его не покидает ощущение несоответствия его квалификации той работе, которой он занимается. Кроме всего прочего, частная практика предполагала личную ответственность врача за больного, а не совместную, как было в больнице. Неудачи становились для него настоящей трагедией. Однажды, например, он неудачно прооперировал хорошо известного актера, Хуго Тимиха. Пациент написал ему вежливое письмо с благодарностью, но больше на прием не пришел. Фрейд возвратил плату, которую тот ему послал. Он написал его невесте, что ее будущий супруг, должно быть, обладает большим чувством юмора, если решил пощадить его и не заставлять публично испытывать «чувство стыда за свое невежество, замешательство и беспомощность». На это лето у Фрейда были большие планы. Помимо частной практики, он каждое утро работал в лаборатории Мейнерта, занимаясь своими анатомическими исследованиями, которым и посвятил опубликованную в августе статью. Вечера он проводил за переводом лекций Шарко и составляя отчет о своей поездке. Он подготовил сообщение для Медицинского общества и прочитал две лекции по гипнотизму. Кроме этого, он работал в Институте Кассовица.
    Однако вскоре проблем, связанных с предстоящей свадьбой, накопилось так много, что они отодвинули назад буквально все, в том числе и любимую работу. Фрейд все еще не был уверен в том, что, работая в Вене, сможет обеспечить свою семью. В начале мая он писал, что питает на этот счет небольшие надежды. К концу апреля его накопления составляли лишь 400 гульденов. Этого ему было достаточно для полуторамесячного существования. Но уверенности в том, что он прочно встал на ноги, не было.
    Все мысли Фрейда в этот период были сосредоточены на финансовом вопросе. Даже в его письмах находят место сложные подсчеты. Объяснение простое — из-за своей бедности Фрейд боится потерять любовь. Помимо остатков денег Панеса, хранящихся у Фрейда, у Марты имелось 1800 гульденов (145 фунтов), сбереженных ею от ее наследства и подарка тети. Из этой суммы она нуждалась в 1200 гульденах для своего приданого, которое, по обычаю, невеста должна приносить с собою в дом. Она отдала 800 гульденов (64 фунта) на хранение своему брату, и, как мы подробно изложили в предыдущей главе, ее деликатность в требовании возврата этих денег привела к очень крупной ссоре. В конце концов, после энергичного вмешательства Фрейда к концу июня Эли выслал ей эти деньги.
    Фрейд поставил перед собой цель зарабатывать 500 гульденов в месяц, которых, как он считал, должно хватить на содержание семьи. Он подсчитал, что свадьба, медовый месяц и дорожные расходы будут стоить столько же. Фрейд намеревался застраховать свою жизнь на 1000 гульденов в год, выплачивая страховку раз в квартал; а еще оставалось подсчитать расходы на обстановку, ренту, определить, сколько требуется на текущие нужды. После всех подсчетов было совершенно очевидно, что отложить что-нибудь на черный день практически не удастся. Первым делом, считал Фрейд, следовало застраховаться, причем он обещал не оставить Марту вдовой, по крайней мере в этом году. Если рента будет не слишком высокой, возможно, им удастся протянуть этот год, но без покупки мебели. Он хотел купить мебель в рассрочку, но экономная Марта испытывала недовольство от дополнительной платы, которая возникнет с течением времени, и ей, без сомнения, не нравилась идея начинать их совместную жизнь «в кредит». Насчет мебели велось столь много разговоров, что Фрейд однажды заметил: «У меня сложилось впечатление, что любая, самая прекрасная, женщина ужасна в том, что касается этого пункта, и рассматривает своего мужа как дополнение — правда, необходимое — к чудесному дому».
    Фрейд тщетно пытался занять деньги у своих друзей. Отчаявшись, он написал своей будущей теще, прося ее обратиться к ее состоятельной сестре. Вначале он полагал, что 1000 гульденов будет вполне достаточно, но вскоре ему пришлось удвоить эту сумму. Однако данная просьба была неловкой и могла произвести плохое впечатление на единственную богатую родственницу, на которую все еще рассчитывала Марта. Поэтому пришлось отказаться от этой идеи.
    В середине июня Фрейда захватывает новая навязчивая идея — со здоровьем Марты что-то не в порядке. Без какой-либо причины он считает, что она после свадьбы может тяжело заболеть. Поэтому он послал ей некоторую сумму денег со строгими предписаниями, чтобы Марта тратила их исключительно на свой отдых. «Если я обнаружу, что ты потратила эти деньги на какой-либо наряд, я разорву его, когда приеду, а если не буду знать, на какой именно, я разорву их все». Это, на первый взгляд, шутливое замечание на самом деле было первым признаком его гнева, который вскоре разразился по поводу ее отношения к своему брату.
    На следующий день пришло письмо, в котором Фрейд говорит о том, как они будут жить после свадьбы:
    
     Тогда я с облегчением вздохну, моя дорогая, и снова с готовностью позволю себе быть беспокойным и экономным. А если нам иногда придется пораскинуть мозгами по поводу того, где достать то или другое, какое это будет иметь значение? В конце концов, мы будем жить вместе, в условиях, далеких от откровенной нищеты, что не мешает столь многим людям любить друг друга, вместо того чтобы утешать друг друга мыслью о будущем, которое может оказаться не стоящим столь многих принесенных ему в угоду жертв. Как долго человек остается молодым, здоровым, как долго он остается достаточно уступчивым, чтобы приспосабливаться к изменяющемуся настроению другого? Ты осталась бы старой девой, если бы я позволил тебе ждать, пока смогу за все заплатить, и ты разучилась бы смеяться. Мне так не хватает тебя, потому что мы далеко друг от друга, так что мою жизнь вряд ли назовешь нормальной. Мне недостает тебя во всех отношениях, так как ты связана со мной всеми нитями: как любимая, как жена, как товарищ, как работающий компаньон, а мне приходится жить в чрезвычайно болезненном лишении. Я не могу распоряжаться своим временем, меня ничто не радует, неделями на моем лице не мелькает улыбка, и, короче говоря, я очень несчастен.
    
    В этот момент на подвергаемую столь многим испытаниям пару обрушился новый удар. Фрейда призвали на месяц в армию, чего он не ждал, по крайней мере, до следующего года. Это означало не только определенные расходы на обмундирование и т. д., но также потерю целого месячного заработка, на который молодые очень рассчитывали. Более всего сложившимся положением вещей была озабочена фрау Бернайс, которую пугала мысль о продолжении подготовки к свадьбе в таких обстоятельствах. Она написала Фрейду письмо, которое заканчивалось так:
    
     Не думай, что я не могу себе представить, насколько неуютна твоя теперешняя жизнь, но начинать семейную жизнь, не имея к этому средств, — значит только причинять страдания. Мне самой пришлось в течение долгих лет испытать все это на себе, так что я могу об этом судить. Я прошу и умоляю тебя не делать этого. Не пропускай мои слова мимо ушей и спокойно обожди до тех пор, пока ты не сможешь решить вопрос о средствах к существованию.
     Сначала восстанови у себя хоть некоторое спокойствие и миролюбивое настроение, что в настоящее время у тебя полностью отсутствует. У тебя нет абсолютно никакой причины для дурного ^настроения и упадка духа, которые граничат с патологией. Брось все эти вычисления и прежде всего снова стань разумным мужчиной. В данный момент ты похож на испорченного ребенка, который не может действовать по-своему и поэтому способен расплакаться в надежде на то, что таким образом сможет всего добиться.
     Не сердись на последнее предложение, но оно справедливо на самом деле. Прими к сердцу справедливые и сказанные с доброй целью слова и не думай плохо о любящей тебя матери.
    
    Неизвестно, ответил ли Фрейд на письмо фрау Бернайс, но ясно одно — что это письмо не повлияло на его решение о женитьбе.
    Оставалось лишь найти подходящий дом и обставить его, но и то и другое было довольно трудно сделать. Не имея кабинета, в котором можно было бы вести прием больных, Фрейд не мог рассчитывать на успех частной практики. Сама идея поселиться в меблированных комнатах наводила на него ужас. В начале июля от Марты пришла телеграмма, которая решила все проблемы: «УРА, 1250 ГУЛЬДЕНОВ ЛЁБИА!» Это был свадебный подарок от тети Ли из Брюнна. Вдобавок был еще один подарок в 800 марок от дяди Марты, Луи Бернайса, живущего в Лондоне. Несмотря на меньшую сумму, последний подарок был ей дороже первого, так как означал большие жертвы со стороны дяди. Теперь вопрос о покупке мебели был практически решен, и они смогли продолжить свои приготовления.
    День свадьбы опять был перенесен, но теперь он не отдалялся, а, наоборот, переносился с ноября на сентябрь. И дело было не только в улучшении финансового положения молодых, но и в том, что в Вене разрешалось поселяться в сдаваемых квартирах либо с 1 августа, либо с 1 ноября. Несмотря на все свои усилия и объявления, Фрейд обнаружил, что подходящие квартиры встречаются чрезвычайно редко. Он мог искать жилье лишь вечерами. Эта проблема его беспокоила, так как приближался день свадьбы и нужно было куда-то привести свою новобрачную, тем более что очень скоро он должен был отправиться на военные маневры. Самое подходящее жилище, которое он нашел, освобождалось лишь в ноябре, что для него означало бы потерю практики в самом лучшем для работы месяце в году, октябре, о чем он не мог позволить себе даже помыслить. Можно было на какое-то время остаться жить в квартире, которую он снимал в данное время, сняв еще две комнаты у хозяев, но это стоило бы ему дополнительной суммы в 1400 гульденов, о чем не могло быть и речи. Наконец Фрейд нашел огромную четырехкомнатную квартиру на Мария-Терезиенштрассе, 5.
    Но перед свадьбой Фрейду суждено было испытать еще один удар судьбы. Он все время успокаивал себя мыслью о том, что в Германии, где они поженятся, требовалась только гражданская церемония, так что он будет избавлен от болезненной дилеммы либо изменить свое «исповедание», что он всерьез никогда не намеревался делать, либо пройти через сложные церемонии еврейской свадьбы, к чему он питал отвращение. Теперь, в начале июля, Марте пришлось сообщить ему, что, хотя гражданский брак имеет силу в Германии, Австрия его не признает, так что по прибытии в Вену они будут считаться неженатыми. Поэтому не оставалось ничего другого, как пройти через церемонию еврейской свадьбы. Но Марта обещала сделать все возможное, чтобы облегчить для него эту процедуру. Поэтому свадьба была назначена на будний день недели, когда могли присутствовать лишь очень немногие друзья, так что это событие можно было отпраздновать в доме матери. Домашняя свадьба не требовала больших расходов на дорогие общепринятые вечерние платья. Так и было сделано.
    На сборах Фрейд находился с 9 августа по 10 сентября. Возвратившись в Вену, Фрейд решает на следующий же день отправиться в Вандсбек. Но у него не было даже денег на билет до Вандсбека. Нужда заставила его занять деньги на билет у своей будущей свояченицы. Однако ему удалось купить свадебный подарок для своей новобрачной — прекрасные золотые часы. Следовало также купить коралловое ожерелье для Минны, но так как португальский посол еще не заплатил за лечение, пришлось от этого отказаться. 13 сентября в городской ратуше Вандсбека брак Фрейда и Марты был зарегистрирован (65 лет спустя Марта еще живо вспоминала, как на церемонии бракосочетания ей было сделано замечание одним официальным лицом по поводу того, что она без малейшего колебания вписала свое новое имя в метрическую книгу). За два дня до свадьбы Фрейд поселился в доме своего дядюшки Элиаса Филиппа, который должен был научить Фрейда тем еврейским молитвам, которые ему следовало в должном порядке читать по памяти во время свадебной церемонии. Наконец этот день настал. Фрейд очень волновался, когда ступал под хуппу, но все прошло хорошо. Кроме членов семьи присутствовали лишь восемь родственников, а затем молодые выехали в Любек.
    Из Любека они прислали фрау Бернайс письмо, которое заканчивалось следующими словами: «Написано в первый день нашего пребывания в Любеке, и, как нам кажется, этот день положит начало 30-летней войне между Зигмундом и Мартой». Правда, война так и не началась, и вместо предполагаемых 30 лет совместной жизни они прожили в браке на 23 года больше. За всю их долгую совместную жизнь разногласия возникали только по поводу приготовления грибов, так что Фрейд вскоре забыл данное когда-то обещание ссориться раз в неделю.
    Через пару дней молодые отправились в курортный городок Травемюнде, расположенный на Балтийском побережье в провинции Гольштейн, где и провели большую часть медового месяца. На обратном пути они на некоторое время останавливались в Берлине, Дрездене и Брюнне, где нанесли визит вежливости тете Ли, благодаря которой их брак стал возможным. Затем они отправились в Вену, куда прибыли 1 октября. Здесь друзья Фрейда тепло приветствовали новобрачную.
    Марте было в то время 25 лет, Фрейду — 30. Эта пара, несомненно, считалась красивой. (Надо отметить, что Фрейд был привлекательным мужчиной с правильными чертами лица, с темными горящими глазами и хорошей фигурой. Его рост был 5 футов и 7 дюймов, а вес — около 9 стонов.)
    Перед Фрейдом стояла нелегкая задача подготовить свою жену к трудным временам и надеяться на лучшее в будущем, на наступление которого он всецело надеялся сам. Во время первого месяца их совместной жизни, октября, на который Фрейд так рассчитывал, практика шла чрезвычайно плохо. Месяц выдался на редкость теплым, и все врачи жаловались на то, что люди предпочитают наслаждаться хорошей погодой, а не проводить время на приемах у врачей. В это время Фрейд написал Минне, что либо его летние успехи были случайными, либо таковой случайностью является данный месяц. Сам он предпочел верить последнему. За весь месяц он заработал только 112 гульденов, что было в три раза меньше требуемой суммы на текущие расходы. Так что их дела шли далеко не лучшим образом, но надежда их не покидала. Фрейд уже заложил свои золотые часы, которые подарил ему Эммануил, а теперь за ними должен был бы последовать и свадебный подарок Марты, ее золотые часы, если бы им не помогла Минна. Но в следующем месяце положение начало улучшаться.
    Фрейд блаженствовал. Марта оказалась чудесной женой и хозяйкой. Она была превосходным управляющим — ей удавалось удерживать прислугу сколь угодно долгое время, но она никогда не была такой Hausfrau, которая живет напоказ перед людьми. Дела мужа всегда были у нее на первом месте. В первые годы их брака Фрейд имел обыкновение по вечерам обсуждать с ней свои дела, но позднее он отказался от того, чтобы слишком сильно перегружать ее голову своими идеями.
    С появлением детей их брак стал по-настоящему счастливым. В одном из писем два года спустя после свадьбы Фрейд писал: «Мы живем очень счастливо в постоянно увеличивающейся непритязательности. Когда мы слышим смех ребенка, нам кажется, что это самое лучшее, что могло с нами произойти. Я не честолюбив и работаю не очень упорно». Трое детей, дочка и два сына, родились в том доме, в который молодые вернулись после свадебного путешествия. Сыновей назвали Жан Мартин, в честь Шарко (а не Лютера, как утверждалось), и Оливер, в честь Кромвеля, бывшего когда-то кумиром Фрейда. Для растущей семьи требовался дом побольше, поэтому в августе 1891 года Фрейды переехали на Берггассе, 19 (у этой квартиры было еще одно преимущество: она стоила дешевле). Год спустя Фрейд снял еще одну квартиру из трех комнат в цокольном этаже этого же дома, которую использовал для работы. В этом доме родились еще трое детей, сын и две дочери. Сына назвали Эрнстом в честь Брюкке.
    Фрейд был любящим и заботливым отцом. Когда его старшей дочери было пять или шесть лет, она чуть не умерла от дифтерии. Во время кризиса крайне обеспокоенный отец спросил ее, что бы ей хотелось больше всего на свете, и получил в ответ — «клубнику». В это время года клубнику достать было крайне трудно, но он все же достал. Первая попытка малышки проглотить клубничину вызвала у нее приступ кашля, который полностью отодвинул в сторону затрудняющий дыхание пленчатый налет, и на следующий день ребенку стало значительно лучше. Ее жизнь спасли клубничина — и любящий отец.
    Когда в семье появился шестой ребенок, свояченица Фрейда Минна Бернайс переехала жить к Фрейдам. Это произошло в конце 1896 года. До этого (после смерти Шёнберга, с которым она была помолвлена) Минна жила в доме одной богатой дамы в качестве компаньонки, однако никогда не считала такое занятие подходящим для себя. Девушкой она выполняла домашнюю работу с тряпкой в одной руке и с книгой в другой, поэтому неудивительно, что ее интеллект был весьма высок. Тетя Минна была остроумной, интересной и занимательной женщиной, обладавшей острым языком и необыкновенными способностями в написании эпиграмм. Она и Фрейд отлично ладили друг с другом. С обеих сторон не было сексуального влечения. Он находил ее занимательной собеседницей и по выходным, когда его жена была занята, даже приглашал ее на прогулки. Все это дало повод для злобной и абсолютно необоснованной легенды о них. Фрейд всегда испытывал интеллектуальное тяготение к женщинам с несколько мужским складом характера и поддерживал знакомство с несколькими из них. Возможно, вызывает удивление то, что «тетя Минна» никогда не помогала Фрейду в его литературной работе, например, в качестве стенографистки или машинистки. Дело в том, что Фрейд никогда не расставался со своей ручкой, которой он пользовался как при личной переписке, так и при научной работе: ему явно лучше всего думалось, когда она была у него в руке.
    Минна так и не покинула семью Фрейдов до самой своей смерти 13 февраля 1941 года.
   
            Глава 9
     Личная жизнь (1880–1890)
    
    Читая письма Фрейда 80-90-х годов, можно составить представление о его жизни в этот период: постоянной борьбе с бедностью и высоких моральных качествах его друзей, но об этом мы поговорим позднее.
    Отношение Фрейда к деньгам, по-видимому, всегда было нормальным и объективным. Они не представляли интереса сами по себе: Фрейд всегда был очень щедрым, когда обладал такой возможностью. Можно даже сказать, что с деньгами он обращался до некоторой степени небрежно, за исключением тех случаев, когда крайне в них нуждался для какой-либо особой цели. В первые студенческие годы потребности Фрейда были весьма скромными, лишь в покупке книг он не мог себе отказать.
    В то же самое время он относился к деньгам абсолютно нормально и был далек от того, чтобы их презирать. Он прекрасно понимал, что лишь благодаря им можно иметь многое, а их недостаток влек за собой лишения. Поэтому Фрейд всегда расстраивался, когда из-за нехватки даже незначительной суммы рушились его планы. В юности многие люди смотрят проще на такие вещи, но это не относится к Фрейду, чьи желания всегда были достаточно сильными.
    Первое, что он сделал спустя две недели после помолвки, так это решил обуздать многие из своих желаний, поставив «под контроль» свои действия. Он предложил Марте стать его банкиром. Он наставлял Марту класть серебро в копилку: «Металл обладает магической властью и притягивает к себе монеты; бумажки выбрасываются на ветер. Ты знаешь, я стал суеверным. Причина этому серьезная и очень печальная. Небольшое суеверие довольно очаровательно». Фрейд действительно был склонен к суеверию, о чем можно судить из его писем. Например, он рассказывал, как мальчиком выбрал в лотерее, предсказывающей характер, число 17, которому соответствовало слово «постоянство», и связывал его теперь с днем их помолвки, 17-м числом. Он посылал Марте все деньги, которые ему удавалось сэкономить. Когда ему требовалась какая-то сумма, он брал ее от Марты как бы в долг и возвращал в зависимости от финансовой ситуации. Одно время она стеснялась принимать от него деньги, но он высмеял такое ее отношение к данной процедуре и даже спросил, не желает ли она, чтобы он опять обращался к ней «фрейлейн Марта».
    Кроме того, Фрейд вменил себе в обязанность посылать ей каждую неделю ежедневный отчет о своих расходах (некоторые из этих отчетов сохранились). Из первого отчета, отправленного невесте в середине сентября 1882 года, мы узнаем, что он потратил на обед, состоящий из двух блюд, 1 гульден 11 крейцеров (приблизительно 2 шиллинга), а 26 крейцеров были потрачены на сигары. Отчет заканчивался следующим комментарием: «Скандальная сумма». В другом отчете Фрейд сообщает, что потратил 10 крейцеров на покупку шоколада, но в оправдание добавляет: «Я был так голоден, когда шел к Брейеру». Однажды он написал, что одолжил 10 гульденов Кёнигштейну, но на следующий же день эта сумма была отправлена «банкиру». Спустя какое-то время ему пришлось сознаться в потере 80 крейцеров, проигранных в карты.
    И так продолжалось довольно длительное время. Бедность преследовала его. Даже в письмах Фрейда 90-х годов можно встретить его слова о том, что он не знает, как свести концы с концами. Но особенно тяжелыми были для него 80-е годы. Например, в одном из писем он вспоминает следующий случай: летом 1883 года один из его друзей попросил у него в долг один гульден, обещая через несколько дней вернуть деньги. Денег у Фрейда не оказалось (так как он сам жил на 4 крейцера в день), поэтому он метался в поисках до тех пор, пока не смог занять требуемую товарищу сумму, но, к сожалению, слишком поздно. Он заметил на этот счет: «Не правда ли, мы ведем чудесную богемную жизнь? Ты, возможно, невосприимчива к подобного рода юмору и испытываешь жалость к моему плачевному состоянию?» Неудивительно, что Фрейд рассмеялся, когда Фляйшль предсказал ему, что наступит день, когда он будет зарабатывать 4000 гульденов (640 фунтов) в год. Но не всегда это было столь забавным. Например, ему было больно, когда в первый раз за десять лет он не смог купить своей сестре Розе даже маленького подарка на день рождения; это случилось после его приезда из Парижа. Какой раздражающей должна была являться мелочность, неотделимая от бедности, для Фрейда, великодушного человека с широкими взглядами.
    Фрейд всегда с большим вниманием относился к своему внешнему виду, считая это непременным условием уважения к себе. Поэтому приобретение одежды при его бедности становилось настоящей проблемой. Правда, выручал его чрезвычайно сговорчивый портной (очевидно, друг семьи). Но, в конце концов, иногда приходилось ему платить, хотя и в рассрочку. Когда портной узнал, что его клиент является одним из самых талантливых сотрудников в больнице, Фрейд заметил по этому поводу: «Хорошее мнение обо мне моего портного значит для меня столько же, сколько и мнение обо мне моего профессора». Каждую обновку приходилось тщательно обдумывать; он заранее обсуждал с Мартой их финансовые возможности, прежде чем заказать новый костюм или что-то купить. По одному случаю Марта подарила ему галстук, и он был счастлив, что в первый раз в жизни имел два хороших галстука. Были времена, когда он не мог выйти на улицу из-за того, что ему нечего было надеть. Однажды он собрался навестить респектабельного друга, но дырки на его пальто были слишком большими, и ему пришлось занять пальто у Фляйшля.
    Но особенно Фрейда удручало то, что он не может подарить своей невесте приличный подарок, кроме каких-то безделушек, поэтому его визиты в дом Бернайсов были такими редкими. Одно из его сновидений, которое никогда не осуществилось, состояло в том, что однажды он сможет подарить Марте золотой браслет в виде змейки. Это сновидение имело место в 1882 году, и о нем есть много упоминаний. В начале 1885 года, когда Фрейд подавал прошение о присвоении ему звания доцента, он действительно надеялся на это и уверял Марту, что жены всех доцентов носят золотые браслеты в виде змейки, дабы отличаться от других дам. В 1885 году в Гамбурге он действительно подарил ей такой, правда, не золотой, а серебряный браслет.
    Не менее его беспокоила и его собственная семья. Его отцу, который никогда не был предприимчивым и удачливым человеком, было уже под семьдесят, и он часто впадал в состояние детства. Естественно, он давно уже ничего не зарабатывал, и трудно сказать, на какие средства существовала семья. Домом заправляли шесть женщин, и, когда в конце 1884 года Эммануил попытался навести в доме некоторый порядок, Фрейд отнесся к этому скептически, считая, что этого хватит ненадолго. Довольно любопытно, что Фрейд упоминает о своей матери лишь в связи с тем, что она очень любила жаловаться и что она страдала тяжелой формой туберкулеза. Болезнь матери не давала Фрейду покоя. Например, в 1884 году он писал, что все дети стараются продлить ее жизнь хоть на немного. (Фрейд был бы весьма удивлен, если бы тогда узнал, что она проживет еще почти полвека, будучи здоровой в преклонном возрасте.) Он делал для нее все, что мог; например, когда выдавалось жаркое лето, старался вывезти ее из Вены. Но часто у него не было ни гроша, чтобы помочь своей матери и семье. В такие моменты он старался не бывать в родительском доме, чтобы не видеть ужасную нищету, больную мать и истощенных сестер. Однажды он рассказывал, что, будучи в гостях, не мог есть жареное мясо, зная, как голодны его сестры. (Было время, когда большая семья Фрейд существовала на один гульден в день.)
    Собственный заработок Фрейда в эти годы был весьма скудным. Начнем с того, что с апреля 1883 года Фрейд находился на больничном содержании. Ему были предоставлены комната и жалованье, столь же скудное, сколь было разве что у фонарщика. Впоследствии оно повысилось до 30 гульденов в месяц — меньше половины той суммы, которая уходила у него на питание. Довольно долго дневной рацион Фрейда составляла тарелка телятины, стоившая 60 крейцеров (6 пенсов); вечерний — солонина и сыр, стоившие 36 крейцеров. Одно время он пытался экономить время и деньги, готовя для себя сам, или, точнее будет сказать, вообще не готовя. Он купил кофеварку, а также запасся ветчиной, хлебом и сыром.
    Сотрудничество в одном медицинском периодическом журнале приносило ему 20 гульденов в квартал. Однажды ему заплатили 15 гульденов за установку какой-то научной аппаратуры. На протяжении всех четырех лет работы в больнице у Фрейда были частные пациенты, что дозволялось в то время. В первые два года они присылались друзьями, в основном Брейером, но в июле 1884 года Фрейд гордо объявил, что принял первого пациента, который пришел к нему со стороны из-за «лечебных» свойств кокаина. Он заплатил Фрейду 2 гульдена. Нормальным дневным заработком Фрейд считал 3 гульдена (около 5 шиллингов), но для того, чтобы их заработать, иногда приходилось побегать по всей Вене. Однажды, после долгого лечения какого-то пациента, ему заплатили 55 гульденов. Фрейд сказал, что задолжал всю эту сумму, но что он не настолько глуп, чтобы отдать ее за долги; что у него есть более насущные нужды.
    Еще одним источником дохода являлись его ученики, присылаемые в основном Фляйшлем. Репетиторством Фрейд начал заниматься с лета 1884 года, получая 3 гульдена за час. Одно время Фрейду приходилось вставать в пять часов утра, чтобы успеть дать урок перед завтраком и, таким образом, иметь больше времени для своей работы. Более прибыльными были демонстрационные лекции, которые он начал проводить в ноябре 1884 года. Обычно эти лекции читались для врачей-американцев, обучавшихся в Вене (некоторые лекции читались на английском, первая была прочитана 3 февраля 1885 года). Фрейд читал лекции по разным курсам, большей частью по клинической неврологии, но один курс был по медицинскому применению электричества. Как правило, на лекциях присутствовали от шести до десяти человек (максимальный допускаемый Фрейдом предел). Каждый курс состоял из 25 лекций и длился пять недель; он приносил ему значительную сумму в 200 гульденов. К сожалению, этот выгодный источник дохода был недолгим — всего три месяца. Но в 1886 году за перевод книги Шарко Фрейд получил 290 гульденов.
    Однако всего этого было недостаточно, чтобы привести в порядок его бюджет, поэтому ему регулярно приходилось занимать деньги у друзей. Часто выручал его старый преподаватель гимназии Хаммершлаг, который сам был не намного богаче Фрейда, существуя на маленькую пенсию. «Во время моих студенческих лет он часто и без какой-либо просьбы с моей стороны помогал мне выйти из затруднений, когда я был в крайне тяжелом экономическом положении. Вначале мне было очень стыдно, но после того, как он и Брейер уговорили меня быть менее щепетильным, я сдался и согласился брать у них взаймы без каких-либо личных обязательств с моей стороны». Когда однажды Хаммершлаг получил в подарок 50 гульденов, он отдал их Фрейду, который, в свою очередь, передал большую часть этой суммы своей семье.
    Однако Брейер оставался главным «кредитором» Фрейда. В течение долгого времени он практически ежемесячно помогал ему. По всей видимости, это началось в последний год работы Фрейда в Институте Брюкке, незадолго до его помолвки. В «Толковании сновидений » Фрейда есть ссылка на друга, без сомнения, на Брейера, который помогал ему в течение четырех или пяти лет. Последний раз он заплатил за Фрейда его долг в феврале 1886 года. Во всяком случае, к маю 1884 года долги Фрейда достигли 1000 гульденов. По поводу этого Фрейд заметил следующее: «Мое уважение к себе возрастает при виде того, как много я стою другому». К ноябрю эта сумма увеличилась еще на 300 гульденов, а к июлю следующего года достигла уже 1500 гульденов. Фрейду никак не удавалось погасить хотя бы часть своих долгов. Много лет спустя Фрейд вспоминал, что его долги тогда достигли суммы в 2300 гульденов. До тех пор пока он находился в хороших отношениях с Брейером (долгие годы их отношения оставались превосходными), долг не особенно тяготил его, но после его разрыва с Брейером в 90-х годах Фрейд весьма болезненно воспринимал свою финансовую зависимость от бывшего друга. Брейер всегда успокаивал его на этот счет. Фрейд упоминает, что, еще будучи в хороших отношениях с Брейером, неоднократно говорил ему, что теряет к себе уважение, принимая деньги. Но Брейер настаивал, чтобы Фрейд брал эти деньги, не просто потому, что он может себе позволить такую щедрость, а так как Фрейду следует осознавать свою ценность в мире. Тем не менее чувствительная натура Фрейда не могла не ощущать некоторой боли по поводу этой ситуации. Однажды он написал: «Вероятно, Брейер считает эти займы уже чем-то постоянным, против чего я всегда возражаю». Его стремление к независимости, в том числе и экономической, было постоянным и очень сильным.
    Фляйшль также помогал ему чем мог. Летом 1884 года он сказал Фрейду, что тот без какой-либо тени смущения должен брать у него взаймы столько, сколько ему требуется, и спросил, почему он одалживает деньги лишь у Брейера. «Внутри маленького и избранного круга мужчин, которые находятся друг с другом в согласии по наиболее важным вещам, для одного из его членов было бы столь же неправильно иметь мнение, отличное от мнения других, как и не хотеть принять любую возможную помощь». После этого Фрейд несколько раз занимал у него деньги. Провожая Фрейда в Париж, Фляйшль сказал ему, чтобы тот обязательно ему написал, если будет нуждаться. Фляйшль умер прежде, чем Фрейд смог вернуть ему свой долг.
    Иосиф Панес, подобно Фляйшлю, помогал своим менее удачливым коллегам. В апреле 1884 года он предложил Фрейду принять от него в дар сумму в 1500 гульденов, которая позволила бы Фрейду значительно приблизить день свадьбы. Панес посоветовал положить эту сумму в банк, а проценты (84 гульдена) использовать для поездок к Марте.
    Фрейд был очень благодарен другу и написал Марте, что, возможно, они приступают к написанию второго тома их интересного романа под названием «Большие надежды»  после «Крошки Доррит».  Действительно, все это походило на главу из романа Диккенса. «Не правда ли, чудесно, что богатый человек ищет способы исправить несправедливость нашего рождения и незаконность собственного благополучного положения?»
    Во всяком случае, Фрейду не удалось сохранить эти деньги. Ему приходилось не раз оплачивать из них свои расходы в Париже и Берлине, и к концу его поездки эта сумма уменьшилась на треть.
    В ноябре 1883 года дядя Марты Луи Бернайс пообещал ей и ее сестре присылать ежеквартально 50 марок, но, так как в его намерение входило помочь, косвенным путем, их матери, большая часть этой суммы шла именно ей. Вскоре умерла какая-то родственница бабушки по материнской линии, оставив Марте 1500 марок. А спустя пару недель сестра матери, Ли Лёбиа, обещала Марте и Минне в приданое по 2500 гульденов (200 фунтов) каждой.
    В своих работах Фрейд неоднократно упоминает о своей потребности иметь близкого друга и ненавистного врага. Это драматическое высказывание содержит в себе определенную долю истины. Он был способен как на страстную любовь, так и на ненависть, что не исключало перехода одного в другое, но делаемый из этого иногда вывод о том, что подобные эмоции занимали большую часть жизни Фрейда или были характерными чертами его личности, неверен. Я знаю лишь пять или шесть примеров проявления таких эмоций. Также неправильно было бы сказать, что с ним было трудно ладить или дружить. Фрейд никогда не стремился кому-то понравиться или тем более угодить; напротив, с первого взгляда он даже казался довольно грубым. Но, с другой стороны, он был таким человеком, о котором можно сказать, что чем больше ты его знаешь, тем больше он тебе нравится. Во всяком случае, его многочисленные дружеские связи на протяжении всей его жизни говорят сами за себя.
    Фрейд осознавал тот факт, что при первом знакомстве не всегда производил на людей хорошее впечатление.
    
     Я считаю серьезной неудачей, что природа не наделила меня чем-то таким, что привлекает людей. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, то вижу, что в основном отсутствие данного качества не позволило мне вести радужное существование. Мне всегда требовалось много времени, чтобы завоевать себе друга, и каждый раз, когда я встречал кого-либо, я замечал, что вначале некоторый импульс, который ему нет надобности анализировать, ведет его к недооценке меня. Это вопрос взгляда, или чувства, или какого-либо иного секрета природы, но это оказывает крайне неблагоприятное воздействие на другого. Компенсирует же все это лишь мысль о том, как крепко все те, кто стал моими друзьями, привязаны ко мне.
    
    Из его друзей старшего поколения самой важной фигурой был профессор Хаммершлаг, который учил Фрейда в гимназии Священному писанию и древнееврейскому языку. Фрейд сказал о нем: «Он многие годы трогательно меня любил: между нами существует такая секретная симпатия, что мы можем говорить об интимных вещах. Он всегда считал меня своим сыном». Фрейд был также высочайшего мнения о жене Хаммершлага: «Я не знаю лучших и более человечных людей или людей, столь же свободных от каких-либо низких мотивов». Годы спустя Фрейд назвал свою младшую дочь в честь дочери Хаммершлага и еще одну свою дочь — в честь его племянницы, Софии Шваб, на чьей свадьбе с Иосифом Панесом он присутствовал.
    Его друзей можно разделить на две группы. К первой относились те, с кем он познакомился во время своей медицинской и научной работы; в основном это были люди несколько старше его. Вторая группа, к которой относились 15 или 20 человек, образовала так называемый Bund (союз). Они имели обыкновение собираться раз в неделю в кофейне Курцвейля для беседы и игр в карты и шахматы. Временами они вместе гуляли по окрестностям Вены в компании девушек.
    Среди товарищей по «союзу» находились Эли Бернайс, Игнац Шёнберг, три брата, Фриц, Рихард и Эмиль Вале, так же как и три брата Гизелы Флюс — Рихард, Эмиль и Альфред. Дружба с последними тремя восходила к годам жизни во Фрайбурге, так как они переехали в Вену в 1878 году, намного позже переезда туда семьи Фрейда. Первым трем названным лицам суждено было сыграть важную роль в жизни Фрейда в течение ближайших лет. В начале 80-х годов его лучшим другом был Шёнберг; с двумя другими отношения не ладились.
    Никто в семье Фрейда не знал, где и как ему удалось так хорошо выучить испанский язык. Эта тайна раскрылась в письме, написанном Марте по случаю его встречи со своим школьным другом, Зильберштейном, которого Фрейд не видел в течение трех лет. Он был закадычным другом Фрейда в гимназические годы, и они проводили вместе все свободное время. Они вдвоем изучали испанский и даже разработали собственную мифологию и тайные слова, в основном заимствованные у Сервантеса. В одной книге они вычитали философский диалог, шедший между двумя собаками, которые лежали перед дверью госпиталя, и присвоили себе их клички. Зильберштейн был Берганзой, а Фрейд — Сципионом, и тот имел обыкновение подписывать письма своему другу: «Tufidel Cipion, pero en el Hospital de Sevilla» . Они основали научное общество под названием «Academia Cartellane» и в связи с этим написали огромное количество беллетристики, составленной в юмористическом духе. Когда они выросли, их интересы разошлись и прошлое было забыто; его друг стал банкиром.
    Игнац Шёнберг уже был помолвлен с младшей сестрой Марты, Минной Бернайс, в ту пору 16-летней девушкой; поэтому он должен был стать близким родственником Фрейда. Они с нетерпением мечтали о будущем счастливом квартете. Фрейд однажды заметил, что двое из этой четверки, Марта и Шёнберг, — вполне хорошие люди, а двое других, Минна и он, — необузданно страстные и не столь хорошие: первых вполне устраивали общепринятые нормы жизни, вторые хотели следовать своим собственным путем. Шёнберг, однако, был уже болен туберкулезом, довольно распространенной в то время болезнью. Так как большинство людей выздоравливало от этой болезни, его состояние вначале не воспринималось очень серьезно. Он был одаренным и серьезным человеком, однако довольно мрачным, а также нерешительным. Летом 1883 года его состояние ухудшилось. В апреле 1884 года профессор Монье Уильяме пригласил Игнаца Шёнберга в Оксфордский университет для совместной работы над подготовкой Санскритского словаря. За эту работу ему было предложено 150 фунтов в год. Он уехал туда в мае, сразу же после получения своей университетской степени. В Оксфорде дела не ладились, и его здоровье ухудшилось до такой степени, что через год ему пришлось покинуть Англию. Он поехал в Гамбург, чтобы увидеть Минну в последний раз, а затем в Баден, находящийся неподалеку от Вены. Фрейд осмотрел его там в июне и нашел его случай безнадежным; его гортань была уже поражена болезнью. В это время Шёнберг разорвал свою помолвку, не желая более связывать Минну. Фрейд написал об этом Марте, говоря, что они поступили бы по-иному в подобной ситуации; ничто, кроме смерти, не разлучило бы их. Шёнберг умер в начале февраля 1886 года.
    Фрейд остро переживал эту потерю. Эта смерть была не первой среди близких Фрейду людей. Однажды летом 1883 года он был шокирован, услышав, что его друг, доктор Натан Вейс, коллега по работе в больнице, повесился в общественной бане всего лишь десять дней спустя после своего медового месяца. У него был эксцентричный характер, и Фрейд, возможно, был единственным близким ему человеком.
    Из друзей, старше Фрейда по возрасту, наиболее близким оставался Брейер. Он был единственным евреем среди них. Это был человек, о котором психолог сказал бы, что он очень близок к «норме», — редкий комплимент. Письма Фрейда свидетельствуют о теплых взаимоотношениях между этими двумя мужчинами и о больших достоинствах Брейера. Его образованность, широкий диапазон знаний, практический ум, мудрость и, превыше всего прочего, его тонкое понимание были качествами, которые освещались снова и снова.
    Фрейд постоянно навещал дом Брейера и рассказывает о том, каким счастливым и спокойным чувствовал себя в его стенах; они такие «дорогие, хорошие, понимающие люди». Фрейд с нежностью относился к молодой и приятной жене Брейера и назвал свою (старшую) дочь Матильдой в ее честь. Разговаривать с Брейером было «подобно сидению под солнцем», «он излучает свет и тепло». «Он такой жизнерадостный человек, и я не знаю, что он видит во мне такого, чтобы быть со мной столь добрым». «Он — человек, который всегда меня понимает». Возможно, самое лучшее из того, что Фрейд говорил когда-либо о нем, было сказано в самое тяжелое время, связанное с болезнью Фляйшля. «Брейер опять вел себя великолепно в деле Фляйшля. Недостаточно характеризовать его, говоря о нем только хорошее; необходимо также подчеркнуть отсутствие в нем чего-либо дурного».
    Брейер едва ли когда-либо пытался влиять на Фрейда. Тот часто обращался к нему за советом, например, насчет своего решения специализироваться в неврологии, относительно подачи заявления для участия в конкурсе на получение аспирантской субсидии, за помощью по поводу деликатных проблем Шёнберга и Минны и т. д. Брейер всегда угадывал действительное отношение Фрейда и ободрял его в его решимости, однако не принимал активного участия в разрешении данной проблемы. Когда он не соглашался с Фрейдом, он имел обыкновение выражать свое несогласие одним словом. Так, когда Фрейд хотел вступить в протестантское «вероисповедание», чтобы иметь возможность жениться без сложных еврейских церемоний, которые он столь ненавидел, Брейер просто пробормотал: «Чересчур сложно». Перед тем как отправиться в месячный отпуск в Вандсбек в 1884 году, Фрейд попросил дополнительно у него 50 гульденов. «Брейер спокойно ответил: „Мой дорогой, я не собираюсь ссужать их вам. Ведь это приведет лишь к тому, что вы возвратитесь из Вандсбека без пенни в кармане и с кучей долгов своему портному, в состоянии ужасного похмелья“. „Мой дорогой друг, — ответил я, — пожалуйста, не нарушайте мой предприимчивый образ жизни“. Но это не помогло. Со стороны Брейера очень любезно и заботливо не просто отказать мне, но самому быть озабоченным моим благоразумием, но тем не менее я раздражен». Однако несколькими днями позже Брейер зашел к нему и принес эти деньги, сказав, что хотел лишь сделать небольшой перерыв, не имея какого-либо намерения его ограничивать.
    Брейер часто приглашал Фрейда с собой на прогулки. Иногда они уходили так далеко, что им приходилось проводить ночь за городом. Однажды они оказались в Бадене и Брейер выдал Фрейда за своего брата, чтобы тому не пришлось давать официанту на чай. Но наиболее Фрейду запомнились те дни, которые он провел на даче, снятой Брейером в горах Зальцкаммергута. Фрейд был настолько потрясен красотой этих мест, что написал об этом в своем дневнике.
    Совершенно иные чувства Фрейда к Брейеру переполняют письма 90-х годов. От них веет горькой враждебностью и раздражительностью. Правда, Фрейд никогда не выражал эти чувства ни в одной из своих публикаций, где всегда высказывался о Брейере в духе похвалы и благодарности. Отсюда следует заключить, что Фрейд изменился более, чем Брейер, и что причина этому должна быть скорее внутренней, нежели внешней.
    Теперь пришло время сказать кое-что о состоянии здоровья Фрейда в эти годы. Иногда он ощущал недомогание, а в апреле 1885 года переболел оспой. Фрейд перенес эту болезнь довольно легко, но сопровождающее ее состояние отравления было, по всей видимости, тяжелым. Перед этим, осенью 1882 года, Фрейду Нотнагелем был поставлен диагноз легкой формы брюшного тифа. Большее беспокойство причиняли «ревматические» боли в спине и руках. Время от времени (а также в более поздние годы) Фрейд жаловался на судорогу руки при письме, но он писал так много, что это вполне могло являться невритом, а не проявлением невротичности. Ранее у него был плечевой неврит, как у его отца в молодости. В марте 1884 года Фрейда приковал к постели приступ левосторонней ишиалгии, и он не мог работать в течение пяти недель. Однако двух недель, проведенных в постели, оказалось достаточно для выздоровления. «Утром, когда я лежал в постели с очень неприятными болями, я мельком взглянул в зеркало и ужаснулся своей растрепанной бороде. Я решил больше никогда не болеть ишиалгией — отказавшись от роскоши быть больным — и снова стать человеческим существом». Поэтому он оделся, сходил к ближайшему цирюльнику, а затем зашел к некоторым из своих друзей, напугав их своим видом.
    Фрейд страдал тяжелой формой катарального ринита (о чем многие люди, переносящие простуду легко, не имеют представления) и от постоянных осложнений по поводу свища. Как писал Фрейд в письме своей свояченице, такие заболевания отличаются от тяжелых болезней лишь по их лучшему прогнозу. Когда 20 лет спустя Лу Саломе написала оптимистическую лирическую поэму, в которой утверждалось, что ей хотелось бы прожить тысячу лет, даже если бы они не содержали ничего иного, кроме боли, Фрейд сухо заметил: «Первая простуда заставила бы меня отказаться от такого желания».
    В августе 1882 года он тяжело заболел ангиной, из-за чего в течение нескольких дней не мог ни говорить, ни глотать. По выздоровлении его охватил «гигантский голод, похожий на голод животного, проснувшегося после зимней спячки», и неукротимое желание увидеть Марту: «Ужасно интенсивное желание, ужасное — едва ли подходящее слово, лучше сказать, сверхъестественное, чудовищное, страшное, гигантское; короче говоря, неописуемое влечение к тебе».
    Всю свою жизнь Фрейд был подвержен приступам мигрени, абсолютно не поддающейся какому-либо лечению. До сих пор неизвестно, является ли это заболевание по своей природе органическим или функциональным. Следующее замечание Фрейда предполагает первую причину: «Казалось, будто боль исходила извне; я не считаю себя больным этой болезнью и стою выше ее». Он написал эти строки, будучи физически очень слабым, чтобы стоять, однако ощущая полнейшую ясность ума. Это напомнило мне о подобном замечании, сделанном им много лет спустя, когда я жаловался ему на сильную простуду: «Все это чисто внешнее; нутро человека остается нетронутым».
    Однако эти беспокоящие недуги причиняли ему намного меньше страданий, чем психологические затруднения, которые беспокоили его начиная с подросткового возраста в течение последующих 20 лет. Мы не знаем, когда началось то, что позднее Фрейд назвал своей «неврастенией», но она, несомненно, должна была усилиться из-за отрицательных эмоций, связанных с его любовными терзаниями. Но что любопытно, так это то, что своего пика она достигла спустя несколько лет после его женитьбы. Основными ее симптомами являлись частые желудочные расстройства, сменяемые запорами, функциональную природу которых он тогда не осознавал, а также бросавшаяся в глаза угрюмость. Последний симптом, естественно, повлиял и на его любовные дела. При невротической угрюмости Фрейд часто терял всякую способность к наслаждению и ощущал чрезмерное чувство усталости.
    Обычно в такие дни он связывал свое плохое настроение с заботами и тревогами. И действительно, когда читаешь его дневниковые записи, становится ясно, что он подвергался чрезмерному перенапряжению. Но в то же самое время он отмечает, что все его беспокойства «волшебным образом» исчезают в компании своей невесты. В такой момент ему казалось, что у него есть все, что нужно, и что все его беспокойства исчезнут, если только он будет придерживаться скромного и приносящего чувство удовлетворения образа жизни. Но его предсказание о том, что все будет в порядке, как только они поженятся, не осуществилось.
    
     Хотя я наделен от природы крепкой конституцией, последние два года я был в неважном состоянии; жизнь была настолько трудной, что на самом деле требовалась твоя радость и счастье твоей компании, чтобы поддерживать меня здоровым. Я подобен часам, все механизмы которых пришли в негодность, так как не чинились в течение долгого времени. Так как моя персона стала более важной даже для меня самого, после завоевания тебя я теперь больше думаю о своем здоровье и не хочу себя изнашивать. Я предпочитаю обходиться без своего честолюбия, производить меньше шума в мире и считаю, что лучше быть менее известным, чем повредить свою нервную систему. Остаток своего времени в больнице я буду жить подобно язычникам, скромно, изучая обычные предметы, без какой-либо погони за открытиями или за достижениями глубин. То, что нам требуется для нашей независимости, может быть достигнуто честной равномерной работой без гигантских усилий.
    
    Неудивительно, что длительные лишения и болезни временами вызывали у Фрейда чувство зависти к другим. Однажды он присутствовал на вечеринке в доме Брейеров. И вот что он написал по этому поводу Марте: «Ты не можешь себе представить, каким яростным сделало меня присутствие столь большого собрания юности, красоты, счастья и веселья после моей сильной головной боли и нашей длительной тягостной разлуки. Мне стыдно сказать, что в таких случаях я очень завистлив; я принял твердое решение не присоединяться к любой компании, где находятся более двух человек, — во всяком случае в течение нескольких лет. Мне действительно неприятно там находиться, и я ничем не могу наслаждаться. Сам этот случай был очень приятным: на вечере присутствовали в основном девушки от 15 до 18 лет, и некоторые очень хорошенькие. Я так же подходил для них, как холера».
    Его расположение духа было явно неустойчивым, и, когда дела шли хорошо, оно могло быть заметно эйфорическим. Тогда он испытывал «великолепное наслаждение от хорошего самочувствия». «Работа идет прекрасно и является многообещающей. Марта, я сейчас настолько пылкий, в настоящее время все во мне так напряжено, мои мысли столь острые и ясные, что удивительно, как мне удается хранить спокойствие, когда я нахожусь в компании». «Так как я наслаждаюсь хорошим здоровьем, жизнь кажется мне такой солнечной». «Жизнь может быть столь очаровательной». Но его настроение могло быстро меняться. 12 марта 1885 года он пишет: «Я никогда не чувствовал себя таким бодрым и здоровым», а в письме, датированном 21 марта: «Я более не могу этого выносить».
    Его угрюмое настроение не может быть отнесено к подлинной депрессии в психиатрическом смысле этого слова. Что удивительно, так это отсутствие какого-либо признака пессимизма или беспомощности. Наоборот, мы снова и снова находим в его записях абсолютную уверенность в конечном успехе и счастье. «Мы все преодолеем», — неоднократно повторяющееся его выражение. «Я могу видеть, что мне незачем беспокоиться о конечном успехе моих попыток; это лишь вопрос времени». Фрейд в целом являлся большим оптимистом, чем обычно считается. Когда казалось, что война между Австрией и Россией еще раз воспрепятствует его надежде на женитьбу, он говорит: «Давай вглядимся в будущее, чтобы увидеть, что из всего этого выйдет. Ничего страшного, это всего лишь каприз судьбы, которая может лишить нас нескольких лет нашей юности. На самом деле ничто не может на нас повлиять; в конце концов мы соединимся и будем любить друг друга еще больше, так как столь глубоко ощущали лишение. До тех пор, пока мы в добром здравии и я знаю, что ты жизнерадостна и любишь меня, никакое препятствие, никакая неудача не могут повлиять на мой конечный успех, а могут лишь отсрочить его».
    Теперь мы можем обратиться к любимым занятиям Фрейда. Он был заядлым читателем, несмотря на свою сверхзанятость. Сначала он надеялся пробудить интерес Марты к своей работе и зашел в этом так далеко, что написал для нее общее введение в философию, которое назвал «Философские начала».  Затем последовало «Введение в науку»  Гексли, которое, вероятно, не имело большого успеха. Он не смог убедить ее овладеть английским, в то время как для него чтение английской литературы являлось главным средством отдыха от работы. С другой стороны, Марте доставляло удовольствие обсуждать с ним хорошие романы. Она неплохо разбиралась в немецкой литературе. Они часто цитировали друг другу поэтические строки из Гёте, Гейне и Уланда. Время от времени Марта писала письма в стихах; однажды и Фрейд попытался сделать то же самое. В своих письмах к ней он цитировал Бёрнса, Байрона, Скотта и Мильтона.
    Любимым подарком Фрейда была посылка книг, как Марте, так и ее сестре. Среди них можно упомянуть произведения Кальдерона, «Дэвида Копперфилда»  Диккенса, любимого автора Фрейда, «Одиссею»  Гомера, книгу, которая очень много значила для них обоих, «Доктора Лютера»  Фрейтага, «Коварство и любовь»  Шиллера, «Римские папы, их церковь и государство в XVI и XVII столетиях»  Ранке и «Новые веяния » Брандеса. Из последней указанной здесь книги ему больше всего понравилось эссе о Флобере и менее всего — эссе о Милле. Хотя Фрейд получал огромное наслаждение от чтения «Истории Тома Джонса, найденыша»  Филдинга, он не считал эту книгу подходящей для целомудренного ума Марты.
    Фрейд часто высказывался по поводу разных книг. Он называл «Тяжелые времена»  жестокой книгой, которая оставила у него такое чувство, как если бы его с головы до ног выскребли грубой щеткой. Довольно любопытно, что он не очень высоко отзывался о книге Диккенса «Холодный дом»;  стиль ее умышленно был тяжеловесным, как и в большинстве последних работ Диккенса, в ней было слишком много манерности.
    Фрейд также упоминает, что читал «Освобожденный Иерусалим » Тассо, произведения Готфрида Келлера, романы Дизраэли, «Ярмарку тщеславия » Теккерея и «Миддл-марн»  Джорджа Элиота; эта книга ему крайне понравилась, и он нашел ее освещающей важные аспекты его взаимоотношений с Мартой. Книга «Даниэль Деронда»  изумила его знанием интимной жизни евреев, о чем «мы говорим лишь между собой». Среди более легких произведений он наслаждался Нёстроем, Фрицем Рейтером и «Томом Сойером»  Марка Твена.
    Среди книг, которые произвели на него глубочайшее впечатление, по крайней мере в те годы, были «Дон Кихот»  и «Искушение святого Антония». «Дон Кихота» он  прочитал в первый раз во времена своего отрочества. Теперь его друг Херциг подарил ему роскошный экземпляр этой книги с иллюстрациями Доре, о которой он так мечтал. Ему всегда чрезмерно нравилось это произведение, и, перечитывая «Дон Кихота»  он находил эту книгу очень занимательной и самой забавной из всех известных ему произведений. Он послал книгу Марте, сопровождая свою посылку следующими словами: «Не находишь ли ты крайне трогательным читать о том, как великий человек, сам идеалист, выставляет на смех свои идеалы? Пока нам не посчастливилось понять великие истины в нашей любви, мы все время походили на знаменитых рыцарей, живущих в призрачном мире, неверно истолковывающих самые простые вещи, превращающих банальности во что-то величественное и редкое и поэтому представляющих из себя печальный образ. Поэтому мы, мужчины, всегда с уважением читаем о том, какими однажды были и какими частично остаемся по сегодняшний день».
    «Искушения»  будили более серьезные раздумья. Он начал читать эту книгу во время путешествия в Гмунден в компании Брейера и закончил на следующий день.
    
     Я уже был глубоко тронут величественной панорамой, а теперь, в добавление ко всему, попалась эта книга с ее очень сжатым способом выражения мыслей, которая с непревзойденной живостью втискивает в голову индивидуума весь дрянной мир: ибо она представляет на рассмотрение не только великие проблемы знания, но также действительные загадки жизни, все конфликты чувств и побуждений; и она подтверждает наше смущение перед загадочностью, которая царит повсюду. Действительно, эти вопросы постоянно присутствуют в этой книге, и каждому следует всегда о них помнить. Вместо этого человек каждый день и каждый час ограничивает себя узкой целью и привыкает к мысли о том, что беспокойство об этих загадках является задачей особого часа, в надежде на то, что эти загадки существуют лишь в эти особые часы. Затем однажды утром эти загадки внезапно сваливаются на голову человека и лишают его спокойствия и хорошего душевного настроя.
    
    Разговор, затрагивающий творчество Джона Стюарта Милля, дал начало открытому выражению его взглядов на место женщины в обществе. Относительно своего перевода эссе Милля, сделанного им в 1880 году, он писал следующее:
    
     В то время я бранил его безжизненный стиль и невозможность найти хотя бы одно запоминающееся предложение или фразу. Но после этого я читал его философский труд, который очень остроумен, написан живым слогом и метко эпиграмматичен. Он, возможно, был сыном своего века, которому лучше других удалось освободить себя от господства обычных предрассудков. С другой стороны — и это всегда сочетается с его свободой от предрассудков — во многих вопросах ему не хватает ощущения абсурдности; например, в вопросе о женской эмансипации, да и относительно всего женского вопроса. Я вспоминаю, как перевел в этом эссе важный аргумент о том, что замужняя женщина может зарабатывать столько же, сколько и ее муж. Мы, несомненно, согласны, что управление домом, забота и воспитание детей требуют всего человека и почти исключают какой-либо заработок, даже при упрощенном домашнем хозяйстве, освобождающем женщину от уборки, чистки, готовки и т. д. Он просто забыл обо всем этом, как и обо всем другом, касающемся отношений между полами. Поэтому в данном вопросе Милль всецело выходит за рамки того, что свойственно человеку. Его автобиография настолько не в меру щепетильная или неземная, что из нее никоим образом нельзя догадаться, что человечество состоит из мужчин и женщин и что существующее между ними различие крайне важно. На всем протяжении рассмотрения им данного вопроса ни разу не всплывает мысль о том, что женщины отличны от мужчин— мы скажем не меньше, а скорее больше— противоположны мужчинам. Он находит в подавлении женщин аналогию с подавлением негров. Любая девушка, даже без избирательного права или без умения разбираться в законе, чью руку целует мужчина и ради любви к которой он готов отважиться на все, может надлежащим образом с ним обращаться. Это действительно дурная мысль — посылать женщин на борьбу за существование так же, как мужчин. Если, например, я представлю себе свою ласковую нежную девушку соперником, это просто положит конец моим словам, которые я говорил 17 месяцев тому назад о том, что люблю ее и умоляю удалиться от борьбы в тихую спокойную деятельность в моем доме. Возможно, что изменения в воспитании могут подавить все нежные характерные черты женщин, нуждающихся в защите и, несмотря на это, таких всепобеждающих, и что они смогут тогда зарабатывать на жизнь подобно мужчинам. Также возможно, что в таком случае будет неоправданным оплакивать исчезновение самого лучшего, что может предложить нам мир, — нашего идеала женственности. Я полагаю, что любая акция по реформированию закона и образования разобьется перед тем фактом, что задолго до того времени, когда мужчина смог зарабатывать себе положение в обществе, Природа предопределила женскую судьбу посредством красоты, очарования и нежности. Закон и традиция должны много дать женщинам, в чем им прежде отказывалось, но положение женщин не может быть иным, чем оно есть: в юные годы — очаровательная возлюбленная, в зрелые годы — любимая жена.
    
    В молодости Фрейд, как истинный житель Вены, часто посещал театр. В Вене представления часто давались в дневное время. Но на третьем десятке лет, когда Фрейда одолела бедность и появилось много работы и других забот, с этим увлечением пришлось практически расстаться. В его письмах упоминается всего о нескольких таких посещениях. Когда в Лейпциге он встретился со своими сводными братьями, они решили сопровождать Фрейда, отъезжающего на родину, до Дрездена. В столичном театре они посмотрели «Эстер » Грильпарцера и «Мнимого больного » Мольера; Фрейду эти спектакли не понравились. В Париже он несколько раз посещал театры, несмотря на свои финансовые затруднения. «Царь Эдип»  с Монетом-Салли в главной роли произвел на него глубокое впечатление. Затем он посмотрел, по его мнению, чудесный спектакль «Тартюф»  Мольера, в котором играли братья Кокелены. Однако место за 1 франк на верху галерки вызвало у него сильнейший приступ мигрени. Следующей увиденной им пьесой была «Эрнани»  Гюго. Все дешевые билеты были проданы, Фрейд долго сомневался, стоит ли покупать билет за 6 франков, но потом все же решился и купил. Впоследствии он утверждал, что никогда не тратил с такой пользой деньги — настолько превосходным было это представление. Вместе со своим другом Даркшевичем он ходил слушать оперу «Фигаро»,  ему крайне не понравилось отсутствие в ней оркестровки; ту же оперу в другом исполнении он позднее слушал в Вене в компании Марты.
    Все эти вещи он посмотрел в парижском «Комеди Франсез». Но самое большое удовольствие он получил, наблюдая за игрой Сары Бернар в театре «Порт-Сен-Мартен»:
    
     Как удивительно играет Сара! С первых же реплик, произнесенных ее вибрирующим голосом, мне показалось, что я знал ее всегда. Ничто из ее слов не показалось бы мне странным; я сразу поверил ей во всем… Я никогда не видел более комичной фигуры, чем Сара во втором акте, когда она появляется в простом платье, и все же вскоре перестаешь смеяться, ибо каждая частица этой маленькой фигуры живет и очаровывает. А к тому же ее лесть, и мольбы, и объятия: просто невероятно, какие позы она может принимать и в какой гармонии играет у нее каждый мускул, каждый сустав. Любопытное создание: я могу представить, что ей не требуется проводить никакого различия между обычной жизнью и жизнью на сцене.
    
    В письмах этих лет Фрейд упоминает только о трех операх: «Кармен», «Дон Жуане»  и «Волшебной флейте».  Последняя опера ему не понравилась: «Некоторые арии просто чудесны, но вся вещь тянется довольно скучно, без каких-либо по-настоящему индивидуальных мелодий. Действие очень глупо, либретто абсолютно ненормальное, и вся вещь просто несравнима с „Дон Жуаном“». 
    Его перспективы на стабильный заработок в Вене оставались неопределенными, поэтому Фрейд неоднократно думал об отъезде из Вены. Вопрос о том, как скоро он сможет жениться, был для него самым важным, но мы знаем, что, так или иначе, у него наблюдалось крайне выраженное амбивалентное отношение к Вене. Сознательно он ее проклинал — здесь не было его любимого «собора», а лишь «эта отвратительная башня Святого Стефана», — и он снова и снова высказывает это чувство. Но бессознательно что-то удерживало его в Вене, и именно бессознательное одержало верх.
    Впервые мы слышим о подобных мыслях пару месяцев спустя после его помолвки:
    
     Я страстно желаю независимости, чтобы иметь возможность следовать своим собственным желаниям. Меня все более волнует мысль об Англии, с ее умеренной индустрией, благородной преданностью общественному благу, упрямством и обостренным чувством справедливости среди ее жителей, горением общего интереса, отблески которого можно видеть в газетах; все неизгладимые впечатления от моей поездки туда семь лет тому назад, которые оказали решающее влияние на мою жизнь, пробудились во мне во всей своей яркости. Я вновь засел за историю этого острова, за труды тех мужей, которые были моими настоящими учителями, — все они англичане или шотландцы; и я вспоминаю самый интересный для меня исторический период, эру пуритан и Оливера Кромвеля, по величественному памятнику того времени — поэме «Потерянный рай», в которой еще недавно, когда не чувствовал уверенности в твоей любви, я находил утешение и покой. Не обосноваться ли нам там, Марта? Если это действительно возможно, давай подыщем дом, где лучше представлено человеческое достоинство. Быть похороненным на центральном кладбище в Вене является для меня самым худшим из всего, что только можно вообразить.
    
    И в конце концов он нашел свое последнее пристанище не на этом страшившем его венском кладбище, а в его любимой Англии.
    Через год возобновилась его страсть к путешествиям. На этот раз желаемой страной была Америка, где многие немецкие ученые находили свой дом. В ноябре 1883 года он воодушевляется проектом, который представил для тщательного рассмотрения Марте; он говорил, что действительно серьезно настроен на этот счет. Он закончит работу в больнице к Пасхе 1885 года, займет у своих друзей достаточно денег, которых им хватит на год, женится на Марте в Гамбурге и немедленно отплывет с ней в Америку. Однако она холодно отнеслась к этому проекту. Она была полностью согласна сопровождать его в этом рискованном предприятии, но опасалась, что в случае неудачи он будет мучиться угрызениями совести за то, что подвел своих друзей. Эммануил, чье мнение он также спросил, хотел, чтобы Фрейд поехал в Манчестер. На некоторое время этот проект был отложен, однако он не оставлял мысли Фрейда. Несколько месяцев спустя Марта сама возвратилась к этой теме, написав следующее: «Я слышала, что американцы ощущают нехватку анатомов мозга. Не поехать ли тебе туда? Давай подождем, пока они предложат тебе кресло профессора». Его единственным ответом было: «И с тех пор они живут, счастливые и высокочтимые, в Соединенных Штатах». Минна высказала умное предложение, что им следует оставаться в Австрии до тех пор, пока слава Фрейда не достигнет Америки, тогда американские пациенты побегут к нему и он будет избавлен от хлопот по поводу работы, переехав туда. Это предсказание оказалось правдивым, хотя для его осуществления потребовалось еще 30 лет.
    Перемежаясь с сомнениями о будущих перспективах, следуют и взрывы оптимизма. Так, 2 февраля 1886 года Фрейд пишет из Парижа: «Я ощущаю в себе такой талант, который вознесет меня „на самую вершину“».
    Тема эмиграции время от времени продолжает просачиваться в их переписку. Даже за четыре месяца до свадьбы Фрейд все еще не был уверен в том, сможет ли зарабатывать на жизнь в Вене. В день своего тридцатилетия он писал: «Если только ты станешь будить меня по утрам поцелуем, мне будет все равно, где мы находимся, в Америке, Австралии или где-либо еще».
    На протяжении большей части своей жизни Фрейд страдал от различных степеней Reisefieber  (тревоги перед отъездом из дома), которая в наиболее острой форме проявилась в 90-х годах. Временами он называет ее фобией, чем, конечно, она не являлась, так как подобное чувство никогда не удерживало его от поездок. Возможно, оно было противовесом его огромной любви к путешествиям. Для этого имелось несколько причин: его удовольствие при отъезде из Вены, его радость при виде новых сцен и обычаев и его поиски прекрасного, созданного либо природой, либо руками человека. Он говорил о своем «детском удовольствии быть где-либо еще» и надеялся, что оно никогда его не покинет.
    Фрейд был настолько очарован Парижем, где он обучался у Шарко зимой 1885/86 года, что задача выбора становилась для него особенно трудной. Само название этого города имело нечто волшебное. Много лет спустя Фрейд писал: «Париж был тоже долгие годы целью моих стремлений, и счастливое чувство, охватившее меня, когда я впервые попал в мировой город, показалось мне ручательством за то, что и остальные мои желания исполнятся».
    В течение первых шести недель Фрейд жил в отеле «Де ля Пэ» в Латинском квартале, в двух минутах ходьбы от Пантеона. Он сдал снимаемую там комнату, когда 20 декабря отправился в Вандсбек. А по возвращении из Вандсбека он переехал в отель «Де Брезиль», находившийся на улице Гоф. За комнату в отеле «Де ля Пэ» он платил 55 франков в месяц, а за свое новое жилище уже 155 франков, правда, в эту сумму входило и питание. В начале своего пребывания в Париже он питался дважды в день, платя каждый раз по два франка. В общей сложности у него в то время уходило на жизнь около 300 франков в месяц, включая сюда покупку книг и сумму, посылаемую им в помощь своей семье.
    Поначалу Фрейд был ошеломлен шумной парижской жизнью, жизнью города, в котором насчитывается «пара дюжин улиц, подобных Рингштрассе, но вдвое ее длиннее». Во время дождя улицы становились такими грязными, что римское название этого города казалось хорошо обоснованным — Lutetia, грязный город. В первый день своего пребывания там Фрейд ощущал себя настолько одиноким, что, если бы не его солидный внешний вид, он мог бы потерять самообладание и разрыдаться на улице. В его первых письмах из Парижа звучат нотки одиночества и тоски по Марте. «Я здесь подобен человеку, высаженному на необитаемом острове в океане, и страстно жду того времени, когда должен приплыть корабль, который восстановит мою связь с миром. Ибо ты — весь мой мир, а корабль иногда забывает появляться». Однако спустя некоторое время он начал привыкать и со временем нашел этот город «величественным и чарующим», говоря о его «волшебстве» и даже проявляя «патриотизм в отношении Парижа». Он послал Марте длинное географическое описание этого города, собственноручно иллюстрированное. В Лувре он первым делом ознакомился с древнеегипетским и ассирийским искусством (но нигде не упоминает, что когда-либо ходил посмотреть живопись). Зато он очень скоро открыл для себя музей Клюни. Он побывал на кладбище Пер-Лашез. Но более всего его потряс Нотр-Дам. В первый раз в жизни он по-настоящему ощутил, что находится в храме. В своих письмах он также упоминает, как дважды (5 и 11 декабря) поднимался на смотровую площадку этого собора, и много лет спустя сказал, что это место стало любимым местом его посещений. По его словам, только после этого он действительно прочувствовал дух произведения Виктора Гюго «Собор Парижской богоматери », о котором до этого не слишком лестно отзывался, но теперь его мнение о нем изменилось, и он предпочитает чтение этой книги занятиям невропатологией. Он даже приобрел фотографию этого собора.
    Его впечатление о французах было менее благоприятным. Слова «высокомерный» и «неприступный» часто встречаются в его письмах. Мы можем приписать многое в этом суждении чрезмерной чувствительности Фрейда. Его разговорный французский оставлял желать лучшего, несмотря на четыре урока французского языка, которые он взял перед своей поездкой в Париж. Поэтому, когда только было возможно, он говорил по-английски или по-испански. Языковой барьер не всегда позволял ему понимать смысл речей своих коллег. Кроме того, немецкий акцент являлся в то время лучшим паролем для французской обидчивости. Генерал Буланже только что стал военным министром и собирался начать шовинистическую кампанию, известную теперь под названием «буланжизм». Жилль из Туретты, знаменитый невролог, пространно рассказывал Фрейду, какую страшную месть они собираются устроить Германии, на что Фрейд ответил, что он еврей и не является ни австрийцем, ни немцем.
    Люди в целом также возбуждали его подозрение и опасение. Торговцы «обманывают с холодной бесстыдной улыбкой». «Все вежливы, но враждебны». «Мне не кажется, что здесь много порядочных людей. Так или иначе, я один из немногих, и это заставляет меня чувствовать себя одиноким». «Город и люди жуткие; они кажутся сделанными из другого теста, чем мы. Я полагаю, во всех них вселились тысячи демонов. Вместо „месье“ и „Voila l'Echo de Paris“ мне слышится, как они визжат „A la lanterne“ или „A bas dieser und jener“. Это народ психических эпидемий и массовых истерических конвульсий». Даже женская половина не искупает их грехи. «Едва ли можно преувеличить уродство парижских женщин; ни одного хорошенького лица».
    Но Шарко компенсировал все. Фрейд использует слова благодарности, очень схожие с теми, которые он написал семь лет спустя в пылком некрологе о Шарко. Он может быть «поразительно стимулирующим, почти возбуждающим». «Я полагаю, что изменяюсь в громадной степени. Шарко, который одновременно — один из величайших врачей и человек, здравый смысл которого — знак отличия гения, просто-напросто разрушает мои замыслы и концепции. Много раз я выходил с лекции как из собора Парижской богоматери, с новыми впечатлениями для переработки. Он полностью поглощает мое внимание: когда я ухожу от него, у меня нет более желания работать над собственными простыми вещами. Мой мозг перенасыщен, как после вечера в театре. Принесет ли когда-либо его семя плоды, я не знаю; но что я определенно знаю, так это то, что никакой другой человек никогда не влиял на меня столь сильно». Уже один этот важный отрывок оправдывает заключение, что Шарко сыграл значительную роль в повороте Фрейда от невролога к психопатологу.
    Не вызывает никаких сомнений, что Шарко произвел на Фрейда огромное впечатление, Однажды Шарко поздоровался с Фрейдом и высказал дружелюбное замечание. Фрейд так писал об этом: «Несмотря на свое стремление к независимости, я очень горжусь этим знаком внимания, так как Шарко не только тот человек, которому мне приходится подчиняться, но также тот человек, которому я с радостью подчиняюсь».
    Его описание внешнего вида Шарко сообщает нам следующее: «Когда часы пробили десять, вошел М. Шарко, высокий 58-летний мужчина, в цилиндре, с глазами темными и необычайно мягким взглядом, с длинными зачесанными назад волосами, гладко выбритый, с очень выразительными чертами лица: короче говоря, это лицо мирского священника, от которого ожидают гибкого разума и понимания жизни». Такое впечатление сложилось у Фрейда, когда он впервые увидел Шарко 20 октября 1885 года.
    Мы узнаем, что мадам Шарко была полной, невысокой, живой, милой женщиной, однако с не очень яркой внешностью. Говорили, что ее отец владел многими миллионами. Шарко содержали роскошную резиденцию на бульваре Сен-Жермен. Фрейд посещал их шесть раз: три раза он был включен в число приглашенных, и трижды — индивидуально как переводчик лекций Шарко.
    Фрейд был очень обрадован, когда получил приглашение на вечерний прием в дом Шарко. Он надеялся, что это поможет ему поближе познакомиться с Шарко. Надлежало явиться при полном параде, то есть во фраке. Долго промучившись со специально купленным для этой цели белым галстуком и так и не сумев его завязать, Фрейд надел свой старый, черный, который привез с собой из Гамбурга. Позднее он не без удовольствия услышал, что и Шарко не справился с подобной процедурой и что ему пришлось призвать на помощь свою жену. Перед этим вечерним приемом Фрейд испытывал значительный страх. Он боялся, что допустит какой-либо промах. Но все прошло хорошо, и он остался доволен.
    Следующая встреча с Шарко состоялась 2 февраля также в его доме. На ней присутствовали 40 или 50 человек, о которых Фрейд едва ли что-либо знал. Вечер был утомительным. Но третий вечер более чем вознаградил за неудавшийся второй. Он был самым приятным из всех, которые Фрейд провел в Париже. Это был званый обед. Среди видных гостей находился Альфонс Доде. «Выдающаяся внешность. Небольшая фигура, узкая голова с кипой черных вьющихся волос, длинная борода, приятные черты лица, сильный голос и чрезмерная живость в движениях».
    Перед отъездом из Парижа Фрейд попросил Шарко подписать купленную им фотографию, но Шарко подарил ему другую со своим автографом. Он также дал Фрейду два рекомендательных письма в Берлин. 23 февраля 1886 года Фрейд уехал из Парижа. Больше он никогда не видел Шарко. В июле 1889 года Фрейд вновь приехал в Париж, но Шарко в это время находился в отъезде. А в августе 1891 года, возвращаясь из Москвы, где он проводил консультации, Шарко остановился в Вене, но на этот раз Фрейда в городе не было.
    Ранвье, знаменитый гистолог, также удостоил Фрейда своим вниманием, пригласив на званый обед. Вне больницы Фрейд встречался с немногими людьми. Он зашел к Максу Нордау с рекомендательным письмом, но нашел последнего самовлюбленным тупицей и отказался от мысли продолжать это знакомство. В это время в Париже находились два кузена Марты, и Фрейд несколько раз встречался с ними. Но там также находились два его закадычных друга. Первым был русский дворянин Даркшевич, с которым он познакомился в Вене и с которым сотрудничал в своем исследовании спинного мозга. Другим был его венский знакомый Рикетги, который успешно практиковал в Венеции. Он любезно предложил Фрейду свой дом, в котором молодые после свадьбы могли бы провести свой медовый месяц (но, когда пришло это время, повторного приглашения не последовало). Он приехал в середине ноября и также посещал демонстрации Шарко. Чете Рикетги Фрейд понравился, и, так как у них не было собственных детей, он чувствовал себя в их доме Schnorrer'oм, предаваясь фантазиям о наследовании части их состояния. Они были довольно забавной парой, и Фрейд позже рассказывал о них различные истории. Например, однажды они зашли пообедать, как им казалось, в ресторан, а затем обнаружили, что это публичный дом высшей категории.
    Фрейд был одержим мыслью о богатстве, отсюда и многочисленные его фантазии на эту тему. Так, он мечтал, что когда-нибудь остановит несущуюся лошадь, после чего из экипажа выйдет высокопоставленная особа со словами: «Вы мой спаситель, я обязана вам жизнью! Что я могу для вас сделать?» В то время он сразу вытеснил эти мысли, но много лет спустя вновь их вспомнил, любопытным путем обнаружив, что ошибочно приписывал эти мысли персонажу из «Набоба»  Альфонса Доде. Это воспоминание было раздражающим, так как из-за него ему пришлось снова вспомнить свою раннюю потребность в покровителе, которую он яростно отвергал. «Досадно в этой истории то, что вряд ли есть еще другой круг представлений, к которому я относился бы столь же враждебно, как к представлениям о протекции. То, что приходится в этой области видеть у нас на родине, отбивает всякую охоту к этому, и вообще с моим характером плохо вяжется положение протеже. Я всегда ощущал склонность к тому, чтобы быть самому дельным человеком».
    Стоит рассказать еще один эпизод, происшедший с ним в Париже. Родные попросили его навестить жену их семейного врача, проживавшую в Париже на улице Бло (в квартале торговцев рыбой), что он и сделал. «У этой несчастной женщины есть десятилетний сын, который после двух лет учебы в венской консерватории завоевал там высший приз и был признан крайне одаренным. Затем, вместо того, чтобы скрытно подавить эту инфантильную необыкновенную одаренность, его несчастный отец, который работал как вол и дом которого полон детей, посылает мальчика с матерью в Париж обучаться в консерватории и завоевать еще один приз. Только подумай о расходах, разлуке, крушении семьи». Имя этого ребенка, который избежал подобной пред назначаемой ему судьбы, было Фриц Крейслер!
    Фрейд уехал из Парижа 28 февраля 1886 года. Ему предстояло еще дважды побывать в нем снова, в 1889 и 1938 годах.
    О Берлине было сказано много меньше. В этом городе, конечно, Фрейд ощущал себя в более привычной обстановке, но его разочаровала работа местных неврологов. «In meinem Frankreich war's dochschoner». «Среди невропатологов я вздыхаю также, как в свое время Мария Стюарт». Они были далеко позади Шарко, и сами признавали это. «Сравнение с ними показывает мне величие этого человека». Мендель был единственным, кого он как-то выделял, но Мендель сожалел, что Шарко направил свое внимание на такую трудную, бессодержательную и ненадежную тему, как истерия. «Вы понимаете, почему следует сожалеть, что самые выдающиеся умы должны биться над разрешением самых сложных проблем? Я не понимаю этого». Однако Фрейд установил с Менделем хорошие отношения и начал делать извлечения из венской неврологической литературы для его журнала «Neurologisches Centralblatt». 
    Посещение берлинского Королевского музея возбудило в нем ностальгические воспоминания о Лувре. «Самыми интересными экспонатами там, несомненно, являются (точно соответствующие оригиналу) пергаментные скульптуры, фрагменты, представляющие битву богов и гигантов, — очень живые сцены. Но дети, которых я вижу в клинике, значат для меня больше, чем камни; я считаю их, и вследствие их размеров, и по тому, что они большей частью хорошо вымыты, более привлекательными, чем их взрослые экземпляры — пациенты».
    Время от времени Фрейд описывает внешние события, и некоторые из них представляют значительный интерес. Летом 1883 года в Венгрии состоялся суд по поводу позорного «ритуального убийства», за которым с напряженным вниманием следил еврейский мир. Фрейд обсуждал психиатрический диагноз главного свидетеля. Естественно, он был обрадован успешным разрешением этого дела, но не питал надежды, что это в значительной мере поможет ослаблению преобладающего антисемитизма.
    У Фрейда неоднократно было что сказать на тему народа (das Volk).  Однажды он серьезно задумался на этот счет во время представления «Кармен».
    
     Чернь дает выход своим импульсам, а мы обкрадываем себя. Мы делаем это для того, чтобы сохранить свою целостность. Мы экономим свое здоровье, свою способность к наслаждению, свои силы: мы бережем их для чего-то, сами не зная зачем. И эта привычка постоянного подавления природных инстинктов придает нам характер изысканности. Мы также более глубоко чувствуем и поэтому не осмеливаемся многого от себя требовать. Почему мы не напиваемся? Так как неудобство и стыд похмелья доставляют нам большее «неудовольствие», чем удовольствие от того, чтобы напиться. Почему мы не влюбляемся вновь каждый месяц? Так как при каждом расставании от нашего сердца отрывают кусок. Почему мы не заводим дружбу с каждым встречным? Так как потеря этой дружбы или любая неудача, случившаяся с другом, больно на нас отразится. То есть мы стремимся скорее к тому, чтобы отвести от себя страдания, нежели к тому, чтобы получать удовольствие. Когда эта попытка удается, те, кто ограничивает себя подобным образом, сродни нам, навечно связавшим себя друг с другом, которые терпят лишения и стремятся друг к другу, сохраняя данное ими слово, и которые, несомненно, не перенесут тяжелого удара судьбы, лишившего их самого дорогого: людей, которые могут любить лишь однажды. Все наше жизненное поведение предполагает, что мы будем защищены от явной нищеты, что для нас всегда имеется возможность все более освобождать себя от бед нашей социальной структуры. Бедняки, простые люди, не могут существовать без своей толстой кожи и своего беззаботного поведения. Почему бы им и не обладать такими сильными желаниями, когда все беды и несчастья, которые имеются в природе и обществе, направлены против тех, кого они любят: почему должны они презирать минутное удовольствие, когда их не ждет ничего другого? Бедные слишком бессильны, слишком уязвимы, чтобы у нас возникло желание подражать им. Когда я вижу людей, доставляющих себе удовольствие, отбрасывающих в сторону всякую серьезность, мне кажется, что это является их компенсацией за полнейшую беззащитность против всевозможных налогов, эпидемий, болезней и плохих условий нашей социальной организации. Я не буду далее развивать эти мысли, однако можно представить, что народ совершенно иначе любит, рассуждает и работает, чем мы. Психология простого человека до некоторой степени отличается от нашей. У бедных гораздо больше естественных чувств, чему нас. И только в них еще не погибли страсти, которые продолжают изменять бытие, жизнь, которая для каждого из нас завершается смертью, то есть небытием.
    
    В этом отрывке высказаны в зародыше те идеи, которые нашли свое полное воплощение полвека спустя, особенно в его труде «Недовольство культурой».  Следует заметить, что австрийские крестьяне, которых Фрейд имел в виду в этом отрывке, в значительной мере отличаются от любого другого соответствующего класса в других странах и в другие времена.
    В его письмах встречается много житейской мудрости и психологической проницательности. У Марты была одна приятельница, которая после трех лет колебаний согласилась на помолвку, но вскоре после этого нашла подтверждение своим первоначальным сомнениям и разорвала помолвку. Марта высказала несколько унижающих замечаний о ее поклоннике Фрейду, и вот его комментарий:
    
     Эта смелая девушка высоко держит голову и принимает решение, которое требует некоторой храбрости. Но, дорогая, когда ты ее увидишь, ты наверняка не выскажешь ей искренне, какое плохое мнение сложилось у нас об этом ухажере. На это есть несколько причин. Во-первых, мы выглядели бы глупо, после того как тепло поздравили ее с ее выбором. Во-вторых, она наверняка не станет тебя слушать, ибо я очень хорошо могу себе представить, что она сейчас чувствует. И больше всего ей приходится защищаться от чувства стыда за то, что она тепло относилась к этому недостойному человеку. После ее решения разорвать с ним последует реакция, в которой в полной мере начнет проявляться результат ее попытки его полюбить. Тогда любое унижающее замечание со стороны незнакомого человека лишь будит дружеские воспоминания о поносимом человеке, который, несмотря ни на что, имеет в женских глазах то огромное достоинство, что он искренне и страстно ее любил. В-третьих, дорогая, вспомни м-ра X и как теперь выглядят те люди, которые в подобном положении оскорбляли при нем женщину, тогда им брошенную, которая теперь стала его женой. Очень многие из подобных прерванных помолвок позднее восстанавливаются, и я делаю Сесилии очень большой комплимент, говоря, что не думаю, чтобы это было вероятным в ее случае. Поэтому, дорогая, храни сдержанность, нейтральность и осторожность и учись у меня, как надо быть полностью откровенным с единственной, а с другими не то чтобы неискренним, а просто сдержанным.
    
    Мы находим у Фрейда лишь три замечания относительно общественных деятелей, все три в связи с их смертью. В первом он выразил свое мнение, что Бисмарк, подобно кошмару, тяжко угнетал весь континент: его смерть принесет всеобщее облегчение. Это вполне могло бы быть абсолютно объективным политическим суждением, но, возможно, здесь уместно вспомнить, что отец Фрейда родился в тот же год, что и Бисмарк (1815), и что Фрейд однажды спросил своего друга Флисса, не могут ли его многочисленные расчеты предсказать, который из этих двух людей умрет первым. И действительно, фигура Бисмарка обладала поэтому для Фрейда, возможно, по только что указанной причине, особым очарованием. Когда в июне 1892 года этот великий человек посетил Вену, Фрейд предпринял несколько попыток, чтобы его увидеть, но самое большее, что ему удалось, — так это мельком увидеть его спину, прождав два с половиной часа на улице. Такое поведение выглядит крайне нетипичным для Фрейда. Еще более интересным в этой истории является то, что отец Фрейда был настолько пылким почитателем Бисмарка (по причине объединения Германии), что, когда ему потребовалось перенести дату своего рождения с еврейского календаря на христианский, он выбрал для себя день рождения Бисмарка. Так что было много связующих нитей между Якобом Фрейдом и Бисмарком.
    Второе замечание довольно странным образом касается испанского короля Альфонса XII. Фрейд заметил, что его смерть произвела на него глубокое впечатление, и затем добавил, что причиной этому, несомненно, послужило то, что Альфонс был первым королем, которого он пережил. Он заметил далее: «Полнейшая тупость наследственной системы видна по тому факту, что вся страна приходит в расстройство из-за смерти одного человека».
    Третье замечание было вызвано трагической гибелью баварского короля Людвига II, которая также потрясла Фрейда. Правда, в этом случае Фрейд сожалел и о гибели королевского врача Гуделера, которого он знал как хорошего анатома мозга. Но он говорил. что Гуделер был прав, рискуя своей жизнью в попытке спасти тонущего короля.
    Во время своего пребывания в армии летом 1886 года Фрейду в течение месяца пришлось находиться на маневрах, проводимых в Ольмюце, небольшом городке в Моравии. Но вскоре его перевели офицером медицинской службы в ландвер. Фрейд не был свободен от военной службы до конца 1887 года. У него было звание Oberarzt (обер-лейтенант медицинской службы), но в ходе службы он дослужился до звания Regimentsarzt (полковой врач).
    Эта деятельность требовала больших усилий и очень утомляла даже крепкий организм Фрейда. После подъема в 3.30 утра приходилось маршировать до полудня, после чего следовало выполнять саму медицинскую работу. В своих письмах Марта советовала ему не заниматься маршировкой во время жаркой погоды, быть осторожным и по возможности не слишком усердствовать.
    Хотя фраза «сыт по горло» еще не была в ходу в то время, само представление об этом было хорошо знакомо. То, что данный опыт не усилил восхищение Фрейда военной профессией, наглядно выражено в письме, которое он написал Брейеру к концу своей службы.
    
     1 сентября 1886 года.
     Уважаемый, друг, Я едва ли могу описать, каким приятным сюрпризом, явилось для меня узнать, что Вы навестили мою маленькую дочурку и были к ней, как здесь выражаются, очень «добры». Пусть в награду за это Вы проведете чудесный отпуск, с превосходной погодой и неизменно хорошим настроением.
     А меня надолго загнали в эту отвратительную дыру — я не могу придумать никакого другого слова, чтобы описать это место, — и я работаю над черными и желтыми. Я читаю лекции по гигиене: их очень хорошо посещают, и они даже переведены на чешский язык. Меня пока еще не держат на «казарменном положении».
     Единственной достойной упоминания вещью относительно данного городка является то, что он кажется расположенным не столь далеко, чем это есть на самом деле. Часто для того, чтобы добраться туда, надо маршировать три или четыре часа, и есть моменты, когда в нас дня я оказываюсь настолько далеко от городка, что до него уже никак невозможно добраться. Совсем как Пауль Линдау, который в рецензии на роман, описывающий события в средние века, заметил: «Большинство из моих читателей вряд ли задумывались о том, что было такое время, как середина четвертого столетия», так что я тоже могу спросить, вспомнит ли какой-либо честный гражданин, что нам приходилось вставать между тремя и половиной четвертого утра. Мы все время играем в войну — однажды мы даже осуществили осаду крепости, — а я играл роль армейского врача, раздавая записки, на которых указаны ужасные раны. В то время как мой батальон атакует, я лежу в каком-то каменистом поле со своими подопечными. На них дурацкая амуниция, да и командование не лучше, но вчера проезжавший мимо нас генерал крикнул: «Резервисты, где бы вы были, если бы носили яркую амуницию? Ни один из вас не выжил бы».
     Единственной терпимой вещью в Ольмюце является первоклассное кафе с мороженым, газетами и хорошей кондитерской Подобно всему другому, на обслуживание в ней оказала влияние военная система. Когда двое или трое генералов — я ничего не могу с собой поделать, но они всегда напоминают мне длиннохвостых попугаев, ибо млекопитающие обычно не одеваются в такие цвета (кроме задних мест у бабуинов), — сидят вместе, вся группа официантов окружает их, и для них более никого не существует. Однажды в отчаянии мне пришлось прибегнуть к помощи хвастовства. Я схватил одного из них за заднюю часть фрака и заорал: «Посмотри сюда, я тоже могу когда-либо стать генералом, поэтому принеси мне стакан воды». Это помогло.
     Офицер является несчастным созданием. Каждый завидует своим коллегам, задирает своих подчиненных и боится старших его по званию; чем он выше по званию, тем он более их боится. Мне ненавистна сама мысль о том, чтобы на моем воротничке указывалась моя стоимость, как если бы я был образчиком каких-либо товаров. Но тем не менее в этой системе есть свои пробелы. Недавно здесь находился командир части из Брюнна, и, когда он пошел в бассейн, я был изумлен, заметив, что на его спортивных трусах не было знаков отличия!
     Но было бы неблагодарным не признать, что военная жизнь с ее неизменным «должен» очень полезна для исчезновения неврастении. Она полностью исчезла у меня в первую же неделю.
     Вся эта вещь подходит к концу; и через десять дней я поеду на север и забуду об этих четырех сумасшедших неделях.
     Я не занят здесь ничем научным. Любопытный случай дрожательного паралича, о котором я недавно рассказывал вам, внезапно снова имел место, и этот человек клянется, что ему здорово помогли инъекции мышьяка, которые я ему делал.
     Я извиняюсь за эту глупую болтовню, которая каким-то образом вышла у меня из-под пера, и с нетерпением жду того времени, когда впервые смогу зайти к Вам в Вене со своей женой.
     Преданно Ваш, д-р Зигмунд Фрейд
    
    Мы можем завершить эту главу некоторыми описаниями, сделанными Фрейдом о себе, не забывая, однако, что самонаблюдение не всегда является лучшим примером объективности. Он страстно стремился к независимости: это слово постоянно у него встречается. Фрейд неоднократно утверждал, что не является честолюбивым или лишь в очень незначительной степени. Это, несомненно, справедливо в смысле социальных амбиций или даже профессионального ранга как такового, но он всегда питал сильное желание совершить что-либо стоящее в жизни и, более того, что-либо, что будет признано таковым. Он главным образом представлял себе эту цель в форме научного открытия. Начиная свои анатомические исследования, он писал: «Я совсем не считаю легкой задачу привлечь мировое внимание, ибо мир является толстокожим и малочувствительным». Но такое признание его труда, как представляется, никогда не являлось чрезмерной потребностью в славе. «В действительности я не был честолюбивым. В науке я искал удовлетворения, предлагаемого ею во время исследования и в момент открытия, но я никогда не был одним из тех, кто не может вынести мысли, что может умереть, не оставив свое имя высеченным на скале». «Мое честолюбие удовлетворилось бы исследованием для понимания чего-либо о мире в течение долгой жизни».
    Объяснение, которое он дал Марте относительно своих случающихся время от времени вспышек гнева, было, без сомнения, корректным. «Так как меня переполняют всевозможные яростные и страстные желания, которые не могут проявиться, они грохочут в моих внутренностях или еще выпускаются на волю против тебя, моя дорогая. Если бы только у меня была какая-либо желаемая деятельность, где я мог бы рискнуть и выиграть, я был бы мягким дома, но я принужден проявлять умеренность и самоконтроль и даже доволен такой своей репутацией». Однако его работа, даже если она испытывала его терпение, подчиняла Фрейда самодисциплине. «В медицине используешь наибольшую часть своего интеллекта для избежания того, что непрактично, но это очень спокойный путь учиться быть разумным».
    Буржуазная посредственность и рутинная скука вызывали у него отвращение. «Едва ли наша жизнь будет столь идиллической, как ты ее рисуешь. Даже если я стану доцентом, меня не ждет чтение лекций, и моей Марте, урожденной немецкой фрау профессорше, придется обходиться без ее чудесного положения. Меня это также не устроило бы. Я все еще имею внутри себя нечто дикое, которое пока что не нашло какого-либо должного выражения».
    У Фрейда был тот тип ума, который утомляется от успехов и стимулируется трудностями. Сам он говорил: «Неудача (в исследовательской работе) делает человека изобретательным, создает свободный поток ассоциаций, рождает одну мысль за другой, в то время как его успех наверняка свидетельствует об определенной узости мышления или тупости, заключающейся в том, что то, к чему постоянно возвращается данный индивидуум, уже было достигнуто и что он не может создать никаких новых комбинаций».
    Пару лет спустя, когда он отведал вкус некоторого успеха, он написал следующее:
    
     Ты действительно считаешь, что я с первого взгляда произвожу приятное впечатление? Сам я очень в этом сомневаюсь. Я полагаю, что люди замечают во мне нечто странное, а это в конечном счете происходит оттого, что я не был молодым во время своей юности, и теперь, когда начались мои зрелые годы, я не могу делаться старше. Было время, когда я желал только учиться, являлся честолюбивым и каждый день огорчался, почему Природа в одном из своих милостивых настроений не наложила на меня печать гениальности, как она это иногда делает. Теперь я уже давно знаю, что я не гений, и более не понимаю, как я мог желать быть им. Я даже не очень талантлив; вся моя способность к работе, вероятно, заключается в свойствах моего характера и в отсутствии какого-либо заметного интеллектуального недостатка. Но я знаю, что подобный сплав очень благоприятен для медленного достижения успеха, что при благоприятных условиях я мог бы достичь большего, чем Нотнагель, по отношению к которому чувствую свое превосходство, и что я, возможно, смогу стать равным Шарко. Это не означает, что я стану таким, так как не располагаю столь благоприятными условиями и не обладаю ни гением, ни силой, чтобы создать их себе. Но возвращусь к предыдущей мысли. Мне хотелось сказать нечто совсем иное, чтобы объяснить, откуда берется моя неприступность и резкость по отношению к незнакомым людям, о которой ты говоришь. Все это лишь результат недоверия, так как мне столь часто приходилось испытывать, как простые и плохие люди дурно со мной обращались, это будет постепенно исчезать по мере того, как мне не нужно будет так сильно их опасаться, по мере достижения мною более независимого положения. Я всегда утешаю себя мыслью о том, что люди, находящиеся ниже меня по положению или на одном со мной уровне, никогда не считали меня неприятным, а так полагали лишь те люди, которые стоят выше меня или в каком-либо отношении являются вышестоящими по отношению ко мне. На меня это может быть не похоже, но тем не менее с начала моих занятий в гимназии я всегда находился в страстной оппозиции к своим учителям, всегда был экстремистом и обычно расплачивался за это. Зато когда мне удалось добиться привилегированной позиции стать во главе своего класса, когда мне оказывали общее доверие, им больше не приходилось на меня жаловаться.
     Ты знаешь, что обо мне однажды вечером сказал Брейер? Что он обнаружил, какого бесконечно смелого и бесстрашного человека я скрываю под маской своей застенчивости. Я всегда так и считал про себя, но никогда не осмеливался сказать это кому-либо. Мне часто казалось, что я унаследовал всю страсть наших предков, с которой они защищали свой Храм, и что я с радостью мог бы отдать свою жизнь великому делу. И, обладая всем этим, я всегда был таким беспомощным и не мог выразить бушующие страсти даже словом или поэмой. Поэтому я всегда подавлял себя и считаю, что люди должны были во мне это заметить.

            Глава 10
     Невролог (1883–1897)
    
    В середине сентября 1883 года, как раз перед тем, как работа Фрейда под руководством Мейнерта близилась к завершению, он зашел к Брейеру, чтобы узнать его мнение насчет возможности стать разносторонним специалистом, но, пока он собирался поднять этот вопрос, Брейер сам сделал это. Для Фрейда поводом к этому разговору послужила недавняя смерть подававшего надежды в области неврологии д-ра Вейса. Фрейд объяснил ситуацию. Он считал, что обладает некоторыми серьезными положительными чертами характера, но небольшим талантом и что у него более нет особых честолюбивых планов, помимо желания жениться. Если он свяжет себя с неврологией, то будет привязан к Вене и ему, возможно, придется еще долгое время «кормить обещаниями о свадьбе» свою невесту, в то время как если он получит всестороннюю медицинскую подготовку, например, сможет оказывать помощь при родах, лечить зубы и переломы, то наверняка обеспечит себе стабильный заработок и спокойно сможет уехать «в провинцию, Англию, Америку или на Луну». После раздумья Брейер дал ему мудрый совет выбрать нечто среднее, то есть продолжать текущую работу и практиковаться в новых областях медицины. Поэтому на следующий день Фрейд попросил директора больницы включить его имя в список ожидающих вакансии в отделении болезней нервной системы и печени (!), а в настоящее время предоставить его опеке больных сифилисом.
    В течение 14 месяцев (с 1 января 1884 года), которые Фрейд провел в отделении д-ра Франца Шольца, у него были возможности, хотя и не столь большие, как ему бы этого хотелось, изучать органические нервные заболевания. В письме от 1 апреля 1884 года он писал: «Я постоянно говорю о себе своему шефу как о невропатологе в надежде на то, что это улучшит мои перспективы». Позднее Фрейд говорил, что Шольц являлся в то время «дряхлым и слабоумным». Но хотя с чисто профессиональной точки зрения он не представлял для Фрейда большого интереса, его старческая леность имела, по крайней мере, то преимущество, что он не вмешивался в работу врачей, находившихся в его подчинении, предоставляя им полную свободу действий. Поэтому у Фрейда была возможность заниматься преподавательской деятельностью. Вот что он говорит об этом:
    
     Постепенно я стал разбираться в этой области; я научился столь точно определять местонахождение пораженного участка продолговатого мозга, что патологоанатому нечего было добавить; я был первым в Вене, кто послал на вскрытие пациента с диагнозом острого полиневрита. Молва о моих диагнозах, подтвержденных биопсией, вызвала ко мне наплыв американских врачей, которым я читал на ломаном английском курс о больных своего отделения. В неврозах я ничего не понимал. Когда я однажды представил своим слушателям историю одного невротика с фиксированными головными болями как случай ярко выраженного хронического менингита, все они в справедливом критическом возмущении от меня отшатнулись, и моя преждевременная педагогическая деятельность на этом закончилась. В свое оправдание могу заметить, что то были времена, когда даже крупнейшие авторитеты в Вене обычно диагностировали неврастению как опухоль мозга.
    
    Три клинические публикации Фрейда датированы периодом, связанным с работой в четвертом отделении больницы. Джелифф, который сделал обзор неврологических работ Фрейда, говорит о них как об «образцах хороших неврологических выводов». Первая касалась случая заболевания 16-летнего подмастерья сапожника, который поступил в отделение 7 января 1884 года с кровоточащими деснами, мелкими кровоизлияниями на нижних конечностях, но без каких-либо других симптомов, кроме симптомов, указывающих на цингу. Однако на следующее утро он впал в глубокую кому и в тот же вечер умер. В течение дня, когда шло его тщательное обследование, неожиданно проявилось много других симптомов, ставящих врачей в замешательство, включая такие, как глазодвигательный паралич, рвота, отклонения в реакции зрачков и общий полупаралич. Был поставлен диагноз менингиального геморрагия, косвенно влияющего на базальные ганглии, и аутопсия полностью подтвердила этот диагноз.
    Вторая публикация описывала случай молодого пекаря, которого Фрейд наблюдал с 3 октября 1884 года до его смерти 17 декабря того же года. Фрейдом был поставлен диагноз эндокардита с пневмонией вместе с острым полиневритом (спинным и церебральным) — все это подтвердила аутопсия, проведенная Кунрадтом.
    Третья рассматривала случай мышечной атрофии с любопытными сенсорными изменениями, и Фрейд поставил диагноз сирингомиелии, очень немногие случаи которой были известны в то время. Пациент, 36-летний ткач, находился под наблюдением Фрейда в течение шести недель начиная с 10 ноября 1884 года, а затем покинул больницу.
    В 80-х и 90-х годах электрогальваника и электроиндукция были распространены не только в диагностике неврологических заболеваний, но еще больше в их терапии. Фрейд рано ощутил потребность приобрести знания по этому предмету. С марта 1884 по июль 1885 года Фрейд предпринимал различные исследования в этой области совместно с несколькими коллегами: Беттлхеймом, Гейтлером, Пловицем и другими. Единственными темами, упоминаемыми Фрейдом в этой связи, были: изучение процессов электропроводимости нервномышечной системы под воздействием электрического возбуждения нерва, а также проведенное вместе с Кёнигштейном исследование электровозбуждения зрительного нерва. Однако он никогда не опубликовал ничего по этой тематике. Представляет интерес высказанное им замечание в период лечения своего первого частного пациента электрическими процедурами. Фрейд считал, что в подобных случаях лечат больше воздействием своей личности, чем инструментами.
    Но, вероятно, не следует слишком подробно останавливаться на деятельности Фрейда в клинической неврологии, так как в основном его внимание в этот период было обращено к гистологическим исследованиям. В течение двух лет, которые Фрейд провел в лаборатории Мейнерта — с лета 1883 года по лето 1885 года, — он проделал большую исследовательскую работу. Подобно всем научным работникам, Фрейд хорошо осознавал всю значимость техники — аналогичным образом он проявил себя в студенческой работе — и теперь предпринимал многочисленные попытки открыть новые методы исследования нервной ткани. Две из них оказались удачными. Темы для них Фрейд почерпнул из мимоходных высказываний Флексига, являвшегося основным соперником Мейнерта. Этот факт, возможно, и положил начало отдалению Мейнерта от Фрейда.
    Фрейд приступил к работе в этом направлении через две недели после перехода в новую лабораторию; он был уверен, что в случае успеха звание доцента ему обеспечено, но это оказалось не столь простым делом. В октябре Фрейд задался идеей, которая, как он считал, должна была принести ему удачу (на это суеверному Фрейду указывало то, что подаренное ему Мартой кольцо разбилось). Он заимствовал мысль, высказанную мельком в 1876 году Флексигом, что, вероятно, можно окрасить нервную ткань раствором хлористого золота. После нескольких недель экспериментов с помощью своего друга-химика Люстгартена Фрейд добился успеха и написал ликующее письмо, как если бы все трудности, связанные с его карьерой, были теперь преодолены. Собрав нескольких своих друзей, он заставил их поклясться, что они будут хранить секрет этого открытия, а затем даровал им разрешение пользоваться этим новым чудесным методом в их работе. Так, Голлендеру было позволено пользоваться этим методом для работы, связанной с мозгом, Люстгартену — для исследования кожных тканей, Эрманну — для работы с надпочечной железой и Горовицу — для изучения мочевого пузыря. «Таким образом, я распределил различные части тела подобно главнокомандующему». К концу месяца он был готов применить этот метод в своей работе.
    В феврале он услышал, что Вейгерт изобрел новый метод окрашивания нервной ткани, поэтому поспешил отправить «Предварительное сообщение» о своем открытии в «Centralblatt Jur die medizinischen Wissenschaften»,  приберегая расширенный вариант статьи для журнала Пфлюгера «Archiv jur Anatomie und Physiologie».  Он также поручил своему другу Фляйшлю послать его работу Ферриеру в Лондон для публикации в журнале «Brain»  (именно эта работа оказалась первым трудом Фрейда, который прочитал автор данной книги). Он написал эту работу на английском, но попросил одного американца ее отредактировать.
    Фрейд был крайне доволен успехом своего метода, который давал ему «удивительно ясную и точную картину» нервных клеток и волокон. В то время этот метод произвел некоторую сенсацию. Даже были пожелания о публикации этой работы на чешском, итальянском и русском языках. Однако последующие исследовательские опыты, проведенные разными учеными, дали весьма противоречивые результаты: в одних случаях были получены отличные результаты, в других — более сомнительные.
    Под руководством Брюкке Фрейд ранее исследовал клетки спинного мозга, той части нервной системы, которая все еще представляла для него наибольший интерес, но для того, чтобы сделаться невропатологом в широком смысле этого слова, необходимо было продвинуться дальше. Поэтому теперь он начал исследование продолговатого мозга. Много лет спустя, комментируя свои медицинские попытки объяснить патологический страх нарушениями в деятельности продолговатого мозга, Фрейд с иронией писал: «Продолговатый мозг — очень серьезная и прекрасная вещь. Я очень хорошо помню, сколько времени и труда я посвятил его изучению много лет тому назад. Однако сегодня я должен сказать, что не знаю чего-либо, что казалось бы мне более неподходящим для психологического пок ^мания страха, чем знание тех нервных путей, по которым следуют его возбуждения».
    Фрейд сосредоточенно работал над изучением структуры продолговатого мозга в течение двух лет и опубликовал три работы на эту тему. Структура этого чрезвычайно сложного органа небольших размеров, в котором сосредоточено огромное количество нервных трактов, была в то время очень плохо изучена и вызывала много споров. Для того чтобы проследить волокна, проходящие через продолговатый мозг, до их связей в другом месте, требовались большая сноровка, терпение и точность. Особого внимания в исследованиях Фрейдом этой малоизвестной области заслуживает принятый им метод. Уже в ноябре 1883 года Фрейд мечтал об абсолютно новой технике для исследования более тонкой структуры центральной нервной системы. Он уже принял во внимание замечание Флексига о возможности окраски нервной ткани раствором хлористого золота, и, по крайней мере в его руках, этот метод давал намного более ясную картину, чем какой-либо другой. Теперь он воспользовался другим и намного более важным открытием Флексига; а именно тем, что процесс формирования миелиновой оболочки нервных волокон головного и спинного мозга происходит не одновременно, а в определенной последовательности. Это давало надежду на дальнейшую помощь в дифференциации. Он считал, и справедливо, что этот метод был намного эффективнее широко распространенного в то время метода — изучать большие серии последовательных срезов, — и весьма скептически относился к сделанным на его основе заключениям. Это эмбриологическое открытие Флексига стало путеводителем для поиска анатомических взаимосвязей. Поэтому он заменил взрослую структуру мозгом плодов, где поначалу видно лишь несколько миелинизированных проводящих путей вместо «неразборчивых картин поперечных сечений, которые позволяют сделать едва ли что-либо большее, чем поверхностный топографический обзор». Затем, сравнивая срезы зародышей на различных уровнях, можно было непосредственно наблюдать ход и связи нервных проводящих путей, о которых можно было только догадываться в их зрелом виде. Обнаружилось, что самые ранние структуры продолжают существовать и никогда не погибают, хотя становятся все более сложными в ходе развития. Для этой цели он сначала использовал мозг котят и щенков, а затем их же мозг в зародышевом и младенческом состоянии.
    Фрейд опубликовал лишь часть своих текущих исследований по продолговатому мозгу; к тому времени, когда они были закончены, он перешел к более сложным клиническим проблемам.
    Первая из трех его работ, посвященных корешкам и связям слухового нерва, появилась в «Neuwlogisches Centralblatt»  в июне 1885 года. Материалом являлся продолговатый мозг эмбрионов от пяти до шести месяцев, когда слуховые волокна уже миелинизированы. Вторая работа была опубликована в том же периодическом журнале в марте следующего года. Ее целью было проследить (сверху вниз) нижнюю мозжечковую ножку.
    Третья работа была напечатана в августовском и сентябрьском номерах специального отологического журнала за 1886 год и снабжена несколькими иллюстрациями. Она давала детальное описание происхождения связей слухового нерва, но основной смысл этой работы заключался в показе Фрейдом того, что ядра пятого, восьмого, девятого и десятого (чувствительных) черепномозговых нервов с их тройными корешками на всем протяжении являются гомологичными задним корешкам ганглиев спинного мозга. Он даже обсуждал маршрут, выбираемый этими ядрами в их движении наружу, достигаемом спинными ганглиозными клетками, и детально иллюстрировал это в случае слухового нерва.
    До 1886 года отношения Фрейда с Мейнертом оставались все еще дружелюбными. Времена научного расцвета последнего уже миновали, поэтому для него было довольно трудно свыкнуться с новыми методами и идеями в анатомии мозга, особенно в силу того, что его собственные интересы переключились на клиническую психиатрию, и, возможно, он завидовал молодому Фрейду, который легко владел этими методами и явно был подающим надежды ученым. Реакция Мейнерта на эту ситуацию была жестом покорности. Он приговаривал себя к психиатрии, а Фрейд должен был заменить его в анатомии. «Однажды Мейнерт, который ранее предоставил мне доступ в его лабораторию, даже в тот период, когда я по-настоящему не работал под его руководством, предложил, чтобы я определенно посвятил себя анатомии мозга, и обещал передать мне свою лекторскую работу, так как чувствовал себя слишком старым, чтобы справляться с новыми методами. Я отказался от этого в тревоге от величественности задачи; возможно, также, что я уже догадывался, что этот великий человек никоим образом не был столь дружески расположен ко мне». Очевидно, Фрейд опасался этого предложения также потому, что тогда он должен был бы возобновить бесполезную академическую карьеру, от которой он недавно отказался, и ожидать маловероятной очередности на пути к профессорскому креслу в университете; обжегшись, дуют на воду.
    Затем осенью 1885 года состоялась Поездка Фрейда к великому Учителю Шарко, который находился в зените своей славы. Никто до него или после него не оказывал такого влияния на неврологический мир, и быть его учеником считалось знаком отличия. «Сальпетриер» можно было справедливо назвать Меккой неврологов. Шарко шествовал через старые палаты больницы для хронических случаев, комментируя каждый случай болезни нервной системы и давая ему название в ярко выраженной патриархальной манере. Он был великой личностью: любезный, добродушный, остроумный, но выделяющийся среди других своим врожденным превосходством. Оценивая значение Шарко, о котором Фрейд писал после его смерти в 1893 году, он говорил о том волшебном влиянии, которое излучалось его внешностью и его голосом, о его благородной прямой манере общения, о готовности, с которой он предоставлял своим ученикам в их распоряжение все возможное, и о его дружелюбности по отношению к ним на протяжении всей его жизни. «Как преподаватель Шарко был просто великолепен: каждая из его лекций по своей композиции и конструкции представляла собой маленький шедевр; они были совершенны по стилю, каждая фраза производила глубокое впечатление на слушателей и вызывала отклик в уме каждого из них; лекции Шарко давали пищу мысли на весь последующий день».
    Фрейд привез с собой рекомендательное письмо от Бенедикта, венского гипнотизера, и, возможно, Шарко мог запомнить его имя через Даркшевича, бывшего ранее учеником Фрейда, который подарил Шарко много печатных трудов Фрейда за год до этого. Шарко принял его очень вежливо, но более не оказал ему какого-либо личного внимания, пока Фрейд, который неуютно чувствовал себя в Париже и по этой причине был готов вернуться в Вену, не послал ему следующее письмо, которое составила по его просьбе мадам Рикетти.
    
     Уважаемый профессор,
     Так как в течение последних двух месяцев я нахожусь под впечатлением от Вашего красноречия и так как меня в высшей степени интересует предмет, который Вы трактуете столь совершенным образом, мне пришло в голову предложить Вам свои услуги для перевода на немецкий язык третьего тома Ваших «Лекций», если Вам все еще нужен переводчик и если Вы согласны воспользоваться моим трудом. Относительно моей способности проделать эту работу нужно сказать, что во французском языке у меня имеется только моторная афазия, а не сенсорная. Я дал образец своего немецкого стиля в моем переводе тома эссе Джона Стюарта Милая.
     Посредством перевода первой части третьего тома «Лекций», которая охватывает те новые вопросы, которые были подняты и разъяснены Вами, сир, я хочу оказать услугу своим соотечественникам, для которых эта часть Ваших исследований является менее доступной, чем другие, и с выгодной точки зрения представить себя немецким врачам.
     Мне остается только объяснить Вам, сир, почему я позволил себе написать Вам, в то время, когда мне столь повезло, что я имею возможность разговаривать с Вами, имея разрешение присутствовать во время Ваших посещений больницы «Сальпетриер». Я написал Вам для того, чтобы избавить Вас от неприятности при отказе мне, к чему — сознаюсь откровенно — я почти что готов, так как весьма вероятно, что Вы уже наделили этими полномочиями, которые я позволяю себе просить у Вас, кого-либо другого, или Вы можете решить отказаться по какой-либо другой причине. В этом случае Вам придется только ничего не сообщать мне, и я надеюсь, что Вы радушно извините эту просьбу и будете считать меня испытывающим неподдельное восхищение,
     искренне преданным Вам, д-ром Зигмундом Фрейдом.
    
    Пару дней спустя Фрейд написал письмо, говоря, что переполнен радостью сообщить, что Шарко дал согласие на перевод им лекций, которые уже появились на французском языке, а также тех, которые еще не опубликованы. Четыре дня спустя он договорился о публикации их у Дойтике в Вене, а месяц спустя послал Шарко часть перевода. Фрейд всегда был очень способным переводчиком и быстро закончил данный том. В своем предисловии от 18 июля 1886 года он выразил удовлетворение тем фактом, что перевод на немецкий появится на несколько месяцев раньше французского оригинала. Он появился в 1886 году под заголовком «Neue Vorlesungen uber die Krank-heiten des Nervensystems, insbesondere uber Hystehe» («Новые лекции о болезнях нервной системы, в частности об истерии»).  Шарко выразил ему свою благодарность, послав в подарок собрание всех своих работ, в кожаных переплетах, со следующим посвящением: «A Monsieur le Docteur Freud, excellents souvenirs de la Salpetriere. Charcot».
    В своих письмах Фрейд дает живое описание внешности и манеры поведения Шарко. Он противопоставляет его теплоту и огромный интерес к пациентам «холодной поверхностности» венских врачей. Уже спустя неделю после прибытия в Париж Фрейд мог говорить, что ни в одном месте не смог бы научиться столь многому, как у Шарко. Фрейд должен был многому научиться в неврологии на богатом и на самом деле уникальном клиническом материале, представленном в «Сальпетриере», освещаемом крайне содержательными высказываниями Шарко. Но незабываемые впечатления оставили у Фрейда высказывания Шарко на тему истерии, тему, которую мы вскоре будем подробно обсуждать.
    Фрейд привез из Парижа литографию, на которой Шарко изображен величественно стоящим перед своими ассистентами и студентами. Пациентка, чей случай демонстрируется им, стоит в полубессознательном состоянии, поддерживаемая за талию рукой Бабински. Вот что пишет об этом старшая дочь Фрейда: «В детстве эта литография необыкновенно меня привлекала, и я часто спрашивала отца, что случилось с пациенткой. Я всегда получала ответ, что пациентка была „слишком сильно прибита“ своей глупой моралью. Взгляд, с которым он глядел на эту картину, оставлял в моем сердце впечатление, несмотря на то что я была в то время очень маленькой девочкой, что она вызывала у него счастливые или важные для него воспоминания и была дорога его сердцу».
    Когда Фрейд приехал в Париж, анатомические исследования все еще занимали его ум больше, чем клинические, и вначале он пытался продолжить их в лаборатории «Сальпетриера». Шарко и Гуинон достали ему для этой цели мозг нескольких плодов. Затем последовало исследование, которое Фрейд хотел сделать по нисходящей дегенерации любимого им спинного мозга. В то время он ничего не публиковал по патологии, но в своей монографии о детских церебральных параличах, которую он написал пять лет спустя, описал свое исследование того случая, который вверил ему Шарко. Это был случай женщины, которая находилась в «Сальпетриере» с 1853 года, страдающей от гемиплегии и других симптомов. Фрейд дал замечательно точный отчет об обнаружениях при аутопсии. Это очень детальный отчет о склерозе, произошедшем в результате эмболии более чем 30-летней давности.
    Фрейду не понравились условия, созданные для лабораторной работы в «Сальпетриере», поэтому 3 декабря он объявил о своем решении уйти из лаборатории. Это практически явилось концом его исследовательской работы и началом чисто клинической деятельности. В одном из писем он привел семь убедительных доводов в пользу этого решения, однако с оговоркой, что в его намерения входит возобновить свои анатомические исследования в Вене. Можно предположить, что основной причиной принятого им решения явился интерес к психопатологии, который развил в нем Шарко. Но имелись также и личные причины. Через год после своей помолвки Фрейд начал ощущать определенный внутренний конфликт между своей поглощенностью «научной работой», под которой он всегда подразумевал лабораторную работу, и своей любовью к Марте. Он говорил, что временами ощущал, что первое является сновидением, а последнее — реальностью. Позднее он уверял Марту, что ее единственной и серьезной соперницей всегда была анатомия мозга. Вот что он написал ей из Парижа по этому поводу: «Я давно уже знал, что моя жизнь не может быть целиком отдана невропатологии, но то, что она всецело должна быть подчинена любимой девушке, стало для меня ясно только здесь, в Париже». Это было за неделю до того, как он ушел из лаборатории в «Сальпетриере». Объявляя Марте об этом решении, он добавляет: «Ты можешь быть уверена, что я преодолел свою любовь к науке там, где она стоит между нами». Все это имело также свои практические аспекты, как и эмоциональные. Фрейд очень хорошо понимал, что супружеская жизнь может предполагать только клиническую практику.
    В конце февраля 1886 года Фрейд уехал из Парижа, но по пути домой провел несколько недель в Берлине, изучая детские болезни в клинике Адольфа Багинского (так как понимал, что другой такой возможности, очевидно, не представится). Причиной этого интереса явилось то обстоятельство, что у Фрейда не было перспектив (возможно, по причине его национальности) занять подобающее место в Университетской психоневрологической клинике Вены (и ему это действительно никогда не удалось), тогда как педиатр Макс Кассовиц (1842–1913) предложил Фрейду перед его отъездом в Париж место заведующего новым неврологическим отделением, которое открывалось в первом Государственном институте детских болезней. Это было старое заведение, основанное в 1787 году при императоре Иосифе II, но в тот момент оно модернизировалось. Фрейд занимал эту должность в течение многих лет, работая три раза в неделю по нескольку часов в день, он внес много ценного в неврологию.
    В течение последующих пяти лет Фрейд был поглощен семейными заботами, профессиональной деятельностью и переводом книг Шарко и Бернгейма. Единственной опубликованной им за этот промежуток времени была работа, посвященная наблюдению гемианопсии у двоих детей, соответственно двух и трех лет (1888). До появления в печати этой работы ничего подобного на данную тему не издавалось.
    Вслед за этой работой в 1891 году появилась первая книга Фрейда «Афазия». Он уже читал лекции по этому предмету в Физиологическом клубе в 1886 году, а также в университете в 1887-м; более того, он написал на эту тему статью в «Handworterbuch der gesamten Medizin» («Энциклопедический медицинский словарь » 1881–1891) Вилларе. Фрейд счел своим долгом посвятить первую книгу Брейеру, который являлся главной его опорой на протяжении самых трудных лет жизни и который также предложил ему то, что оказалось «ключом» ко всей его последующей работе. Однако благодарность не являлась единственным мотивом Фрейда; он надеялся таким образом завоевать хорошее расположение Брейера и был разочарован, что по какой-то непонятной причине она произвела на него неблагоприятное впечатление.
    Большинство изучающих труды Фрейда согласятся с его собственным суждением о том, что это наиболее ценная из всех его неврологических работ. Она дает нам первое достоверное впечатление о том Фрейде, которого мы знаем в более поздние годы. Этой работе присущи тщательное обоснование, ясность изложения, аргументированность, беспристрастность и хорошее расположение материала, что станет столь характерным для его последующих работ. Фрейд, которому теперь уже 30 лет, не является более скромным студентом, а предстает как опытный невролог, который может разговаривать конфиденциальным тоном с известными учеными на равных, а любая критика их доктрин, какой бы опустошительной она ни была, высказывается в вежливой и сдержанной манере.
    Эта книга имела подходящий подзаголовок «Критическое исследование» , так как в основном заключалась в радикальной и революционной критике доктрины афазии Вернике-Лихтгейма, в то время почти повсеместно принятой. Фрейд был первым, кто осмелился на такой шаг. Однако книга не сводится к чистой критике, так как Фрейд выразил в ней собственные взгляды.
    После открытия Брока в 1861 году зоны в лобной извилине левого полушария, повреждение которой вызывало моторную афазию (тяжелое расстройство функции речи), и Вернике в 1874 году зоны в височной извилине левого полушария, повреждение которой вызывало сенсорную афазию (неспособность понимать речь), неврологи столкнулись с задачей объяснения многих частичных и смешанных разнообразных проявлений подобных расстройств, которые можно было наблюдать. Возникали приводящие в замешательство комбинации неспособности говорить спонтанно, повторять слова за кем-либо другим, читать слова, будучи в то же время неспособным читать буквы или, наоборот, не понимать слова на недавно выученных языках, хотя все еще понимая материнский язык, и так далее. Вернике и следом за ним Лихтгейм нарисовали схемы предполагаемых связей речевых центров и гипотетически предположили, что различные части этих центров, где происходит поражение, отвечают за ту или другую комбинацию афазических расстройств. Чем больше таких расстройств наблюдалось, тем более сложными становились диаграммы, пока птолемеевская ситуация не призвала Кеплера для ее упрощения. Это Фрейд и взялся сделать. Детальный анализ опубликованных случаев показал, что при отражении этих расстройств на выстроенных ранее схемах связей наблюдаются внутренние противоречия, после чего Фрейд имел смелость подвергнуть сомнению всю основу этой доктрины, а именно: что различные виды афазий могут быть объяснены посредством того, что называлось подкорковыми перерывами ассоциативных волокон.
    Его сомнения поразительно подтвердились бы, если бы он знал, что произошло с Бастианом, крупным английским авторитетом в области афазии, всего лишь через год после опубликования его книги. В неясном случае афазии Бастиан гипотетически предположил мельчайший перерыв между предполагаемыми ассоциативными волокнами, расположенными под корой головного мозга, но, когда аутопсия обнаружила огромную кисту, которая разрушила значительную часть левого полушария головного мозга, он был столь ошеломлен, что ушел из госпиталя.
    Вместо этой мельчайшей локализационной схемы Фрейд внес на рассмотрение совершенно отличное функциональное  объяснение. Признавая, что поражение трех основных центров (моторного, акустического и визуального) будет иметь результатом моторную афазию, сенсорную афазию или алексию (словесная слепота) соответственно, он предположил, что все другие подразновидности такого вида расстройств следует объяснять различными степенями функционального расстройства, проистекающего от (более или менее) пораженной области. Делая это, он опирался на доктрину «диссолюции» Дж. Джексона, согласно которой более поздно приобретенные или менее важные способности повреждались быстрее, чем более фундаментальные, и проиллюстрировал это положение многими примерами.
    Он лишил «центры» Брока и Вернике их полумистического смысла самодействующих факторов и указал на то, что их важное значение является чисто анатомическим, а не физиологическим, и обусловливается лишь их окружением, в первом случае моторными областями мозга, а во втором — входящими волокнами из акустических ядер. Поэтому эти центры являются не чем иным, как узловыми точками в общей системе.
    Все это явилось ступенью на пути освобождения Фрейда от более механистических аспектов школы Гельмгольца, в духе которой он был воспитан. Затем он пошел далее, подвергнув сомнению понятие, базирующееся на учении Мейнерта о том, что идеи и воспоминания следует изображать связанными с различными клетками мозга. Он показал психологическую последовательность развития речи и чтения, приобретения слов и понятий и протестовал против смешивания физиологических явлений с психологическими. Он назвал наименования объектов самой слабой частью нашего лингвистического аппарата, часто поэтому страдающего в первую очередь. Этот дефект был назван им асимволической афазией, таким образом заменяя находящееся в употреблении обозначение Финкельбурга на том основании, что тот не проводил различия между наименованием объектов и их узнаванием. Дефекту в последней способности Фрейд дал теперь название «агнозия», этот термин остался до наших дней, а также и сделанное им различие. Эхолалию в афазии он рассматривал просто как признак асимболии.
    Возможно, самая жестокая критика пришлась на долю доктрины его старого учителя Мейнерта о том, что кора головного мозга заключает в себе «проекцию различных частей тела». Он показал ошибки в гистологической анатомии, на которых базировалась эта теория.
    Эта книга Фрейда не имела большого успеха, несмотря на то, что столь многие из ее заключений в конечном счете получили подтверждение. Для этого еще не пришло время. Джелифф отмечает, что почти все исторические обзоры по афазии опускают какое-либо упоминание об этой книге. (Единственное исключение, кажется, составляет книга Гольдштейна «Vber die Aphasie»,  1910.) Из 850 напечатанных экземпляров было продано всего 257 в течение девяти лет, в то время как остальные сгнили от времени. Ни в одной из библиотек Великобритании нет ни одной копии этой книги. Авторский гонорар Фрейда составил 156 гульденов (12 фунтов 10 шиллингов).
    Теперь мы подошли к последним неврологическим исследованиям Фрейда, сделанным им в особом отделении Института детских болезней Кассовица. Девять работ датированы этим периодом, одна из которых — о гемианопсии в раннем детстве — уже упоминалась.
    Следующая работа, также опубликованная в 1891 году, является монографией в 220 страниц (с указателем из 180 названий), написанной совместно с другом Фрейда, доктором Оскаром Рие, педиатром, который ассистировал Фрейду в его отделении. Именно по этой работе имя Фрейда наконец-то запомнилось — и до сих пор помнится — неврологам всего мира. В ней были тщательно, со всевозможных точек зрения разобраны случаи односторонних параличей у детей, а также подробно рассмотрены 35 случаев заболеваний. Впервые был дан полный обзор истории и литературы по этому предмету. Затем следовали анализ индивидуальных симптомов, патологическая анатомия, отличительный диагноз и лечение. Это первоклассный клинический учебник.
    В этой работе впервые описан новый синдром «хорееподобный парез». Это такое состояние, в котором движения, подобные движениям при хорее, замещают собой односторонний паралич, который следовало ожидать. Далее указывается, что многие случаи того, что на первый взгляд представляется эпилепсией у детей, принадлежат к изучаемой здесь группе заболеваний, даже если нет действительного паралича. Авторы высказывают сомнение по поводу точки зрения Штрюмпелля о том, что острый полиомиелит может вызвать мозговую гемиплегию, хотя они предполагали, что более широкая концепция предыдущего условия приведет к открытию общей этиологии*.
    Два года спустя Фрейд опубликовал короткую статью, посвященную изучению загадочного симптома — гипертонии нижних конечностей, — обнаруженного примерно в половине случаев ночного энуреза. Тогда он был далек от какого-либо знания психологической природы этого состояния.
    В том же (1893) году он опубликовал еще одну монографию по детским параличам, на этот раз по диплегиям центральной нервной системы. Как и в предыдущих случаях, она была опубликована в институтском «Архиве неврологии », редактируемом Кассовицем. Она явилась дополнением к предыдущей монографии, так что теперь были исследованы все формы параличей у детей. Многое в этой монографии было основано на работе Литгла тридцатилетней давности, один экземпляр которой Фрейд однажды показал мне в своей библиотеке.
    Пьер Мари, ведущий невролог Франции и во многих отношениях последователь Шарко, в своем обзоре монографии Фрейда по церебральным диплегиям в детстве сказал: «Эта монография несомненно является наиболее полной, аккуратной и продуманной из всех тех, которые к настоящему времени вышли в свет по запутанной проблеме церебральной диплегии в детском возрасте, о которой так мало известно». Мари был редактором нового «Revue Neurologique », и, вероятно, именно по его просьбе Фрейд написал по-французски суммарный отчет о запрашиваемой монографии, который появился в первом номере этого журнала.
    В 1895 году Фрейд опубликовал короткую заметку об особой и безвредной болезни бедренного нерва, от которой сам страдал в течение двух лет, поэтому он поделился собственными наблюдениями. Незадолго до этого Бернхардт описал это состояние, которое с тех пор называлось его именем, но Фрейд заметил, что гораздо раньше наблюдал подобное состояние у нескольких пациентов.
    Теперь Фрейд считался ведущим авторитетом в области детских параличей, поэтому вполне естественно, что Нотнагель при подготовке Большой медицинской энциклопедии предложил Фрейду написать раздел «О детском церебральном параличе».  Вероятно, считая, что он уже сказал все, что хотел, на эту тему, и теперь более интересуясь психопатологией, Фрейд явно тяготился данной просьбой и с большим трудом смог заставить себя выполнить это поручение. Самой утомительной работой являлось для него составление библиографии и указателя. Вся работа (составлявшая 327 страниц) являлась исчерпывающим трактатом, который Бернард Сакс охарактеризовал как «мастерский и исчерпывающий». Швейцарский невролог Брун в недавнем обзоре литературы говорит, что этот трактат до сих пор занимает прочное место в современной неврологии. Он пишет: «Монография Фрейда представляет собой самое глубокое и полное описание детских церебральных параличей, которое когда-либо было дано… Можно составить впечатление о непревзойденном мастерстве по собранию и критической переработке в этом трактате огромного клинического материала по тому факту, что одна его библиография занимает 14,5 страницы. Этого великолепного исследования достаточно, чтобы навсегда обеспечить имени Фрейда место в области клинической невропатологии».
    Концом активного неврологического периода у Фрейда можно предположительно считать его некрологическую заметку о Шарко, которая была опубликована в сентябре 1893 года. Этот некролог без каких-либо оговорок выражает огромное восхищение Фрейда человеком, «чья личность и чья деятельность постоянно вносили вклад в науку». Со своей обычной щедростью Фрейд приписывает Шарко шаг, «который стяжает ему вечную славу как человеку, первым прояснившему проблему истерии», — фраза, которую в наши дни мы можем рассматривать как явное преувеличение. Отношение Шарко к истерии являлось очень сильным побудительным стимулом — психологи называют это «санкцией» — для Фрейда, и он остался благодарен Шарко за это.
   
            Глава 11
     Период Брейера (1882–1894)
    
    Доктор Йозеф Брейер (1842–1925), чье имя часто связывают с ранним периодом жизни Фрейда, был не просто известным венским врачом (как о нем иногда пишут), но также и знаменитым ученым. Фрейд описал его как «человека богатых и универсальных дарований, чьи интересы простирались далеко за пределы его профессиональной деятельности». Являясь учеником Эвальда Геринга, он провел большую работу, посвященную изучению физиологии дыхания, описав рефлекс регуляции дыхания с участием блуждающего нерва. Последующее обнаружение Брейером полукружных каналов и установление их роли стали прочным вкладом в научное знание. Он стал приват-доцентом в 1868 году, но в 1871 году занялся частной практикой и отказался от предложения Бильрота выставить свою кандидатуру на соискание звания профессора. В мае 1894 года он был избран членом-корреспондентом Венской академии наук; его кандидатуру предложили Зигмунд Экснер, Геринг и Эрнст Мах — люди с международной научной репутацией.
    Брейер был преданным приверженцем школы Гельмольца, о которой мы уже ранее говорили. Среди писателей он выше всех ставил Гёте и Фехнера. Он был одним из самых уважаемых домашних врачей в Вене и являлся семейным врачом Брюкке, Экснера, Бильрота, Хробака и других высокопоставленных людей.
    Фрейд впервые встретил Брейера в Физиологическом институте в конце 70-х годов XIX века. Их интересы и взгляды на жизнь во многом совпадали, поэтому они вскоре стали друзьями. «Он стал, — пишет Фрейд, — мне другом и помощником в трудных условиях моего существования. Мы привыкли разделять друг с другом все наши научные интересы. Из этих отношений, естественно, основную пользу извлекал я». В первые годы их знакомства Фрейд находился с Брейером, а также с его женой, которой он восхищался, в самых дружеских и близких отношениях. Позднее они дружили семьями. Старшую дочь Фрейда назвали в честь жены Брейера.
    С декабря 1880 по июнь 1882 года Брейер лечил фрейлейн Анну О., чей случай был признан потом классическим случаем истерии. Пациентка была очень одаренной девушкой 21 года, которая развила множество симптомов в связи со смертельной болезнью своего отца. Среди этих симптомов были спастический паралич трех конечностей с контрактурами и отсутствием чувствительности, тяжелые и сложные расстройства речи и зрения, отвращение к пище и сильный нервный кашель, который явился причиной вызова к ней Брейера. Однако более интересным являлось наличие двух особых состояний сознания: одно вполне нормальное, а другое — как у капризного и беспокойного ребенка. Это был случай раздвоения личности. Переход от одного состояния в другое сопровождался фазой самогипноза, после которой она просыпалась свежей и умственно нормальной. К счастью, фаза абсанса имела у нее место во время визита Брейера; и вскоре у нее вошло в привычку рассказывать ему о неприятных событиях дня, включая пугающие галлюцинации, после чего она чувствовала облегчение. Однажды она рассказала детали зарождения одного своего симптома, и, к великому изумлению Брейера, после этого разговора симптом полностью исчез. Постигнув ценность такой процедуры, пациентка продолжала рассказывать об одном симптоме за другим, называя эту процедуру «лечением разговором» или «прочисткой труб». Между прочим, в это время она могла говорить и понимать только по-английски, забывая свой родной, немецкий язык, а когда ее просили почитать вслух из итальянской или французской книги, делала это быстро и спонтанно — на английском.
    Спустя некоторое время Брейер дополнил эту вечернюю процедуру, погружая ее каждое утро в искусственное гипнотическое состояние, так как множество материала начинало становиться ошеломляющим. В течение года, день за днем, он терпеливо наблюдал эту пациентку, отказываясь от многих других предложений. Благодаря его проницательности и таланту на вооружении психотерапии появился новый метод, который Брейер назвал «катартическим». Он связан с его именем и до сих пор интенсивно используется.
    Фрейд рассказал мне более полно, чем описал в своих работах, об особенных обстоятельствах, заставивших Брейера расстаться со своей пациенткой. По всей видимости, Брейер развил у себя то, что в наши дни называется сильным встречным контрпереносом к этой пациентке. Он так увлекся ее случаем, что вскоре его жена начала ревновать его к этой больной. Она не проявляла открыто своей ревности, но стала замкнутой и выглядела несчастной. Прошло немало времени, прежде чем Брейер разгадал подтекст такого ее поведения. Результатом явилось его решение завершить лечение. Вечером он объявил об этом Анне О., которая чувствовала себя теперь значительно лучше, и пожелал ей спокойной ночи. Но вскоре за ним прислали вновь, и он нашел ее в крайне возбужденном состоянии. Пациентка, которая, по его словам, представляла собой внесексуальное существо и у которой на всем протяжении лечения не возникало какого-либо намека на эту запретную тему, находилась теперь в родовых муках истерического рождения ребенка (pseudocyesis), местного завершения ложной истерической беременности, которая незаметно развивалась в ответ на оказание помощи Брейером. Хотя Брейер был сильнейшим образом шокирован, ему удалось успокоить пациентку, прибегнув к гипнозу. Он выбежал из дома в холодном поту. На следующий день он вместе с женой уехал в Венецию, чтобы провести там свой второй медовый месяц (именно там была зачата его дочь, которая почти 60 лет спустя покончила с собой в Нью-Йорке).
    У бедной пациентки дела шли не так хорошо, как можно было предположить из опубликованного Брейером отчета о ее болезни. Имели место рецидивы, и ее перевели в медицинскую клинику на Гросс-Энцерсдорф. После годичного перерыва в лечении этой пациентки Брейер признался Фрейду, что она абсолютно расстроена умом и что он желал бы, чтобы она умерла и избавилась от своих страданий. Однако она неожиданно пошла на поправку. Несколько лет спустя Марта рассказывает, как «Анна О.», которая оказалась одной из ее старых приятельниц, а позднее ее родственницей по линии брака, неоднократно ее навещала. Днем она чувствовала себя очень хорошо, но с наступлением вечера все еще страдала от галлюцинаторных состояний.
    Фрейлейн Берта (Анна О.) была не только высокоинтеллектуальной девушкой, но также обладала весьма привлекательной внешностью и индивидуальностью; когда она находилась в санатории, то воспламенила любовью к ней сердце лечащего ее психиатра. За несколько лет до своей смерти она сочинила пять остроумных некрологических заметок о себе. В тридцатилетнем возрасте проявилась очень серьезная сторона ее натуры, и она стала первым социальным работником в Германии, одной из первых в мире. Она основала одно периодическое издание и несколько институтов. Большая часть ее деятельности была посвящена защите и эмансипации женщин, но забота о детях также занимает видное место в ее жизни. Настоящим подвигом можно назвать ее поездки в Россию, Польшу и Румынию для спасения детей, чьи родители погибли при еврейских погромах. Она никогда не была замужем и осталась очень набожной.
    Фрейд крайне заинтересовался случаем Анны О., что случилось вскоре после завершения ее лечения Брейером в июне 1882 года; чтобы быть точным, 18 ноября. Этот случай настолько отличался от всего его опыта, что произвел на Фрейда глубокое впечатление, и он имел обыкновение снова и снова детально обсуждать его с Брейером. Когда он приехал в Париж, примерно три года спустя, и встретился там с Шарко, то рассказал ему об этом случае, но он заметил мне: «По всей видимости, мысли Шарко были в это время заняты чем-то другим». Поэтому Фрейду не удалось возбудить интерес Шарко к этому случаю. Кажется, безразличие Шарко на некоторое время охладило его собственный энтузиазм по поводу данного открытия.
    Как мы упоминали ранее, наиболее сильным впечатлением, которое произвело на Фрейда учение Шарко, были его революционные взгляды на тему истерии, которая действительно являлась темой, больше всего интересовавшей Шарко в то время. Уже один тот факт, что такой крупный невролог был столь серьезно озабочен этой темой, сам по себе являлся поразительным. До этого истерию считали либо предметом симуляции, либо, в лучшем случае, «надуманной болезнью» (что, по всей видимости, значит почти то же самое), на что ни один уважающий себя врач не стал бы тратить время, или еще особой болезнью матки, которую можно было лечить и которая иногда лечилась посредством удаления клитора; блуждающая матка также могла быть перемещена назад на свое место посредством валерьянки, запаха которой она «не переносила». Теперь же благодаря Шарко истерия стала очень «уважаемой» болезнью нервной системы.
    В некрологической заметке о Шарко, написанной семь лет спустя, Фрейд одному Шарко приписал честь прояснения проблемы истерии. Делая это, он явно преувеличил значение этого открытия, когда сравнил его с освобождением сумасшедших пациентов от цепей Пинелем — что также имело место в «Сальпетриере» — в прошлом веке. Учение Шарко, несомненно, оказалось успешным в утверждении более научного отношения к истерии во французских медицинских кругах и — самое главное — в самом Фрейде. Во всех других местах на континенте оно имело небольшое влияние, а в англосаксонских странах вызвало даже отрицательную реакцию.
    Тем не менее многое из того, что демонстрировал Шарко, не могло пройти незамеченным и внесло прочный вклад в науку. Он провел систематическое и исчерпывающее исследование проявлений истерии, которое сделало диагностику этого заболевания более точной, а также показало, что многие болезни, приписываемые другим причинам, на самом деле являлись болезнями истерической природы. Он также подчеркнул существование такого же заболевания у лиц мужского пола, которое, будучи теперь классифицировано среди нервных болезней, не вызывало больше недоумения. Кроме всего этого (и это явилось его самым важным вкладом в науку), он продемонстрировал, что в подходящих для этого субъектах он может посредством гипноза вызвать истерические симптомы, паралич, дрожь, потерю чувствительности (к органам) и т. д., которые в мельчайших деталях совпадали с подобными им симптомами спонтанной истерии, что было продемонстрировано на его других пациентах и что в средние века в целом описывалось как одержимость бесом.
    Все это означало, что, какой бы неизвестной ни была неврологическая основа истерии, сами ее симптомы могут излечиваться и сниматься посредством одних только представлений. Они имеют психогенное происхождение. А это открывало дверь для побуждения медиков исследовать психологию пациентов, со всеми теми разветвляющимися результатами, которые были получены в течение последнего полувека. Это ставило саму психологию на совершенно новую основу, отличную от предыдущей академической, и делало возможными открытия относительно более глубоких слоев психики, которые нельзя было бы получить никаким другим путем.
    Поэтому весной 1886 года Фрейд возвратился в Вену, переполненный всеми этими открытиями. В арсенале его знаний было столь много нового и интересного, о чем он собирался рассказать. Он прочитал доклад о гипнотизме перед членами Физиологического клуба 11 мая и еще раз тот же доклад перед членами Психиатрического общества 27 мая; эти выступления не могли улучшить его отношения с Мейнертом, для которого гипноз являлся анафемой. 4 июня он должен был прочитать «Доклад о стажировке»  перед членами Gesellschaft der Arzte, но программа заседания была столь насыщенна, что его выступление было отложено на осень.
    15 октября 1886 года он прочитал доклад, озаглавленный «Об истерии у мужчин»,  на заседании этого общества, председателем которого был фон Бамбергер. Об этом знаменательном событии Фрейд позднее говорил как о своей «обязанности проинформировать общество» и что это причинило ему так много огорчений. Он представил отчет о группировке Шарко истерических симптомов в четырехфазных припадках: типичные визуальные, сенсорные и моторные расстройства и истерогенные зоны. Это делало возможным распознавать многие отклоняющиеся от стандарта случаи заболеваний посредством их разнообразных приближений к страндартному типу. Такое выделение определенных признаков изменяло господствующую концепцию истерии как тонкой симуляции. Согласно Шарко, не существовало никакой связи между этой болезнью и генитальными органами или какого-либо отличия между ее проявлениями у мужчин и женщин. Фрейд описал случай травматической истерии, которая последовала после падения человека со строительных лесов, этот случай он сам наблюдал в «Сальпетриере». Наконец, он упомянул предположение Шарко о том, что некоторые случаи травм позвоночника после несчастных случаев на железной дороге могут носить истерический характер, точку зрения англо-американской школы, которая опровергалась в то время в Германии. Это последнее дополнение, которое было ненужным для основной темы, не было дипломатическим, так как у неврологов был довольно законный интерес ко всяким поражениям нервной системы, которые часто приводили к судебным разбирательствам.
    Невролог Розенталь открыл дискуссию замечанием, что мужскую истерию, хотя она сравнительно редко встречается, неплохо распознают, и описал два таких случая, которые он исследовал 20 лет тому назад. Психический шок, даже после легких поражений, часто вызывает истерические симптомы, которые, по его предположению, возникают в результате физической травмы коры головного мозга. Мейнерт говорил о случаях эпилептических припадков, следующих за травматическими переживаниями, и охарактеризовал их как эпилептоидные. Он иронично добавил, что было бы довольно интересно, если бы доктор Фрейд пришел в его клинику и продемонстрировал на подходящих для этого случаях симптоматологию, которую он привел по Шарко. Бамбергер сказал, что, несмотря на все его восхищение Шарко, он не может найти ничего нового во всем вышесказанном для венских врачей. Мужская истерия хорошо известна. Он сомневается в ее травматической этиологии. Лейдесдорф был уверен, что во многих случаях железнодорожных травм позвоночника органически поражается центральная нервная система. Встречались пациенты, страдающие от раздражительности и бессонницы после мелких происшествий, но эти симптомы приписывались больше шоку, чем истерии.
    Описывая позднее это собрание, которое, по всей видимости, произвело на него очень тягостное впечатление, Фрейд говорит о своем «плохом приеме» и часто указывает на то, как глубоко он был оскорблен. Отчет об этом обсуждении вряд ли подтверждает его мнение, хотя, безусловно, в нем отражена холодность приема. В действительности в тех обстоятельствах Фрейд не должен был рассчитывать на другой прием, так как он был бы аналогичным и в любом другом медицинском собрании.
    Мейнерт довольно справедливо предложил Фрейду подтвердить свои слова, представив случай мужской истерии с типичными симптомами Шарко, но, как только он находил подходящие случаи в Венской больнице широкого профиля, старшие врачи, заведующие этими отделениями, отказывались разрешить ему использовать их больных для любых подобных целей. Один из хирургов начал даже сомневаться в классическом образовании Фрейда, спросив его, знает ли он, что слово «истерия» произошло от греческого Hysteron  (матка) и что одно это по самому своему определению исключает мужской пол. Однако вскоре благодаря помощи д-ра фон Берегсзази, молодого ларинголога, ему удалось где-то найти требуемого пациента. Это был случай заболевания мужчины 29 лет, сталевара, у которого после ссоры с братом развилась классическая истерическая гемианестезия с типичными расстройствами зрения и цветоощущения. Этот случай демонстрировался перед Венским медицинским обществом 26 ноября 1886 года; врач Кёнигштейн, офтальмолог, сделал доклад о глазных симптомах этого больного 11 декабря. Экснер председательствовал.
    Рассказывая об этом эпизоде почти 40 лет спустя, Фрейд все еще испытывал некоторое огорчение. «На этот раз меня наградили аплодисментами, но затем перестали мной интересоваться. Впечатление, что „компетентные специалисты“ отвергли мои новшества, нерушимо утвердилось у всех; со своими теориями об истерии у мужчин и о возможности вызывать истерические параличи посредством внушения я оказался отброшенным в оппозицию. Когда вскоре после этого передо мною оказались закрыты двери лаборатории по анатомии мозга и в течение семестра я не сумел найти места, где мог бы выступить со своей лекцией, я ушел из академической жизни и из объединений. Уже целую вечность я не появлялся в Венском медицинском обществе».
    Его конфликт с Мейнертом не прекращался. В 1889 году Мейнерт опубликовал в «Wiener Klinische Wochenschrift»,  в противовес теории самовнушения Шарко в качестве причины истерических параличей, свое анатомическое объяснение этого явления, которое резко отвергалось Фрейдом в подстрочном примечании в журнале «Poliklinische Vortmge»  как «полностью неадекватное». Согласно Мейнерту, ошибка, лежащая в основании объяснения Шарко, заключается в том, что он просмотрел существование малой ветви внутренней сонной артерии, хориоидальной артерии! Очевидно, его враждебность к Фрейду была связана с тем, что Фрейд солидаризировался с Шарко. Он насмехался над «любовью Фрейда поучать его» (Мейнерта) и добавлял: «Я нахожу его защиту суггестивной терапии тем более примечательной, поскольку он уехал из Вены (в Париж) врачом с совершенным знанием физиологии». Он явно ощущал, что Шарко совратил Фрейда со строгой и узкой тропы чистой науки.
    Фрейд описал эту историю в сокращении в «Автобиографии»,  говоря, что Мейнерт закрыл перед ним двери своей лаборатории по его возвращении из Парижа в 1886 году. На самом деле это могло случиться лишь шесть месяцев спустя, после возвращения Фрейда из свадебного путешествия, так как Мейнерт тепло приветствовал Фрейда по его возвращении из Парижа и пригласил его и всех его учеников (которые могут появиться у Фрейда) работать в своей лаборатории. И Фрейд работал в ней на протяжении всего лета. Однако их отношения начали осложняться после майских лекций Фрейда по гипнотизму и его доклада, посвященного изложению взглядов Шарко, который он прочитал в октябре. Но мы не знаем, вспыхнула ли эта вражда внезапно или накапливалась постепенно; все указывает на последнее, на это указывает и сам Фрейд, рассказывая о своем посещении Мейнерта во время его болезни. Кроме того, когда Фрейд говорит о том, что в течение целого года ему негде было читать лекции, это относится лишь к его клиническим демонстрациям, но данное затруднение нельзя бесспорно приписать Мейнерту, так как два его ассистента имели большие права на это, чем Фрейд. В действительности дело обстояло иначе. Фрейд читал в это время лекции по анатомии, и они хорошо посещались.
    Летом 1886 года его жизнь была ограничена работой в Институте Кассовица (три раза в неделю), переводами и обзорами научных публикаций, а также частной практикой. Основными его пациентами являлись невротики, что неотлагательно ставило на повестку дня вопрос о терапии, который не был столь актуальным для ученых, занимающихся научно-исследовательской деятельностью. Свои первые попытки в этом направлении Фрейд сделал, следуя учению Эрба, прибегнув к ортодоксальной электротерапии. Кажется странным, что в то время он полностью доверился известному ученому, так как уже был знаком с более многообещающим катарсическим методом Брейера; пренебрежительное отношение к этому методу Шарко явно повлияло на его выбор. Однако это продолжалось не слишком долго. «К сожалению, я скоро убедился, что соблюдение этих предписаний никогда не помогало, то, что я считал результатом точных наблюдений, было плодом фантазии. Прискорбно было обнаружить, что работа первого лица в немецкой невропатологии имеет не больше отношения к реальности, чем какая-нибудь „Египетская книга сновидений“,  которую продавали в наших дешевых книжных лавках, однако это помогло мне еще в какой-то мере избавиться от наивной веры в авторитеты, от которой я до сих пор не был свободен».
    Тем не менее в течение 20 месяцев он использовал электротерапию в совокупности с различными вспомогательными средствами: ваннами и массажем. (Иногда он прибегал к этим методам даже в начале 90-х годов.) Но с декабря 1887 года он все чаще начинает использовать в работе с пациентами гипнотическое внушение. Этот метод давал хорошие результаты, так что теперь Фрейд получал от работы не только удовлетворение, но даже ощущал себя в некоторой степени «чудотворцем». Еще будучи студентом, он присутствовал на публичном гипнотическом сеансе Хансена и, наблюдая, как загипнотизированный человек был приведен в состояние смертельной бледности, поверил в реальность гипноза. Перед своей поездкой в Париж он знал об использовании гипноза в терапевтических целях и, возможно, сам пытался лечить этим методом больных в частном санатории Оберштейнера. У него был большой опыт по применению этого метода в лечебных целях, полученный им еще в клинике Шарко. Поэтому он время от времени пользовался этим методом с самого начала занятий частной практикой; например, он упоминает о лечении гипнозом итальянской пациентки, у которой всякий раз начинался конвульсивный приступ, если кто-то произносил слово «яблоко» по-немецки — Apfel,  или по-итальянски — Рота.  В Германии Мёбиус и Гейденгайн серьезно относились к гипнотизму, однако большинство врачей и психиатров все еще считали его надувательством или даже чем-то худшим. Обвинения по этому поводу были частыми и достаточно резкими. Сам Мейнерт, например, писал в 1889 году, что гипнотизм «низводит человека до состояния животного без воли и рассудка и лишь ускоряет его нервное и психическое расстройство… Он вызывает искусственную форму отчуждения». И что было бы большим несчастьем, если бы эта «психическая эпидемия среди врачей» получила распространение.
    Фрейд выступил в защиту гипнотизма с присущим ему пылом. Время от времени он делал книжные обзоры для «Wiener Medizinische Wochenschrift» , например, книги Митчелла «Лечение определенных форм неврастении и истерии»  и книги Оберштейнера «Неврология».  Оба обзора сделаны в 1887 году, а в 1889 году он написал отзыв о книге по гипнотизму Фореля. Именно Форель дал ему ранее рекомендательное письмо к Бернгейму. Он использовал этот случай, чтобы в резкой форме дать отпор Мейнерту, который отозвался о Фрейде как о «всего лишь гипнотизере». Фрейд же утверждал, что является неврологом, готовым лечить всевозможные заболевания методами, наиболее подходящими для лечения этих заболеваний. Что касается едких замечаний Мейнерта на тему гипнотизма, процитированных выше, Фрейд прокомментировал их следующим образом:
    
     Большинство людей вряд ли предполагают, что некий ученый, который в некоторых областях невропатологии достиг значительного опыта и проявил острое понимание, по всем другим проблемам проявляет полнейшее непонимание. И конечно, хотя уважение к величию, в особенности к интеллектуальному величию, принадлежит к лучшим свойствам человеческой натуры, но оно должно отходить на второе место, когда речь заходит об уважении к фактам. И не следует стыдиться признать это, когда приходится отбрасывать в сторону всякую надежду на поддержку такого авторитетного ученого в защиту собственного суждения, основанного на изучении фактов.
    
    Однако Фрейд обнаружил, что ему не всегда удается целиком или достаточно глубоко погрузить пациента в гипноз.
    
     Чтобы усовершенствовать технику гипноза, летом 1889 года я поехал в Нанси, где провел несколько недель. Я наблюдал трогательного старика Льебо, когда он работал с бедными женами и детьми рабочих, был свидетелем удивительных экспериментов Бернгейма с больничными пациентами, и на меня произвели сильнейшее впечатление возможности мощных духовных процессов, которые все еще оставались скрытыми от сознания человека. Чтобы иметь возможность обучаться, я уговорил одну из своих пациенток отправиться со мной в Нанси. Это был случай благородной, гениально одаренной истерички, которая попала ко мне, потому что с ней никто ничего не мог поделать. С помощью гипнотического внушения я добился, чтобы она могла вести достойное человека существование, мне удавалось вновь и вновь приводить ее в норму. Правда, спустя некоторое время она каждый раз возвращалась в прежнее состояние, но я в силу своего тогдашнего неведения объяснял это тем, что в ее случае гипноз никогда не достигал степени сомнамбулизма с амнезией. Теперь несколько раз за нее принимался Бернгейм, но тоже ничего не мог поделать. Он добродушно признался мне, что добивался больших терапевтических успехов с помощью внушения лишь в своей больничной практике, но не с частными пациентами. Я имел с ним много вдохновляющих бесед и взял на себя перевод на немецкий язык двух его книг о внушении и его лечебном воздействии на пациента.
    
    Здесь содержится любопытная ошибка, ибо Фрейд уже опубликовал год тому назад первую из двух называемых здесь книг под заголовком «Hypnotismus, Suggestion und Psychotherapie»  и снабдил ее обширным предисловием. Он даже опубликовал большой отрывок из этой книги в «Wiener Medizinsche Wochenschrift».  В декабре 1887 года, за 18 месяцев до того, как он посетил Бернгейма, он договорился об издании этого перевода.
    В предисловии к книге Бернгейма (1888) Фрейд детально рассматривает недавно возникшее противоречие между нансийской школой (Бернгейм, Льебо и др.) и саль-петриерской школой (Шарко). В целом он защищал последнюю. Особенно его волновало следующее: если можно показать, что состояния гипноза могут вызываться внушениями со стороны врача, тогда критики вправе заявить, что то же самое справедливо для симптоматологии истерии. (Бернгейм сам довольно открыто склонялся к такой точке зрения, а Бабински ее отстаивал 20 лет спустя.) Если так, то тогда в этой болезни мы потеряем всякое ощущение действия обычных психологических законов, которым Фрейд приписывал величайшую ценность. Он привел великолепные аргументы в защиту своей точки зрения, что этого не может быть с истерией: схожесть описаний в разные века и в разных странах сама по себе подтверждает это.
    Что касается гипноза, он считал, что в основном это явление чисто психологическое, хотя некоторая, например нервно-мышечная, сверхвозбудимость, по всей видимости, является физиологической. Обсуждая эту аномалию, он сделал проницательное замечание о том, что непосредственные внушения со стороны врача следует отличать от более косвенных, которые скорее представляют собой явления самовнушения и зависят от особенностей нервной возбудимости индивида.
    Вскоре подобное однообразие повторяющихся внушений начало надоедать Фрейду. Четыре года спустя он в резкой форме выразил свое недовольство этим методом: «Ни врач, ни пациент не могут до бесконечности терпеть это противоречие между полнейшим отрицанием расстройства при внушении и вынужденным его признанием вне внушения». Он убедился, что за явными симптомами расстройства скрывается много секретов, и его не знающее отдыха воображение старалось постичь их суть. Позднее он писал, что с самого начала применения им гипноза он пользовался этим методом не только для проведения терапевтических внушений, но также для того, чтобы проследить глубже историю симптома, то есть применял катартический метод Брейера. В «Очерках об истерии» он  сообщает, что впервые применил катартический метод на фрау Эмми фон Н., чье лечение он начал 1 мая 1889 года (через 18 месяцев после начала использования им гипноза в медицинских целях). Как и можно было ожидать, в этой первой попытке применения глубокого сомнамбулизма он не достиг какого-либо глубинного проникновения. В действительности, Фрейд, по-видимому, чересчур полагался в этом лечении на терапевтическое внушение и, как и обычно, комбинировал его с массажем, ваннами и отдыхом. На примере этого случая он убедился в том, что причиной, по которой столь многие благотворные воздействия гипнотического внушения скоропреходящи, является то, что они вызывались пациенткой для ублажения своего врача и поэтому имели тенденцию к скорому исчезновению по прекращении контакта. Заметим далее, что в то время Фрейд все еще полностью находился под влиянием учения Шарко о важном значении психических травм в симптоматологии истерии. Согласно этому учению, перенесенное в детстве потрясение (например, брат бросил в сестру жабу) может явиться причиной возникновения у человека фобии. Идея о личных мыслях (желаниях) неприемлемого содержания была впервые записана лишь три года спустя.
    В 1892 году вышла статья Фрейда, сообщающая об успешном излечении больной посредством гипноза. Это был случай женщины, которая хотела кормить своего ребенка грудью, но не могла этого делать из-за различных истерических симптомов: рвоты, нервно-психической анорексии, бессонницы и возбуждения. Двух сеансов гипноза оказалось достаточно, чтобы устранить все негативные симптомы (то же самое произошло год спустя после рождения ею второго ребенка). В этой статье Фрейд главный акцент делает на вероятность существования у его пациентки так называемых «антитетических мыслей», которые мешают осуществлению сознательных намерений. Он интересным образом сопоставил их образ действия соответственно при неврастении и истерии. В первом случае человек осознает наличие конфликта, который ослабляет его силу воли, но он тем или иным способом умудряется осуществить свое намерение. Для истерии характерно неосознавание человеком такого противодействия, однако он находит свою волю полностью блокированной (как в представленном случае) какими-либо телесными расстройствами, вызываемыми антитетическими мыслями. Фрейд не начал здесь какого-либо исследования на тему о том, чем являются эти мысли или почему вообще существует противодействие, мешающее осуществлению сознательных намерений. По предположению Фрейда, если «антитетические мысли» и существуют, то проявляют себя существенным образом в моменты возбуждения или истощения. Истощение много больше ослабляет «основное сознание» (Я), чем это делают «антитетические мысли», чуждые и противоположные этому «основному сознанию», мысли, которые часто полностью от него диссоциированы. Здесь есть намек на учение Брейера о том, что невротические симптомы зарождаются только в особом психическом состоянии (в его «гипноидном состоянии»), что Фрейд просто описывает как состояние истощения.
    Мы подошли теперь к самому важному вопросу — о переходе от катартического метода к методу «свободных ассоциаций», от которого берет свое начало психоанализ. Только посредством изобретения этого нового метода Фрейду удалось должным образом проникнуть в ранее неизвестную сферу бессознательного и сделать свои глубокие открытия, с которыми навечно связано его имя. Изобретение этого метода явилось одним из двух великих подвигов Фрейда в его научной жизни, другим великим подвигом стал его самоанализ, посредством которого он научился исследовать раннюю сексуальную жизнь ребенка, включая знаменитый эдипов комплекс.
    Общепринято думать, что для совершения великим гением важного открытия необходима ослепляющая вспышка интуиции, и история науки изобилует драматическими сообщениями о подобных случаях. Возможно, случай Фрейда разочарует тех, кто привык восхищаться гениями, которых постоянно «озаряет». Хотя Фрейд и обладал, если так можно выразиться, сверхинтуицией и сохранил это чувство и в зрелом возрасте, есть веские причины полагать, что в рассматриваемый нами период (особенно между 1875 и 1892 годами) его развитие было медленным и трудным. Этот период, по-видимому, характеризовался тяжелым, болезненным прогрессом в его знаниях. Упорно работая изо дня в день, он шаг за шагом шел к своим открытиям. Сильное впечатление произвело на Фрейда описание Шарко своего принципа работы — снова и снова пристально изучать факты, пока они не начинают раскрывать свои секреты; такой принцип работы во многом соответствовал собственному отношению к работе Фрейда. Однако справедливо можно заметить, что в начале 90-х годов все чаще и чаще «срабатывает» его интуиция. Одно открытие следует за другим. Его внутренний настрой и богатая интуиция, подкрепленные упорнейшей работой и тщательным обдумыванием, вели ко все более глубокому научному осознанию. Именно в начале 90-х годов, по всей вероятности, начинается самый творческий период в его жизни. Летом 1895 года, спустя три месяца после опубликования «Очерков об истерии»,  Брейер пишет в письме к их общему другу Флиссу: «Интеллект Фрейда поднимается к своей высшей точке. Я с изумлением смотрю на него, как курица на ястреба».
    Не существует точной даты открытия Фрейдом метода «свободной ассоциации». Мы можем лишь сказать, что Фрейд постепенно подошел к своему открытию (между 1892 и 1895 годами), работая над его усовершенствованием и очищением от вспомогательных средств — гипноза, внушения, настаивания и задавания вопросов, — которые сопутствовали этому методу вначале. Но возможно распознать некоторые стадии, через которые прошла эволюция данного метода, и мы предпримем попытку указать эти промежуточные стадии.
    В «Очерках об истерии»  описаны два случая, датированные 1892 годом. Их исследование проведено на совершенно ином уровне, чем в упомянутом выше случае фрау Эмми, которое было проведено тремя годами раньше. Несомненно, Фрейд приобрел значительный опыт применения катарсического метода за эти годы. Но он не мог погрузить в гипноз многих из своих пациентов, по крайней мере, настолько глубоко, насколько это казалось ему тогда необходимым, и поэтому такие пациенты считались неподходящими для катарсического метода.
    Это явилось одним из мотивов, побудивших его искать какой-либо новый метод, который не зависел бы от гипнабельности пациента. Другим мотивом к такому поиску явилось его глубокое постижение природы самого гипнотизма. Он узнал, что — как, например в случае фрау Эмми — терапевтическое улучшение зависит от личных взаимоотношений между пациентом и врачом и что оно часто пропадает при постепенном исчезновении такого контакта. Однажды пациентка внезапно бросилась ему на шею, к счастью, это непредвиденное осложнение было прервано появлением прислуги. Это укрепило Фрейда в мысли о том, что то особое отношение, которое является столь эффективным в терапевтических целях, имеет эротическую основу, либо скрываемую, либо явно выраженную; 20 лет спустя он заметил, что феномен переноса всегда представлялся ему непоколебимым доказательством сексуальной этиологии невроза. В отличие от Брейера, испугавшегося в подобной ситуации, Фрейд считал, что данная проблема представляет общий научный интерес, но поэтому тем более желал освободить себя от маски гипнотизма. Годы спустя он объяснял, как гипноз маскировал важные феномены сопротивления и переноса, существенно важные черты психоаналитической теории и практики. Это, несомненно, явилось главным мотивом его отказа от гипнотизма и решительного перехода от катартического метода Брейера к психоаналитическому.
    В одном случае, а именно в случае фрейлейн Элизабет фон Р., не поддающейся гипнозу, лечение которой он предпринял осенью 1892 года, он тем не менее был полон решимости продолжать лечение. В этой явно безнадежной ситуации его ободряло когда-то высказанное замечание Бернгейма о том, что испытываемые в гипнозе состояния лишь на первый взгляд забывались впоследствии и что можно вызвать воспоминание о них в любое время, если только врач будет достаточно энергично настаивать на том, что пациент их помнит. Фрейд предположил, что это должно быть в равной степени справедливо для забытых воспоминаний при истерии. Поэтому он испробовал то, что назвал техническими приемами «сосредоточения», «что позднее я развил в метод». Случай фрейлейн Элизабет был первым случаем, в котором он отказался от гипноза и воспользовался этими новыми приемами; интересно также, что это был первый случай, который принес ему научное удовлетворение. Фрейд назвал этот метод «психическим анализом».
    Вот в чем он заключался. Пациентку, лежащую на кушетке с закрытыми глазами, просили сосредоточить свое внимание на конкретном симптоме и постараться воскресить в памяти все воспоминания, которые могут пролить свет на его происхождение. Когда у пациентки ничего не получалось, Фрейд обычно чуть нажимал своей рукой на лоб пациентки и убеждал ее, что теперь к ней, несомненно, придут некоторые мысли или воспоминания. Иногда, несмотря на это, на первый взгляд, ничего не происходило, даже при неоднократном наложении руки на лоб. Но где-то после четвертой попытки пациентка начинала говорить, что ранее пришло ей в голову, но со следующим комментарием: «Я бы сразу могла сказать вам это, но мне казалось, это было не то, что вы хотели услышать». Такие исследования укрепляли его уверенность в своем методе, который на самом деле казался ему непогрешимым. Он давал пациентам строгую установку игнорировать любую критику и выражать любую мысль, даже если она кажется им не относящейся к делу, не имеющей большого значения или слишком неприятной. Это явилось первым шагом к его более позднему методу свободных ассоциаций.
    Некоторое время Фрейд все еще был склонен убеждать, настаивать и задавать вопросы, что казалось ему трудной, но необходимой работой. Однако в одном случае с пациенткой фрейлейн Элизабет последняя сделала ему замечание, что своими вопросами он мешает свободному потоку ее мыслей. Он понял ее замечание, и это помогло ему сделать еще один шаг к свободным ассоциациям.
    Начавшись однажды, эта процедура постепенно становилась все более свободной. Фрейд не отказывался и от применения гипноза как от терапевтической меры, правда, лишь на определенных стадиях лечения, вплоть до 1896 года. Но чем более Фрейд утверждался в том, что ослабление сознательной критики неизбежно приведет к важным воспоминаниям, тем меньшую он ощущал потребность в побуждении, настаивании или направлении мыслей пациента. Поэтому постепенно он отказался от понуждения пациентов, а также от наложения руки на лоб. В своей книге «Толкование сновидений»  (1900) он все еще выступает в защиту закрывания пациентами глаз во время сеанса, а в 1904 году он заявляет, что это также не является необходимым. Но от горизонтального положения пациентов во время сеансов (как это было и во время гипнотических сеансов) он не отказывается, до сих пор такое положение считается желательным. Однако в течение долгого времени Фрейд продолжал использовать симптомы (болезни пациентов) как отправные точки для ассоциаций, и эта привычка еще более усилилась, когда он занялся вопросом анализа сновидений.
    Глава Фрейда о психотерапии в «Очерках об истерии»  обычно считается первой публикацией, знакомящей с психоаналитическим методом. Тем не менее он все еще называет свой метод «катартическим методом Брейера», хотя часто говорит о «психическом анализе». В этой главе есть замечательная фраза: «Многое будет достигнуто, если нам удастся преобразовать истерическое бедствие в обычное несчастье».
    Термин «психоанализ» впервые использовался Фрейдом в его работе, опубликованной на французском языке 30 марта 1896 года, а на немецком — 15 мая 1896 года; обе эти работы были отправлены им в печать в один и тот же день (5 февраля). 7 июля 1897 года Фрейд заметил Флиссу, что его метод начинает следовать по собственному пути. Такой автономный путь психоанализа, без предыдущих отправных точек, стал одной из его поразительных черт. Годом позднее (1898) Фрейд говорит об усовершенствованиях в этом методе, после которых полностью в нем утвердился. Мне кажется, что начиная с этого времени можно говорить о том, что метод свободных ассоциаций действительно стал свободным.
    На первый взгляд, этот предпринятый Фрейдом шаг может показаться странным, ибо он означал замену систематического и целенаправленного поиска слепым и бесконтрольным блужданием без какой-либо определенной цели.
    Так как этот шаг явился самым решающим в научной жизни Фрейда, естественно, интересно узнать, как он был сделан и благодаря каким причинам. По этому поводу кажутся уместными четыре соображения. Мы уже настаивали на том, что это был постепенный процесс, а вовсе не мгновенное озарение. Некоторые пациенты, когда Фрейд просил их оживить воспоминание тех обстоятельств, при которых начались их симптомы (особенно когда они находились в состоянии психического расслабления), не могли сосредоточиться, блуждая в своих воспоминаниях. Фрейд научился не прерывать этот поток мыслей, как сделали бы большинство врачей, благодаря своему терпению и чему-то пассивному в своей натуре, которое радо было отказаться от непрестанного контроля или вмешательства в мысли пациента. Это явилось решительным переходом от более раннего давления и убеждения.
    В то время Фрейд придерживался принципов причинности и детерминизма, столь резко выраженных в школе Гельмгольца, которые оказали господствующее влияние на его раннюю научную дисциплину ума. Вместо того чтобы не принимать во внимание отклоняющиеся ассоциации как случайные, несвязанные и бессмысленные, как делали другие, Фрейд интуитивно чувствовал, что должен быть некий определенный фактор, даже если он не проявляет себя явно, направляющий и определяющий течение этих мыслей. Он убеждался в этом, замечая, что время от времени у пациента возникала мысль или воспоминание, которые раскрывали смысл предшествующей вереницы мыслей.
    В начале своей практики он обнаружил явное нежелание со стороны пациентов вспоминать что-то, что было для них болезненно или нежелаемо. Такое противодействие он назвал «сопротивлением» и вскоре связал его с «вытеснением», которое привело к тому, что определенные воспоминания были заменены симптомами. По-видимому, было не столь трудно высказать предположение о том, что подобные окольные блуждания без цели являются выражением этого сопротивления, попыткой не допустить возникновения важного воспоминания, и все же эти ассоциации в конечном счете шли по пути, связанному с важным воспоминанием. А это оправдывало его терпение в следовании самым внимательным образом и в мельчайших деталях за ходом мыслей пациента.
    Более трудным для понимания и, возможно, более поучительным, чем предшествующие рассуждения, является следующее. Когда Фрейд принял на веру действенность метода свободных ассоциаций, он руководствовался в этом, по его словам, «неясной интуицией». Теперь у нас есть ключ к разгадке источника такой интересной интуиции. Случилось так, что один автор по имени Людвиг Берне в 1823 году написал статью с захватывающим внимание заголовком «Искусство в три дня стать оригинальным писателем».  Она заканчивалась следующими словами: «Отсюда вытекает практическое правило. Возьмите несколько листов бумаги и в течение трех дней записывайте на них все, что придет вам в голову. Пишите все, что вы думаете о самих себе, о ваших успехах, о турецкой войне, о Гёте, об уголовном процессе и его судьях, о ваших начальниках, — и через три дня вы изумитесь, как много кроется в вас совершенно новых, неведомых вам идей. В этом и заключается искусство в три дня стать оригинальным писателем».
    Фрейд говорил, что Берне был одним из его любимых писателей, захвативших его внимание. Когда ему было 14 лет, ему подарили собрание сочинений этого писателя, и только эти книги сохранились у него от юношеских лет. Полвека спустя Фрейд вспоминал многие места из этой работы. Вероятно, это поразительное высказывание Берне отложилось в голове Фрейда и спустя 20 лет сыграло свою роль в решении Фрейда не ограничивать «свободную игру мыслей» своих пациентов.
    Понятно, почему Берне столь много значил для юного Фрейда. Берне являлся удивительным человеком, и, без сомнения, его взглядам на жизнь Фрейд симпатизировал не только в юности. Людвиг Берне (1786–1837), который в 1818 году выбрал себе этот псевдоним вместо собственного имени Леб Барух, был идеалистом, борцом за свободу, честность, справедливость и искренность и всегда противостоял угнетению. Он играл некоторую роль в германской Freiheitskrieg (освободительной войне) против Наполеона, но выступил против наступившей там впоследствии политической реакции. Он некоторое время жил в Париже и встречался там с молодым Гейне. Ему не нравился легкомысленный цинизм последнего. Когда Фрейд посетил Пер-Лашез, он искал там лишь могилы Берне и Гейне.
    Первое, что заметил Фрейд в своей попытке проникнуть в глубь воспоминаний своих пациентов, так это то, что они не останавливались на начале появления их симптома или даже на травматическом «патогенном переживании», которое могло послужить причиной данного симптома, но вместо этого настойчиво требовали продолжать свои воспоминания еще дальше, в последовательных сериях ассоциаций. Научное образование Фрейда заставило его считать эту причинную цепь воспоминаний разумно обоснованной, даже если сначала были не ясны отвечающие за это реальные факторы. Воспоминания продолжали углубляться, восходя к детству, и вскоре Фрейд заметил, что в этом содержится некоторое объяснение старой полемики относительно значения унаследованной предрасположенности, с одной стороны, и приобретенных (патогенных) факторов — с другой. Это был один из тех вопросов, по поводу которого он сам колебался. Теперь он начинал осознавать, что ранние переживания, в комбинации или без, с наследственностью, образуют предрасположенность.
    Патогенное воспоминание, определенно имеющее отношение к развитию симптома, но явно банальное само по себе, как было обнаружено, оказывает свое (травматическое) воздействие, если только оно становится связанным по смыслу с некоторым другим, более ранним, переживанием (или отношением), которое не являлось ни травматическим, ни патогенным: оно составляло «предрасположенность», необходимую для того, чтобы данное более позднее травматическое переживание стало патогенным. Такой способ реакции на более позднее травматическое патогенное переживание в связи с более ранними переживаниями пациента он назвал «регрессией», и ему сразу стало ясно, что он сделал важное открытие.
    Фрейд отмечал, что заметное количество важных воспоминаний имело отношение к сексуальным переживаниям, хотя вначале не мог извлечь каких-либо общих выводов из этого факта. Это был факт, к которому он не был подготовлен и который его удивил. Однако после того как его внимание было однажды пробуждено в этом направлении, он начал умышленно добиваться сведений о сексуальной жизни своих пациентов, что явилось, как он вскоре обнаружил, привычкой, оказывающей вредное влияние на его практику.
    Все более явные доказательства той значительной роли, которую играют в неврозах сексуальные факторы, усилили уверенность Фрейда в том, что он случайно напал на важную тему. Сперва он гордился тем, что абсолютно спонтанно сделал это открытие, однако много позднее одно воспоминание напомнило ему о трех любопытных случаях, которые, несомненно, оказали на него влияние и направляли его мысли, в то время как сам он никоим образом не осознавал этот процесс. В 1914 году он дал яркое описание этих рассматриваемых нами случаев, из которого мы можем привести здесь существенные моменты. Первый из этих случаев следует отнести к самому началу его карьеры в качестве «молодого врача в больнице», так как второй случай, связанный с Шарко, произошел, по его словам, «несколько лет спустя», следовательно, первый случай имел место где-то между 1881 и 1883 годами. Не кто иной, как Брейер, заметил ему тогда относительно поведения одной пациентки, что подобные случаи всегда связаны с «тайнами алькова». Следующим случаем было услышанное им объяснение, которое Шарко очень эмоционально высказывал своему ассистенту Бруарделю по поводу того, что определенные нервные расстройства всегда являются вопросом «la chose gknitale».  Третий случай, по словам Фрейда, относящийся к 1886 году, связан с гинекологом Хробаком, которого Фрейд считал, «может быть, самым выдающимся из наших венских врачей». Витгельс говорил, что у него в лекционном зале стояла большая вывеска со следующими словами: «Primum estпоп посепе ». Прося однажды Фрейда принять пациентку, страдающую непонятными припадками страха, муж которой был абсолютным импотентом, Хробак добавил, что единственный рецепт от таких страданий — неоднократные приемы нормального пениса — невозможно прописать в этом случае.
    Фрейд рассказывает, что вышеназванные врачи впоследствии отказались от своих слов, и, по его мнению, Шарко, вероятно, сделал бы то же самое, если бы только суждено ему было снова встретиться с ним. Фрейд справедливо добавляет, что совсем не одно и то же — высказать один или несколько раз какую-нибудь мысль в виде беглого замечания или отнестись к ней серьезно, понять ее буквально, устранить все противоречащие подробности и завоевать для нее место среди других признанных уже истин — это приблизительно так же отличается одно от другого, как легкий флирт от законного брака со всеми его обязанностями и трудностями.
    Фрейд сам был до некоторой степени шокирован этими явно циничными высказываниями, не приняв их всерьез. Насколько полно он вытеснил из своей головы какое-либо воспоминание об этих высказываниях на многие годы, иллюстрируется следующим отрывком из статьи, написанной им в 1896 году: «Я замечу только, что, по крайней мере в моем случае, не обладал заранее каким-либо мнением, которое позволило бы мне выделить сексуальный фактор в этиологии истерии. Те два исследователя, будучи учеником которых я начал заниматься этой темой, Шарко и Брейер, явно не обладали предрасположенностью к подобной идее; на деле они испытывали к подобной теме личное отвращение, которое я первоначально разделял с ними».
    Теперь Фрейд занимает все более оппозиционную сторону по отношению к своим «уважаемым» коллегам. Он уже пережил немало нападок с их стороны за то, что в 1886 году поднял вопрос о мужской истерии и важном значении травматических патогенных переживаний. Многих ученых мужей настораживало его «подозрительное» отношение к гипнотизму и повышенное внимание к сексуальным факторам при неврозах. Богатый опыт в последнем вопросе, на который он ссылается в своей работе об этиологии невроза страха (1895), показывает нам, что осознание важности этого вопроса должно было начаться несколькими годами ранее. Его позиция в данном вопросе казалась многим вызывающей. Он осознавал, что возглавил революционный поход за переворот в принятых в медицине воззрениях, или, во всяком случае, разделяемых ведущими медиками Вены, но не собирался отказываться от своей точки зрения.
    Однако одновременно с этим в нем все еще оставалась юношеская потребность в поддержке и зависимости, которая заставила его с готовностью искать возможности соединения своих сил с силами какого-либо другого коллеги, находящегося в более устойчивом, чем он, положении. Первым человеком, к которому он обратился, естественно, был Брейер.
    В конце 80-х — начале 90-х годов Фрейд постоянно стремился оживить интерес Брейера к проблемам истерии или, по крайней мере, побудить Брейера поведать миру об открытии, которое сделала его пациентка, фрейлейн Анна О., но встретил сильное сопротивление со стороны Брейера, причину которого поначалу не мог понять. Хотя Брейер был намного выше по положению и на 14 лет старше Фрейда, именно Фрейд (впервые в своей жизни) полностью взял руководство в свои руки. Постепенно он догадался, что причина нежелания Брейера публиковать открытие Анны О. была связана с его расстраивающим переживанием с ней. Тогда Фрейд рассказал Брейеру о случае, происшедшем с ним, когда его больная в любовном порыве бросилась ему на шею, и объяснил, почему неприятные происшествия такого рода следует рассматривать как результат феноменов переноса, характерных для некоторых разновидностей истерии. По всей видимости, это оказало успокаивающее воздействие на Брейера, который воспринимал свое собственное переживание подобного рода более личным образом и, возможно, даже укорял себя за неправильное обращение со своей пациенткой. Во всяком случае, Фрейду в конечном счете удалось добиться сотрудничества Брейера при условии, что тема сексуальности будет оставаться на втором плане. Этот рассказ Фрейда о своем случае явно произвел глубокое впечатление на Брейера, ибо, когда они совместно готовили «Очерки об истерии»  для печати, Брейер специально отметил в связи с феноменом переноса: «Мне кажется, что нам обоим следует обнародовать это самое важное из всего, что мы собираемся открыть миру».
    Первой их совместной печатной работой явилась статья под названием «Психические механизмы истерических феноменов»,  опубликованная в январе 1893 года в «Neurologisches Centralblatt ». Вслед за ней через два года последовала хорошо известная книга «Очерки об истерии»  (1895), дата выпуска которой обычно считается началом психоанализа. Содержание книги было следующим: открывалась книга их совместной вступительной статьей, затем разбирались пять историй болезни, потом — теоретическое эссе Брейера, и заканчивалась книга главой по психотерапии, написанной Фрейдом.
    Первая история болезни была историей пациентки Брейера фрейлейн Анны О., благодаря которой появился катартический метод. Остальные четыре случая описывали истории пациентов Фрейда. Первый и последний из этих случаев, а именно случаи фрау Эмми и фрейлейн Элизабет, уже упоминались нами. Вторым шел случай английской гувернантки мисс Люси, симптомы которой, как оказалось, зависели от вытеснения ею запретной любви к своему нанимателю. Именно на примере этого случая (1892) Фрейд впервые проследил, как активный процесс вытеснения неприемлемого представления приводит к заместительному соматическому возбуждению (конверсии). Конверсия полностью отлична от пассивного страдания при травме, получаемой человеком при несчастном случае. Третий случай истерии описывал трогательную историю 18-летней девушки, Катарины, с которой Фрейд столкнулся в одной из гостиниц в Верхних Альпах. Узнав о том, что Фрейд является врачом, девушка обратилась к нему с просьбой помочь ей избавиться от симптомов тревожности. В единственной беседе, которую имел с ней Фрейд, ему удалось открыть причину ее беспокойств и, по всей вероятности, облегчить ее страдания.
    Нельзя сказать, чтобы эта книга была хорошо принята в медицинском мире. Враждебная рецензия знаменитого немецкого невролога Штрюмпелля, кажется, особенно расстроила Брейера, в то время как Фрейд, по его словам, готов был рассмеяться, глядя на проявленное им отсутствие понимания: «Уверенность в себе Брейера и его силы к сопротивлению не являются столь же сильно развитыми, как все остальное в его умственной организации».
    В различных кругах, и не только в медицинских, на эту книгу обратили большое внимание. Один из отзывов о ней настолько выделяется своей проницательностью и предвидением, что заслуживает упоминания. Он появился в «Neue Freie Presse»,  ведущей ежедневной газете Вены, 2 декабря 1895 года под заголовком «Хирургия души» («Seelenchirurgie»).  Его автор — Альфред фон Бергнер, профессор истории литературы и одновременно директор Венского Императорского театра; кроме того, в венских литературных кругах он был известен как поэт и критик. Он с восхищением и пониманием оценил истории случаев, представленные в этой книге, а затем предсказал следующее: «Мы смутно постигаем идею того, что однажды может стать возможным приблизиться к самому глубокому секрету человеческой личности… Сама эта теория, — продолжал он, — на деле является не чем иным, как разновидностью психологии, используемой поэтами». Далее он привел отрывки из произведений Шекспира и описание расстройства леди Макбет, связывая ее состояние с «неврозом защиты».
    Из напечатанных 800 экземпляров книги лишь по истечении 13 лет было продано 626. Авторы получили гонорар, составивший 425 гульденов (по 18 фунтов каждый).
    Надо заметить, что не научные разногласия, существовавшие между авторами этой книги по вопросу теории истерии, привели к разрыву их отношений, и даже не плохое принятие их книги. Их отношения испортились летом 1894 года. Причиной разрыва послужило Нежелание Брейера поддерживать Фрейда в его исследованиях сексуальной жизни пациентов или, скорее, в его далеко идущих заключениях. То, что расстройства в сексуальной жизни являются важнейшими  факторами в этиологии и неврозов, и психоневрозов, являлось доктриной, которую Брейеру нелегко было «переварить». И не одному ему!
    Однако Брейер довольно странно колебался. Правда, он никогда не соглашался с тем, что сексуальные расстройства являются неизменными и специфическими причинами невротических расстройств, однако никогда открыто этого не отрицал. Например, в главе «Теория», которую он написал для «Очерков об истерии»,  встречаются следующие строки: «Сексуальный инстинкт, несомненно, является самым могущественным источником продолжительных увеличений возбуждения (и, как таковой, неврозов)…» «…Что такой конфликт между несовместимыми мыслями вызывает патогенный эффект, это вопрос ежедневного опыта. Он главным образом является предметом мыслей и процессов, относящихся к сексуальной сфере…» «Такое заключение (о предрасположенности к истерии) уже само по себе подразумевает, что сексуальность является одним из основных компонентов истерии. Однако вскоре мы увидим, что роль, которую играет сексуальность, намного важнее и что она самыми различными способами способствует образованию болезни…» «Многие и самые важные из вытесняемых мыслей, которые ведут к (истерической) конверсии, имеют сексуальное содержание». В тот месяц, когда появились «Очерки об истерии»  Фрейд писал своему другу Флиссу: «Ты с трудом узнаешь Брейера. Снова испытываешь к нему симпатию без каких-либо оговорок… Он полностью изменил свое отношение к моей теории сексуальности. Это теперь совершенно другой человек, чем тот, к которому мы привыкли». И снова, всего несколько месяцев спустя на собрании Doktorenkollegium (Докторской коллегии) Брейер тепло отзывался в защиту работы Фрейда и выразил свое согласие со взглядами Фрейда на сексуальную этиологию неврозов. Однако, когда Фрейд впоследствии поблагодарил его за это, он отвернулся от него со словами: «Я не верю ни одному слову в этой работе». Естественно, их отношения и дальнейшее сотрудничество стали невозможными. 20-летней дружбе был положен конец.
    Одни их научные разногласия не могут объяснить ту горечь, с которой в 90-х годах Фрейд писал о Брейере Флиссу. Когда вспоминаешь, как много значил Брейер для Фрейда в 80-х, — его щедрость, его понимание и симпатия, исходящая от него комбинация жизнерадостности и интеллектуальной стимуляции, — произошедшее впоследствии изменение отношения к нему Фрейда действительно поражает. Если ранее нельзя было услышать ни слова критики в адрес «совершенного» Брейера, то теперь не говорилось ни слова о его положительных качествах, более того, Брейер стал раздражать Фрейда. Тем не менее, как мы уже говорили, разрыв между ними не был внезапным, они отдалялись друг от друга постепенно, шаг за шагом. Поэтому неудивительно, что в апреле 1894 года, когда их отношения были еще достаточно дружескими, Фрейд обратился к нему за консультацией по вопросу своего здоровья. Но к началу осени этого года они окончательно разошлись. Основное изменение в чувствах Фрейда произошло весной 1896 года, именно в это время он сближается с Флиссом. В феврале он писал Флиссу, что далее невозможно ладить с Брейером, хотя всего неделю спустя Фрейд признался, что ему больно думать, что Брейер ушел из его жизни. Год спустя он радовался тому, что больше не сталкивался с Брейером; одна встреча с Брейером могла заставить его эмигрировать. Нет надобности приводить здесь резкие слова, произнесенные в это время Фрейдом в адрес Брейера.
    Как раз в эти годы Фрейд находился в наиболее революционной, как интеллектуальной, так и эмоциональной, стадии развития. Тот бойкот, которому он подвергался, вызвал в нем открытое сопротивление. И когда он больше всего испытывал потребность в товарище, который мог бы помочь ему в этой борьбе, единственный человек, обладавший для этого достаточным интеллектом, а также направивший Фрейда на этот путь, удалился от борьбы.
    Возможно, разрыв между ними произошел бы раньше, но здесь сыграли роль личные обстоятельства. Очевидно, Фрейда тяготило чувство долга перед Брейером. Материальная зависимость от Брейера не давала ему покоя. В начале 1898 года Фрейд сделал первую попытку выплатить часть своего долга. Брейер считал эти деньги подаренными Фрейду, поэтому отказывался принять их. Он лишь согласился взять часть суммы за оказанную им медицинскую помощь одному из родственников Фрейда. По всей видимости, Фрейд понял такую позицию Брейера как попытку сохранить свое покровительственное отношение к нему и резко протестовал против этого. Два года спустя он заявил Флиссу, что с удовольствием полностью порвал бы с Брейером, но не может этого сделать из-за старого денежного долга.
    Следует упомянуть о том, что однажды Фрейд сказал об испытываемой им потребности в периодических переживаниях интенсивной любви и ненависти, которая еще не была смягчена посредством его самоанализа.
    Его сексуальные исследования, которые явились причиной столь многих неприятностей, начались с наблюдения частоты, с которой анализ истерических, а впоследствии навязчивых симптомов вел к прошлым болезненным сексуальным переживаниям, многие из которых можно было назвать травматическими. Будучи поражен важностью этого фактора в классических типах психоневрозов, Фрейд заинтересовался той ролью, которую этот фактор может играть при других формах невротических расстройств, — формах, которые тогда объединялись понятием «неврастения».
    Общее представление об этом понятии, введенном Бердом 30 лет тому назад, было действительно чересчур обширным, и Фрейд полагал, что сможет осуществить нозологическое прояснение этого вопроса путем изучения не только симптоматологии различных случаев, но также их специфических этиологических факторов. Он дал полное описание симптомов, характерных для состояния, которое предложил назвать «невроз страха», вместе с чертами, отличающими это состояние от неврастении, с одной стороны, и от истерических фобий — с другой. Уже к 1893 году Фрейд пришел к существенным заключениям по этой теме; в своем частном письме в 1892 году он писал: «Не существует неврастении или аналогичного невроза без расстройства в сексуальной функции», а в феврале 1893 года дал полное описание невроза страха. Эти описания были им сформулированы в начале 1894 года и опубликованы в январе 1895 года, за несколько месяцев до выхода в свет «Очерков об истерии».  Эта работа явилась его первым независимым трудом по психопатологии.
    В результате своих наблюдений Фрейду удалось установить, что при любом тщательном исследовании пациента можно обнаружить сексуальные этиологические факторы, которые различаются при двух состояниях; это послужило основанием для разделения им этих состояний. При неврастении наблюдалось недостаточное облегчение от сексуального напряжения, в основном получаемое посредством некоторой формы ауто-эротических действий. Уже в 1892 году он утверждал, что «отклонения в сексуальной жизни составляют единственную необходимую причину неврастении». При неврозе страха не имело места облегчение от невыносимого количества неразрешенной энергии сексуального возбуждения, самыми распространенными примерами чего являлось расстройство, вызываемое практикой coitus interruptus, и расстройство, возникающее во время помолвки целомудренной, но страстной пары.
    Объяснение, предложенное Фрейдом относительно своих клинических открытий, представляет огромный интерес в связи с его личным развитием. Он всегда ломал себе голову над старой проблемой взаимоотношений между телом и разумом, и прежде всего питал надежду, строго придерживаясь принципов школы Гельмгольца, установить физиологическую основу умственной деятельности. Как мы позднее увидим, в течение 1888–1898 годов Фрейд прошел через период напряженной борьбы, прежде чем решил отказаться от мысли привести в соответствие соматическую и психическую деятельность. Зарождение этого конфликта в его уме можно осознать в его теории невроза страха. Это была подходящая сфера для таких раздумий, так как немного найдется проблем, столь же фундаментальных для проблемы тела и разума, как проблема страха.
    Сущность его объяснения заключалась в следующем: когда сексуальное напряжение, возникающее внутри тела, достигает определенной величины, это ведет к образованию сексуального желания, либидо, с различными сопутствующими мыслями и эмоциями; но когда по какой-либо причине этот естественный процесс сдерживается, то это сексуальное напряжение «трансформируется» в страх. Нижеследующее представляет собой выделенное курсивом утверждение в его первой работе: «Механизм невроза страха следует искать в отклонении телесного сексуального возбуждения, спроецированного из психики, и в аномальном использовании этого возбуждения, обусловленного этим отклонением».  Он настаивал на том, что страх имеет соматическое замещение и что ни страх сам по себе, ни любые сопутствующие ему соматическое проявления (сердцебиение, потоотделение и т. д.) не поддаются психологическому анализу.
    Обсуждая вопрос о том, почему именно страх возникает в результате такой блокировки, Фрейд указал на то, что сопутствующие соматические проявления страха (учащенное дыхание, сердцебиение, потоотделение, прилив крови и т. д.) представляют собой проявления, сопровождающие нормальный коитус. В письме, написанном год спустя, он заметил также, что страх, который проявляется как страх удушья, не имеет психического значения и может становиться выражением любого  накопленного физического напряжения.
    По всему этому легко проследить ход мыслей Фрейда. Он был готов оставить физиологию ради своих открытий и теорий, подтвержденных его клиническими наблюдениями. Однако он пришел к выводу, что психопатология тех случаев, которые он называл актуальными неврозами, может быть объяснена (хотя бы частично) физиологически.
    
     С клинической точки зрения (актуальные) неврозы должны обязательно ставиться рядом с отравлениями и такими расстройствами, как базедова болезнь. Они являются состояниями, вызванными добавлением или лишением определенных токсически действующих веществ, которые либо вырабатываются внутри тела, либо вводятся в него извне, — короче говоря, они являются химическими расстройствами тела, токсическими состояниями. Если бы кому-либо удалось изолировать и продемонстрировать эти гипотетические вещества, имеющие отношение к неврозам, ему не нужно было бы ломать себе голову по поводу такого контраста с точки зрения медицинской профессии. Однако на данный момент мы не видим какого-либо пути приближения к этой проблеме.
    
    Годы спустя в разговоре со мной он предсказал, что со временем станет возможно лечить истерию с помощью химических препаратов, обходясь без какого-либо психологического лечения. Но в то же время он настаивал на том, что сперва нужно до предела исследовать психологию и добиться продвижения в биохимии. Он также предостерегал своих учеников от того, что называл «флиртом с эндокринологией».
    Фрейд провел очень интересное сравнение между неврозом страха и истерией, которое объясняет, почему два этих состояния так часто встречаются вместе. Он назвал первое состояние соматическим дубликатом второго. «В каждом из этих состояний происходит отклонение возбуждения в соматическую область вместо психической ассимиляции этого возбуждения; разница заключается просто в том, что при неврозе страха возбуждение (в замещении которого невроз выражает себя) является чисто соматическим (соматическое сексуальное возбуждение), тогда как при истерии возбуждение является чисто психическим (возникшее вследствие конфликта)».
    Так как тема «актуального невроза» не встретится более в нашем повествовании, уместно добавить здесь кое-что о ее последующей судьбе. Крис утверждает, что до 1926 года токсикологическая теория страха Фрейда оказывала доминирующее влияние на психоаналитическое мышление. Это заявление требует уточнения. Конечно, справедливо, что и нозологическое описание Фрейдом этих двух неврозов, и описание им специфических этиологических факторов (которое никогда не подвергалось сомнению), и все его теоретические объяснения находили регулярный доступ в психоаналитическую литературу и в психоаналитические толкования. Но все это оказало также довольно плохую услугу Фрейду, так как не было сделано никаких попыток клинического применения по его описанию. Причина заключалась в том, что никому не удавалось найти именно такой же случай, который описал Фрейд. Когда я однажды сказал об этом Фрейду, он ответил, что ему также более не встречался подобный случай. В своей «Автобиографии»  (1925) он писал: «Впоследствии у меня более не было случая возвратиться к исследованиям „актуальных“ неврозов; никто другой также не продолжал эту область моей работы.
    Оглядываясь сегодня на полученные тогда мною результаты, я могу охарактеризовать их как первую, грубую схематизацию, очевидно, более сложного комплекса явлений. В целом они и сегодня еще представляются мне правильными».
    Что же действительно осталось — и навсегда — из наблюдений Фрейда, посвященных неврозу страха, так это установление им неотъемлемой взаимосвязи между расстроенной сексуальностью и патологическим страхом (то есть страхом, превышающим реальную опасность). Можно спорить по поводу точной природы этой взаимосвязи, но его эмпирическое наблюдение устояло.
    Возвращаясь к теме психоневрозов, области, в которой Фрейд впервые ощутил важное значение сексуальных расстройств, мы можем с уверенностью отметить, что этот взгляд Фрейда неизменно подкреплялся его четырех- или пятилетним опытом, прежде чем он впервые публично выразил эти мысли в работе, озаглавленной «Защитные невропсихозы»,  появившейся 15 мая и 1 июня 1894 года (до его первой работы о неврозе страха). В этой работе Фрейд заметил, что в случае истерии основными неприемлемыми для личности мыслями являются сексуальные (у женщин). А что касается невроза навязчивых состояний, патогенная мысль всегда, согласно его исследовательскому опыту, была сексуальной природы, но, возможно, существуют и отличные случаи, с которыми он не сталкивался.
    В 1895 году он в течение трех вечеров (14, 21 и 28 октября) выступал перед венской Doktorenkollegium с докладами об истерии. Его работа, озаглавленная «Uber Hysterie», была вполне откровенной. Например, он утверждает: «У ранее здоровых мужчин невроз страха коренится в воздержании; а у женщин он происходит главным образом от coitus interruptus». Во второй лекции, посвященной в основном теме «вытеснения», утверждалось, что «любая истерия основывается на вытеснении, всегда с сексуальным содержанием». Он также заявил, что в его лечении гипноз не является обязательным средством. В следующем (1896) году произошло некоторое дальнейшее развитие этих идей. В марте этого года появилась четвертая, написанная им по-французски, работа в журнале «Revue neurvlogique».  Она посвящена в основном оспариванию преобладающей во Франции точки зрения на то, что наследственность является существенной причиной всякого невроза. В данной работе Фрейд категорически утверждает, что специфической  причиной всех неврозов является некоторое расстройство в сексуальной жизни пациента: текущее расстройство при «актуальном неврозе» и расстройство в прошлой жизни при психоневрозах. Более точно, причина истерии заключается в пассивном сексуальном переживании до половой зрелости, то есть в травматическом совращении; это заключение основывалось на полном анализе 13 случаев. К такому переживанию склонны дети в возрасте трех или четырех лет. Фрейд высказывает предположение, что подобное переживание, происходящее в возрасте восьми или десяти лет, не приведет к возникновению невроза. Такое переживание переносится в это время с безразличием или, возможно, с некоторой степенью отвращения или испуга. Что касается невроза навязчивых состояний, описанию которого он посвящает шесть полностью анализируемых случаев, то и здесь речь идет о сексуальных переживаниях, относящихся к периоду до половой зрелости. Но здесь есть два важных отличия между неврозом навязчивых состояний и истерическим неврозом: сексуальное переживание в первом случае приятно и активно агрессивно. Кроме того, по всей видимости, навязчивому переживанию активного желания предшествует еще более раннее пассивное переживание совращения; это объясняет частое совместное существование этих двух психоневрозов.
    2 мая 1896 года Фрейд выступил с речью перед Венским обществом психиатров и неврологов на тему «Этиология истерии».  (Позднее он доработал и опубликовал это выступление.) По словам Фрейда, его выступление встретило ледяной прием. Краффт-Эбинг, который был председателем собрания в тот день, ограничился замечанием: «Все это похоже на сказку». Этот доклад был предпоследним, прочитанным Фрейдом в Вене; только спустя восемь лет он отважился на подобный поступок.
    Данный доклад является весьма полным и ценным, и хотя он немного добавляет к только что упомянутым нами заключениям, приводимые Фрейдом доводы настолько убедительны, а возражения по их поводу настолько прозорливо автором предвосхищены, что его по праву можно назвать литературным tour de force.  Совершенно очевидно, что Фрейд был абсолютно уверен в своей правоте. Относительно своего предположения, «что в основе каждого случая истерии могут быть обнаружены одно или несколько переживаний примитивного сексуального опыта, относящихся к первым годам детства, переживаний, которые могут быть воспроизведены путем аналитической работы, хотя с тех пор прошли целые десятилетия», он добавляет: «Я убежден, что это является важным откровением, открытием Caput Nili  невропатологии…»
    Естественно, ему приходилось с сомнением относиться к действительности сцен совращения, воспроизводимых его пациентами, и он приводит несколько причин, по которым считает их слова правдивыми. Одна из этих причин показывает нам недостаточное проникновение, которое мы привыкли ожидать от скептического Фрейда. Говоря о крайнем нежелании пациентов воспроизводить картины таких сцен и об их попытке поколебать у него веру в подобные события посредством подчеркивания того факта, что у них нет какого-либо чувства вспоминания таких сцен, какое у них имеется при вспоминании другого забытого материала, он добавляет: «Это последнее отношение с их стороны служит для меня неопровержимым доказательством существования подобных сцен. Иначе, если бы по какой-либо причине пациенты придумали все эти вещи, зачем им тогда требовалось бы так энергично убеждать меня в своих сомнениях по этому поводу, дискредитируя, таким образом, плод созданного ими же воображения?» Это случилось задолго до того, как Фрейд без труда смог ответить именно на этот вопрос.
    В начале 1898 года он опубликовал работу под названием «Сексуальность в этиологии неврозов».  С докладом на эту тему он ранее выступил перед Doktorenkollegium. Эта его работа является в основном энергичной оправдательной речью в защиту исследования сексуальной жизни невротических пациентов и огромной важности этого дела. Она также содержит в себе хорошо аргументированную защиту психоаналитического метода и определяет показания и границы для его применения.
    Но у этой работы есть две специфические черты, одна положительная, другая отрицательная. Положительной чертой является первое упоминание Фрейдом темы детской сексуальности.  Он пишет: «Мы абсолютно неправильно поступаем, игнорируя сексуальную жизнь детей; на основании собственных наблюдений я могу заключить, что дети способны на всевозможные мысленные и многие физические действия. Так же как весь сексуальный аппарат человека не ограничивается внешними гениталиями и двумя железами для размножения, так и его сексуальная жизнь начинается не только с началом половой зрелости, как может показаться при поверхностном наблюдении». Из этого отрывка можно сделать поспешный вывод, что к этому времени Фрейд уже постиг всю концепцию теории детской сексуальности. Но если ознакомиться далее с контекстом, то смысл явно меняется — на самом деле все обстояло далеко не так.
    Второй чертой является то, что Фрейд, вроде бы и не отказываясь от теории соблазнения, вызывающего истерию, — темы, которая исключительно занимала ум Фрейда в течение последних трех лет и которую незадолго до этого он назвал caput Nili  невропатологии, — вообще обходит эту теорию стороной. Наверняка должно было случиться что-то очень важное.
    Сейчас мы подошли к одному из самых важных моментов в этой истории. Фрейд только что осознал нечто важное в фантазиях.
    Два года назад он выразил мнение, что сообщения о насилии, часто рассказываемые ему взрослыми  истеричными пациентами, являются вымыслами, которые возникают от оставшихся в памяти психических травм, полученных ими в детстве. Но вплоть до весны 1897 года он все еще верил в то, что от психических травм, полученных в детстве, остаются «следы» на долгие годы. Этим он был обязан тому влиянию, которое оказало на него учение Шарко о травматических патогенных переживаниях. И анализ ассоциаций его пациентов подтверждал это. Но весной 1897 года у него начали закрадываться сомнения на этот счет, хотя он не упоминает о них в письмах к своему другу Флиссу. Наконец, абсолютно неожиданно, он решает поведать Флиссу «великий секрет, который в течение последних нескольких месяцев постепенно для меня прояснялся». Этот секрет содержал правду о том, что большинство — хотя и не все — совращений в детстве, о которых рассказывали его пациенты и на основании рассказов которых он построил всю свою теорию истерии, были чистым вымыслом. Это был поворотный пункт в его научной карьере, когда подверглись испытанию его честность, смелость и психологическое видение. Теперь ему предстояло доказать, является ли его психологический метод, на котором он построил все свои рассуждения и выводы, заслуживающим доверия. Именно в этот момент проявилось все величие Фрейда.
    Письмо от 21 сентября 1897 года, в котором он сделал это сообщение Флиссу, — вероятно, самое ценное из тех, которые сохранились. В этом письме он высказывает четыре причины для своих растущих сомнений. Первой причиной являлись его многочисленные разочарования в своей неспособности довести анализы до полного завершения; результаты были поверхностными как с научной, так и с терапевтической точек зрения. Второй причиной было его изумление по поводу того, что отцы всех его пациентов проявляли склонность к сексуальным домогательствам; если это было бы действительно так, тогда такое поведение должно было бы встречаться гораздо чаще, а не только в случаях истерии, так как требуются различные побочные факторы, способные привести к этому недугу. Третьей причиной стало ясное осознание им того факта, что в бессознательном нет критерия реальности, поэтому там истина не отличается от эмоционального вымысла. Четвертой причиной было соображение по поводу того, что подобные воспоминания никогда не возникают в бредовых состояниях даже при самых тяжелых психозах.
    Хотя в предыдущие месяцы Фрейд интенсивно исследовал сексуальные фантазии, связанные с детством, одновременно с этим он стойко держался своей веры в реальность рассказываемых ему совращений. Отказаться от этой веры было нелегко, и очень вероятно, что решающим фактором в этом отказе явился его собственный психоанализ, который он провел в июне того года.
    Читая это письмо, ощущаешь, что его писал человек, находящийся в сильном возбуждении. Есть строки, указывающие на то, что теперь, когда ему придется отказаться от своего «ключа» к разгадке секретов истерии, его надежды стать знаменитым и процветающим врачом полностью рухнут. «Я видоизменю слова Гамлета: „Готовность — это все“ и т. д., на слова: „Быть бодрым — это все“. Я действительно, должно быть, очень огорчен. Надежда на вечную славу была так же прекрасна, как и надежда на несомненное богатство, полную независимость, возможность совершать путешествия и спасение детей из страны тревог, которые испортили мою юность. Все это зависело от того, преуспеет ли моя истерия (невротика) или нет. Теперь я снова скромно могу подчинить себя ежедневным заботам и экономии».
    В 1914 году Фрейд следующим образом описал свое состояние при этом открытии:
    
     Когда эта этиология рухнула вследствие ее неправдоподобия и противоречия с несомненно установленными фактами, то непосредственным следствием этого явился период полнейшей растерянности. Анализ приводил вполне правильным путем к этого рода детским сексуальным травмам, и тем не менее они оказывались ложью. Почва действительности была, таким образом, утеряна. В это время я охотно бросил бы всю работу, подобно моему почтенному предшественнику Брейеру после сделанного им неприятного открытия (случай с Анной О.). Может быть, я устоял только потому, что у меня не было выбора начинать что-либо другое. В конце концов я стал понимать, что никто не имеет права отчаиваться только потому, что обманулся в своих ожиданиях, но что следует проверить, не ошибся ли он в своих предположениях. Если истерики указывают на вымышленные травмы как на причину симптомов болезни, то сущность этого нового факта сводится к тому, что они фантазируют о таких сценах, и поэтому необходимо считаться с этой психической реальностью так же, как и с практической.
    
    Довольно интересно, что этот драматический отчет не полностью совпадает с его описанием своего состояния в письме, которое мы только что процитировали. Правда, здесь он признает: «Теперь я не знаю, где нахожусь, так как не достиг еще теоретического понимания действия механизма вытеснения». И выходит, что лишь это волновало его в то время. Обсуждая свое недоумение по поводу теоретического понимания действия механизма вытеснения, Фрейд говорит: «Если бы я был подавленным или усталым, такие сомнения могли бы рассматриваться как признаки слабости. Но так как я нахожусь в прямо противоположном расположении духа, я должен рассматривать эти сомнения как результат честной и энергичной интеллектуальной работы и гордиться своими критическими способностями, проявляющимися в такой сосредоточенности. В конце концов, возможно, эти мои сомнения являются всего лишь эпизодом на пути к дальнейшему знанию».
    Что касается результатов этой его грубой ошибки с далеко идущими последствиями, он совершенно неожиданно сознается, что «ничуть не чувствует ни малейшего стыда по этому поводу, хотя, — добавляет он, — обстоятельства, казалось бы, требуют этого…» А далее у него следует очаровательный отрывок: «Конечно, я не буду говорить об этом в Гаде или кричать об этом на улицах Аскалона, в стране Филистимлян, но, между нами говоря, у меня чувство скорее победы, чем поражения».
    И для такого его приподнятого настроения были все основания, так как с помощью этого приобретенного им осознания он стоял накануне исследования всей сферы детской сексуальности и завершения своей теории психологии сновидений — двух его самых великих достижений.
   
            Глава 12
     Ранняя психопатология (1890–1897)
    
    К 1890 году Фрейду на несколько лет пришлось отказаться от какой-либо дальнейшей лабораторной работы в области нейрогистологии, и, хотя к этому времени он уже стал компетентным неврологом, он не проявлял сколько-нибудь серьезной заинтересованности в клинической неврологии. К счастью, сама частная практика приводила к нему в основном невротичных пациентов. Возникающие в связи с ними проблемы вскоре пробудили интерес Фрейда к их случаям. Почему-то Фрейд никогда не считал клиническую неврологию «научной» и страстно желал вернуться к «научной» работе. Не совсем понятно, что он понимал под этим словом, но анатомия мозга занимала его внимание. Под этим словом Фрейд подразумевал не просто «самобытное исследование», а нечто более фундаментальное — возможно, такое исследование, которое прольет свет на природу человека, на взаимосвязь между телом и разумом и на то, как человек стал сознающим себя животным.
    Единственная его работа в области неврологии, которую он высоко ценил, была работой по афазии, а так как речь является единственной функцией, где имеется какая-то возможность связать разум с мозгом (берет начало от открытия Брока локализации этой функции в лобной извилине левого полушария), то, естественно, можно понять особый интерес Фрейда к этой функции.
    В отличие от клинической неврологии клиническая психопатология вызывала у Фрейда глубокий интерес. Те наблюдения и открытия, которые он сделал в этой области, сами по себе образовывали захватывающие интеллектуальные проблемы, но даже подобный интерес был на втором месте по сравнению с более грандиозным планом создания исчерпывающей теории невротических проявлений. А эта проблема, очевидно, очень сильно захватила Фрейда, так как, занимаясь ею, он надеялся исследовать структуру и деятельность разума в целом.
    В этом сказался его подлинный гений. Тогда как многие люди считали и до сих пор считают, что неврозы — это просто расстройства, болезни, представляющие собой отклонения от нормы, Фрейд, должно быть, уже в самом начале предугадал не только то, что они представляют собой просто один из видов душевной деятельности, но также то, что их изучение откроет доступ к глубинным областям всякого разума. Психопатология, понимал он, станет средством приближения к психологии в целом и, возможно, самым ценным средством такого приближения. В одной из своих работ за 1896 год он действительно употребляет выражение «будущая психология невроза» для обозначения такой психологии, «для подготовки пути к которой философы сделали очень мало».
    В последующие годы оппоненты деятельности Фрейда вновь и вновь ссылались на этот источник его знаний как на лишающий его обобщения законной силы. Как можно вывести что-либо ценное для людей со здравым разумом из ненормальных и «болезненных» состояний? Фрейд сам довольно скоро опроверг такое возражение в «Очерках об истерии»:  «Естественно, что при такой работе надо освобождаться от теоретических предубеждений, что приходится иметь дело с ненормальными мозгами дегенератов и неуравновешенных людей, которые свободно отбрасывают общие психологические законы связывания представлений, при которых любое представление может чрезмерно интенсивно расти без мотива или может остаться несокрушимым при отсутствии психологической причины. Для истерии опыт говорит о противоположном; если обнаружили скрытые — часто оставшиеся неосознанными — мотивы и их учитывают, то в истерических связях мыслей не остается ничего загадочного и неправомерного».
    Отношение Фрейда к сексуальности проливает дополнительный свет на его основные интересы и мотивы, которые побуждали его продолжать свои исследования, в результате чего высказанные ранее соображения получают дополнительное прояснение. С одной стороны, Фрейд, несомненно, был крайне сильно взволнован по поводу своего открытия, что сексуальные факторы играют существенную  роль в этиологии неврозов — я повторяю, существенную,  ибо они часто рассматривались как побочные факторы, — и что одной из своих главных задач он поставил разработать в мельчайших деталях свою либидонозную теорию неврозов. С другой стороны, его описания сексуальных действий настолько прозаичны, что многие читатели находят их почти сухими и полностью лишенными теплоты. Из всего, что я о нем знаю, я могу сказать, что Фрейд проявлял к этой часто поглощающей всего человека теме не слишком большой личный  интерес. Когда он касался сексуальной темы, в его речи никогда не было какого-либо «смака» или даже пикантности. Он выглядел бы лишним в обычной курительной комнате, ибо редко рассказывал сексуальные шутки, и то лишь тогда, когда в них заключалось нечто, привлекшее его врачебный интерес. Он всегда производил впечатление необычайно целомудренного человека — слово «пуританский» не будет здесь лишним, — и все, что мы знаем о его раннем развитии, подтверждает эту концепцию.
    И действительно, лишь это может служить объяснением его почти наивного удивления, когда его сообщение о своих открытиях в этой области встретило такой холодный прием.
    
     Я сначала не понял особенного характера моих открытий. Не задумываясь, я принес в жертву начинавшуюся мою популярность врача и наплыв нервнобольных пациентов, последовательно доискиваясь сексуальных причин их неврозов; при этом я наткнулся на такие факты, которые окончательно укрепили мое убеждение в практическом значении сексуального момента. Ничего не подозревая, я выступил докладчиком в Венском неврологическом обществе, председателем которого был Краффт-Эбинг, в ожидании, что интерес и признание товарищей вознаградят меня за добровольно взятый на себя материальный ущерб. Я относился к моим открытиям, как к более или менее безразличному научному материалу, и рассчитывал встретить такое же отношение и со стороны других. Только тишина, воцарившаяся после моих докладов, пустота, образовавшаяся вокруг меня, намеки в мой адрес заставили меня мало-помалу понять, что если утверждаешь, что сексуальность играет определенную роль в этиологии неврозов, то не рассчитывай на такое же отношение к себе, как при других научных докладах. Я понял, что с этого времени я принадлежал к тому сорту людей, которые, по выражению Геббеля, «нарушили покой мира», и что я не могу рассчитывать на объективное отношение к себе и на то, чтобы со мной считались. Но так как мое убеждение в том, что мои наблюдения и выводы в общем правильны, постоянно росло, а мое доверие к собственному суждению и мое нравственное мужество были достаточны, то выход из этого положения, несомненно, мог быть для меня только один — я решился поверить, что на мою долю выпало счастье открыть соотношения особенно важного значения, и нашел в себе готовность подвергнуться участи, которая иногда связана с подобным открытием.
    
    Уже в 1893 году в его работе об истерических параличах мы находим две общие идеи из области психопатологии. Когда используется выражение «функциональное поражение кортекса», каким до сих пор пользуются некоторые неврологи, патолог понимает под этим временно локализованное поражение, даже если оно не видно после смерти. Существует много таких поражений, вызываемых, например, отеком или анемией, так что истерический паралич руки будет обусловлен некоторым поражением центра руки около борозды Роландо. Фрейд энергично и недвусмысленно выступал против такого объяснения. Только что продемонстрировав, что истерический паралич отличается от органического тем, что он распространяется не в соответствии с анатомическими фактами, а в соответствии с мысленным понятием руки, Фрейд доказывал, что единственным возможным объяснением этого должно быть то, что понятие руки диссоциировалось от остального сознания. Что такой паралич является вопросом расстройства в мысленных ассоциациях.
    Еще раньше (в том же году) появилось совместное «Предварительное сообщение»,  написанное им и Брейером. Именно в этой работе встречается их хорошо известная фраза, что «истерические пациенты больше всего страдают от воспоминаний». Эта идея — расширение идеи Шарко, — что душевная травма служит причиной истерических симптомов, но при этом объясняется, что действующим фактором в этом случае является не сама травма, а воспоминание  о ней. Сама травма не является индуцирующим или ускоряющим фактором, а скорее — оставляя след в памяти — походит на инородное тело, которое продолжает раздражать разум. В «Очерках об истерии » Фрейд уточняет эту медицинскую аналогию: «Патогенная организация не ведет себя как инородное тело, а в гораздо большей степени как инфильтрат. В качестве инфильтрующего в этом сравнении следует рассматривать сопротивление. Терапия и не заключается в том, чтобы что-то экстирпировать — сегодня психотерапия этого не может, — а в том, чтобы довести сопротивление до таяния и, таким образом, проложить циркуляции дорогу в запертую до сих пор область». Все это связано с практическими случаями катарсиса Фрейда и Брейера. Бине заметил, что суггестивная терапия более эффективна, когда внимание пациента направляется к тому моменту, когда впервые появился его симптом, но никто до Брейера не связывал такое глубокое прослеживание с фактом отреагирования. В «Очерках об истерии » авторы настаивали на том, что простое воспоминание без аффективного  отреагирования имеет малую терапевтическую ценность, и продолжили обсуждение природы и важного значения такого отреагирования. Если нет никакого препятствия, то душевное расстройство, вызванное травмой, может рассеяться либо посредством общего впитывания всего комплекса мысленных ассоциаций или еще посредством хорошо известных способов «вымещения» эмоций (гнева, слез и т. д.).
    Такому рассеянию аффекта могут мешать два обстоятельства. Во-первых, социальные ситуации могут сделать выражение такой эмоции невозможным, или же травма может затронуть что-либо столь болезненное для личности, что пациент может «вытеснить» ее волевым усилием. Здесь впервые в работах Фрейда встречается термин «вытеснение» (Verdmngung) ; вскоре он приобретает более технический смысл. Сама травма точно определяется как испуг, стыд или психическая боль. Во-вторых, такая травма могла иметь место в одном из состояний психической спутанности, для которых Брейер ввел общий термин — «гипноидные». Согласно Брейеру, для таких состояний характерны интенсивные грезы наяву, связанные либо с печальными, либо с сексуальными мыслями. Хотя Фрейд без особого энтузиазма присоединился в их совместной работе к утверждению о том, что «существование гипноидных состояний образует основу и условие истерии», он все более и более сомневался относительно данного пункта и в своей главе о психотерапии в «Очерках» (написанных два года спустя) выражает мнение, что защитный (вытесняющий) акт предшествует  любому такому состоянию. А еще год спустя он отрекся от этой концепции. Она была полностью заменена его учением о «защите» (вытеснении).
    «Предварительное сообщение»,  как и указывается в полном названии, пытается просто описать механизм истерических симптомов, а не внутренние причины самой этой болезни. Однако менее чем три года спустя Фрейд в одном из своих писем Флиссу утверждает, что, как ему кажется, он «может лечить не только симптомы истерии, но и предрасположенность к ней». Это доставляет ему некоторое удовольствие; он не напрасно прожил свои 40 лет. И действительно, еще раньше, в лекции по истерии, он приводит обоснования своего мнения о возможности такого излечения. Фрейд объяснял, что единственные вытеснения, которые имеют место после полового созревания, связаны с вытеснениями раннего детства — никакие другие новые вытеснения невозможны, — поэтому, если ранние вытеснения должным образом сняты, невроз в конечном счете будет устранен. Здесь Фрейд позволил себе привести следующую образную аллегорию: «Как известно, дьявол старается не выходить наружу днем, так как знает, что тогда наступит его конец».
    Однако перед этим Фрейд напечатал, в примечании к одной из переведенных им книг Шарко, самое «первое сообщение » относительно новой теории истерических симптомов. Следующий отрывок заслуживает особого внимания.
    
     Я пытался понять проблему истерических припадков каким-либо образом, отличным от просто описательного, и, изучая истериков во время гипноза, достиг новых результатов, часть из которых могу здесь упомянуть: ядром истерического припадка, в какую бы форму он ни облекался, является воспоминание, галлюцинаторное воссоздание эпизода, ознаменовавшего начало болезни. Этот процесс с очевидностью выступает в фазе так называемых страстных поз, но он присутствует также в тех случаях, когда приступ кажется состоящим лишь из моторных реакций истерика. Содержанием такого воспоминания обычно бывает психическая травма, причем думается, что данная травма вызывает истерический припадок вследствие своей интенсивности или еще такой припадок вызывает какое-либо событие, которое стало травмой посредством ситуации, происшедшей в момент этого события.
    
    Необходимо ясно осознавать, что Фрейд интересовался психопатологией не просто потому, что такое исследование обещало дать ему новый подход к психологии, но так как с самого начала его теории в этой области переплетались с психологическими утверждениями и принципами общей природы.
    Из многочисленных вкладов Фрейда в науку, опубликованных им в 1893–1898 годах, три работы имеют выдающееся значение для развития психопатологии, поэтому мы можем ограничиться их рассмотрением. Из них две работы озаглавлены «Защитные невропсихозы»  а одна — «Этиология истерии».  В первой из этих работ, опубликованной за год до  выхода в свет «Очерков об истерии»  Фрейд все еще считал, что существуют три формы истерии: защитная истерия, гипноидная истерия и ретенционная истерия. Первая из этих форм истерии, которой вскоре предстояло полностью вытеснить две другие, была той формой истерии, которой он уже тогда придавал самое большое значение. Он объяснял, что цель защиты, направленной против невыносимого представления — этот процесс он позднее назвал «вытеснением», — заключается в ослаблении этого представления посредством отделения от него аффекта и что защита достигает этой цели путем отвода аффекта в соматические каналы; для обозначения этого процесса он предложил термин «конверсия». Но даже тогда «след воспоминания» от психической травмы остается изолирован от остальной части разума и фактически может образовать ядро вторичной системы. Однако смещенный аффект может иногда возвращаться от соматической иннервации к тому представлению, с которым он был первоначально связан, и в таком случае результатом, вероятно, будет истерический припадок.
    Фрейд высказал свои аргументы в пользу отвержения теории истерии Жане, то есть представлений о врожденной психической слабости, которая делает легким расщепление сознания, и согласился с высказыванием Штрюмпелля о том, что «при истерии расстройство находится в психологической сфере, где есть общая связь между телом и разумом». Объясняя истерические симптомы как отклонившуюся от нормы соматическую иннервацию, следующую за расщеплением сознания, то есть как «конверсию» аффективной энергии, Фрейд, несомненно, был уверен в связи физиологии с психологией, которую устанавливала его теория.
    Вполне вероятно, что Фрейд извлек концепцию «конверсии» из своего исследования, проведенного им семью годами ранее, о природе истерических параличей. Ибо, согласно основному заключению той работы, они представляли собой скорее идеи, нежели анатомические поражения, то есть соматическая манифестация замещала нечто психическое.
    В субъектах, не предрасположенных к такому соматическому избавлению от аффекта, защита от болезненного представления ведет к тому, что аффект переносится с этого представления на некоторое другое, косвенно связанное с данным представление, являющееся более терпимым, которое в свою очередь становится облечено чрезмерной величиной аффекта. Он также использовал здесь слова «сдвинутая» и «перемещенная» вместо «смещенная». Таков механизм навязчивостей.
    Когда болезненное представление неразрывно связано с внешней реальностью, тогда защита от него приводит к отказу от реальности, то есть к галлюцинаторному психозу. Две другие работы, появившиеся два года спустя (1896), показывают значительное продвижение Фрейда в теоретической области. В это время он приближается к вершинам своих возможностей, хотя самые важные его открытия будут сделаны через год-два. В работе Фрейда «Еще несколько замечаний о защитных невропсихозах» на.  первых страницах утверждается, что «защита» является «ядром психического механизма» психоневрозов, и Фрейд начинает называть ее «вытеснением». Эти два термина используются Фрейдом взаимозаменяемо, ибо лишь только несколько лет спустя Фрейд исследовал или, возможно, даже осознал некоторые другие виды защит, помимо вытеснения.
    Здесь мы встречаем совершенно новые заключения относительно невроза навязчивых состояний. Фрейд начинает простой формулой: «Навязчивые представления неизменно являются самоупреками, которые после вытеснения возникают вновь в преобразованной форме и которые всегда имеют отношение к некоторому сексуальному действию, совершаемому с удовольствием в детстве».  Затем он классическим образом прослеживает развитие событий. В первый период существует мало указаний на то, что произошло. Во второй период, в начале сексуального (психического) «созревания», которое часто преждевременно (восемь-девять лет), нет никаких самоупреков, связанных с воспоминанием (первоначально приятных) действий, однако развивается симптом первичной защиты:  совестливость, стыдливость и недоверие к себе, — что в наши дни получило бы наименование «защит характера». Третий период, период внешнего здоровья, может быть назван «удавшейся защитой». Четвертый период, свойственный самой болезни, определяется как «возвращение вытесненных воспоминаний», то есть крушение защиты.
    Однако вновь ожившие воспоминания и связанные с ними самоупреки никогда не появляются в сознании в неизменном виде. Навязчивое представление и замещающий их аффект являются компромиссными образованиями, составленными как из вытесненных, так и из вытесняющих представлений.
    Здесь мы впервые встречаем упоминание о двух психических механизмах, которые начиная с этих пор стали важными составными частями всей психоаналитической теории: понятиях «компромиссного образования» и «возвращения вытесненного».
    В этой же связи мы отмечаем два добавочных важных утверждения: (1) что вытеснение исходит от Я и (2) что не только первоначальный след воспоминания, но также и самоупреки, то есть дериваты совести, могут быть вытеснены. В течение многих лет этому последнему соображению уделялось мало внимания в психоанализе, в котором вначале занимались исследованием сексуального компонента вытесненных представлений. Неудивительно, что в течение долгого времени публика считала, что бессознательное, согласно психоанализу, состоит лишь из последнего компонента и является в действительности неким вертепом. Лишь четверть века спустя, когда Фрейд исследовал Сверх-Я, этот баланс был восстановлен, когда стало возможно говорить о том, что бессознательное содержит как элементы «высшего», так и элементы «низшего» в человеке.
    Выделяются две главные формы невроза навязчивых состояний; одна форма, в которой самообвинения, смещенные со своего первоначального представления, становятся привязаны к другому связанному с ними представлению, которое более не является сексуальным; и вторая форма, в которой аффект самообвинений трансформировался в некий другой аффект, чаще всего в патологический страх. Фрейд дает описание разнообразных проявлений второй формы.
    Имеет место также третья форма данного невроза, характеризуемая симптомами вторичной защиты.  Эти симптомы являются различными защитными мерами, которые, когда они успешны, приобретают значение навязчивого побуждения, типичным результатом являются навязчивые действия.
    Эта работа завершалась сравнением и показом контраста механизмов паранойи и невроза навязчивых состояний. Это был первый экскурс Фрейда в область психозов. После замечания о том, что он исследовал несколько других случаев подобного рода, он дал детальный анализ случая хронической паранойи у замужней 32-летней женщины. Фрейд более всего настаивал на том моменте, что связь между симптомами и вытесненными мыслями была настолько очевидной, что оправдывалось проясняющее внесение таких случаев под рубрику «защитные невропсихозы». Он использовал слово «проекция» для описания наиболее характерного психологического механизма при паранойе и объяснил, почему при этом заболевании не проявляются никакие вторичные защиты, как это имеет место при неврозе навязчивых состояний. Причина этого заключается в том, что Я более не может себя защищать, а само вынуждено измениться, приобретая симптомы, вызванные «возвращением вытесненного», которые затем порождают бредовые идеи. Кроме того, он предположил, что явная слабость памяти в таких случаях является не деструктивным процессом, а функциональным, вызываемым вытеснением.
    Фрейд также сделал попытку, не очень успешную, объяснить развитие меланхолии. Материал на эту тему никогда не был опубликован, и мы знаем об этой попытке лишь из письма, датированного январем 1895 года. Он разделил меланхолию на три группы: истинная меланхолия периодического или циркулярного типа, неврастеническая меланхолия (связанная с мастурбацией), меланхолия в сочетании с сильным страхом; последние два типа были бы названы в наши дни просто депрессией. Фрейда поразило родство меланхолии с печалью — эту мысль он плодотворно развивал в последующие годы, — и поэтому он определил меланхолию как печаль о некой потере, возможно, о потере либидо. Он настаивал на тесной связи между сексуальным отсутствием чувствительности и меланхолией. Его объяснение являлось, частично, физиологическим. Когда либидо теряет свою силу, энергия, соответственно, отводится от связанных с ним «нейронов», и боль при меланхолии обусловлена распадом таких связей. В то время Фрейд все еще не был удовлетворен теоретической основой вытеснения. Он, например, пытался выяснить, как это получается, что вытеснение может оказывать воздействие лишь на сексуальные представления (несколько сомнительное предположение, как оказалось позднее). Фрейд предложил пробное объяснение, что сексуальные переживания раннего детства не имеют такой аффективной значимости, как сексуальные переживания после полового созревания (также крайне сомнительно). Подвергается вытеснению последующее воспоминание о них, подкрепленное более сильными эмоциями, которые сопровождают половое созревание. Однако он был, вероятно, прав в своем утверждении, что «вытеснение воспоминания о болезненном сексуальном переживании в более зрелые годы возможно лишь у тех людей, у которых подобное переживание может реактивировать воспоминание об инфантильной травме».
    Как упоминалось ранее, Фрейд, несомненно, вывел свою концепцию «вытеснения» в качестве простого вывода из наблюдений за усилиями, затрачиваемыми «сопротивлением» пациента против воскрешения похороненных воспоминаний; одно является дополнением другого. Однако возможно, что недовольство Фрейда теоретической основой этой концепции проистекало из его давнего желания объединить физиологическую и психологическую концепции. В конце концов, физиологическая концепция «внутреннего запрета», которую он полностью развил годы спустя в психологических терминах, не является столь уж отдаленной от концепции «вытеснения»; основная разница заключается в том, что в первом случае акцент делается на задержку функции, в то время как во втором — на ее диссоциацию при сохранении ее активности. Мейнерт, учитель Фрейда, сделал до некоторой степени странную попытку выразить физиологическое торможение с помощью психологических и даже моральных терминов.
    В другой из трех вышеупомянутых важных работ Фрейд начал с указания на то, что начало истерического симптома может быть признано как таковое, лишь если выполняются два условия: оно должно обладать соответственной детерминирующей способностью и иметь  необходимую травматическую силу.  Он проиллюстрировал это требование примером истерической рвоты, обусловленной некоторым переживанием, вызывающим отвращение. Такая рвота вряд ли объяснима раскрытием истории какого-либо железнодорожного происшествия, при котором, возможно, выполнилось второе условие, но не первое, или рассказом о поедании гнилых фруктов, который может удовлетворять первому условию, но не второму. Большинство переживаний, от которых берут начало симптомы, выполняют либо первое, либо второе условие, редко оба вместе, и довольно часто не выполняют ни одного из них. Терапевтический результат в таких случаях также будет неудовлетворительным.
    Вот еще одна из тех ситуаций, в которых другой человек вполне мог бы почувствовать себя обескураженным или даже отказаться от продолжения работы. Но некая интуиция, по-видимому, основанная на его вере в детерминизм психических ассоциаций, говорила Фрейду, что затруднение может возникать из-за неполноты исследования, что полученные им воспоминания являлись, как он назвал их позднее, «покрывающими воспоминаниями», за которыми все еще лежали скрытые важные воспоминания. Это предположение оказалось правильным, и при более глубоком исследовании выяснились три вещи: во-первых, что никакая истерия не возникает из единственного переживания, что она является вопросом сотрудничества воспоминаний (сверхдетерминация), это правило он считал абсолютным; во-вторых, что эти важные переживания неминуемо являются сексуальными по своей природе и происходят в раннем детстве, это та его работа, где он впервые говорит о сексуальной жизни детей; в-третьих, что цепь ассоциаций почти неузнаваемо усложнилась, он уподобил ее генеалогическому древу, в котором много родственных браков.
    Так называемые преувеличенные истерические эмоции, таким образом, лишь на первый взгляд кажутся нам такими. Когда они прослеживаются к их истоку, они оказываются соответствующими и постижимыми.
    Дифференциация различных психоневротических заболеваний и выделение обусловливающих их факторов являлись проблемами, которые весьма занимали Фрейда в эти годы и к которым он вернулся в важном эссе в 1912 году. 1 января 1896 года он послал Флиссу рукопись, которая в основном была посвящена этим вопросам. В ней он описал четыре типа патологических девиаций обычных аффектов: (1) конфликт (истерия); (2) самообвинения (невроз навязчивых состояний); (3) чувство обиды («паранойя») и (4) печаль (острая галлюцинаторная аменция — «аменция Мейнерта»). Невозможность разрешать эти аффекты удовлетворительным образом обусловливалась двумя условиями, которые должны наличествовать: сексуальными  переживаниями в детстве. 
    Специфической этиологической причиной невроза навязчивых состояний является неприятное (пассивное) переживание в раннем детстве, за которым позднее последовало приятное (и обычно активное) переживание. Затем он перечислил различные проявления трех стадий данного расстройства: первичная защита; симптомы, возникающие в результате компромисса; и вторичные защиты.
    При паранойе наличествуют самообвинения, но неприятный аффект первоначального сексуального переживания проецируется на другое лицо, давая начало, таким образом, первичному симптому недоверия. «Возвращение вытесненного» ведет к симптомам компромиссной природы (искажение), но они подавляют эго, и получающемуся результату Фрейд дал название «ассимиляция бредовых идей», где Я признало чуждый ему материал.
    При истерии Я подавляется неприятностью первоначального переживания, тогда как при паранойе это происходит лишь в конце. Поэтому первая стадия здесь может быть названа «истерия страха», поразительная иллюстрация значения интенсивного страха в раннем детстве. Вытеснение и образование защитных симптомов скорее имеют отношение к воспоминанию о раннем переживании.
    В письме от 2 мая 1897 года он пишет, что, как ему удалось выяснить, при истерии вытесняются не столько сами воспоминания как таковые, а, скорее, импульсы, проистекающие от первичных переживаний. Здесь он создал по-настоящему динамичную концепцию, которая является предвосхищением его более поздней концепции первобытного Оно. Теперь он различал психоневрозы по тому, что прорывается в сознание и образует симптомы; при истерии это воспоминания, при неврозе навязчивых состояний — перверсивные импульсы; а при паранойе — защитные фантазии.
    В ноябре того же года Фрейд высказал Флиссу предположение, что выбор невроза зависит от той стадии в развитии, когда имело место вытеснение. Два года спустя (9 декабря 1899 года) он признал, что построенная им зависимость выбора невроза от возраста ребенка являлась слишком упрощенной формулой и что более важной является стадия сексуального развития, — эта идея приняла более определенную форму в последующие годы.
    В письме от 18 ноября 1897 года мы находим ясное осознание подлинной важности текущих факторов при неврозах, что, например, положило начало размолвке с Юнгом. Фрейд утверждал, что расстройство возникает, лишь когда отклонившееся от нормы либидо (девиантное вследствие ранних переживаний) объединяется с мотивами, имеющими текущую важность. Это положило начало его концепции, которую он позднее назвал sekundarer Krankheitsgewinn (вторичная выгода от болезни).
   
            Глава 13
     Период Флисса (1887–1902)
    
    Сейчас мы подошли, пожалуй, к самому необыкновенному переживанию в жизни Фрейда. Ибо обстоятельства его раннего детства, хотя они, несомненно, имели важное значение в психологическом плане, сами по себе являлись просто необычными, но не удивительными. Для мужчины средних лет, женатого по любви и имеющего шестерых детей, дружба с человеком, стоящим на более низком интеллектуальном уровне, и подчинение в течение нескольких лет своих суждений и мнений взглядам этого человека кажутся странными. Но что более всего удивляет, так это то, что ради этого человека Фрейд взялся за исследование бессознательного своего собственного разума: это действительно в высшей степени необыкновенно.
    История дружбы Фрейда с Флиссом довольно драматична, и столь же драматична менее значительная история о том, как мир о ней узнал. Фрейд уничтожил письма, которые написал ему Флисс, но Флисс сохранил письма Фрейда. Спустя некоторое время после смерти Флисса (в 1928 году) его вдова продала его личную переписку, состоящую из 284 писем (вместе с сопровождающими их научными записями, которые Фрейд посылал ему время от времени), берлинскому книготорговцу по имени Рейнольд Шталь. При передаче их последнему она выдвинула строгое условие, чтобы они ни прямо, ни косвенно не попали в руки Фрейда, так как была уверена в том, что он их немедленно уничтожит. В первое время знакомства с семьей Флисса Фрейд и его жена очень нежно относились к фрау Флисс, но со временем она становилась все более ревнивой к тем близким отношениям, которые существовали между ее мужем и Фрейдом, и сделала все возможное (подстрекаемая кое на что Брейером!), чтобы их разрушить. В конечном счете Фрейд составил о ней мнение как о «дурной женщине», но она, несомненно, имела свою точку зрения на этот счет. Во всяком случае, последний шаг, предпринятый ею против Фрейда, был очень хорошо продуманным.
    С приходом к власти нацистов Шталь бежал во Францию и там предложил мадам Мари Бонапарт купить эти документы, та, сразу же осознав ценность этих бумаг, приобрела их за 100 фунтов стерлингов. Она привезла их с собой в Вену, где обучалась у Фрейда психоанализу, и рассказала ему о них. Он был возмущен историей их продажи и в характерной для себя манере дал ей совет в форме еврейского анекдота. Это был один из анекдотов о том, как приготовить павлина. «Вначале заройте его на неделю в землю, а затем выкопайте обратно!» — «А потом?» — «А потом выбросите его!» Он предложил мадам Бонапарт компенсировать ее расходы, заплатив половину той суммы, за которую она приобрела письма, однако он опасался, что в случае ее отказа это поставит его в зависимость от нее. Она зачитала ему некоторые из этих писем, чтобы продемонстрировать их научную значимость, но он продолжал настаивать на том, что их следует уничтожить. К счастью, у нее хватило мужества не согласиться с подобным суждением своего аналитика и учителя, и она зимой 1937/38 года поместила эти документы в банк Ротшильда в Вене, надеясь забрать их в следующий свой приезд в Вену летом этого года.
    Когда Гитлер в марте оккупировал Австрию, возникла опасность, что еврейский банк будет экспроприирован, и мадам Бонапарт сразу же приехала в Вену. Так как она являлась принцессой Греции и Дании, ей было разрешено в присутствии гестапо забрать свои бумаги. Нацисты, несомненно, уничтожили бы переписку, если бы вовремя обнаружили ее. Когда в феврале 1941 года мадам Бонапарт пришлось покинуть оккупированный Париж и отправиться в Грецию, она не решилась брать с собой в дорогу эти драгоценные документы и сдала их на хранение в датскую дипломатическую миссию в Париже. Это было не самое безопасное место, но благодаря пренебрежительному отношению генерала фон Хольтица в конце войны к приказам Гитлера Париж уцелел, уцелела и датская дипломатическая миссия. Итак, письма были спасены и отправлены через Ла-Манш (что было также небезопасно из-за обилия в нем мин) в Лондон. Конверт был упакован в специальный водозащитный и способный держаться на поверхности воды пакет на случай корабельной катастрофы.
    Здесь они были переписаны, а затем Анна Фрейд и Эрнст Крис сделали выборку из этих писем для публикации. Эрнст Крис написал исчерпывающее предисловие и дал много ценных подстрочных примечаний, что вызывает глубокую благодарность у каждого, изучающего труды Фрейда.
    Эта переписка дополняет и уточняет сведения о личности Фрейда тех лет. Мы узнаем о его симпатиях и антипатиях, о его научных честолюбивых планах и разочарованиях, о его борьбе и затруднениях и его потребности в дружеской поддержке в тот период. А самое главное, она освещает характер интеллектуальных стремлений Фрейда и эмпирическое — часто окольное — развитие его идей. Она дает нам возможность не просто наблюдать за ходом этого развития и отмечать его различные фазы, но также в подробностях следить за его непрекращающимися попытками, часто ставящими в тупик, достичь некоторого ясного постижения тех законов, которые имеют отношение к загадочным процессам, действующим в глубинах нашего разума. С этими непрекращающимися попытками; приходили смены настроения, то приподнятого, то удрученного, но никогда — настроения отчаяния. Решимость Фрейда продолжать свои исследования перед лицом всех трудностей никогда не ослабевала ни на мгновение. И наконец, он их разрешил, а также преодолел многие свои личные затруднения, осуществив самоанализ, важные детали которого отражены в этих письмах.
    Прежде чем мы сможем понять, что столь тесно связывало Фрейда с Флиссом, необходимо узнать кое-что о самом Флиссе (1858–1928). Флисс был отоларингологом и имел практику в Берлине. Из тех, кто его знал, за исключением уравновешенного Абрахама, на которого он не произвел особого впечатления, все говорили о его «чарующей» личности. Он был искусным и интересным собеседником. Возможно, отличительными чертами его характера являлись любовь к рассуждениям и чрезмерное воображение. Он никому не позволял сомневаться в истинности своих воображаемых мыслей, что в конечном счете и привело к разрыву его дружбы с Фрейдом.
    Научные интересы Флисса простирались далеко за пределы его сферы деятельности. Именно такой выход за рамки своей специальности привлек к нему внимание Фрейда, которому он поначалу показался соответствующим его собственному поиску неизведанного. Флисс начал с двух простых фактов, на которых затем построил громадную надстройку гипотез. Этими фактами были: (1) что менструация происходит один раз в месяц и (2) что существует некоторая связь между слизистой оболочкой носа и деятельностью гениталий; нос часто разбухает во время генитального возбуждения или в период менструации.
    Первая публикация Флисса, в 1897 году, сообщала о новом синдроме, которому он дал название «назальный рефлекторный невроз». Он включал в себя головную боль, невралгические боли широкого радиуса действия — от кардиальной до поясничной области, от рук до живота — и расстройства внутренних органов, кровообращения, дыхания и пищеварения — очень обширная сеть. Особенность этого синдрома состояла в том, что все его проявления могли быть ослаблены определенной дозой кокаина, употребляемого через нос. Его причина была либо органической (последствия инфекции и т. д.), либо функциональной (вазомоторные расстройства сексуального происхождения). Последняя находилась в русле собственных исследований Фрейда, в особенности потому, что синдром Флисса имел самое явное сходство с неврастенией, одним из «актуальных неврозов» Фрейда.
    Специфичность этого синдрома никогда не была установлена, то же произошло и с другой его идеей, что назальное раздражение отличается по своим нервным воздействиям от какого-либо другого. Флиссу также не удалось убедить своих коллег, что дисменорея имеет назальное происхождение. Тем не менее сам феномен менструации дал ему толчок к далеко идущим идеям. Он являлся выражением более обширного процесса, действующего у обоих полов на всем протяжении их жизни, — тенденции к периодичности во всех жизненных действиях. Ему казалось, что он нашел ключ к разгадке этой периодичности посредством использования двух чисел, 28 и 23; первое число означало продолжительность менструального цикла, а второе, вероятно, интервал между завершением одного менструального цикла и началом следующего. Флисс придавал громадное значение бисексуальности всех человеческих существ, и у него в целом число 28 соответствовало женскому компоненту, а число 23 — мужскому; действительно, существовала самая тесная связь между этими числами и сексуальными процессами.
    Эти сексуальные «периоды» определяли стадии нашего роста, даты наших заболеваний и дату нашей смерти. Периоды матери определяли пол младенца и дату его рождения. Они действовали не только среди людей, но также во всем животном царстве и, возможно, среди всех органических существ.
    Действительно, тот замечательный размах, с которым эти числа объясняли биологические явления, указывал на более глубинную связь между астрономическими движениями и зарождением живых организмов. От носа к звездам, как с Сирано де Бержераком!
    Существует много неясных свидетельств, указывающих на некую периодичность в жизни, — наиболее очевидными из них являются флуктуации в сексуальном желании, — но трудность всегда заключалась в открытии в них какой-либо регулярности. Нет надобности говорить, что Флисс ошибался, полагая, что решил эту проблему. Мистические черты в его трудах и та фантастическая произвольность, с которой он проделывал трюки с числами, привели к тому, что более поздние критики отнесли большинство его работ к области психопатологии.
    Его главный опус «Der Ablaufdes Lebens» («Течение жизни»)  увидел свет в 1906 году и вызвал небольшой переполох в Берлине и Вене. Вскоре после появления этого опуса я ознакомился с его содержанием, а два года спустя даже обсуждал его с Фрейдом. Я знал о том, что Фрейд был знаком с Флиссом, но не предполагал, что между ними ранее существовала тесная дружба. Я спросил Фрейда, как Флиссу удалось бы объяснить тот факт, если бы, к примеру, повторный приступ аппендицита случился через другое количество дней, не совпадающее с его расчетами. Фрейд полунасмешливо посмотрел на меня и сказал: «Это не обеспокоило бы Флисса. Он опытный математик, и посредством умножения 23 и 28 на разность между ними и сложения или деления результатов или даже посредством еще более сложной арифметики он всегда получил бы требуемое ему число». Эти слова Фрейда говорят о том, что его отношение к Флиссу сильно изменилось по сравнению с 90-ми годами.
    Такова была та любопытная личность, с которой Фрейду предстояло иметь дело. Флисс приехал в Вену в 1887 году для повышения своей квалификации. Здесь он столкнулся с вездесущим Брейером, который посоветовал ему посетить некоторые лекции, которые читал Фрейд (по анатомии и функционированию нервной системы). Таким образом, Брейер вторично выступил как каталитический фактор в жизни Фрейда. За этим последовали научные дискуссии, вызвавшие взаимную привязанность, следствием чего явилась их обширная переписка. Первое письмо было написано Фрейдом 24 ноября 1887 года и начиналось следующими словами:
    
     Глубокоуважаемый друг и коллега, Это письмо посвящено профессиональным вопросам. Я должен, однако, признаться, начав с того, что питаю надежды продолжить с Вами переписку и что Вы произвели на меня столь глубокое впечатление, что я едва удерживаюсь от того, чтобы не сказать Вам прямо, к какой категории людей я Вас отношу.
    
    Флисс сердечно откликнулся и даже послал в знак уважения подарок. Несколько месяцев спустя Фрейд послал ему свою фотографию, о которой ранее его просил Флисс. Их дружба, так благоприятно начатая, постепенно созревала и становилась очень близкой. Регулярной их переписку можно считать начиная с 1893 года. Первоначальное обращение, «Глубокоуважаемый друг», в течение первых двух лет их знакомства сменилось на «Любезнейший друг», а к 1892 году формальное Sie  («Вы») сменилось на интимное Ли  («ты»), а еще два года спустя они были друг для друга Вильгельм и Зигмунд. Фрейд, очевидно, если бы у него в это время родился сын, назвал его Вильгельмом, но, к счастью, у него родились дочери.
    О несомненном внутреннем тяготении этих людей друг к другу мы вскоре немного расскажем, но важно понять, что у них было много общего, несмотря на разный интеллектуальный потенциал. Начнем с того, что занимаемое ими положение в жизни было весьма схоже. Оба они являлись молодыми врачами, выходцами из еврейского среднего класса, оба они были озабочены созданием частной практики и содержанием семьи. Однако надо заметить, что положение Флисса было гораздо лучшим, чем положение Фрейда, так как он женился на богатой женщине и имел больше возможностей для организации своей частной практики в более свободном Берлине.
    Оба они прекрасно разбирались в литературе, поэтому в своих письмах часто ссылались как на классическую, так и современную литературу. Фрейд постоянно цитировал своему другу Шекспира, и мы читаем о его рекомендации Флиссу прочесть Киплинга (в особенности «Свет погас» и «Рикша-призрак»),  тогда как Флисс в ответ советует ему прочитать новеллы Конрада Фердинанда Мейера, знаменитого швейцарского писателя. Фрейду они очень понравились, и он даже сделал психоаналитический разбор двух из них, а также написал аналитические заметки об их авторе.
    Образование, полученное Фрейдом и Флиссом, было также весьма похожим, почти идентичным. Флисс тоже был воспитан на физических и физиологических учениях школы Гельмгольца, которые распространились в Вену из Берлина. На Рождество 1898 года он послал Фрейду в подарок два тома лекций Гельмгольца. Чрезвычайно велико то значение, которое столь одинаковое общее образование оказывало на научные взгляды и цели этих мужчин.
    В общем, их научные интересы столь тесно переплетались с личными целями и потребностями, что наше сжатое описание их взаимоотношений не может полностью передать всю их глубину.
    Чтобы понять эту связь, мы должны кое-что вспомнить. Мы видели, что Фрейд был наделен божественной страстью к знанию (хотя какое именно  знание он крайне желал приобрести — это другой вопрос). Можно сказать, что на данный момент его интересовали «происхождение и природа человечества: как человеческие существа стали такими, каковы они ныне, и кем они в действительности являются». Два отрывка, датированные 1896 годом, касаются этой темы: «Намного превыше всех этих соображений (о психопатологии) скрывается мое идеальное и трудное детище, метапсихология». «Я вижу, как ты окольным путем медицины стремишься достичь своего идеала, а именно физиологического понимания человеческого существа, тогда как я тайно лелею надежду достичь теми же самыми путями моей первоначальной цели — философии. Ибо это была моя самая ранняя цель, когда я еще не знал, зачем я живу в мире».
    Философское теоретизирование и размышление, которому Фрейд позволил дать некоторое выражение в более поздние годы, было для него чем-то таким, чему он не доверял, — вероятно, как по некоторым личным, так и по интеллектуальным соображениям. Возможно, это было вызвано страхом перед ним. Во всяком случае, его требовалось суровым образом сдерживать, и для этой цели он выбрал самое эффективное средство — научную дисциплину. Однако до тех пор, пока она полностью не впиталась в его плоть, ему нужен был кто-то, кто усиливал бы это сдерживание. Из всех, кого он выбирал для этой цели, Брюкке был наиболее успешным цензором. Именно по этой причине годы, проведенные им в лаборатории Брюкке (которую он покинул с такой большой неохотой), были одними из самых счастливых и беззаботных в его жизни. Фрейд сказал бы по этому поводу, что здесь был блюститель его супер-эго, который действовал чрезвычайно умело. Неудивительно, что он почувствовал себя до некоторой степени брошенным на произвол судьбы, когда лишился этой поддержки.
    Я полагаю, что здесь лежит важный ключ к разгадке той странной «зависимости», которую он в течение столь многих лет иногда проявлял. Та крайняя зависимость, которая ощущалась в его поведении по отношению к Флиссу (хотя и значительно уменьшившаяся с течением времени) вплоть до 45-летнего возраста, выглядит почти как затянувшаяся юность. Однако она является полной противоположностью тому более знакомому типу зависимости, когда слабая бессодержательная натура льнет к более сильной для усиления. Это самообесценивание своих способностей и своих достижений, которое он так часто выражал в своей переписке с Флиссом, проистекало не от внутренней слабости, а от пугающей силы, с которой он чувствовал себя не в состоянии справиться в одиночку. Поэтому ему приходилось наделять Флисса всевозможными воображаемыми качествами, острым суждением и сдержанностью, сверхмощной интеллектуальной силой, так как эти качества являлись существенно важными для покровительствующего наставника.
    С этой точки зрения полезно задать вопрос, что же такого особенного было в личности Флисса или в его взглядах на жизнь, что делало его столь подходящим объектом для той громадной роли, которой наделил его Фрейд. Летом 1894 года Фрейд жаловался на одиночество, которое он ощущал «с тех пор, как прекратилось его научное общение с Брейером». Он надеялся учиться у Флисса, так как «годами находился без учителя».
    Теперь Флисс, подобно Брейеру, обладал базисными познаниями в области физиологической медицины. К тому же, являясь таким же верным приверженцем знаменитой школы Гельмгольца, Флисс считал, что биологическая и медицинская науки должны стремиться к одной цели, а именно к возможности описания своих открытий в физических терминах и в конечном счете в терминах математики. И действительно, его наиболее важная книга носит подзаголовок «Основания тонной биологии».  Все это звучало довольно убедительно. Флисс интересовался неврозами и даже сам описал невротический синдром — и, более того, дал его объяснение на «научном» органическом базисе. Поэтому он и производил на Фрейда впечатление человека, способного заменить Брейера. Но по сравнению с досточтимым Брейером Флисс обладал двумя неоценимыми преимуществами, то есть теми качествами, которые Фрейд мог бы только пожелать Брейеру. Первым таким качеством являлось то, что Флисс, будучи далеким от игнорирования сексуальных проблем, отвел им центральное место в своей работе. И не только с помощью описания своего синдрома, действие которого обусловливалось сексуальными расстройствами, но также потому, что его «сексуальные периоды», один мужской, другой женский, должны были объяснять все явления жизни и смерти. Фрейд же создавал свою теорию либидо для все более широкого объяснения как нормальных, так и патологических умственных процессов. Так что (хотя этим двум теориям предстояло решительное столкновение) в течение некоторого времени казалось, что они оба рука об руку исследуют запретную территорию. Здесь имела место та комбинация соратника и научного руководителя, в которой столь нуждался в то время Фрейд.
    Но Фрейд, как и всегда, был намного ближе к сути дела, чем Флисс. Под сексуальностью он действительно подразумевал сексуальность во всех ее многообразных проявлениях; в то время как для Флисса она значила немногим более чем набор магических чисел. Критики Флисса выступали против его нумерологии, а не (как могли бы) против его «пансексуализма». Так что для внешнего мира Флисс мог представляться сумасшедшим — однако удар данного злословия был направлен против Фрейда.
    Вторым положительным, с точки зрения Фрейда, качеством Флисса являлся его темперамент. В то время как Брейер был сдержанным, осторожным, с нелюбовью к любому обобщению, реалистичным и главным образом все время колеблющимся в силу своей амбивалентности, Флисс обладал чрезмерной самоуверенностью, смело заявлял о своих открытиях, без колебаний придавал самый широчайший размах своим выводам и плавал в эмпиреях своих мыслей с легкостью, фацией и молниеносной быстротой.
    Так что, в конце концов, было безопаснее «выпустить вызывающего опасения демона любопытства», когда Фрейд направлялся человеком, который знал физику и оперировал математическими символами. И в этом проявилась творческая сторона Фрейда: его первоначальная страсть к постижению смысла, которая столь полно трансформировалась в страстное желание открыть секреты человеческой жизни, временами была столь настоятельной, что предательски увлекала его в трясину философских рассуждений.
    По всей видимости, он наделил Флисса правом на подобные рассуждения, в то время как о себе отозвался весьма скромно. «К твоим откровениям в области сексуальной физиологии я могу добавить лишь свое глубочайшее внимание и критическое восхищение. Я слишком ограничен в своих знаниях, чтобы быть в состоянии их обсуждать. Но я догадываюсь о превосходнейших и чрезвычайно важных вещах и надеюсь, что ты не пройдешь мимо публикации даже предположений. Нельзя обойтись без людей, которые обладают смелостью думать о новых вещах до того, как они окажутся в состоянии их продемонстрировать». При этом предполагалось, что подобные рассуждения были обычным делом для созданного им образа, которым он наделил Флисса: человека высшего интеллекта, непогрешимого критического суждения и получившего основательное физическое и математическое образование. Но для него, лишенного самоуверенности, которую он перенес на своего партнера-гиганта, предпочтительнее было придерживаться эмпирических наблюдений, результаты которых он упорно собирал, и он позволял себе только такое теоретизирование на их счет, которое встретит критическое одобрение его ментора.
    Насколько такой Фрейд отличался от Фрейда в его более поздние годы, когда силы его творческой фантазии были высвобождены. Всего лишь несколько лет спустя в анализе Доры он уверенно писал: «Я не горжусь тем, что избегал рассуждений, но материал для моих гипотез собирался путем чрезвычайно обширных и утомительных серий наблюдений».
    Это было первым и главным требованием, которое он предъявлял к Флиссу: тот должен был слушать последние отчеты (и их теоретическое объяснение) Фрейда о его открытиях и высказывать на их счет свое суждение. Надо заметить, что Флисс честно выполнял вменяемые ему Фрейдом обязанности. Нам не кажется, что его суждения на данную тему представляли какую-либо особую ценность, но он высказывал различные суждения, касающиеся вопросов расположения материала, стиля и языка, большинство из которых с благодарностью принималось Фрейдом. Короче говоря, Флисс действовал как цензор. И в качестве цензора кроме своей основной деятельности по вычеркиванию того, что вызывало у него сомнения или возражения, он выполнял важную функцию, молчаливо санкционируя то, чему он разрешал проходить. А такая санкция была тем, в чем в то время нуждался Фрейд, не тот независимый в своих суждениях, несгибаемый Фрейд, которого мы знаем в более поздние годы, а тот, абсолютно другой человек, каким он был в 90-е годы. Флисс с готовностью давал ему такую санкцию. Он восхищался Фрейдом и не имел никакой причины (сначала!) сомневаться в правильности результатов работы Фрейда, поэтому похвалы, которые он с удовольствием высказывал, должны были являться в высшей степени ободряющими. За это Фрейд был ему весьма благодарен: «Твои похвалы являются для меня нектаром и амброзией».
    Успех подобной ободряющей санкции в укреплении внутренней уверенности прямо пропорционален той ценности, которой индивид наделяет человека, дающего такую санкцию, вот почему каждый ребенок, нуждающийся в подобной помощи от своего отца, должен первоначально представлять его как самого чудесного и могущественного человека — пока неизбежная неудача со стороны отца отвечать требованиям такого образа не заставляет ребенка обратиться к Богу. О том, что данная потребность Фрейда была огромной, можно судить по его завышенной оценке Флисса. Так, например, 26 августа 1898 года, за два года до разрыва их отношений, Фрейд писал: «Вчера до меня дошли приятные новости, что загадки мира и жизни начинают поддаваться разгадке, о чем нельзя было даже помыслить. Я уверен, что знание о том, окажется ли тропа к конечной цели, для достижения которой ты решил использовать математические построения, короткой или длинной, для тебя открыто».
    Флисс оказался менее способен удовлетворительно реагировать на три других требования, которые предъявлял к нему Фрейд. После открытия важной роли сексуальных факторов в обусловливании неврозов, с социальными подтекстами такого открытия, и замечая более чем холодный прием, который встретило его сообщение на эту тему, Фрейд ощутил потребность возглавить борьбу по данному вопросу против высокоуважаемых лидеров его профессии. Это было революционное настроение, и в дальнейшем он никогда не отступал от той роли, которую ему приходилось играть. Но он глубоко полюбил бы соратника и помощника в этой кампании, и откровенные высказывания Флисса по поводу значения сексуальности возбудили разумную надежду, что он нашел такого соратника. Однако Флисс оказался скорее диктатором, чем борцом, и, кроме того, его явный интерес к сексуальности оказался намного более эфемерным, чем у Фрейда. Так что болезненное разочарование Брейером было в данном отношении лишь слегка залечено.
    Другим важным требованием к Флиссу было то, что он должен был, обладая обширным знанием в области общей медицины и биологии, держать Фрейда в курсе того, что там происходит, снабжая его необходимой информацией относительно любого органического базиса для невротических проявлений. Очевидно, что знание анатомии и физиологии нервной системы являлось для Фрейда гарантией надежности. Однажды во время недомогания он писал: «Летом я надеюсь возвратиться к своим старым занятиям и сделать кое-что в анатомии; в конце концов, это единственное приносящее удовлетворение дело». Оно было «научным», гарантированным и необходимо ограничивало «рассуждения». Он стал нуждаться в нем более, чем когда-либо ранее, когда начал изучать психические процессы, и в течение многих лет лелеял надежду объединить две эти области. Прошло много времени, прежде чем Фрейд смог освободиться от физиологических принципов своей юности. В некотором смысле он никогда полностью от них не освободился, ибо, как мы увидим впоследствии, очень многое в его более поздней психологии было смоделировано на этих принципах.
    Нам не кажется, что Флисс принес Фрейду много пользы по интересующим его вопросам. Самым близким подходом Флисса к проблемам, интересующим Фрейда, было, возможно, его предположение о сексуальной химии. На некоторое время это оживило надежды Фрейда, ибо он был уверен, что сексуальная стимуляция должна иметь химическую природу — предзнаменование современных гонадических гормонов! Затем, два года спустя, Фрейд постулировал две разновидности химического сексуального материала (мужского и женского), однако заметил, что они не могут быть идентичны тому веществу, которое «исследует» Флисс, хотя все они подчиняются закону чисел 23–28. В целом любое подчеркивание Флиссом соматических процессов наверняка являлось препятствием в болезненном прогрессе Фрейда от физиологии к психологии.
    Тем не менее наиболее полное разочарование Фрейд испытал в осуществлении Флиссом последнего требования. Будучи убежден во вредных воздействиях всех известных противозачаточных методов, он мечтал об удовлетворительном методе, который освободит сексуальное удовольствие от всех осложнений. Теперь, если бы оплодотворение, подобно всем жизненным процессам, определялось периодическим законом Флисса, несомненно, оказалось бы возможно открыть такие даты в менструальном цикле, когда половой акт был бы полностью безопасным. В 1893 году он питает на счет Флисса надежды в деле разрешения этой проблемы «как на Мессию», а чуть позднее обещает ему статую в Тиргартене в Берлине, когда Флисс успешно ее решит. Два года спустя казалось, что успех не за горами, и Фрейд писал: «Слыша о твоих новостях, я могу кричать от радости. Если ты действительно решил проблему оплодотворения, я спрошу у тебя, какой сорт мрамора тебе более всего нравится».
    Однако довольно говорить о потребностях и ожиданиях Фрейда. Он регулярно писал Флиссу, часто по несколько раз в неделю, посылая отчеты о своих открытиях, подробности о своих пациентах и — самое главное (с нашей точки зрения) — свои рукописи, в которых излагались последние его идеи. Эти рукописи дают нам то, что мы не смогли бы получить ни из каких других источников, — известное представление о его постепенном прогрессе и развитии в психопатологии.
    Фрейд и Флисс довольно часто встречались в Вене и время от времени в Берлине, на два-три дня отрываясь от своей работы ради того, чтобы сконцентрироваться на развитии своих идей. Эти особые встречи Фрейд полушутливо, полупечально называл «конгрессами». Флисс являлся, как говорил Фрейд, намекая на хорошо известную цитату из Нестроя, его единственной публикой. И это верно. Кроме Флисса, у Фрейда никого не было, абсолютно никого, с кем он мог бы обсуждать проблемы, которые столь его поглощали. Эти нерегулярные встречи продолжались с августа 1890 по сентябрь 1900 года, после чего два этих человека никогда более не встречались.
    1 августа 1890 года Фрейд писал, сожалея, что не сможет приехать в Берлин: «Ибо я очень одинок, непонятливый в науке, ленивый и смирившийся. Когда я разговаривал с тобой и отмечал, что ты обо мне думаешь, я даже мог иметь о себе хорошее мнение, а сама картина проявляемой тобой энергичной уверенности не могла не произвести на меня впечатления. Я бы также много смог у тебя почерпнуть в области медицинских знаний и, возможно, из атмосферы Берлина, ибо годами я остаюсь без учителя». Несколько лет спустя он намного усилит столь мягкое заявление. 30 июня 1896 года он стремился к «конгрессу» «как к удовлетворяющему голод и жажду». После встречи в Нюрнберге в 1897 году, которой он «страстно желал», Фрейд находится «в состоянии длительной эйфории и работает как юноша», и, несмотря на это, всего лишь три месяца спустя надежда на другую скорую встречу выглядит для него как «совершенное удовлетворение желаний, чудесное сновидение, которое станет действительностью». Его бодрость в работе является функцией отдаленности от «конгресса». В апреле 1898 года, когда они не смогли встретиться, Фрейд писал: «После каждого из наших конгрессов я вновь на много недель полон сил и бодрости, в голову приходят новые идеи, восстанавливается удовольствие, получаемое от тяжелой работы, и мерцающая надежда найти собственную дорогу сквозь эти джунгли горит в течение некоторого времени ярко и непоколебимо. Это время разлуки ничему меня не учит, ибо я всегда знал, что значили для меня наши встречи». «Я не могу ничего писать, если у меня вообще нет аудитории, но я вполне согласен писать лишь для тебя одного». Даже в мае 1900 года Фрейд писал: «Никто не может заменить общение с другом, которого требует особая — возможно, женская — сторона моей натуры».
    Однако наконец наступило время, когда Фрейд осознал, что нельзя более снимать его депрессию старым средством и что ему может помочь лишь отважная болезненная внутренняя работа. Он принимает решение остаться одному и довести борьбу до конца. Вот как он описывает свою ситуацию в очень трогательном письме от 23 марта 1900 года:
    
     Никогда еще не было такого шестимесячного периода, когда я сильнее жаждал бы соединиться с тобой и твоей семьей, нем только что прошедший. Ты знаешь, что я прошел через глубокий внутренний кризис, и ты увидел бы, как он меня состарил. Поэтому твое предложение встретиться на Пасху крайне меня взволновало. Если не знать, как разрешать противоречия, то покажется непостижимым, что я сразу же на него не согласился. В действительности более вероятно, что я с тобой не встречусь. Это не просто мое почти детское сильное желание весны и более прекрасного пейзажа; я с готовностью пожертвовал бы всем этим ради удовольствия видеть тебя рядом с собой в течение трех дней. Но существуют другие, внутренние причины, почти неосознаваемые, которые тяжело на мне отражаются. (Возможно, ты назвал бы это нахождением недостатков.) Я чувствую, что мое здоровье сильно подорвано, мне пришлось разрушить все свои воздушные замки, и лишь теперь я набрался смелости снова начать их строить. Во время катастрофы такого разрушения ты представлял бы для меня неоценимую ценность, но в моем теперешнем состоянии я едва ли смогу добиться твоего понимания. В этот раз я справился со своей депрессией с помощью специальной диеты в интеллектуальных вопросах; теперь, при таком отвлечении внимания, она медленно угасает. Если бы я был с тобой, я неминуемо попытался бы выразить все это в разумных терминах, чтобы описать тебе это состояние; мы говорили бы рассудительно и научным образом, и твои чудесные и несомненные биологические открытия возбудили бы мою глубочайшую — хотя и бескорыстную — зависть. Концом всего этого было бы то, что я в течение пяти дней продолжал бы жаловаться и вернулся бы домой весь взволнованный и неудовлетворенный своей летней работой перед самим собой, в то время как мне, вероятно, потребуется все мое самообладание. Тому, что угнетает меня, едва ли можно помочь. Это мой крест, и я должен его нести, но один Бог знает, как моя спина согнулась от такой ноши.
    
    Представленная нами здесь картина очень отличается от обычного изображения Фрейда как мудрого человека, который уютно и спокойно сидит в своем кресле и делает одно открытие за другим. Они стоили ему большого страдания. А какая смелость была нужна, чтобы отбросить в сторону единственную опору, за которую ему приходилось держаться, с единственной смутной надеждой обретения внутренних ресурсов уверенности в самом себе, которые смогут ее заменить! К счастью для него и для нас с вами, эта его надежда осуществилась в течение двух последующих лет.
    Если встречи с Флиссом и помогали Фрейду в чем-либо, то эта помощь, по существу, являлась психологической поддержкой; чисто интеллектуальная помощь со стороны Флисса могла быть лишь минимальной. Он мало что, если вообще что-либо, мог предложить в области психологических исследований Фрейда, а Фрейд находился в таком же положении в отношении математических предположений Флисса, в этой области Фрейд чувствовал себя особенно неуверенно. Поэтому их встречи носили скорее характер монологов, чем диалогов. Как неоднократно описывалось в письмах, каждый из них, по очереди, записывал свои позднейшие открытия и излагал свои последние идеи другому. Главным откликом было доставляющее удовольствие взаимное восхищение друг другом и чувство успокоения от того, что каждый мог должным образом оценить значимость другого, даже если это не подтверждалось кем-либо еще. Как и можно было ожидать, Фрейд переоценивал здесь способности Флисса за счет своих собственных: «Лишь в одном отношении я лучше тебя. То, что я тебе рассказываю о предмете моего исследования, душе, находит в тебе понимающего критика, в то время как рассказ о твоем конечном предмете исследования, звездах, возбуждает во мне лишь чистейшее изумление».
    Вначале (1894) они были одержимы идеей о совместном сотрудничестве в работе над книгой, главной темой которой должны были стать сексуальные процессы, но вскоре этот замысел был ими оставлен.
    Хотя Флисс не мог иметь какого-либо глубокого понятия о работе Фрейда, он, по всей видимости, признавал и хвалил ее. Фрейд аналогичным образом одобрял работу Флисса. Нет никакого сомнения в том, что он действительно в течение многих лет принимал ее, как бы странно это ни выглядело; доказательства этому исчерпывающие. Он пытался объяснить в терминах фатальных чисел 23 и 28 различие между двумя выделенными им видами «актуальных неврозов». Он также высказал предположение, что высвобождение 23 мужских веществ (в обоих полах) вызывает удовольствие, а высвобождение 28 женских веществ — «неудовольствие». Когда позднее вычисления Флисса относительно сексуального периода расширились на космос, Фрейд столь далеко пошел в своих похвалах, что наградил Флисса титулом «Кеплер в биологии».
    Сколь бы неприятной ни была эта мысль для почитателей героя, следует честно заявить, что Фрейд не всегда обладал теми спокойствием и внутренней уверенностью в себе, которые были столь характерны для него в те годы, когда он стал хорошо известен. Это следовало бы сказать даже в более резкой форме. Есть обширные свидетельства того, что в течение десяти лет или около этого — охватывающих приблизительно 90-е годы — Фрейд страдал от очень сильного психоневроза. Обожатель Фрейда, возможно, испытал бы искушение изобразить это в самых темных тонах, чтобы подчеркнуть умение Фрейда управлять собой с помощью уникального инструмента, который он собственноручно изобрел. Но у нас нет надобности в преувеличении; величие его достижений говорит само за себя. В конце концов, в самые тяжелые времена Фрейд никогда не прекращал работать. Он продолжал свою ежедневную работу и свои научные исследования, его внимание и любовь к своей жене и детям оставались незатронутыми, и, по всей видимости, он показывал мало признаков невротических манифестаций окружающим его людям (за исключением Флисса). Тем не менее его страдания временами были очень сильными, и в течение этих десяти лет жизнь редко радовала его. Он очень дорого заплатил за те достижения, которые даровал миру, а мир был не очень-то щедрым в своих наградах.
    И все же именно в эти годы, когда его невроз достиг крайнего предела (1897–1900), Фрейд выполнил свою самую творческую работу. Между двумя этими фактами существует несомненная связь. Невротические симптомы должны были являться одним из тех путей, по которым пытался выйти наружу бессознательный материал, и без такого давления было бы сомнительно, чтобы Фрейд добился того прогресса, который имел у него место. Это тяжелый путь достижения этой скрытой сферы, но это все еще единственный путь в сферу бессознательного.
    Фрейд, конечно, осознавал наличие у себя невроза и несколько раз в переписке использовал это слово для описания своего состояния. У него, по-видимому, не наблюдалось каких-либо «конверсионных» физических симптомов, и позднее он, несомненно, классифицировал бы свой случай как истерию страха. Она в основном заключалась в крайних сменах настроения, и единственными пунктами, в которых локализовался этот страх, были его случающиеся время от времени приступы боязни смерти (Todesangst)  и тревоги перед дальней дорогой (Reisefieber).  В более поздней жизни он сохранил остатки этой второй тревожности и проявлял очень сильное беспокойство, как бы не опоздать на поезд, поэтому приезжал на вокзал задолго до отправления поезда.
    Изменения настроения наблюдались между периодами приподнятого настроения, возбуждения и уверенности в себе, с одной стороны, и периодами тяжелой депрессии, сомнений и внутренних запретов — с другой. Во время своих депрессивных состояний духа он не мог ни писать, ни сконцентрироваться на своих мыслях (за исключением того времени, когда он выполнял свою профессиональную работу). Тогда он проводил часы досуга, ощущая чрезмерную скуку, переходя от одного занятия к другому, разрезая книжные листы, глядя на карты Древней Помпеи, раскладывая пасьянс или играя в шахматы, — но не мог сосредоточиться на чем-либо длительное время — состояние беспокойного паралича. Иногда имели место приступы, когда сознание значительно суживалось: состояния, которые трудно описать, с такой пеленой, которая вызывала почти сумеречное состояние рассудка.
    Он часто жаловался Флиссу на свои расстраивающие смены настроения. Очень удивительно это узнать, так как это было столь чуждо Фрейду. Позднее ему пришлось многое испытать: несчастье, печаль и тяжелое физическое страдание. Но он стойко перенес все. Как часто я видел его в состоянии агонии, причиной которой являлся рак, поедавший его жизнь, и лишь один-единственный раз с его губ сорвалось слово жалобы. Если быть точным, то два слова: «Hbchst uberftussig» (явный перебор).
    Неоправданное высказывание жалоб какому-либо лицу часто означает, что бессознательно — разумно или нет — испытывающий страдание приписывает свои затруднения действию этого второго лица и в действительности умоляет это лицо прекратить такое воздействие. Столь чрезмерные и в некоторых отношениях невротические дружеские отношения, которые существовали между Флиссом и Фрейдом, редко, если вообще когда-либо, обходятся без скрытого внутри потока латентной враждебности, и не будет неестественным предположить, что порожденный ею бессознательный конфликт, несомненно, играл важную роль во временных приступах невроза у Фрейда. Здесь определенно уместно упомянуть, что как его страдание, так и его зависимость достигли своей высшей точки в период между 1897 и 1900 годами, как раз в то время, когда его настойчивые усилия исследовать собственные глубинные области разума посредством самоанализа были наиболее активными. И действительно, в письме от 7 июля 1897 года (месяц, когда он начал самоанализ) есть сильнейший намек на предположенную здесь связь: это письмо написано после приступа полнейшего внутреннего запрета к писанию, поэтому Фрейд начинает его с извинения за перерыв в переписке. «Я до сих пор не знаю, что происходило у меня внутри. Нечто из глубочайших глубин моего невроза затрудняло какой-либо прогресс в понимании неврозов, и неким образом ты также был во всем этом замешан. Ибо мой паралич к писанию кажется мне предназначенным для затруднения хода нашей переписки. Относительно этого у меня нет каких-либо гарантий; это вопрос чувства — чрезвычайно неясной природы». Однако было уже слишком поздно кричать absit omen! 
    Если задаться вопросом о том, с чем еще совпал хронологически этот невроз в жизни Фрейда, то здесь у нас имеется вполне определенный ответ. В то время лишь две вещи имели для Фрейда огромное значение: его продвигающееся исследование бессознательного и его необыкновенная зависимость от Флисса. Обе эти вещи должны были быть связаны друг с другом. Очевидно, в том, что Фрейд оставил безопасную, хотя и довольно скучную область неврологии ради неисследованной области психологии, было нечто такое, что обладало неким высшим внутренним смыслом для него. Это определенно означало удовлетворение глубочайшего желания в его натуре, желания, которое постоянно влекло его вперед. Но оно также должно было сопровождаться некоторым глубинным чувством запретности, которое порождало тревожность и другие расстраивающие и делающие неработоспособным настроения. Это похоже на то, как если бы он все время предчувствовал, что тропа, по которой он идет, раньше или позже приведет его к страшным секретам, обнаружения которых он страшился, но к которым тем не менее он стремился столь же решительно, как сам Эдип.
    В конечном счете, как нам известно, эта тропа закончилась неожиданным открытием его глубоко скрытой враждебности к своему отцу. А что могло в большей степени обещать защиту против такого темного ужаса, чем нахождение заместителя отца, по отношению к которому можно было показывать свою чрезмерную любовь, восхищение и даже раболепство, несомненное повторение его раннего отношения к собственному отцу! Только, к сожалению, такие ложные лекарства не могут успешно применяться долгое время. Скрытая враждебность также всегда переносится на данного заместителя, и такое отношение заканчивается, как и в нашем случае, разногласием и отчуждением.
    В эти наполненные событиями годы к беспокойствам Фрейда добавилось также его плохое физическое состояние. Природой ему была отпущена очень здоровая конституция, и те болезни, от которых он страдал в последующие годы, возникали скорее от перенесенных им страданий, нежели обусловливались врожденными факторами. Правда, на протяжении всей своей жизни он мучился от мигрени, хотя в более поздние годы эти приступы стали менее частыми. Довольно любопытно, что Флисс также страдал от мигрени. Двое этих мужчин создавали различные теории, ни одна из которых не оказалась пригодной для объяснения этого огорчительного расстройства. Фрейд сильно мучился в те годы от назальной инфекции. В действительности они оба от нее страдали и проявляли с обеих сторон чрезмерный интерес к состоянию носов друг друга — к тому органу, который, в конце концов, впервые возбудил интерес Флисса к сексуальным процессам. Флисс дважды делал Фрейду носовые операции (вторая операция была проведена летом 1895 года). Также регулярно прописывался кокаин, в благотворное действие которого Флисс глубоко верил. Однако в течение длительного времени Фрейд мучился от рецидивов скопления гноя в полостях носа, сначала в одной, затем в другой. Естественно, предпринимались отчаянные попытки объяснить эти различные приступы и обострения с точки зрения действия периодических законов.
    Весной 1894 года имело место более серьезное заболевание. Перенесенный Фрейдом в 1889 году грипп способствовал появлению у него аритмии, и спустя пять лет это заболевание обострилось. Оно последовало за кратким периодом воздержания от курения (по мнению Флисса, аритмия явилась не только следствием гриппа, но и злоупотребления никотином, поэтому можно думать, что Фрейд был заядлым курильщиком). И это действительно так. 20 сигар в день было для него обычной нормой, и он крайне тяжело переносил воздержание от курения. В его письмах неоднократно упоминается о том, что он пытается уменьшить количество ежедневно выкуриваемых сигар или даже вообще (по совету Флисса) бросить курить. Но даже влияние Флисса оказалось неэффективным. Вскоре Фрейд наотрез отказался последовать его совету*: «Я не следую твоему запрету относительно курения: не очень-то приятно влачить долгую несчастную жизнь, не правда ли?»
    Но затем с Фрейдом случился приступ, который лучше описать его собственными словами:
    
     Вскоре после отказа от курения настали сносные дни, когда я даже начал писать тебе об одной невротической проблеме. А затем внезапно наступило резкое ухудшение в работе сердца, хуже, чем когда-либо ранее, даже при курении. Бешеная аритмия, постоянное давление в области сердца, угнетенность, горячая, жгучая боль в кисти левой руки, некоторая одышка подозрительного органического происхождения— в течение долгого времени я имел по два или по три приступа в день со всеми этими симптомами. А с этим пришло подавленное настроение, в котором образы и сцены умирания и прощания сменялись более обычными фантазиями о собственном роде деятельности. В последнюю пару дней органическое расстройство ослабло; гипоманиакальное настроение продолжается, но оно… несколько ослабло, что вселило в меня уверенность в том, что я проживу долгую жизнь, не лишая себя удовольствия, связанного с курением.
     Для врача, которому каждый день приходится иметь дело с неврозами, огорчительно не знать, страдает ли он от позволительной или от ипохондрической депрессии. Такой врач нуждается в помощи. Поэтому я проконсультировался у Брейера и сказал ему, что, по моему мнению, мои кардиальные расстройства не обусловлены отравлением никотином, но что у меня такой миокардит, который не переносит курения… Я не знаю, действительно ли возможно различать эти два расстройства, но предположительно, это можно будет делать по субъективным симптомам и их течению. Но здесь у меня возникают довольно серьезные подозрения на твой счет, так как это заболевание является единственным случаем, в отношении которого я слышал от тебя противоречивые высказывания. В прошлый раз ты объявил, что это расстройство назального происхождения, и сказал, что при выстукивании не обнаружено ничего, что свидетельствовало бы об отравлении никотином, Я могу это понять, лишь предполагая, что ты хочешь скрыть от меня реальное положение дел, и умоляю тебя не делать эгуюго. Если ты можешь сказать что-либо определенно, умоляю тебя, сделай это. У меня нет какого-либо преувеличенного представления как о моих обязанностях, так и о моей незаменимости, и я вполне спокойно подчиню себя неопределенности и сокращению жизни, которая придет ко мне вместе с диагнозом миокардита. Возможно, напротив, это даже сможет мне помочь лучше распорядиться своей жизнью и тем более насладиться тем отрезком времени, который мне остался.
    
    Неделю спустя работа сердца нормализовалась, но общая депрессия и другие симптомы усилились. Брейер сомневался в правильности диагноза, поставленного Флиссом, — отравление организма Фрейда никотином — и не обнаружил никакого расширения сердца. Диагноз все еще оставался неопределенным. Спустя десять дней Фрейд почувствовал себя лучше, но теперь он был убежден, что страдает от ревматического миокардита; в течение нескольких лет его беспокоили подкожные мышечные узелки (предположительно ревматоидного происхождения). Спустя два месяца после начала приступа он придерживался того же мнения и доказал, что это не было отравлением никотином, чувствуя себя намного лучше от выкуривания пары сигар в день после полнейшего воздержания от курения в течение семи недель. Он не доверял как Брейеру, так и Флиссу, подозревая, что они скрывают от него нечто зловещее. Он сомневался в том, доживет ли до 51 года — того возраста, который предопределялся для него периодическим законом Флисса, — и думал, что он, более вероятно, умрет на пятом десятке лет от разрыва сердца. «Если бы мне не было около сорока, это не было бы столь печально». Но «человек предпочел бы не умирать ни слишком рано, ни вообще когда-либо!». Однако Флисс настойчиво продолжал рекомендовать ему воздержание, поэтому Фрейд согласился на компромисс, выкуривая лишь одну сигару в неделю — каждый четверг, — чтобы отпраздновать недельное запрещение Флисса! Неделю спустя он заметил, что выкуриваемая раз в неделю сигара начинает терять свой вкус, так что он надеется вообще обойтись без курения.
    Ему удалось это осуществить, ибо прошло 14 месяцев, прежде чем он закурил опять. Затем он возобновил эту привычку, так как эта пытка была выше человеческих сил, и он должен «ублажать психического бедолагу» (psychischer Kerl),  — иначе не сможет работать.
    Оглядываясь назад, мы приходим к заключению, что все эти расстройства в своих главных особенных аспектах являлись его психоневрозом, возможно, чуть локализовавшимся под воздействием никотина. У него явно не было никакого миокардита. Он доказывал это даже в те годы. Ибо у 43-летнего человека, который может за 3,5 часа подняться на гору Рэкс (в окрестностях Земмеринга), не может быть каких-либо особых осложнений с сердцем, даже если он жалуется, что за последнее время эта гора стала на 500 метров выше! Последующим событиям суждено было показать, что у Фрейда было чрезвычайно здоровое сердце и что он также мог выносить значительные дозы никотина.
    Так и текли его годы в постоянной борьбе с приступами депрессии, озабоченностью по поводу повторяющихся приступов Todesangst  и со всеми прочими расстройствами, как внутренними, так и внешними.
    В анализе одного из своих сновидений Фрейд выразил убеждение в том, что в его возрасте, после потери многих хороших друзей вследствие их смерти или по другим причинам, дружеские отношения завязываются с большим трудом, но ему повезло найти друга, «которого удастся сохранить навсегда». Он был обречен на горькое разочарование. Пришло время, когда Флисс оказался среди тех его друзей, чьи личности были несовместимы с личностью Фрейда.
    В конце концов разрыв наступил из-за научного разногласия, но оно, как это чаще всего бывает, оказалось связано с более эмоциональными вопросами. Попытаемся вкратце изложить то, что явилось поводом для их научного разрыва. Если все изменения в невротических явлениях — их начало и прекращение, их улучшения и обострения — были строго предопределены, как предполагал Флисс, критическими датами в жизни, открываемыми его периодическими законами, тогда все динамические и этиологические открытия Фрейда становились de facto  ненужными и бессмысленными, даже если они были корректными. Это настолько очевидно, что вызывает удивление, как этим двум мужчинам удавалось в течение целых десяти лет поддерживать столь гармоничные отношения и обмениваться своими идеями. Ни один из них не мог по-настоящему понимать работу другого; как мы уже говорили, все, что они требовали друг от друга, — это взаимное восхищение ею.
    Убеждения Флисса имели патологическую основу, чуждую Фрейду, и это делало его тем более чувствительным к малейшему сомнению, бросаемому на них. Во время рассматриваемого нами периода случились два небольших эпизода подобного рода, которые могли бы иметь серьезные последствия, если бы Фрейду не удалось сгладить их благодаря своему такту. Первый эпизод имел место в связи с критикой Левенфельда (уважаемого Фрейдом друга) в адрес работы Фрейда по вопросу невроза страха. Левенфельд утверждал, что теория Фрейда не объясняет нерегулярность его приступов. В своем ответе Фрейд указал на многочисленность факторов, вовлеченных в этот невроз, и на их различную силу воздействия. Флиссу, однако, казалось, что в качестве объяснения Фрейду следовало бы в большей мере подчеркнуть действие периодических законов, и на этой основе он написал собственный ответ Левенфельду. Фрейд смиренно согласился с таким заполнением пробела в его аргументации. Другой эпизод произошел год или два спустя, когда Фрейд осмелился иметь собственное суждение насчет гипотезы, которую Флисс развивал по поводу теории левшей. Он ошибочно принял нерешительность Фрейда за знак сомнения в его великой теории бисексуальности, с которой этот вопрос, по мнению Флисса, был связан и которая, как мы увидим, являлась для него священной темой. Он даже ошибочно обвинил Фрейда в том, что тот является левшой, на что Фрейд шутливо ответил, что, насколько он может помнить, у него были в детстве две левые руки, но та левая рука, которая была у него с правой стороны, всегда имела предпочтение. Однако по основному пункту, относительно бисексуальности, он ручался за свою приверженность, которая действительно была постоянна.
    Естественно, чем больше Фрейд убеждался в справедливости своих открытий (как с помощью приобретенного опыта, так и посредством своего личного анализа), тем меньшее внимание он уделял арифметике Флисса, хотя даже в год их разрыва он все еще открыто признавал свою веру в идеи Флисса.
    Неизбежное столкновение произошло во время их последнего «конгресса» в Ахензее летом 1900 года. Как это случилось, мы не знаем точно. Впоследствии опубликованная Флиссом версия заключалась в том, что Фрейд совершенно неожиданно и яростно набросился на его идеи, что кажется нам крайне маловероятным. Что действительно имело место, так это то, что Флисс реагировал (возможно, в ответ на некоторую критику Фрейдом его периодических законов), сказав, что Фрейд является всего лишь «читателем чужих мыслей» и — более того — что Фрейд «вкладывает свои мысли в головы своих пациентов». Как и можно было предположить, за этим последовал конец, и действительно, Флисс утверждал, может быть, справедливо, что после этого он решил постепенно прекратить их отношения, что он в действительности и сделал. Они больше никогда не встречались. Фрейд, со своей стороны, долго не мог свыкнуться с мыслью о потере этой ценной для него дружбы. В течение следующих двух лет он продолжает предпринимать усилия поправить дела, хотя ему пришлось признать, что старая «научная» переписка никогда не сможет быть восстановлена. Годом позже он даже предложил Флиссу написать совместную книгу на тему бисексуальности, любимую тему Флисса; он напишет клиническую часть, а Флисс — анатомическую и биологическую. Однако Флисс не согласился на такое предложение; наоборот, он подозревал, что Фрейд предпринял этот ход с целью вырвать у него для себя часть его драгоценного приоритета по этому вопросу. Он также не откликнулся на призыв Фрейда о примирении в январе 1902 года. Их переписка, давно уже переставшая быть научной и касавшаяся только личных и семейных вопросов, заканчивается почтовой открыткой, которую Фрейд послал Флиссу из Италии в сентябре 1902 года.
    Когда казалось, что между ними уже все кончено, дали о себе знать последствия их разрыва. Во время их встречи в Бреслау на Рождество в 1897 году Флисс высказал Фрейду свое убеждение в том, что все человеческие существа имеют бисексуальную конституцию; действительно, его периодические законы, построенные на числах 28 и 23, основаны на этой доктрине. Во время их последней встречи в Ахензее летом 1900 года Фрейд выдвинул эту мысль как новую идею, на что изумленный Флисс ответил: «Но ведь я же говорил тебе об этом в Бреслау во время нашей вечерней прогулки, и ты тогда отказался согласиться с этой мыслью». Фрейд полностью забыл об этой прогулке и отрицал, что Флисс говорил ему что-либо подобное на этот счет; лишь неделю спустя ему пришло в голову воспоминание о той их совместной прогулке.
    Мы узнаем о последствиях этого инцидента из опубликованной Флиссом в 1906 году книги «In eigener Sache».  20 июля 1904 года Флисс написал Фрейду письмо, в котором говорилось, что Отто Вейнингер, очень талантливый молодой венский врач, выпустил книгу, в которой мысль о бисексуальности занимает видное место. До него дошли слухи, что Вейнингер был в близких отношениях с одним из учеников Фрейда, молодым психологом по имени Свобода, и он убежден, что этот великий секрет просочился по данному каналу. Что Фрейд скажет на этот счет?
    Фрейд ответил, что Свобода — не его ученик, а его пациент, которому он упомянул когда-то во время анализа, что бисексуальность является универсальной, и тот однажды высказал подобную мысль Вейнингеру. Да и вообще, Вейнингер мог где угодно «напасть» на эту мысль, так как она часто встречается в медицинской литературе. «Вот все, что мне известно по данному вопросу». Это, вероятно, единственный случай в жизни Фрейда, когда он на какое-то время не был полностью откровенен. Должно быть, ему крайне хотелось успокоить Флисса. Флисс возразил на это, утверждая, что Фрейд ранее называл Свободу своим учеником, что Вейнингер не мог «напасть» на эту мысль во время чтения медицинской литературы, так как, по его утверждению, эта мысль являлась абсолютно новой. Флисс также утверждал, что любые упоминания в литературе на эту тему были случайными и не имели отношения к бисексуальной природе каждой живой клетки, что составляло сущность его доктрины, которую Вейнингер преподнес как свое собственное открытие. Флисс спрашивал Фрейда о том, является ли правдой то, что, как ему стало известно, Вейнингер сообщил Фрейду о своей работе и даже предоставил ему свою рукопись для чтения. Теперь Фрейд оказался слишком вовлеченным в это дело, но мужественно реагировал на создавшееся положение. Он откровенно признался, что, должно быть, действовал под влиянием желания отнять у Флисса самобытность его работы, которое, вероятно, смешалось с его завистью и враждебностью к Флиссу. Он был оптимистически настроен, если думал, что такое психологическое объяснение успокоит или даже заинтересует Флисса. Он завершает свое письмо фатальным выражением сожаления о том, что Флисс не находит время писать ему, кроме как по такому тривиальному  вопросу, как этот. Без сомнения, если бы не такое высказывание Фрейда, их переписка продолжилась бы, но Флисс не был тем человеком, с которым можно было разговаривать подобным образом. Он никогда больше не написал Фрейду, а два года спустя опубликовал их личную переписку.
    Но самым неприятным во всей этой истории является ее завершение. В конце 1905 года Флисс поручил одному своему другу опубликовать памфлет, направленный против Вейнингера, Свободы и Фрейда. Последний немедленно отреагировал на эту критику. В январе 1906 года он писал в письме, из которого мы приведем лишь выдержку, Карлу Краусу, редактору «Die Fackel»  следующее: «Д-р Флисс осуществил в Берлине публикацию памфлета, направленного против О. Вейнингера и Г.Свободы, в котором оба молодых автора обвиняются в величайшем плагиате и про которых говорятся чрезвычайно грубые вещи. О правдивости этого жалкого писаки можно судить хотя бы по тому факту, что меня самого, хотя я был другом Флисса в течение многих лет, обвиняют в том, что я предоставил Вейнингеру и Свободе информацию, которая и послужила основой для их так называемых незаконных действий… Я надеюсь, уважаемый г-н редактор, что вы будете рассматривать данное письмо лишь как знак моего к вам уважения, как свидетельство моего предположения о вашей заинтересованности в делах культуры. В данном вопросе мы озабочены защитой против сверхмерной самонадеянности грубой личности и выражением ею своего мелкого личного честолюбия от имени святой науки».
    Он написал также Магнусу Хиршфельду, издателю «Jahrbuch fir sexuelle Zwischen-stufen» («Ежегодника сексуальных пограничных случаев»),  в Берлин: «Нельзя ли обратить ваше внимание на памфлет, озаглавленный „Wilhelm Fliess undseine Nachentdecker“…  Это вызывающая отвращение пачкотня, которая, среди всего прочего, грязно клевещет на меня… В данном случае нам действительно приходится иметь дело с фантазией честолюбивого человека, который в своем одиночестве потерял всякую способность к суждению о том, что правильно и что допустимо… Лично для меня неприятно произносить публично резкие слова против человека, с которым в течение двенадцати лет я был связан самой тесной дружбой, и, таким образом, провоцировать его на дальнейшие оскорбления».
    Еще одно неприятное событие произошло примерно восемь лет спустя. Фрейд попросил пятерых аналитиков (в том числе и меня) встретиться с ним 24 ноября 1912 года в Мюнхене. Он хотел проконсультироваться с нами по поводу возникших у него редакторских трудностей со Штекелем и заручиться нашей поддержкой по поводу того предложения, которое было у него в голове. Этот вопрос был быстро и дружелюбно разрешен, но, когда мы заканчивали свой завтрак (в Park Hotel), он начал укорять двух швейцарцев, Юнга и Риклина, за то, что в своих статьях, излагающих идеи психоанализа, они не упоминают его имени. Юнг ответил, что им это не казалось необходимым, так как это и так очень хорошо известно, но Фрейд не успокаивался (вероятно, он уже ощущал первые признаки тех сильных разногласий, которые должны были последовать через год). Он настаивал на своем требовании, и я, помнится, подумал, что он воспринимает этот вопрос довольно лично. Внезапно, к нашему чрезвычайному удивлению, с ним случился обморок, и он упал на пол. Физически сильный Юнг быстро перенес его на кушетку, и он вскоре пришел в себя. Его первые слова были странными: «Как, должно быть, сладко умирать».
    Вскоре после этого случая он объяснил мне причину этого обморока. В письме от 8 декабря он мне писал: «Я не могу забыть, как четыре или шесть лет тому назад страдал от нечто очень похожего, хотя и не с такими ярко выраженными симптомами, в той же самой комнате в Park Hotel. Я впервые увидел Мюнхен во время посещения больного Флисса, и, по всей видимости, этот город имел для меня сильную связь с моим отношением к этому человеку. В основании этого случая лежит некая доля неконтролируемого гомосексуального чувства. Когда Юнг в своем последнем письме снова намекнул на мой „невроз“, я не мог найти в ответ ничего лучшего, чем предложить, чтобы каждый аналитик больше времени посвящал своему неврозу, чем неврозам других. В конце концов, мне кажется, что мы должны быть добрыми и терпимыми с Юнгом и, как сказал старый Оливер, хранить свой порох сухим».
    Я навестил Фрейда в Вене месяц спустя после этого случая, и, насколько я помню, он мне сказал, что его финальная ссора с Флиссом произошла в этой же комнате. Но я не могу с полной уверенностью это утверждать, так как, возможно, он всего лишь сказал мне, что эта комната связывалась у него с Флиссом.
    В своих последующих работах Фрейд много раз упоминает Флисса. Он утверждал, что именно от Флисса узнал термины «сексуальный латентный период» и «сублимация».
    Он был более благосклонен к Флиссу в том уважении, которое оказал его идее о периодичности, почти что ему не пригодившейся, чем к идее бисексуальности, которая оказала большое влияние на его собственное учение. Возможно, он все еще продолжал верить, что в жизни существует некая периодичность, но более сложного порядка, чем тот, который выражался формулой Флисса. В своей работе «По ту сторону принципа удовольствия»  он ссылается на «великолепную концепцию» всех феноменов жизни — а также и смерти — Флисса в связи с выполнением определенных сроков; однако добавляет, что существует много доказательств, которые противоречат неподвижной окаменелой формуле Флисса и заставляют сомневаться в абсолютном господстве установленных им законов.
    Что касается бисексуальности, в его работе «Три очерка по теории сексуальности»  в одном подстрочном примечании перечисляются восемь авторов, утверждавших ее универсальность. Среди них есть и Флисс, но так как он приписывает этому утверждению Флисса дату выхода его основной книги — 1906 год вместо намного более ранней даты «открытия» Флисса, то, на самом деле, пятерых предшественников (по Фрейду), высказавших до Флисса ту же мысль, следует сократить до двоих. Затем он добавляет, что эти ссылки указывают, сколь малое право имел Вейнингер (!) в утверждении своего приоритета в выдвижении этой концепции. Это, явилось, вероятно, откликом на тот шум, который Флисс поднял по этому вопросу.
    Что касается его собственной признательности Флиссу за данное открытие, все, что он говорил на этот счет, так это то, что он сам наблюдал случаи бисексуальности в психоневрозах  и что только частное замечание Флисса в Берлине обратило его внимание на необходимую склонность к инверсиям у всех психоневротиков.  Тема бисексуальности явно осталась больным вопросом как для Флисса, так и для Фрейда.
    Их расставание оставило рану, которая постепенно затягивалась. У Фрейда сохранилось восхищение Флиссом, хотя, конечно, в иной форме, а его негодование постепенно исчезло.
   
            Глава 14
     Самоанализ (1897-)
    
    Летом 1897 года болезнь начала отступать, и Фрейд осуществил свой самый героический подвиг — психоанализ собственного бессознательного. В наши дни даже трудно себе представить, сколь важным было это достижение. Всем первопроходцам знакомы трудности, с которыми приходится сталкиваться при достижении заветной цели. Однако данный подвиг уникален, так как Фрейд был первым в исследовании глубин бессознательного.
    Многие выдающиеся умы человечества пытались справиться с этой задачей. Философы и писатели, от Солона до Монтеня, от Ювенала до Шопенгауэра, предпринимали попытки следовать заповеди дельфийского оракула «Познай самого себя», но ни у одного из них не хватило сил это сделать. Время от времени некоторым из них удавалось довольно близко подойти к правильному пути, но эти вспышки озарения всегда быстро угасали. Сфера бессознательного, существование которой столь часто постулировалось, оставалась темной, и все еще справедливы были слова Гераклита: «Границ души тебе не отыскать, по какому бы пути ты ни пошел: столь глубока ее мера».
    Так что Фрейд являлся первопроходцем в этой области, и ждать помощи ему было неоткуда. Более того, он, должно быть, смутно догадывался (сколь тщательно он ни пытался это от себя скрыть), что то, что движет его идеями, может привести в результате лишь к глубинному затрагиванию его отношений — возможно, даже резко их ухудшит — с тем человеком, с которым он был столь тесно связан и который укреплял его душевное равновесие. Многим приходилось рисковать. Какая требовалась для этого неукротимая отвага, как интеллектуальная, так и моральная! И Фрейд мобилизовал все свои силы.
    Однако осознать этот шаг можно было, лишь заглянув через призму времени. А тогда это была длительная и болезненная борьба вслепую, по тяжести не уступающая Геркулесовой, и Фрейду, должно быть, часто приходили в голову мысли «о таких же искателях приключений, которые не достигли цели». Само решение осуществить подобную задачу едва ли являлось сознательным желанием или обдуманным мотивом. Здесь нельзя говорить о какой-либо внезапной вспышке гениальности, а скорее интуиция Фрейда подсказывала необходимость такого исследования. Непреодолимая потребность дойти до истины любой ценой была, вероятно, самой глубокой и сильной движущей силой в личности Фрейда, ради которой все остальное — легкость, успех, счастье — должно было приноситься в жертву. И, говоря словами его любимого Гёте, «первой и единственной вещью, требуемой от гения, является любовь к истине».
    В подобных обстоятельствах Фрейд не мог ожидать никакой другой награды, кроме удовлетворения этой своей императивной потребности. Прошло немало времени, прежде чем он приблизился к истине, приносящей ему «неописуемое ощущение интеллектуальной красоты». В течение трех или четырех лет его невротическое страдание и зависимость на деле увеличивали свою интенсивность. Однако пришло время, когда он узнал, что:
    Когда всю правду выдержать сумеешь, И, глазом не моргнув, стоять перед бедой, Тогда тебе подвластно станет все.
    Конец этого тяжелейшего труда и страдания был последней и конечной фазой в эволюции личности Фрейда. Из нее вышел безмятежный и благожелательный Фрейд, способный с этого времени относиться к своей работе с непоколебимым хладнокровием.
    Теперь нам следует подробнее остановиться на деталях этого прогресса, а также на изменении взглядов Фрейда на детскую сексуальность, которые предшествовали и сопровождали этот прогресс. Однако до этого уместно процитировать предложение, которое он написал не менее чем за 15 лет до этого времени: «Мне всегда казалось сверхъестественным, когда я не мог чего-либо понять применительно к себе». Он явно принял близко к сердцу поговорку Теренция: «Humani nihil а те alienum puto ». Это являлось еще одной причиной его желания полностью познать себя.
    Две важных части исследований Фрейда теснейшим образом связаны с его самоанализом: толкование сновидений и его растущее понимание детской сексуальности.
    Толкование сновидений играло у него тройственную роль. Именно наблюдение и исследование собственных сновидений (наиболее доступный материал для цели изучения), которые он главным образом использовал в своей книге, натолкнули его на мысль продолжать свой самоанализ до его логического завершения. И для осуществления этой цели он в основном использовал метод, применяемый им при толковании сновидений. Позднее он придерживался того мнения, что любой человек, который честен, вполне нормален и видит много сновидений,  может многого добиться в самоанализе, но не каждый человек является Фрейдом. Его самоанализ продолжался одновременно с составлением его главного произведения, «Толкования сновидений»  в котором он описывает многие его детали. Наконец, именно благодаря толкованию сновидений он ощущал себя в большей безопасности; это была та часть его работы, к которой он чувствовал наибольшее доверие.
    Если мы сделаем обзор развития взглядов Фрейда на сексуальность и детство вплоть до начала его самоанализа, то необходимо придем к следующим заключениям. Его глубинное постижение шло не так быстро, как это часто считают. Вещи, которые теперь столь ясны, были достаточно непонятны в то время. Он начал с общепринятого мнения о детской невинности и, столкнувшись с жестокими историями совращения детей взрослыми людьми, пришел к общепринятой точке зрения, что именно эти совращения являлись причиной преждевременной  стимуляции. Вначале он не считал, что совращение возбуждало в то время в ребенке сексуальные чувства; ведь лишь позднее, к периоду полового созревания, воспоминание об этих инцидентах становилось возбуждающим. К 1896 году он стал подозревать, что, возможно, «даже период детства не может обходиться без слабых сексуальных возбуждений», но очевидно, что их следует рассматривать как чисто аутоэротические, так как нет связи между ними и другими лицами. Год спустя он заинтересовался органическим базисом таких возбуждений и локализовал их в областях рта и ануса, хотя и предполагая, что они могут иметь отношение ко всей поверхности тела. В письме от 6 декабря 1896 года он использовал термин эротогенные зоны,  а в письме от 3 января 1897 года назвал рот «оральным сексуальным органом».
    Аллоэротические аспекты детской сексуальности он открыл любопытным образом: не через ребенка, а через его родителя. Начиная с мая 1893 года, когда Фрейд сделал свое первое заявление об этом Флиссу, до сентября 1897 года, когда он признался в своей ошибке, он придерживался мнения, что существенной причиной истерии является сексуальное совращение невинного младенца со стороны юрослого, чаще всего со стороны его отца; свидетельства аналитического материала казались неоспоримыми. В течение более чем четырех лет он придерживался такой точки зрения, но ему не давала покоя мысль о том, почему эти случаи встречаются так часто. Все это начинало выглядеть так, как если бы многие отцы совершали над своими детьми подобное инцестуозное насилие. Даже хуже того, такие действия являлись обычно перверсными, выбираемыми областями были рот или анус. Фрейд заключил из существования определенных истерических симптомов у его брата и у некоторых из его сестер (не его: nota Ьепё),  что подобное поведение можно, таким образом, инкриминировать его собственному отцу; хотя он тут же добавил, что частота подобных происшествий неоднократно вызывала его подозрения. К концу этого периода в его голову начали закрадываться сомнения, но они неоднократно опровергались свежими свидетельствами. Когда, наконец, ему приснился сон о его американской племяннице Гелле, который ему пришлось истолковать как скрывающий сексуальное желание по отношению к его старшей дочери, ему показалось, что он получил личное доказательство правильности своей теории.
    Однако четыре месяца спустя Фрейд открыл истину относительно данного вопроса: несмотря на инцестные желания родителей к своим детям и даже на встречающиеся время от времени действия такого рода, то, на что ему должно было обратить внимание, являлось часто встречаемыми инцестуозными желаниями детей по отношению к своим родителям, особенно по отношению к родителю противоположного пола. Другая сторона этой картины была от него полностью скрыта. Два первых месяца его самоанализа приоткрыли ее. Он познавал истинность афоризма Ницше: «Наше собственное Я хорошо от нас скрыто: из всех залежей сокровищ ты выкопаешь свое Я последним».
    Даже тогда Фрейд в действительности еще не был готов сформулировать четкую концепцию детской сексуальности. Инцестуозные желания и фантазии являлись более поздними продуктами (вероятно, проявлявшимися в промежутке между восемью — двенадцатью годами), которые отбрасывались назад на экран раннего детства. Они не возникали в раннем детстве. Но в чем Фрейд был уверен в то время, так это в том, что маленькие дети, даже шести- и семимесячные младенцы (!), обладают способностью регистрировать и примитивным образом постигать значение сексуальных актов между их родителями, которых они либо видели, либо подслушали (за этим занятием). Такие переживания приобретали важное значение, лишь когда воспоминание о них оживлялось сексуальными, фантазиями, желаниями или действиями в более поздние годы.
    Поэтому нет сомнения в том, что в течение более пяти лет Фрейд рассматривал детей как невинных объектов инцестуозных желаний и лишь постепенно — и, без сомнения, вопреки значительному внутреннему сопротивлению — пришел к осознанию того, что начиная с этих пор носит название детской сексуальности. Долгое время он ограничивал детскую сексуальность более поздним возрастом, считая, что такие сексуальные фантазии являются проекциями более поздних сексуальных переживаний, накладывающихся на более ранние, и только к концу своей жизни предпочел рассматривать первый год младенчества неясной тайной, окутанной смутно постигаемыми возбуждениями, нежели чем активными импульсами и фантазиями.
    В свете этих соображений мы можем теперь возвратиться непосредственно к его самоанализу. Самое раннее его начало вполне может быть отнесено к тому историческому событию в июле 1895 года, когда Фрейд впервые полностью проанализировал одно из своих сновидений. В последующие за этим годы он несколько раз сообщал Флиссу оезультаты своего самоанализа. Из их переписки мы узнаём, что ранее проводимый им время от времени самоанализ с июля 1897 года становится регулярной процедурой, преследующей определенную цель.
    Естественно возникает вопрос, почему такое решение было принято именно в июле 1897 года. Однако здесь нам снова, вероятно, приходится иметь дело скорее с постепенным усилением давления бессознательных сил, нежели чем с внезапной вспышкой озарения.
    В октябре предшествующего года умер отец Фрейда. Благодаря Флисса за слова соболезнования, Фрейд писал: «Каким-то неясным образом, лежащим за пределами обычного сознания, смерть отца очень глубоко на меня повлияла. Я высоко ценил его и всецело понимал. С присущей ему смесью глубокой мудрости и фантастической беспечности он очень много значил для меня в жизни. С его смертью истекло его время, но внутри меня это трагическое событие заново пробудило все мои ранние чувства. Сейчас я ощущаю себя полностью раздавленным».
    Фрейд говорил, что именно это переживание привело его к работе над «Толкованием сновидений»,  которая совпала с первым или с двумя первыми годами его самоанализа. Можно с полным основанием связывать два этих события друг с другом. Во вступлении ко второму изданию, написанному в 1908 году, Фрейд сказал, что до конца осознал причастность к этому смерти его отца лишь после окончания данной книги. «Это само мне открылось как кусок самоанализа, как моя реакция на смерть отца; то есть как реакция на самое важное событие, на самую мучительную потерю в жизни мужчины».
    В феврале следующего года Фрейд в одном из писем к Флиссу упоминает об инкриминировании отцу актов совращения, а три месяца спустя его собственное инцестуозное сновидение положило, по его словам, конец его сомнениям относительно истории о совращении. Однако это письмо сопровождала рукопись, в которой он объявлял о враждебности детей, которые позднее стали невротичными, к родителю своего пола — самый первый намек на эдипов комплекс. Две эти точки зрения явно существовали у него одновременно.
    В середине апреля Фрейд встречался с Флиссом в Нюрнберге и десять дней спустя послал ему описание своего сновидения вместе с его анализом, который обнаруживал бессознательное негодование и враждебность против Флисса. По всему чувствовалось, что Фрейд находился в состоянии эмоционального смятения, ибо письмо, написанное им четыре дня спустя, содержало следующее: «Мое выздоровление может прийти ко мне лишь через работу в области бессознательного; я не могу справиться со своей болезнью с помощью одних лишь сознательных усилий». Возможно, это первый намек на понимание Фрейдом того, что ему следует предпринять личный психоанализ, хотя потребовалось еще два месяца, прежде чем он пришел к этому решению.
    Затем последовал период апатии и «интеллектуального паралича такой интенсивности, какая мне и не снилась». Фрейд описал, как он проходил через невротическую фазу: «Причудливое состояние психики, непонятное сознанию: неясные мысли и замаскированные сомнения, и только редко встречались просветы». Каждая строчка, которую он писал, была для него мучением, а неделю спустя он заявил, что его сопротивление писанию действительно является патологическим; однако вскоре он открыл, что его поводом было воспрепятствовать переписке с Флиссом. Затем следует мучительный отрывок, ранее процитированный нами из его письма от 7 июля, где он говорит о сопротивлениях в глубочайших глубинах его невроза, в который некоторым образом вовлечен Флисс. Однако, добавляет он более бодрым тоном, нечто стоит на грани возникновения. «Мне кажется, я в какой-то куколке, и одному небу известно, что за создание оттуда вылетит».
    Вскоре после этого Фрейд присоединился к своей семье в Аусзее и в письме от 14 августа пишет о своем самоанализе, который, по его словам, идет «как никогда трудно». «Но его следует довести до конца; и, более того, он составляет необходимое дополнение к моей (терапевтической) работе». Часть его истерии уже исчезла. Он ясно осознавал, что его собственные сопротивления препятствовали ему в этой работе.
    В письмах от 3, 4 и 15 октября Фрейд сообщает детали прогресса своего анализа. Он уже осознал, что его отец был невиновен и что он перенес на него собственные мысли. К нему возвратились воспоминания сексуальных желаний по отношению к матери, порожденные тем случаем, когда он видел ее обнаженной. У нас есть отчет о его детской ревности и ссорах и повторно сделанные открытия относительно его старой няньки, которой он приписывает большинство своих затруднений; вновь обретенное воспоминание о том, как она мыла его в красной  воде, в которой до этого вымылась сама, является особенно убеждающей деталью. В последнем из этих писем Фрейд рассказывает о том, как он расспрашивал мать о своем раннем детстве. Таким путем он получил объективное подтверждение истинности своих аналитических находок, а также, например, некоторые сведения относительно своей няньки, которые прояснили существовавшую в его голове путаницу. Фрейд заметил, что его самоанализ обещает дать ему неоценимый материал, если он будет завершен до конца. Фрейд уже открыл в себе страсть к матери и ревность к отцу; он был уверен, что это общечеловеческая характерная черта и что посредством нее можно понять могущественное воздействие легенды об Эдипе. Он даже добавил к этому соответствующую интерпретацию трагедии Гамлета.
    Преодоление своих собственных сопротивлений дало Фрейду намного более ясное представление относительно сопротивлений его пациентов, и теперь он мог гораздо лучше понимать изменения в их настроении. «Я нахожу здесь все, что я наблюдал у своих пациентов: есть дни, когда я брожу подавленный, потому что ничего не понял из сновидений, фантазий или настроений дня, и есть другие дни, когда вспышка молнии вносит связь в картину, и то, что было прежде, раскрывается как приготовление к настоящему».
    Естественно, что самоанализ Фрейда не решил сразу все проблемы. В его последующих письмах встречаются описания вариаций в его прогрессе: оптимизм чередуется с пессимизмом, обострением симптомов и тому подобным. В последующий год или два сам его невроз и соответствующая зависимость от Флисса, по-видимому, были еще более интенсивными или более явными, но решимость Фрейда биться до конца ни разу не была поколеблена, и в конечном счете он победил. В его письме от 2 марта 1899 года мы читаем, что проведенный самоанализ принес ему колоссальную пользу и что теперь он намного более нормален, чем четыре или пять лет тому назад.
    Если вообще возможно говорить о каком-либо завершении психоанализа, в большей или меньшей степени, то было бы неразумно ожидать, что самоанализ Фрейда, лишенного помощи объективного аналитика, проводимый без неоценимой помощи, получаемой посредством исследования проявлений переноса, также являлся завершенным. Возможно, у нас в дальнейшем будет повод для высказывания предположения о том, как его незавершенность могла повлиять на некоторые из заключений Фрейда.
    В начале этой главы указана лишь дата начала проведения Фрейдом самоанализа. Причина этого заключается в том, что, как мне сказал сам Фрейд, он никогда не прекращает себя анализировать, посвящая этой цели ежедневно перед сном полчаса. Э^го является еще одним примером его безупречной целостности.
   
            Глава 15
     Личная жизнь (1890–1900)
    
    Переписка с Флисом многое добавляет к тому, что нам известно из других источников относительно образа жизни Фрейда, его привычек и общих обстоятельств жизни в этот период. Даже тривиальные детали, упомянутые случайно, такие, например, как его посещение цирюльника, указывающее на необычную заботу Фрейда, имевшего бороду, о своей внешности; или питаемое им отвращение к некоторым блюдам, таким, как курица и цветная капуста, часто заставлявшее его есть отдельно от семьи; или появление в его доме в 1895 году телефона — все эти вещи помогают нам полнее узнать личную жизнь Фрейда.
    Более просторная квартира на Берггассе, в которую Фрейд переехал в конце лета 1891 года, была недостаточно велика для быстро растущей семьи, поэтому в 1892 году Фрейд снял другую квартиру. Она находилась в цокольном этаже того же самого дома и имела дополнительный выход в небольшой, но приятный сад. В ней было три комнаты, которые использовались, соответственно, как приемная, комната для консультаций и рабочий кабинет Фрейда, так что Фрейд имел теперь возможность спокойно сосредоточиться. Такое расположение комнаты сохраняли вплоть до 1907 года.
    В одном из писем Фрейд сообщает, что чаще всего его можно найти либо в комнате для консультаций, либо наверху в детской. Он, несомненно, являлся любящим отцом, и в его письмах к Флиссу можно встретить немало упоминаний о его детях. Все они выросли крепкими, здоровыми людьми, но в детстве переболели, казалось, всеми известными медицине инфекционными заболеваниями. Их болезни служили источником постоянного беспокойства, так как следует иметь в виду, что многие из таких заболеваний, как скарлатина, дифтерия, тонзиллярная ангина и тому подобные, являлись в то время намного более опасными, чем в наши дни, и правильный уход за больными был единственной доступной формой лечения.
    Несмотря на другие дела, поглощавшие у Фрейда массу времени, он, как образцовый отец семейства, ставил на первое место проблемы своих родственников. Нельзя забывать и о том, что ему приходилось оказывать материальную помощь своим родителям и сестрам. Его брат Александр также оказывал посильную помощь своей семье, но иногда даже ему приходилось занимать деньги (у Флисса).
    Самым любимым увлечением Фрейда являлись шахматы. У него почти не оставалось времени на свое хобби, требовавшее большой концентрации внимания, поэтому к пятидесяти годам он вообще отказался от игры в них, предпочитая использовать время более продуктивно. Иногда, когда выдавалась свободная минутка, он раскладывал пасьянс, и была одна игра в карты, которая доставляла ему истинное наслаждение. Это была старая венская игра в карты для четырех человек, называемая тарок. Он увлекся ею в 90-е годы (возможно, еще раньше); позднее это занятие приобрело форму традиции, и каждый субботний вечер благоговейно посвящался ему. Душой небольшой компании являлся профессор Кёнигштейн (офтальмолог, использовавший одним из первых в своей практике кокаин), в чьем доме регулярно и собирались игроки вплоть до смерти хозяина в 1924 году.
    Фрейд редко посещал театр или оперу. Причем он ходил только на оперы Моцарта, единственное исключение делалось для «Кармен».  Время от времени он также посещал общественные лекции. Так, он получил огромное удовольствие, прослушав лекцию, посвященную Марку Твену, одному из его любимых писателей.
    У него было развлечение более общего социального типа. В 1895 году, когда проявляемый по отношению к нему профессиональный остракизм действовал на него удручающе, Фрейд искал близкую себе по духу мужскую компанию. Он нашел такую компанию в еврейском клубе, называвшемся «Бнай Брит», членом которого он оставался до конца своих дней. Он посещал общественные и культурные собрания клуба каждый второй вторник и время от времени сам читал там лекции.
    Фрейд испытывал страсть к древним вещам. Она удовлетворяла и его эстетические потребности, и его постоянный интерес к источникам цивилизации, как и ко всем человеческим сферам деятельности. Это определенно было его единственным экстравагантным увлечением, если можно так сказать. В письме от 20 августа 1898 года Фрейд рассказывает Флиссу, что купил в Инсбруке римскую статуэтку. Затем он с наслаждением читает Griechische Kulturgeschichte («Историю греческой культуры»)  Буркхардта и отмечает аналогии со своими психоаналитическими открытиями: «Моя любовь к предыстории во всех человеческих проявлениях остается той же самой». Когда он сделал себе подарок, купив «Илиаду»  Шлимана, его особенно заинтересовал рассказ Шлимана о своем детстве, которой автор дает в предисловии, и его ранние мысли, завершившиеся позднее открытием погребенной Трои. «Этот человек был счастлив, когда нашел сокровища Приама, так как лишь удовлетворение детского желания приносит нам счастье». Более формальным образом он высказал ту же самую мысль в одном своем раннем письме: «Я прилагаю определение счастья. Счастье есть последующее выполнение доисторического желания. Вот почему богатство приносит так мало счастья: деньги не являлись детским желанием».
    Начало лета в Вене часто бывает очень жарким. По этой причине во многих учебных заведениях Вены летние каникулы начинались раньше, в конце июня. Обычно семьи, имевшие детей, точнее мать и дети, проводили два-три месяца за городом. Глава же семьи продолжал работать, навещая свою семью время от времени. Семья Фрейда в этом плане не отличалась от других венских семей. Правда, нельзя сказать, что это было лишь слепым следованием обычаю. Фрейд был уверен, что для того, чтобы снять напряжение от работы, необходим длительный отдых для восстановления сил, тогда и качество работы будет значительно выше. Затем, в конце концов, в жизни человека должно быть некоторое чистое удовольствие, а для Фрейда мало что могло сравниться с наслаждением великолепными видами и с посещением новых мест. В душе Фрейд испытывал дихотомию, раздиравшую его сердце между севером и югом.
    Высокие идеалы долга говорили в пользу севера. Например, там находился Берлин с его непрекращающейся активностью и неослабевающим импульсом к достижению. Но для удовольствия, счастья и чистого интереса юг был предпочтительнее. Фрейда привлекали его мягкая природа и красота, его теплое солнце и лазурное небо, а кроме всего прочего, именно на юге находились все свидетельства ранних стадий развития человечества: для Фрейда, как и для многих других, все это представляло неодолимое очарование.
    Фрейд имел обыкновение отправлять свою семью на отдых в июне или даже в мае, а сам продолжал напряженно работать до середины июля. В конце каждой недели он навещал семью. К своей работе он приступал обычно в середине сентября. Фрейд любил путешествовать с женой или кем-либо из родственников. Когда он уезжал с женой, его сестра Роза (до своего замужества) оставалась в доме Фрейда, чтобы присмотреть за детьми и за их няней. Фрейд плохо переносил летнюю жару, но это было единственное время, когда, оставаясь в доме один, он мог полностью отдаться своей работе. Вечера он обычно проводил со своими друзьями. В то время круг его знакомств значительно расширился, хотя нельзя сказать, что он отличался большим разнообразием, ибо почти все его знакомые являлись еврейскими врачами. Позднее Фрейд говорил об этом времени как о 10 годах изоляции, но это следует понимать только применительно к его научной, а не к его общественной жизни.
    К 1896 году его вакационные планы стали намного более честолюбивыми. Впервые его семье предоставилась возможность отдохнуть в Аусзее, в Штирии. Фрейд планировал на этот раз длительный отдых. Хотя в апреле он встречался на трехдневном «конгрессе» с Флиссом в Дрездене, он имел еще одну встречу с ним в Зальцбурге в последнюю неделю августа, после того как провел месяц отдыха со своей семьей. После этого он присоединился к своему брату Александру в Штейнахе и путешествовал с ним через Болонью в Венецию. Они пробыли там всего лишь два дня, а затем, после остановки на несколько часов в Падуе, отправились в Болонью. Этот город понравился Фрейду, и он провел в нем три дня. В последний день пребывания там он предпринял экскурсию в Равенну и Фаенцу; причем Равенна произвела на него меньшее впечатление, чем можно было бы ожидать. Затем он провел великолепную неделю во Флоренции, где был захвачен «сводящим с ума волшебством» ее красот. У Фрейда была необычно развитая способность к быстрой ассимиляции, и эта неделя, должно быть, дала ему то, на что у других уходит месяц отпуска. Среди других его открытий был музей Галилео Галилея в Торре-дель-Галло за пределами города. Там он убедил владельца музея, графа Галетти, который занимал верхний этаж дома, сдать им на четыре дня три комнаты, где они и провели время рядом с бесценными сокровищами, любуясь из окон великолепным видом на Флоренцию. Этот вакационный период, вероятно, был самым длинным в его жизни; его не было в Вене два месяца. А в 1897 и в 1898 годах Фрейд вновь предпринял турне по Европе.
    В 1899 году его семья провела первый из многих летних периодов на большой уютной вилле под названием «Риемерлеен» около Берхтесгадена в Баварии. Летом этого года он написал большую часть своей книги: «Толкование сновидений»,  заключительная, самая трудная часть ее, писалась в зеленой беседке в саду этого дома. Его последний приятный «конгресс» с Флиссом состоялся в апреле в Инсбруке и, без сомнения, послужил стимулом для продолжения его великой работы, которая довольно сильно затянулась. Закончив эту книгу, Фрейд возвратился в Вену на третьей неделе сентября, после 32-часового «путешествия» через затопленную сельскую местность.
    Фрейд никогда не прерывал контакта с женой, даже когда находился вдали от нее и детей, посылая ежедневно домой почтовые открытки или телеграммы, а раз в несколько дней — длинные письма. Он коротко описывал то, что повидал, время от времени добавляя к описанию увиденного свои комментарии. То угрюмое расположение духа, которому он был подвержен в другое время, по всей видимости, полностью исчезало в его вакационный период. Очевидно, Фрейд торопился наслаждаться жизнью, пытаясь наверстать то, что было упущено в юности. Для сведения скажем, что из всех мест, которые он посетил в Италии, его самыми любимыми местами, после Венеции и Флоренции, были Бергамо, Болонья и Брешиа.
    Хотя Фрейд путешествовал более чем скромным образом, гостиницы и дилижансы стоили определенных денег. В эти годы Фрейду приходилось содержать дюжину людей, помимо своей домашней прислуги, поэтому денежный вопрос все время оставался для него актуальным. Отношение Фрейда к деньгам всегда было реалистичным: деньги нужны для того, чтобы их тратить, но тем не менее к ним следует относиться серьезно.
    В его переписке с Флиссом до 1896 года едва ли найдется какая-либо ссылка на его заработки от практики. В это время он начал ощущать последствия изоляции со стороны своих коллег, вызванной его сенсационными взглядами на сексуальность. Например, мы знаем, что в мае 1896 года его приемная оставалась пустой. Вплоть до конца ноября дела шли плохо, но в декабре он работал по 10 часов в день и зарабатывал 100 гульденов (тогда 8 фунтов) в день, как раз ту сумму, которая была ему необходима для материального благополучия его семьи; в это время он был «чертовски усталым и умственно бодрым». Так продолжалось некоторое время. Постепенно он становился известным врачом. Вернике послал ему одного пациента, у него также лечился один пациент из Будапешта и еще один из Бреслау (февраль 1899 года). Но вечерами, проработав 12,5 часов, он «валился подобно спиленному дереву». В последнюю неделю он заработал 700 гульденов, но «даром ничего не дается. Становиться богатым, должно быть, очень трудно».
    В своем знаменитом письме (21 сентября 1897 года), в котором Фрейд заявляет, что обманулся в своей теории совращения, одной из расстраивающих причин этого была та, что его этиологическая теория является неверной, он более не уверен в том, что может вылечить неврозы, от чего зависело его благополучие. Однако его теория сновидений абсолютно не затронута: «Какая жалость, что человек не может зарабатывать себе на жизнь посредством толкования сновидений». Уже в следующем месяце подтвердилось его плохое предчувствие. У него осталось только двое бесплатных пациентов, кроме него самого: «Итого в сумме трое, но они не приносят никакого дохода». В течение года дела шли плохо; он не мог уехать из Вены, так как не мог себе позволить ни одного дня отдыха. Однако в октябре следующего года (1898) он снова много работал, занимаясь психоанализом по 11 часов в день. Нанеся утром два профессиональных визита, он начинал работу в 9, и после перерыва на полтора часа в середине дня заканчивал ее в 9 часов вечера. А затем он занимался своей книгой «Толкование сновидений»  перепиской и самоанализом. Два месяца спустя его заработок упал до 70 гульденов в день, но еще через месяц он снова зарабатывал 100 гульденов в день за свою 12-часовую работу. К маю его работа сократилась до двух с половиной часов в день, а в октябре этого года Фрейд писал, что его заработки в последние шесть месяцев были недостаточными для покрытия семейных расходов.
    Фрейда не покидало одно честолюбивое желание — сделать открытие. Вероятно, мотивом к этому послужило желание стать достаточно состоятельным, чтобы иметь возможность путешествовать. Общественное и профессиональное продвижение почти ничего для него не значило, кроме, возможно, шанса достичь большей независимости; он жаловался, что его заработок зависит от людей (коллег), которых он презирал. Все общество в Вене пропитано некоторого рода снобизмом, равного которому больше нигде не встретишь. Вопросы репутации и способности полностью подчинены простому вопросу титула, а иерархия титулов чрезвычайно огромная и запутанная. Особенно заметно это проявлялось в медицинских вопросах. Считалось неким общественным падением лечиться у практикующего врача, каким бы умелым он ни был, для тех, кто мог себе позволить платить за лечение приват-доценту.  А сливки медицинской практики текли к тем врачам, которые обладали завидным званием профессора. Фрейд от всего сердца должен был ненавидеть заведенные порядки, однако не мог не признавать, что профессорское звание дает экономическую стабильность. Именно по этой причине он приветствовал бы получение такого звания. История его продвижения к этому проливает яркий свет на Вену тех дней.
    В январе 1897 года (к тому времени он уже 12 лет являлся приват-доцентом)  Фрейд писал, что слухи о том, что его еще раз обошли молодые коллеги, нисколько не задели его самолюбие, но благодаря им может ускориться его окончательный разрыв с университетом. Однако в следующем месяце он сообщает нам о своем разговоре с Нотнагелем, который сказал Фрейду, что он (вместе с Краффт-Эбингом и Франкль-Гохвартом) выдвигает кандидатуру Фрейда на соискание звания экстраординарного профессора, и, если совет факультета не согласится на это, они полны решимости направить эти рекомендации в министерство. Он добавил, однако: «Знаете, существуют дополнительные трудности; возможно, нам не удастся добиться ничего большего, чем „поставить ваше имя на обсуждение“». Фрейда радовало лишь то, что он мог сохранить о них свое мнение как о «порядочных людях».
    Из этого ничего не получилось. Одно антисемитское настроение в официальных кругах само по себе оказалось бы решающим, а репутация Фрейда в вопросах секса не увеличивала его шансы. Великолепная работа, проведенная им по неврологии, благодаря которой он получил известность в Европе, и его известность в Европе как невролога ничего не значили в противовес таким соображениям. В течение трех лет (с 1897 по 1899 год) список кандидатов на присвоение профессорского звания, в котором значилось и имя Фрейда, по разным причинам отклонялся от рассмотрения. Но в 1900 году этот список был рассмотрен комиссией, утвердившей всех, кроме Фрейда. Тем не менее Фрейд был рад, что его друг Кёнигштейн наконец-то получил это звание.
    Прошло четыре года, в течение которых Фрейд не предпринимал никаких шагов в этом направлении. Затем Фрейд отправляется в Рим, после посещения которого, согласно его словам, его наслаждение жизнью возросло. Одиночество, без сомнения, приносило Фрейду чувство превосходства, но он дорогой ценой платил за это. Он решил «стать как другие люди», спустившись со своего пьедестала на землю. Поэтому Фрейд решил навестить своего старого учителя Экснера. Экснер вел себя по отношению к нему очень грубо, но в конце концов открыл Фрейду, что кто-то лично оказал давление на министра против Фрейда, и посоветовал ему найти влиятельного покровителя. Не долго думая, Фрейд назвал имя одной из своих бывших пациенток, Элизы Гомперц, жены того человека, для которого 20 лет тому назад он осуществил перевод «Эссе» Джона Стюарта Милля; Гомперц ранее вместе с фон Хертелем являлся профессором филологии; в настоящее время фон Хертель стал министром образования. Эта дама когда-то очень помогла Фрейду, но старых рекомендаций было недостаточно. Поэтому Фрейд написал Нотнагелю и Краффт-Эбингу, которые не замедлили оказать ему в этом услугу. Но из этого снова ничего не получилось.
    Когда одна из пациенток Фрейда, фрау Мария фон Ферстель, жена дипломата, услышала об этом, то сразу же решила «вступить в соревнование» с фрау Гомперц. Она не успокоилась, пока лично не познакомилась с министром и не заключила с ним сделку. Он очень желал заполучить одну картину Беклина («Руины замка») для недавно открывшегося современного Музея искусств, а этой картиной обладала ее тетя, фрау Эрнестина Торш. Потребовалось три месяца, чтобы заполучить эту картину от старой дамы, но в конце концов за званым обедом министр любезно объявил фрау Ферстель, что она первая из всех, кто слышит, что он послал требуемый документ на подпись императору. На следующий день она ворвалась в кабинет Фрейда с криком: «Ich hab i gemacht»  («Я это сделала»). 
    Легко можно себе представить чувства, охватившие Фрейда. По этому поводу он написал Флиссу, что до сих пор был самым большим глупцом, потому что, зная обычаи венского света, ему следовало бы добиться этого несколько лет тому назад. Во всяком случае, это доставило ему некоторое развлечение, и он написал Флиссу — в последнем письме их переписки: «Население обширно участвует в поздравлении. В данное время на меня сыплются поздравления и букеты в таком количестве, как если бы Его Величество официально признал роль сексуальности, совет министров подтвердил важность сновидений, а необходимость психоаналитического лечения истерии прошла голосование в парламенте большинством в 2/3 голосов».
    Эта нелепая история принесла ожидаемые результаты. Те его знакомые, которые раньше при встрече отворачивались от него, теперь кланялись ему, завидя даже издалека, друзья его детей вслух выражали свою зависть, но единственная вещь, которая действительно имела значение, — это то, что в его практике произошел решительный поворот к лучшему. Он стал если не респектабельным, то, по крайней мере, уважаемым. Так получилось, что этот случай совпал с другим поворотным пунктом в жизни Фрейда, его выходом из продолжавшейся в течение многих лет интеллектуальной изоляции. Вокруг него начали собираться последователи, которые всегда знали его просто как «герра профессора», и недалеко было то время, когда внешний мир серьезно воспримет его психологическую работу.
    Это изменение в звании не внесло никакого существенного изменения в занимаемое Фрейдом университетское положение. Как и ранее, когда он был приват-доцентом,  ему позволялось читать лекции в университете, хотя он не был обязан это делать. Он свободно пользовался этим своим правом (хотя и не регулярно) вплоть до начала первой мировой войны. Они читались два раза в неделю, по четвергам и субботам. Кроме меня есть еще другие люди, которые помнят привилегию посещения этих лекций. Он был замечательным лектором. Его лекции всегда сопровождались присущим ему особым ироничным юмором того типа, который мы много раз встречали в цитируемых нами отрывках из его работ. Он всегда говорил тихим голосом, возможно, потому, что при напряжении его голос становился довольно резким, но всегда говорил чрезвычайно отчетливо. Он никогда не пользовался какими-либо записями, он также редко тщательно готовился к лекции, большей частью полагаясь на вдохновение. Я помню, как однажды, сопровождая его на лекцию, я спросил у него, какой теме будет посвящена его лекция сегодня, и услышал в ответ: «Если бы я только знал! Мне приходится оставлять это своему бессознательному».
    Он никогда не старался говорить красиво, но говорил доверительным тоном и доходчиво, желая, таким образом, достичь большего контакта с аудиторией. Чувствовал ось, что он обращается к нам, и кое-что из такой его личной манеры ведения лекций отражено в тех из его лекций (прочитанных им позднее), которые были опубликованы. В этом не было какого бы то ни было налета снисходительности или намека на учительство. Считалось, что аудитория состоит из высокообразованных людей, которым он хочет сообщить некоторые из своих последних опытов. После проведения лекций не было никакого их обсуждения, кроме личного.
    По мере того как его деятельность стала приобретать все большую популярность, возникла опасность, что такая приятная интимность ведения лекций будет нарушаться из-за большого числа присутствующих на них. Один раз в начале сессии к нему на лекцию пришла большая группа студентов. Фрейд был явно раздражен и, угадывая мотивы их прихода, произнес: «Если, леди и джентльмены, вы пришли сюда в таком большом количестве в надежде услышать что-нибудь сенсационное или даже непристойное, остальные уверят вас, что я позабочусь о том, чтобы эти ваши усилия не стоили того». В следующий раз аудитория уменьшилась на треть. В последующие годы Фрейд контролировал ситуацию, не пуская на лекцию никого без карточки, которую он давал только после личной беседы.
    Насколько существенно отличался образ работы Фрейда от чисто интеллектуальной деятельности, такой, которая имеет место у многих математиков и физиков, получаешь яркое представление из его собственных записей. Из них становится ясно, что, особенно в его формирующие годы, он продвигался вперед почти исключительно благодаря бессознательным силам и очень во многом находился в их власти. Восприятие Фрейда менялось в широком диапазоне. Он переходил от настроений, когда он ясно осознавал создаваемые им концепции, к настроениям, когда он испытывал внутренние запреты, а его разум был абсолютно инертным и притуплённым. Например, он писал в 1897 году: «Новые идеи, которые приходили мне в голову во время моего состояния эйфории, иссякли; они более не приходят ко мне, и я жду, когда они возродятся заново. В моей голове толпились мысли, дававшие надежду привести меня к чему-то определенному, которые казались объединяющими нормальные и патологические, сексуальные и психологические проблемы, а теперь они исчезли. Я не пытаюсь их удержать, так как знаю, что и их появление, и их исчезновение в сознании не являются реальным выражением их предназначения. В дни, подобные вчерашнему и сегодняшнему, внутри меня все спокойно, и я чувствую себя страшно одиноко… Я должен ждать, пока нечто не шевельнется во мне, и я смогу ощутить это движение. Поэтому я часто мечтаю целые дни напролет». В одном случае, произошедшем позднее, когда он был очень угнетен по поводу своей клинической работы, он сказал: «Я вскоре нашел для себя невозможным продолжать эту действительно трудную работу, когда нахожусь в плохом настроении и охвачен сомнениями. Каждый пациент является для меня мучением, когда я не в себе и в подавленном настроении. Я действительно полагал, что мне придется покориться. Я помог себе путем отказа от всякого сознательного умственного усилия, чтобы ощупью прокладывать себе путь в глубь этих загадок. С этих пор я, возможно, делаю свою работу более умело, чем когда-либо ранее, но едва ли знаю сам, что я в действительности делаю».
    В письме от 2 февраля 1899 года он делится с Флиссом своим ощущением поглощенности чрезмерной работой, «ради которой приходится отдавать все силы мысли и которая постепенно поглощает все другие способности и возможность получать впечатления — разновидность неопластического вещества, которое просачивается в человеческую природу, а затем заменяет ее. Со мной происходит даже еще большее. Для меня работа и заработок идентичны, так что я целиком стал каким-то. раковым новообразованием. Сегодня мне предстоит идти в театр; это смешно, как будто можно что-либо пересадить на раковое новообразование. К такому новообразованию ничего нельзя прилепить, и мое существование с недавних пор походит на жизнь такой опухоли». Все это имело место, когда он был занят работой над книгой «Толкование сновидений»,  Тиран его бессознательного заставлял его тяжело работать над этим бессознательным, и он настолько полно являлся его рабом, что мог лишь протестовать против этого. Он сделал довольно схожее замечание тремя годами ранее: «Я питаю надежду, что до конца жизни буду обеспечен научными интересами. Ибо, исключая эти интересы, я не являюсь более человеческим существом».
    Он писал в 1899 году: «Я могу абсолютно ясно различать в себе два различных интеллектуальных состояния: одно, в котором я веду очень подробные записи всего, что говорят мои пациенты, и даже делаю открытия во время (терапевтической) работы, но, кроме этого, не могу размышлять или делать какой-либо иной работы; и другое состояние, в котором я делаю выводы, пишу заметки и свободен даже заинтересоваться другими вещами, но в котором я в действительности не ведаю того, что делает моя рука, и не обращаю особого внимания на то, что происходит с моими пациентами».
    В последующие годы произошло изменение в его образе работы. Так, в одном из писем к Абрахаму в 1914 году он писал: «В прошедшие годы у меня был иной образ работы. Я имел обыкновение ждать, пока мысль ко мне придет. Теперь я прохожу половину пути ей навстречу, хотя и не знаю, нахожу ли я ее сколько-нибудь быстрее».
    Его изменения в настроении едва ли хоть сколько-нибудь находились под его сознательным контролем. Сам он так выразил это: «Я никогда не был способен руководить работой своего интеллекта, поэтому время моего досуга абсолютно потеряно».
    Его настроения, без сомнения, в основном вызывались неизвестными сдвигами в его бессознательных процессах. На них также влияли определенные сознательные факторы: загрузка практической работой и различные беспокойства по поводу его экономического положения. Правда, существует очевидная связь между этими двумя процессами, но они ни в коем случае не являются идентичными. Фрейд нуждался в стимуляции, получаемой от своей работы, и не умел использовать свободное время, которое у него иногда появлялось в связи с отсутствием работы. Когда он принимал десять пациентов в день, то говорил, что это, возможно, слишком много, но: «Я делаю самые большие успехи, когда у меня очень много работы». Однако здесь важно отметить следущее: счастье и благосостояние не влияли на продуктивность его работы, которая зависела от довольно неприятного, бушующего внутри расстройства. Сам он так высказал это: «Я был очень ленив, так как не возникало умеренного количества несчастья, необходимого для интенсивной работы».
    Настроения Фрейда оказывали схожие воздействия на присущие ему способности к написанию. Несмотря на свойственные ему беглость речи и ясность стиля, его уверенность в своей способности хорошо писать была подвержена довольно частым колебаниям, и в этом отношении Флисс являлся довольно строгим критиком. Так же, как его способность к работе довольно существенно нуждалась в определенной степени несчастья — не слишком большого, но и не слишком малого, — его способность к писанию требовала того же. Забавный отрывок, который относится к одной из частей его книги «Толкование сновидений»,  сообщает нам следующее: «Мой стиль в этом отрывке является плохим, так как я слишком хорошо чувствовал себя физически; для того, чтобы хорошо писать, мне следовало быть до некоторой степени несчастным».
    В эти годы Фрейд очень много читал, о чем свидетельствует его библиотека. Он, конечно, давно уже с головой ушел в немецкую классику и часто ее цитировал. В его переписке время от времени встречаются ссылки на те книги, которые он читал, но они могли воспроизвести лишь частицу того, что он в действительности прочел. Среди множества книг, упоминаемых им, есть книги Готфрида Келлера, Якобсена, Мультатули, Ги де Мопассана, Клейнпауля, Данте, Вазари («Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих»)  К. Ф. Мейера, Фридьюнга («Борьба за господство в Германии»),  Лайстнера («Загадка Сфинкса»), «Илиада»  Шлимана. Когда он читал пьесу Шницлера «Парацельс»  то сказал следующее: «Я был изумлен, видя, что такой писатель знает об этих вещах».
    Его наблюдение (уже ранее сделанное французскими исследователями), что все классические симптомы истерии, перечисленные Шарко, уже были полностью описаны за сотни лет до него писателями в припадке одержимости, привело Фрейда к интенсивному чтению литературы XVI–XVII веков на эту тему; это явилось окончательным доказательством того, что эти симптомы не могут быть результатом предположения, проистекающего от какой-либо нынешней медицинской теории. Одна из причин его недовольства тем, что ему приходится работать над своей монографией для Нотнагеля, заключалась в том, что она отнимала его время, когда он хотел изучать «Молот ведьм»  Фрейда особенно поразил тот факт, что те сексуальные извращения, которые дьявол практиковал на своих поклонниках, были идентичны тем историям, которые рассказывали ему его пациенты о своем детстве, и он мимоходом высказал предположение о том, что такие извращения являются унаследованным остатком древнего семитского полурелигиозного сексуального культа. Мы видим здесь, что Фрейд довольно рано стал придерживаться точки зрения Ламарка, которую разделял впоследствии на протяжении всей своей жизни.
    Кое-что еще может быть сказано о жизненных целях Фрейда в это десятилетие, как непосредственных, так и более отдаленных. Кроме мирского желания быть хорошо обеспеченным для того, чтобы быть независимым и иметь возможность путешествовать, у Фрейда имелось честолюбивое желание включить свои открытия о вытеснении и т. п. в состав психопатологии, а затем повсеместно ввести эти идеи в обычную психологию, которая посредством этого трансформируется в новую науку, которая будет называться мета психологией.
    Природа такого честолюбия была довольно ясна Фрейду. Уже за месяц до появления «Очерков об истерии» он  писал: «Человек, подобный мне, не может жить без какого-либо любимого занятия, без поглощающей страсти: фактически, если использовать выражение Шиллера, не может жить без тирана, и именно таким тираном стала моя страсть. Ибо, служа ей, я не знаю меры. Этой страстью является психология, которая была для меня далекой заветной целью, и теперь, когда я вошел в близкий контакт с неврозами, она стала намного ближе. Две цели не дают мне покоя: первая — как будет выглядеть теория психических функций, если ввести в нее количественные соображения, разновидность экономического рассмотрения нервной энергии; и вторая — извлечь из психопатологии то, что она может дать для обычной психологии».
    В 1896 году он писал Флиссу: «Если нам обоим будет отпущено еще несколько лет спокойной работы, мы непременно оставим после себя нечто, что оправдает наше существование. При этой мысли я чувствую в себе силы для того, чтобы терпеливо переносить все ежедневные огорчения и нелегкий труд. В молодости я не стремился ни к чему иному, кроме как к философскому знанию, а теперь нахожусь на пути к удовлетворению этого страстного желания путем перехода от медицины к психологии. Мне приходилось заниматься терапией против своей воли».
    В эти годы Фрейд, по всей видимости, не питал больших надежд на то, что проживет долгую жизнь. На него, очевидно, оказало влияние предсказание Флисса о том, что он умрет в возрасте 51 года, и его собственные сомнения по поводу состояния своего сердца. Но, возможно, его замысел сможет быть осуществлен: «Дай мне еще десять лет, и я закончу теорию неврозов и новую психологию». Однако год или два спустя размышления о громадности такой задачи заставляют его «ощущать себя стариком. Если установление столь немногих положений, которые нужны для решения проблемы неврозов, необходимо требует такой огромной работы, энергии и преодоления столь многих ошибок, как могу я надеяться охватить хотя бы мельком, на что я однажды необоснованно рассчитывал, всю совокупность психического функционирования?» В этом контексте можно процитировать его полусерьезное, но очень интересное описание себя, которое он дал в 1900 году:
    
     Ты часто слишком высоко меня ценишь. Ибо я, по существу, не являюсь человеком науки, я не являюсь ни наблюдателем, ни экспериментатором, ни мыслителем. Я не кто иной, как темпераментный конкистадор — искатель приключений, если ты захочешь перевести это слово, — со всем тем любопытством, смелостью и упорством, которые присущи этому типу. Такие люди обычно очень высоко ценятся, если достигают успеха, то есть если они действительно открывают нечто; в противном случае они отбрасываются в сторону. И это не является абсолютно несправедливым.
    
    Он часто высказывал свое мнение, что мало вероятно какое-либо признание его (столь много стоивших ему) трудов при жизни, если их вообще когда-либо признают. «Никакой критик… не сможет острее меня увидеть диспропорцию между моими проблемами и решениями, и я потерплю справедливое наказание в том, что ни одна из не открытых еще областей умственной жизни, в которые я вступил первым из смертных, не будет носить мое имя или следовать сформулированным мною законам».
    Может так случиться, что, возможно, лет через 50 какой-либо более поздний исследователь сделает те же открытия, и тогда его имя будет упоминаться, возможно, как имя первого пионера в этой области. По всей видимости, эта мысль абсолютно его не удручала. Что имело значение, так это возможность достижения своей цели ради его собственного удовлетворения.
   
            Глава 16
     Толкование сновидений (1895–1899)
    
    По общему мнению, «Толкование сновидений » является главной работой Фрейда, той его работой, по которой его имя, вероятно, будет помниться дольше всего. Фрейд, по всей видимости, разделял такую точку зрения. Он писал в своем предисловии к третьему английскому изданию этой книги: «Подобное прозрение выпадает на долю человека лишь раз в жизни». Эта работа является превосходным образцом просветления ума, ибо открытие того, что представляют из себя сновидения, было сделано абсолютно непреднамеренно — можно сказать, случайно, — когда Фрейд занимался исследованием смысла психоневрозов.
    Я спросил его однажды, какие из его трудов ему больше всего нравятся, в ответ на это он снял с полок книги «Толкование сновидений » и «Три очерка по теории сексуальности»  со словами: «Я надеюсь, что вторая из этих книг вскоре станет устаревшей, так как ее положения станут общепринятыми, зато другая книга проживет дольше». Затем со спокойной улыбкой Фрейд добавил: «Кажется, такова уж моя судьба, открывать лишь очевидное: что дети обладают сексуальными чувствами, что известно каждой няньке; и что ночные сновидения в такой же степени являются осуществлением желаний, как и грезы наяву».
    Нетрудно найти причину для такого общего суждения о данной книге. Это самая оригинальная работа Фрейда. Основные заключения в этой книге были абсолютно новыми и неожиданными. Это относится как к выбранной теме, а именно к структуре сновидения, так и ко многим темам, которые появились случайно. Самой важной из них является описание знакомого нам теперь эдипова комплекса, в котором откровенно показаны эротические и враждебные реакции ребенка по отношению к своему родителю. Вместе с этим идет оценка детской жизни и ее подавляющего значения для всех тех бесчисленных развитии, которые делают взрослого человека. Помимо всего прочего, эта его работа не только обеспечивает надежный базис для теории бессознательного у человека, но также дает один из наилучших способов приближения к этой «темной» области, настолько более важной в текущем поведении человека, чем его сознание. Фрейд очень справедливо назвал толкование сновидений via regia,  ведущей к бессознательному. Более того, эта книга содержит множество предположений в областях литературы, мифологии и образования — его знаменитое подстрочное примечание о Гамлете является поразительным примером этого и с этих пор вдохновило многих ученых на проведение огромного количества специальных исследований.
    Эта книга Фрейда является особенно исчерпывающей. Ее главная тема, исследование жизни сновидений, была выполнена с такой тщательностью, что в последующие 50 лет со времени ее опубликования ее заключения претерпели лишь минимальные изменения или добавления. Такое может быть сказано об очень немногих научных работах.
    Интерес Фрейда к сновидениям восходит к раннему времени, возможно, к его детству; он всегда имел много сновидений и даже в начальные годы своей жизни не только наблюдал, но также записывал их. Всего две недели спустя после своей помолвки он писал Марте: «Мне снятся такие буйные сновидения. Мне никогда не снились те дела, которые занимали меня в течение дня, а лишь такие темы, которых я мельком касался в течение дня, а затем переходил к другим делам». Позднее это стало знакомой составной частью его теории сновидений. Годом позже он упоминает сновидение, в котором при виде ландшафта испытывает счастье. «Это сновидение, согласно составленной мною, на основании опыта, личной записной книжки для записи сновидений, означает путешествие». Эта записная книжка для записи сновидений, частые ссылки на свои сновидения и их описание в его письмах к Марте, а также ссылки на них в его ранее опубликованных трудах указывают на то, что Фрейд с самого начала приписывал сновидениям огромную важность, хотя его способ обдумывания сновидений был все еще в большой степени условным.
    По всей видимости, существовали две отправные точки для заинтересованности Фрейда толкованием сновидений, так как об этих моментах он упоминает сам. Первая представляла собой тот простой факт, что, следуя за ассоциациями своих пациентов, которые постепенно становились все более и более свободными, он заметил, что они часто вставляют в них описание своего сновидения, по поводу которого они, конечно, в свою очередь, высказывали свои ассоциации. Второй отправной точкой явился его собственный психиатрический опыт наблюдений за галлюцинаторными состояниями у психотиков, где черта осуществления желания часто является очевидной.
    В своем анализе сновидения, о котором мы имеем письменную запись (4 марта 1895 года, то есть до опубликования им «Очерков об истерии») , касающемся племянника Брейера Эмиля Кауфманна, Фрейд прослеживает аналогию между явным осуществлением желания в этом сновидении и в сновидении-психозе бывшего пациента Флисса, которого он ранее лечил. Это сновидение, внесенное в его книгу «Толкование сновидений»,  является сновидением о ленивом студенте-медике, которому (когда он не желал вставать утром) приснилось, что он уже находится в больнице. Это первое указание на теорию осуществления желаний в сновидениях. Он сообщает, однако, что еще до прекращения своего сотрудничества с Брейером, что, как мы знаем, произошло весной 1894 года, он сообщил Брейеру о том, что научился толковать сновидения.
    Что осуществление скрытого желания является сущностью сновидения (мысль, о которой Фрейд уже догадывался), было подтверждено его первым полным анализом одного своего сновидения, сделанным в среду 24 июля 1895 года. Исторический момент! Это его сновидение известно под названием «сон об инъекции Ирме». Однажды Фрейд пригласил меня в ресторан замка Бельвю, и мы заняли столик в северо-восточном углу террасы, где произошло это великое событие. Когда я сказал Фрейду, что на этом месте когда-либо должна появиться табличка с надписью об этом событии, я не знал, что несколько лет тому назад Фрейд полушутливо спросил Флисса в своем письме, не думает ли тот, что когда-нибудь на этом месте будет водружена мраморная доска со следующей надписью: «Здесь 24 июля 1895 года доктору Зигмунду Фрейду открылась тайна сновидения».
    Четыре месяца спустя Фрейд уверенно ссылается на подтверждение своего заключения, что осуществление желания является мотивом сновидений. После посещения Флисса в Берлине Фрейд лихорадочно переписал заново «Проект научной психологии».  Он проводит важное различие между двумя фундаментально отличными психическими процессами, которые он назвал, соответственно, первичным и вторичным. Он отмечает, что первичный процесс господствует в жизни сновидений, и объясняет это относительным покоем в деятельности Я (которое в остальное время сдерживает первичный процесс) и почти полной мышечной неподвижностью; если катексис Я сократится до ничтожной величины, тогда сон будет без сновидений. Он также утверждает, что галлюцинаторный характер сновидений, который принимается сознанием сновидения, так что видящий сон верит в то, что происходит, является обратной «регрессией» к тем процессам восприятия, которые он связывает с моторной блокировкой в обычном направлении разрядки. Механизмы, находимые во время анализа сновидения, проявляли поразительное сходство с теми механизмами, которые стали ему известны при анализе психоневротических симптомов. Ему стало полностью ясно, что каждое сновидение представляет собой осуществление желания, но его попытка объяснить, почему это проявляется в замаскированной форме, не продвигает его далеко в этом вопросе. Прослеживая цепи ассоциаций, он замечает, что некоторые связи не проявляются в сознании (во время сновидения), так что сновидение часто выглядит полностью бессмысленным. Его объяснение этого явления лежит в русле физиологической экономики, имеющей отношение к относительной силе катексиса различных идей, но он явно недоволен таким объяснением. Удивительно, что он не использует здесь процесс «вытеснения», уже известный ему из области психопатологии.
    2 мая 1896 года он читал лекцию на эту тему перед юной аудиторией в Judisch-Akademische Lesehalle (Еврейском академическом читальном зале). На следующий год он представил более обширный отчет на эту тему перед своим еврейским обществом «Бнай Брит», который занял два вечера. 14 мая 1900 года, когда Фрейд уже полностью овладел этим предметом, он начал в университете курс лекций о сновидениях. Аудитория, слушавшая лекции о таких крайне интересных вещах, состояла из трех человек! Это были Ганс Кёнигштейн, сын его великого друга, фрейлейн Дора Телеки и доктор Маркузе из Бреслау.
    В письме от 7 июля 1897 года, в тот месяц, в который он начал свой самоанализ, Фрейд говорит о своем видении глубинных проблем сновидений, включая законы их развития, как разработанные им лучше всех остальных, тогда как все другие массы загадок ждут своего разрешения. В своем «Проекте» он уже постиг сходство в структуре сновидений и неврозов. «В сновидениях содержатся зачатки всей психологии неврозов». Это предложение напоминает более раннее высказывание великого Хьюлинга Джексона: «Разгадайте тайну сновидений, и вы разгадаете тайну сумасшествия». В письме от 15 октября 1897 года, в котором он сообщает важные детали своего самоанализа, Фрейд заявляет о двух элементах эдипова комплекса: любви к одному из родителей и ревнивой враждебности по отношению к другому; это открытие оказалось необычайно важным для его теории сновидений, ибо оно ярко иллюстрирует инфантильные корни бессознательных желаний, наполняющих все сновидения. Он пошел дальше, объяснив подобным образом огромное впечатление, производимое легендой об Эдипе, а также предположил, что она лежит в основе дилеммы Гамлета. Флисс в своем ответе не касается этих вопросов, тогда как Фрейд начинает беспокоиться, не сделал ли он еще какую-либо очередную грубую ошибку, и просит Флисса успокоить его на это счет.
    Первый намек на мысль о написании книги, посвященной анализу сновидений, мы встречаем в его письме от 16 мая 1897 года, то есть за несколько месяцев до того, как по-настоящему начался его самоанализ, но когда Фрейд определенно находился под влиянием тех мотивов, которые привели его к написанию данной книги. В общем, два этих проекта были тесным образом связаны друг с другом, так что их можно рассматривать почти как один проект; «Толкование сновидений»,  помимо прочих других вещей, явилось выборкой из его самоанализа. Последствия смерти отца медленно прокладывали себе дорогу в те месяцы от самого факта смерти к окончательной реакции Фрейда на это событие. 5 ноября, когда его самоанализ был в разгаре, он сказал, что намеревается заставить себя написать книгу, работа над которой явилась бы выходом из плохого настроения.
    Касаясь несостоятельности своей теории совращения в сентябре 1897 года, Фрейд упоминает о том, что от нее уцелело. «При крушении всех ценностей лишь психологическая теория осталась незатронутой. Теория сновидений стоит так же прочно, как всегда».
    К 9 февраля 1898 года, времени следующего упоминания этой темы, Фрейд с головой ушел в написание книги и, вероятно, занимался этой работой в течение двух месяцев. Ранее он просмотрел кое-что из литературы на эту тему и с удовлетворением обнаружил, что никто не упоминал о сновидениях как об осуществлении желаний или даже как о событиях, имеющих какую-либо ценность. Его книга была закончена к сентябрю 1899 года.
    Можно в некоторых деталях проследить за процессом ее написания. К 23 февраля 1898 года были написаны уже несколько глав, и работа над книгой «кажется мне многообещающей. Она увела меня глубже в психологию, чем я намеревался это сделать. Все мои дополнения относятся к философской стороне этой работы; с органико-сексуальной стороны не было никаких дополнений». К 5 марта закончен целый раздел его книги, «без сомнения лучше остальных составленная часть». 10 марта мы встречаем у него интересное предварительное мнение о важной части его будущей книги, как она представлялась ему в то время.
    
     Мне кажется, что теория исполнения желаний дает нам лишь психологическое решение, но не биологическое — или, лучше сказать, метапсихологическое решение. (Я хотел бы серьезно спросить у тебя, можно ли пользоваться термином «метапсихология» для моей психологии, поле деятельности которой лежит за пределами сознания.) Мне кажется, что биологически жизнь в сновидениях целиком проистекает от остатков доисторического периода (возраста от одного до трех лет), то есть того же периода, который является источником бессознательного, и единственного периода, который содержит в себе этиологию психоневрозов; это тот период, относительно которого обычно существует амнезия, аналогичная амнезии при истерии. Я предполагаю следующую формулу: то, что виделось в этот доисторический период, дает начало сновидениям; то, что слышалось, — фантазиям; а то, что сексуально переживалось, — психоневрозам. Повторение того, что переживалось в этот период, представляет само по себе исполнение желания. Свежее желание может вызвать сновидение лишь тогда, когда оно может стать связано с материалом из этого доисторического периода, когда оно само по себе является дериватом доисторического желания или уподобляется ему.
    
    Этот отрывок наглядно показывает не знающее покоя проникновение Фрейда в глубь проблем. Как истинный человек науки, он обнаружил, что решение какой-либо одной проблемы, каким бы чудесным оно ни было, ведет лишь к обдумыванию других проблем, которые выявило данное решение. И так дальше и дальше без конца.
    24 мая он сообщает, что третий раздел его книги, о конструкции сновидений, закончен, но после этого Фрейд на некоторое время откладывает работу из-за своего побуждения набросать краткое эссе по общей психологии, где он обнаруживает — довольно неожиданно, — что идеи из психопатологии являются более полезными, чем идеи из сновидений. Заключительная глава явно доставляет ему много беспокойства. Некоторое время он испытывал затруднения в ее написании, частично из-за интимных ссылок, из-за которых ему не хотелось вообще ее печатать.
    В письме от 19 февраля 1899 года он пытается провести различие между природой сновидений и природой истерических симптомов, которые являются скрытым выражением осуществленных желаний. Он заключает, что в сновидениях наличествует лишь вытесненное желание, тогда как в истерических симптомах имеет место компромисс между вытесненным желанием и вытесняющей силой; он впервые использует термин «самонаказание» как пример последнего явления. И лишь много времени спустя он обнаружил то же самое положение вещей в так называемых «сновидениях наказания».
    28 мая «без какой-либо особой причины» у Фрейда возникает непреодолимое желание продолжить работу над книгой о сновидениях. Он решает подготовить ее к печати к концу июля (перед вакационным временем). «Я пришел к мысли, что все неясности, а также все упущения не служат оправданием к задержке публикации, так как я не настолько богат, чтобы хранить для себя самое прекрасное открытие, которое я когда-либо сделал, вероятно, единственное, которое меня переживет». 9 июня он меньше раздумывает на эту тему. «Все это дело само собой выродилось в банальность. Все сновидения кажутся осуществляющими одно желание, которое трансформировалось во многие другие. Это желание спать. „Tant de bruit “». В следующем письме (от 27 июня) он обнаруживает, что последняя глава этой книги все более разрастается и не является ни хорошей, ни плодотворной, но он обязан ее написать. На следующий день, однако, первая глава посылается в печать.
    Собственно, работа над книгой о сновидениях шла довольно сносно, но две дополнительные главы для нее, которые являлись обязательными, доставили Фрейду много беспокойства. Первая из них была посвящена обзору литературы, изданной ранее на эту тему. Он начал работу над ней в декабре 1898 года и нашел ее «ужасно утомительной». К 27 июля эта задача была выполнена, тем не менее Фрейд был обеспокоен, так как большую часть литературы находил слишком поверхностной. Замечания Шернера о символизме были, вероятно, единственной ценной вещью. Что касается его основных идей, он не нашел никаких более ранних публикаций на эту тему.
    После окончания этой главы Фрейд впервые одобрительно взглянул на свой труд. С тех пор у него сохранялось о книге хорошее мнение. Отсылая рукопись в типографию, он расставался с частицей самого себя. Однако спустя шесть месяцев он писал, что в течение многих часов для него было утешением думать о том, что этой книгой он оставит о себе память.
    Также с большими трудностями Фрейд столкнулся при написании заключительной главы, посвященной психологии деятельности сновидения. Эта глава является самой трудной и наиболее абстрактной из всех работ Фрейда. Фрейд написал ее быстро, «как в сновидении», и закончил ее пару недель спустя, в первой половине сентября. Фрейд опасался по поводу того, что скажут об этой его работе психологи, и, конечно, высказал свою обычную уничижительную критику в адрес этой главы.
    Подобное же замечание было высказано им по поводу самого написания книги. Например, относительно описаний сновидений он говорит следующее: «Что мне в них не нравится, так это стиль. Я был абсолютно неспособен найти какое-либо простое или характерное выражение для своих мыслей и соскочил в смешную многоречивость, испытывая затруднения по поводу живой образности. Я знаю об этом, но та часть меня, которая об этом знает, и знает, как оценивать такие вопросы, к сожалению, ничего не производит».
    Последние страницы рукописи к этому времени были отправлены в печать, а копию рукописи в октябре Фрейд отослал Флиссу. Книга была опубликована 4 Ноября 1899 года, но издатель предпочел на титульном листе поставить дату 1900.
    На титульном листе помешалась надпись из «Энеиды » Вергилия: «Flectere si nequeo superos, Acheronta movebo », с явной ссылкой на судьбу вытесненного, которую за три года до этого Фрейд намеревался использовать в качестве заголовка для своей главы «Формирование симптомов» в предполагаемой им книге о психологии истерии.
    Были напечатаны 600 экземпляров этой книги, и для их распродажи потребовалось восемь лет. В первые шесть недель были проданы 123 экземпляра, а в последующие два года еще 228 экземпляров. Фрейду заплатили за нее 522,40 гульдена (41 фунт 16 шиллингов).
    В своем письме 18 месяцев спустя Фрейд пишет, что ни одно научное периодическое издание (за исключением немногих других изданий) не упомянуло об этой книге. Она просто игнорировалась. Венская «24/7» опубликовала в высшей степени тупой и презрительный обзор его работы, написанный Буркхардтом, бывшим директором Бург-театра, спустя шесть недель после появления его книги, и это положило конец какой-либо распродаже его книги в Вене. Короткие статьи по поводу этой книги появились в «Umschau» 15  марта 1900 г.) и в «Wienner Fremdenblatt»  (10 марта). Спустя шесть месяцев появилась одна благосклонная статья в «Berliner Tageblatt»,  спустя еще девять месяцев менее благосклонная статья в «Der Tag».  И все. Даже влияние Флисса в Берлине не смогло обеспечить обзора этой книги в каком-нибудь еженедельнике.
    Как пример такого отношения к его книге в Вене Фрейд упоминает случай с ассистентом психиатрической клиники, писавшим книгу по опровержению теорий Фрейда без прочтения его книги «Толкование сновидений»,  его коллеги по работе в клинике убедили его, что ему не стоит беспокоиться на этот счет. Этим ассистентом являлся покойный ныне профессор Райманн. Вскоре после этого Райманн читал лекцию об истерии перед аудиторией из 400 студентов и заключил ее следующими словами: «Вы видите, что эти шесть человек имеют склонность разгружать свои мозги. Один мой коллега в этом городе использовал это обстоятельство для сооружения теории об этом простом факте, так что он может пожинать, что посеял».
    Однако эту книгу не полностью игнорировали в психологических периодических изданиях, хотя обзоры в них были почти столь же уничижительными, каким явилось бы полное молчание на ее счет. Так, Вильгельм Штерн, физиолог, заявил об опасности того, что «некритичным умам понравится присоединиться к этой вольной игре идей и они закончат полнейшим мистицизмом и хаотической произвольностью», тогда как профессор Липманн, тоже из Берлина, смог лишь заметить, что «в этой книге образные мысли художника взяли верх над мыслями научного исследователя».
    Даже в 1927 году профессор Хохе из Фрайбурга в своей книге «Das traumende Ich» («Грезящее Я»)  ставит теорию сновидений Фрейда в своей последней главе о «Мистицизме во время сна» на одну доску с предсказательными сновидениями и с «хорошо известными сонниками, которые можно найти в столах у кухарок».
    В течение нескольких лет вообще не было никакой распродажи «Толкования сновидений».  Редко случается, чтобы важная книга не вызывала вообще никакого отклика. Лишь 10 лет спустя, когда начали осознавать важность этой работы Фрейда, возникла надобность в ее втором издании; в целом на протяжении всей жизни Фрейда было восемь изданий этой книги, последнее — в 1929 году. При переизданиях в книгу никогда не вносились какие-либо фундаментальные изменения, да они и не требовались. Иногда увеличивалось количество иллюстраций, иногда давались более полные комментарии и более точное изложение важной темы символизма, единственной темы, которую, по признанию Фрейда, он не сразу оценил должным образом.
    Первые переводы этой книги были сделаны на английский и русский языки (оба в 1913 году). Затем последовали переводы на испанский (1922), французский (1926), шведский (1927), японский (1930), венгерский (1934) и чешский (1938).

         Книга вторая
    Годы зрелости
    (1901–1919)

    З. Фрейд в Америке по приглашению Стэнли Холла, президента американского университета Кларка (на 20-летний юбилей университета). В первом ряду сидят: З. Фрейд, Г.Стэнли Холл, К. Г. Юнг. Слева направо стоят: А. А. Брилл, Эрнест Джонс, Шандор Ференци. 
   
            Глава 17
     Выход из изоляции (1901–1906)
    
    В течение нескольких лет — сам он говорил, что в течение десяти, — Фрейд страдал от интеллектуального одиночества, которое лишь частично смягчалось теплыми отношениями в семье и общественной жизнью. Не было никого, с кем он мог бы обсудить свои новые открытия, кроме, до некоторой степени, его свояченицы Минны Бернайс и Флисса, с которым он переписывался и время от времени встречался. Это были годы, которые он позднее называл годами «гордого одиночества».
    Преимуществами этого периода, по мнению Фрейда, являлась полная свобода от какого-либо влияния или «плохо осведомленных противников», а также то, что у него не было никакой надобности в чтении или сопоставлении обширной литературы, как это было в те годы, когда он занимался неврологией, так как в той новой области, которую он открывал, абсолютно ничего не было открыто. В своем описании он явно идеализировал это время. «Когда я, среди смут и тяжести настоящего, взираю на те одинокие годы, мне кажется, что это было прекрасное героическое время». Его страдания и трудности были уже позади, как мы это видели из его переписки с Флиссом, и теперь они явно забывались или представлялись в розовом свете. Возможно, главным результатом болезненных переживаний в это десятилетие явилось то, что Фрейд развил или укрепил такой склад ума, который стал одной из его самых характерных черт: независимость от мнения других людей.
    Когда завершилось это десятилетие? Как и большинство событий в жизни Фрейда, выход из изоляции был постепенным процессом. В психиатрических журналах все чаще стали появляться ссылки на его работы, и к концу первого десятилетия XX века это вылилось в поток обширных обзоров, иногда длиной в сотни страниц. Признаки интереса к его методам лечения существовали с самого начала главным образом в англосаксонских странах, но, по всей вероятности, большинство из них прошли для него незамеченными.
    Не очень просто осветить начало того, чему позднее суждено было стать Венским психоаналитическим объединением, породившим впоследствии множество себе подобных. Среди тех, кто слушал в начале столетия в университете лекции Фрейда по психологии неврозов, были двое врачей, крайне заинтересованных этими вопросами, — Макс Кахане и Рудольф Рейтлер. Последний стал первым человеком после Фрейда, практикующим психоанализ. Кахане работал в санатории для психоневротиков, но ограничил свою деятельность использованием электричества и других общепринятых методов лечения (он оставил объединение в 1907 году). В 1901 году Кахане упомянул имя Фрейда Вильгельму Штекелю, говоря о нем как о неврологе, который изобрел радикальный метод лечения невротических заболеваний. Штекель сам написал в 1895 году работу по коитусу в детстве, но тогда он еще не слышал о Фрейде. Штекель страдал в то время невротическим заболеванием, природу которого мне нет нужды здесь упоминать, и обратился к Фрейду за помощью. Ему была оказана помощь, и очень успешная. Штекель говорил, что его анализ продолжался всего лишь восемь сеансов, но это выглядит очень неправдоподобно, и от разговоров с Фрейдом у меня сложилось впечатление, что период анализа был намного более продолжительным. Штекель начал практиковать психоанализ в 1903 году и был единственным членом общества, кто, обращаясь к Фрейду, называл его по фамилии вместо «герр профессор». Четвертым из этих самых первых последователей был Альфред Адлер, также венский врач.
    Осенью 1902 года Фрейд адресовал этим четырем людям — Кахане, Рейтлеру, Штекелю и Адлеру — открытку, предлагая им встретиться в его доме для обсуждения его работы. Штекель говорил, что именно он первым высказал такое предложение Фрейду, и это подкрепляется замечанием Фрейда о том, что «толчок к этому дал один коллега, испытавший на самом себе действие аналитической терапии». Поэтому Штекелю вместе с Фрейдом может быть приписана заслуга основания первого психоаналитического общества. Во всяком случае, с этих пор у них вошло в привычку собираться каждую среду для ведения дискуссий в приемной Фрейда, которая была снабжейа для этой цели удобным длинным столом. Эти собрания носили скромное наименование «Психологическое общество по средам». Штекель имел обыкновение каждую неделю посылать отчет об этих дискуссиях в воскресный выпуск «Neues Wiener Tagblatt». 
    В следующую пару лет в этот кружок входили другие люди, но часто на очень непродолжительное время. До сего времени в памяти остались лишь Макс Граф, Гуго Геллер, будущий издатель работ Фрейда, и Альфред Мейзль. Затем появились более знакомые имена: в 1903 году — Пауль Федерн; в 1905 году — Эдуард Хичман, которого представил Федерн, его старый школьный друг; в 1906 году — Отто Ранк, который представил себя Фрейду рекомендательным письмом от Адлера и рукописным экземпляром своей небольшой книги «Искусство и художник», и Исидор Задгер; в 1907 году — Гвидо Брехер, Максимилиан Штейнер и Фриц Виттельс, который был представлен своим дядей, Задгером; в 1908 году — Шандор Ференци, Оскар Рие и Рудольф Урбанчич; в 1909 году — Дж. К. Фридъюнг и Виктор Тауск; в 1910 году — Людвиг Йекельс, Ганс Захс, Герберт Зильберер и Альфред фон Винтерштейн.
    Первыми гостями этого общества были: Макс Эйтингон — 30 января 1907 года; К.Г.Юнг и Л. Бинсвангер — 6 марта 1907 года; Карл Абрахам — 8 декабря 1907 года, А. А. Брилл и я — 6 мая 1908 года; А. Мусманн — 10 февраля 1909 года; М. Карпас из Нью-Йорка — 4 апреля 1909 года; Л. Йекельс — 3 ноября 1909 года; Л. Карпинска — 15 декабря 1909 года.
    Весной 1908 года это маленькое общество начало собирать библиотеку. Эта библиотека приняла внушительные размеры к тому времени, когда в 1938 году пришли нацисты, чтобы ее уничтожить. В то же самое время (15апреля 1908 года) общество приобрело более формальное название — «Венское психоаналитическое объединение», которое и носит по сегодняшний день.
    В то время вечера общества устраивались перед Рождеством. Позднее они были заменены роскошной трапезой летом, сначала в верхнем зале сторожевой башни, расположенной вблизи Вены, а затем на холме Константина в Пратере.
    У этого общества была одна особенность, возможно, уникальная, отражающая в полной мере деликатность и внимательность Фрейда. В качестве иллюстрации я полностью процитирую его циркулярное письмо, в котором он высказал это положение; письмо было послано из Рима 22 сентября 1907 года.
    
     Мне хотелось проинформировать Вас, что я предлагаю в начале этого нового рабочего года распустить наше маленькое общество, которое имело обыкновение собираться каждую среду в моем доме, с тем, чтобы непосредственно вслед за этим снова призвать его к жизни. Короткая записка, посланная до 1 октября нашему секретарю, Отто Ранку, будет достаточной, чтобы обеспечить Ваш выход из общества. Если к этому времени мы ничего более не услышим от Вас, то будем считать, что Вы не желаете вновь вступить в общество. Без преувеличения скажу, что буду рад, если Вы вновь вступите в общество.
     Позвольте мне обосновать эту акцию, которая справедливо может казаться Вам ненужной. Мы принимаем во внимание лишь естественные изменения в человеческих отношениях, предполагая, что для того или иного члена нашей группы членство в обществе больше не является тем, чем оно являлось в первые годы, — либо потому, что его интерес к этой теме истощился, либо его свободное время и образ жизни не являются более совместимыми с посещениями нашего общества, либо что личные связи препятствуют его членству в обществе. В таком случае он все еще может оставаться членом общества, опасаясь, что его выход будет рассматриваться как недружелюбная акция. Для таких случаев роспуск и реорганизация общества имеют целью восстановить личную свободу каждого индивида и сделать для него возможным выйти из общества без какого-либо ухудшения его отношений с оставшимися членами общества. Далее, мы должны иметь в виду, что с течением времени взяли на себя финансовые обязанности, такие, например, как назначение секретаря, о чем не было и речи в начале деятельности общества.
     Если Вы согласитесь после такого объяснения с желательностью реконструкции общества таким путем, Вы, вероятно, согласитесь с повторением подобных акций через регулярные промежутки времени — скажем, через каждые три года.
    
    Такой деликатный способ возможности выхода из общества действительно был осуществлен еще раз в 1910 году, но впоследствии не повторялся. Однако он использовался в более поздние годы другими обществами подобного типа, например швейцарским и английским, когда оказалось желательным ограничить членство в обществе людьми, серьезно изучающими психоанализ.
    Рассматриваемые нами годы были очень продуктивными в отношении всех сторон деятельности Фрейда. Он постоянно совершенствовал, делал более утонченной свою технику, и, таким образом, достигал все более полного и совершенного владения психоаналитическим методом. Кроме написания пяти ценных статей, в основном разъяснительного характера, в 1905–1906 годах он опубликовал не менее четырех книг, одна из которых по значению уступает лишь книге «Толкование сновидений»  и «Психопатология обыденной жизни»,  опубликованная в 1904 году, является, вероятно, самой известной из книг Фрейда для широкой публики.
    1905 год был одним из пиков плодотворности Фрейда, которые, как он однажды полушутя сказал, происходят каждые семь лет. В этот год появились четыре статьи и две книги, одна из них имеет выдающуюся ценность.
    Первая из этих двух книг называется «Остроумие и его отношение к бессознательному»,  на которую обычно ссылаются, не вполне корректно, как на работу Фрейда по остроумию. В этой книге с ее довольно удивляющим заглавием мы имеем дело с психологическими механизмами и значением остроумия и юмора, проиллюстрированными на примере шуток. Из всех книг Фрейда эту читали меньше всего, возможно, потому, что ее крайне трудно понять правильным образом. Но именно в ней содержатся некоторые из его самых тонких наблюдений. Одновременно с ней были написаны «Три очерка по теории сексуальности».  Рукописи лежали на двух столах, и Фрейд писал то за одним, то за другим столом, по настроению. Насколько я знаю, это единственный случай, когда Фрейд так тесно совмещал написание двух книг в одно и то же время, и это показывает, насколько близкими, по его мнению, являлись эти две темы.
    Второй книге суждено было вызвать сенсацию и почти повсеместное осуждение Фрейда. «Три очерка… » стали одной из самых важных работ, когда-либо написанных Фрейдом. В ней он впервые соединил все то, что почерпнул из анализа своих пациентов и других источников, все, что он знал о развитии сексуального влечения с его самых ранних проявлений в детстве. Эта книга определенно вызвала по отношению к нему больше ненависти, чем любая другая из его работ. К «Толкованию сновидений»  относились как к фантастической и смешной книге, но «Три очерка… » были шокирующе безнравственными. Фрейд предстает перед публикой человеком с дурным и грязным рассудком. Естественно, основной поток ругательств пал на его утверждение, что дети рождаются с сексуальными влечениями, которые претерпевают сложные изменения до того, как дети достигнут взрослой стадии развития, и что их первыми сексуальными объектами являются родители. Такое оскорбление девственной невинности детства было непростительным. Однако, несмотря на фурор и оскорбления, которые продолжались примерно в течение двадцати лет, время оказывало свое влияние на отношение к этой проблеме, и предсказание Фрейда о том, что выводы этой книги рано или поздно будут приниматься как должное, постепенно сбывалось. Сегодня всякого, кто отрицает существование сексуальности у детей, ожидает опасность того, что на него будут смотреть просто как на невежду.
    Примерно в то же самое время Фрейд окончательно покрыл себя позором в глазах медицинской общественности своим решением после четырех лет колебаний опубликовать историю заболевания, на которую обычно ссылаются как на «анализ Доры». Это замечательное применение анализа сновидений вплоть до разъяснения непонятного случая истерии является побочным продуктом книги «Толкование сновидений».  Но его коллеги не могли простить публикацию столь интимных деталей о пациентке без ее разрешения и тем паче приписывания этой молодой девушке склонности к отталкивающим сексуальным проявлениям.
    В 1906 году по случаю пятидесятилетия Фрейда небольшая группа приверженцев его учения в Вене преподнесла ему медальон, выполненный хорошо известным скульптором Карлом Мариа Швердтнером, на лицевой стороне которого был изображен его барельефный портрет, а на обратной стороне — греческая композиция об Эдипе, отвечающем Сфинкс. Эту сцену обрамляла строка из «Царя Эдипа» Софокла: «?? ?? ????? ???????? ???? ????????? ?? ????»  («И загадок разрешитель, и могущественный царь»). Когда, несколько лет спустя, он показал этот медальон мне, я попросил его перевести эти строки, так как мой греческий весьма хромал, но он скромно сказал, что мне следует попросить сделать это кого-нибудь другого.
    При вручении медальона произошел забавный инцидент. Когда Фрейд читал это краткое посвящение, он побледнел и, задыхаясь от волнения, потребовал сказать ему, кто выбрал именно эту надпись. Он вел себя, как если бы неожиданно столкнулся с чем-то приятным, а так оно и было. После того как Федерн сказал ему, что это его идея, Фрейд признался, что, будучи молодым студентом Венского университета, он имел обыкновение прогуливаться вокруг двора с огромной сводчатой галереей, разглядывая бюсты прежних знаменитых профессоров этого заведения. Тогда он мечтал не просто увидеть здесь свой бюст в будущем, что казалось вполне реальным честолюбивому студенту, но чтобы на этом бюсте непременно были начертаны слова, идентичные тем, которые он теперь видел на медальоне.
    Впоследствии я имел возможность выполнить это его юношеское желание, преподнеся Венскому университету для установки во дворе бюст Фрейда, выполненный скульптором Кёнигсбергером в 1921 году, на этом бюсте имелась также и та знаменитая строка из Софокла. Бюст был торжественно открыт на церемонии 4 февраля 1955 года. Это редкий пример мечты юноши, которая сбылась во всех подробностях, хотя для этого потребовалось восемьдесят лет.
    Частная практика Фрейда увеличилась так, что занимала всю рабочую неделю. Очень немногие его пациенты, как тогда, так и позднее, были жителями Вены. Большинство пациентов приезжали из Восточной Европы: России, Венгрии, Польши, Румынии и т. д.
    Эти первые годы XX столетия были сравнительно мирными и счастливыми. Они были передышкой между штормами, которые бушевали до них и после них. Никогда больше Фрейд не знал такого мирного и приятного периода. Равномерный уклад его жизни состоял из профессиональной, в том числе и литературной, работы и личного отдыха, включая игру в карты по субботам — его любимый тарок; после прочтения еженедельной лекции в университете, которая продолжалась с семи до девяти часов вечера, он нанимал извозчика у больницы и ехал к своему другу Кёнигштейну для участия в этой игре. У него не было возможности много времени уделять своим детям, поэтому все они с нетерпением ожидали длинных летних каникул, чтобы провести их вместе.
    Фрейд очень любил горный пейзаж и лазание по горам, хотя его едва ли можно назвать альпинистом в строгом смысле этого слова. Все же тот, кто мог взбираться в специальной обуви с шипами на Дахштейн, должен обладать смелостью, так же как и всеми другими необходимыми качествами.
    Его сын Мартин рассказывал мне об одном инциденте во время отдыха в горах. Однажды, возвращаясь с прогулки, они обнаружили, что дорогу к их отелю преграждает шумная толпа, откуда в их адрес неслись антисемитские выкрики. Размахивая в воздухе палкой для прогулок, Фрейд без колебаний пошел на них с таким выражением лица, которое заставило их расступиться перед ним. Это, несомненно, было его единственное переживание такого рода. Фрейд мог в случае необходимости производить пугающее впечатление своим суровым и гневным взглядом. Именно так смотрел он, стоя лицом к лицу с нацистами в своем доме в 1938 году.
    Фрейд не всегда имел возможность брать с собой всю семью в те отдаленные турне, которые он так любил совершать; но он не любил путешествовать в одиночку и почти всегда устраивал свои поездки так, чтобы иметь попутчика. Его жена, занятая другими обязанностями, редко бывала достаточно свободной, чтобы в них участвовать. К тому же она не обладала его неутомимой энергией в хождении и всеядной страстью к осматриванию достопримечательностей. Временами ему казалось несправедливым, что он будет наслаждаться такими приятными переживаниями без нее, и он настаивал, чтобы она сопровождала его.
    В конце лета 1901 года произошло событие, имевшее величайшее эмоциональное значение для Фрейда, которое он назвал «вершиной» своей жизни. Этим событием стала поездка в Рим, к которой он долго стремился. Эта поездка являлась для него чем-то очень важным, и поэтому ее рассмотрение должно раскрыть нам некоторый секрет его внутренней жизни.
    Нет ни малейшего сомнения в том, что желание посетить Рим зрело в нем многие годы. Эта тема снова и снова встречается в его переписке с Флиссом, особенно в конце 90-х годов, кроме того, Фрейд открыто и пространно писал об этом желании в книге «Толкование сновидений»,  так как оно играло важную роль даже в его снах. Это было желание, явно возникшее еще в детстве, и, как он сам высказал, «таким образом, желание попасть в Рим стало символом для многих горячих желаний». Мерой этого желания является громадное счастье и восторг, которые он испытывал во время каждой своей последующей поездки в Рим. Ни на одно мгновение не наступало у него пресыщение очарованием этого города, и в каждом письме он говорит об этом городе самым пылким языком.
    С другой стороны, есть много свидетельств тому, что осуществлению этого огромного желания мешало некоторое таинственное табу, которое заставляло его сомневаться, сможет ли он когда-либо его реализовать. Оно являлось для него чем-то слишком хорошим, чтобы стать реальностью. Временами он пытался рационализировать этот свой внутренний запрет, говоря, что летний климат в Риме делает для него поездку невозможной, но он все время знал, что нечто более глубокое удерживает его от этой поездки. Поэтому годы пространных путешествий по северной и центральной Италии привели его в 1897 году чуть ближе к Риму, чем находится Тразименское озеро. До сих пор и ни шагу далее, сказал он себе как раз в том месте, где внутренний голос сказал то же самое Ганнибалу две тысячи лет тому назад. Но он, по крайней мере, превзошел Ганнибала тем, что видел Тибр.
    Для Фрейда, как и для всякого другого человека, в действительности существовали два Рима (не говоря уже о нынешнем политическом Риме). Прежде всего, это Древний Рим, культуру и историю которого глубоко изучал Фрейд, культуру, породившую европейскую цивилизацию. Уже одно это давало мощный стимул интересу Фрейда, который всегда вел его к вопросу происхождений и начал. Затем существовал христианский Рим, который разрушил Древний Рим и занял его место. Этот Рим мог являться лишь врагом Фрейда, источником всех тех гонений, которые претерпели люди его нации на протяжении веков. Но между человеком и объектом его любви всегда стоит враг, и, если это возможно, ему надо сначала победить этого врага. Даже после достижения своей цели Фрейд рассказывал, как вид этого второго Рима, с видимыми повсюду свидетельствами того, что он, в своей откровенной манере выражения, называл «ложью спасения», омрачил его наслаждение первым Римом.
    Я не предлагаю интерпретировать заново какое-либо из сновидений Фрейда, занятие, которое я заклеймил бы как, по крайней мере, рискованное, но одно из них может быть приведено здесь как уместное в этой связи. Это сновидение названо «Мой сын Миоп». Разбирая его, Фрейд писал: «Сновидение, рисующее, что я вывожу своих детей из Рима, имеет, правда, еще связь с одним аналогичным эпизодом моего детства и потому содержит столь значительные следы искажения. Смысл тот, что я завидую своим родственникам, которые несколько лет тому назад имели возможность перевезти своих детей в другую страну». Фрейд явно намекает здесь на своих сводных братьев, которые переехали в Англию, когда ему было три года. Он никогда не переставал им завидовать за то, что они смогли вырастить своих детей в стране, намного более свободной от антисемитизма, чем его собственная страна. Таким образом, становится ясным, что Рим заключал для него две сущности, одну из которых он любил, а другую ненавидел и боялся. Нам следует принять во внимание еще два неопровержимых факта. Первый имел место тогда, когда он цитировал монографию Ранка о символизме городов и матери-земли, в которой встречается следующее предложение: «Также хорошо известен оракул, подаренный тарквинянам, который предсказал, что завоевателем Рима станет тот из них, кто сначала „поцелует“ свою собственную мать». Этот отрывок, который Фрейд цитировал как один из вариантов мифа об Эдипе, несомненно, является искажением лежащей в его основе мысли о том, что для того, чтобы спать со своей матерью, необходимо сначала победить врага.
    Вторым фактом является давнее и страстное отождествление Фрейдом себя с семитом Ганнибалом. Попытка Ганнибала захватить Рим, «мать всех городов», была пресечена некоторым неизвестным внутренним запретом, когда он находился на грани успеха. В течение нескольких лет Фрейд мог приблизиться к Риму лишь чуть ближе, чем Тразименское озеро, где в конечном счете остановился Ганнибал.
    Фрейд не испытывал каких-либо угрызений совести, признавая свою любовь к первому Риму и нелюбовь ко второму, но существовали громаднейшие сопротивления связыванию этих эмоций с соответствующими им изначальными фигурами, чьими символами они стали. И только после четырех лет самоанализа Фрейд наконец победил эти сопротивления и торжественно прибыл в Рим. С характерным для него пониманием во втором издании книги «Толкование сновидений» он  добавил подстрочную сноску, которая гласила: «С тех пор я постепенно открывал для себя, что требуется всего лишь небольшая смелость (!) для осуществления желаний, которые до этого казались недостижимыми».
    Одним из признаков усиления у Фрейда уверенности в себе, что нашло отражение в его посещении Рима, было его желание предпринять соответствующие шаги в обход клерикальных антисемитских властей, которые в течение многих лет не допускали заслуженного им вступления в ряды университетских профессоров. Объявляя своему другу Флиссу об успехе в этом деле, он признал, что был глупцом, не достигнув этой же цели тремя годами ранее, и добавил: «Другие люди достаточно умны, чтобы делать это без того, чтобы сначала ехать в Рим».
    После всех этих отступлений перейдем к повествованию об этом событии. В понедельник 2 сентября 1901 года Фрейд вместе со своим братом Александром прибыл в Рим. Это был первый из семи визитов, которые ему предстояло нанести «Священному городу». Он тут же написал домой письмо, сообщая, что в течение часа принял ванну и теперь чувствует себя как настоящий римлянин. Непостижимо, что он не посетил этот город годами раньше. И что в отеле «Милан» есть электрическое освещение, а платить приходится всего четыре лиры в день.
    Свое следующее утро он начал с посещения собора Св. Петра и Ватиканского музея, где при виде работ Рафаэля испытал «редкое наслаждение». «И подумать только, что в течение столь многих лет я боялся приехать в Рим». Он бросил монетку в фонтан ди Треви, обещая вскоре вернуться в Рим, что и в самом деле сделал в следующем году.
    На следующий день он провел более двух часов в Национальном музее, а затем ездил на наемном экипаже, платя две лиры за час, с трех до семи вечера, получая общее впечатление от города. Все это было намного более чудесным, чем он мог высказать. Он никогда не чувствовал себя столь хорошо в своей жизни. А на следующий день он в первый раз увидел (первый из столь многих последующих за ним!) статую Микеланджело «Моисей». Внимательно разглядывая эту статую, он внезапно осознал, что она отражает личность Микеланджело. Хотя, вероятно, это было не совсем то объяснение, которое ему предстояло дать тринадцать лет спустя. Этот день был очень насыщенным; он осмотрел Пантеон и снова исследовал Ватиканский музей, где особенно выделил статуи Лаокоона и Аполлона Бельведерского. Он все еще находился в восторженном настроении. На следующий день наступил черед Палатинского холма, который, как он мне сказал, стал его любимым уголком Рима.
    10 сентября он снова был в музее Ватикана и вышел оттуда в радостном настроении от увиденной красоты. Следующий день он провел на Альбанских холмах, где в течение двух часов катался на осле.
    После двенадцати незабываемых дней в Риме Фрейд выехал оттуда 14 сентября и приехал в Вену, проведя две ночи в поезде.
    В конце августа 1902 года он, как и планировал, посетил Неаполь и его окрестности. Он рассказывал, что на пути туда встретил своего двойника и, находясь в одном из своих суеверных настроений, спросил: «Значит ли это vedere Napoli е poi morire (увидеть Неаполь и умереть)?» Смерть редко не занимала его мыслей. На следующий день с Александром, который снова был его компаньоном, он двинулся через Тренто в Венецию, которую снова нашел «неописуемо прекрасной». Неаполь, когда они прибыли туда, оказался «нечеловечески горячим», поэтому они ограничились посещением знаменитого аквариума, а два дня спустя двинулись дальше в Сорренто. Во время этого турне Фрейд посетил Помпею, Капри, Амальфи, Пестум, взбирался на Везувий.
    В августе 1904 года Фрейд в сопровождении Александра отправился в Грецию. Утром 30 августа они отплыли в Бриндизи. Среди пассажиров находился профессор Дерпфельд, помощник знаменитого археолога Шлимана. Фрейд с благоговением глядел на человека, помогшего открыть Древнюю Трою, но ощущал слишком большую робость, чтобы к нему приблизиться. На следующий день они провели три часа на Корфу, который Фрейц сравнил с Рагузой; у него было время, чтобы посетить там две старые венецианские крепости. На следующее утро их корабль остановился в Патрасе и поплыл далее к Пирею, и в полдень 3 сентября они были в Афинах. Его первое впечатление от осмотра храма Тезея было незабываемым и не поддавалось никакому описанию.
    На следующее утро они провели два часа в Акрополе, для посещения которого Фрейд заранее приготовился, надев свою лучшую сорочку. В своем письме домой он рассказывал, что его впечатления от этого места превзошли все, что он когда-либо видел либо мог вообразить, и, когда мы вспоминаем то огромное количество классических знаний, которыми он обладал, начиная с детских лет, и его чувствительность к красоте, мы вполне можем представить, что значило для него это место. Более двадцати лет спустя он сказал, что каменные колонны Акрополя цвета янтаря были самыми чудесными из всех вещей, которые он когда-либо видел в своей жизни. Стоя там, Фрейд испытал любопытное психологическое переживание, которое проанализировал много лет спустя в одном из писем Ромену Роллану. Это переживание заключалось в своеобразном неверии в реальность того, что он видит, и он озадачил своего брата вопросом, действительно ли они находятся в Акрополе. Позднее Фрейд проанализировал это свое ощущение нереальности происходящего, проследив его генезис к тому неверию, с которым он воспринял бы в свои бедные студенческие годы мысль о том, что когда-либо будет иметь возможность посетить столь чудесное место, а это, в свою очередь, было связано с запретным желанием превзойти своего отца в достижении. Он сравнил действующий в этом случае механизм с описанным им ранее механизмом, который действует в людях, «потерпевших крушение в момент успеха».
    В этот раз Фрейду пришлось узнать, как сильно отличается древнегреческий язык от новогреческого. Он так хорошо был знаком с первым, что в юности писал свой дневник на древнегреческом, но теперь, когда он просил кучера отвезти его в отель «Афины», несмотря на всевозможные вариации в произношении, тот его не понимал, и он с чувством унижения вынужден был написать на бумажке название отеля.
    Следующий день Фрейд снова провел в Акрополе. Они оставили Афины утром 6 сентября, сели на поезд до Коринфа, а затем двинулись вдоль Коринфского канала к Патрасу, где сели на корабль, который отплывал в тот вечер. А затем приехали домой через Триест.
   
            Глава 18
     Начало международного признания (1906–1909)
    
    В течение нескольких лет труды Фрейда либо игнорировались в немецких периодических изданиях, либо им давалась презрительная оценка. Однако некоторые обзоры его работ в англоязычных странах были дружественными и почтительными, даже если они в течение некоторого времени и не вели к какому-либо определенному признанию его идей.
    Первым англоязычным автором, который написал обзор работы Брейера и Фрейда, несомненно, являлся Ф. У. Х. Майерс. Всего три месяца спустя после того, как их совместная работа «Предварительное сообщение » была опубликована в «Неврологическом бюллетене»  (январь 1893 года), он изложил ее на собрании Общества психических исследований, а его отчет был опубликован в «Трудах» этого общества в июне того же года. Так что уже самые первые открытия в области того, что позднее стало психоанализом, стали доступны английским читателям спустя полгода после того, как о них было объявлено Брейером и Фрейдом. Четыре года спустя Майерс произнес речь перед тем же обществом на тему «Истерия и гениальность», в которой дал обзор «Очерков об истерии».  В то время эта речь была резюмирована в «Журнале»  общества, а также, в намного более полном виде, вышла в печать в книге Майерса «Человеческая личность»,  которая появилась в 1903 году, два года спустя после его смерти.
    За год до обзора Майерсом «Очерков об истерии»  врач Митчелл Кларк, невролог из Бристоля, опубликовал полный обзор этой работы в журнале «Мозг»  в который сам Фрейд много лет тому назад послал свою работу по неврологии. Большинство неврологов не обратили на эту работу серьезного внимания, но у двух читателей она вызвала определенный интерес. Одним из них был Хэвлок Эллис. Два года спустя он опубликовал одну свою работу в американском журнале, в которой дал обзор «Очерков об истерии» и  согласился с взглядами Фрейда относительно сексуальной этиологии истерии. Эта его работа была перепечатана восемь лет спустя во втором томе его «Исследований по психологии пола».  В 1904 году в первом томе этого издания он посвятил несколько страниц тому, что назвал «чарующими и действительно важными исследованиями Фрейда». Он также ссылается в последующих томах (1906), хотя и без каких-либо библиографических данных, на работы Фрейда по неврастении и состояниям страха. В последующие годы он часто критиковал труды Фрейда, к которым у него в то время складывалось все более отрицательное отношение.
    Вторым автором был Уилфред Троттер, знаменитый хирург, чье имя знакомо психологам по книге «Стадные инстинкты во время мира и войны» , которая в действительности была написана в 1904 году, хотя и не публиковалась до 1916 года. Он обратил мое внимание на обзор Кларка в 1903 году, когда я начинал специализироваться по психопатологии, и в том же самом году я читал намного более полный обзор «Очерков об истерии»  в книге Майерса «Человеческая личность»,  которая только что вышла. В следующем году появилось обсуждение Хэвлока Эллиса новых открытий Фрейда. Доктор Джеймс Дж. Патнем, профессор неврологии в Гарварде, опубликовал в первом номере «Журнала девиантной психологии»  (февраль 1906 года) самую первую статью на английском языке непосредственно по психоанализу и дал первый адекватный обзор психоанализа на английском; однако его резюме было в то время в целом враждебным. За год до этого доктор Мортон Принс из Бостона в письме Фрейду говорил о его «хорошо известной работе» и просил написать статью для первого номера нового журнала. В Нью-Йорке двое эмигрантов, швейцарские психиатры Адольф Майер и Август Хох, следили за трудами Фрейда, последний даже с симпатией; они едва ли забыли упомянуть о работах Фрейда своим студентам.
    Однако немногое из всего этого было известно в то время Фрейду. До 1906 года единственными откликами за пределами Вены, о которых он знал, являлись короткие и язвительные ссылки на его работы в немецких неврологических и психологических журналах и небольшое количество элементарных попыток подвергнуть проверке некоторые из его ранних идей.
    В 1904 году мы сталкиваемся, однако, с двумя исследователями, которые продвинулись дальше. Отто Гросс из Граца, гений, у которого позднее, к несчастью, развилась шизофрения, опубликовал работу, в которой искусно сопоставил диссоциацию идей, описанную Фрейдом, с диссоциацией в сознательной деятельности, наблюдаемой при dementia praecox, за которой последовала оригинальная книга, где теория либидо Фрейда со всеми ее концепциями вытеснения, символизма и т. п. была полностью одобрена. Гросс стал моим первым наставником в практике психоанализа, и я присутствовал во время лечения им одного пациента.
    Вторым был А. Штегман из Дрездена. В 1904 году он описал несколько успешных случаев лечения истерии и навязчивых состояний посредством психоаналитических методов. Штегман стал первым автором, написавшим о бессознательных факторах при астме. Он умер в 1912 году.
    Все это было слабым признаком рассвета. Но в 1906 году направление к Западу начало проясняться. Осенью 1904 года Фрейд услышал от Эйгена Блейлера, профессора психиатрии в Цюрихе, что тот вместе со всеми своими сотрудниками в течение двух лет усиленно занимается психоанализом и ищет различные возможности применения этого метода. Основной стимул к такому изучению исходил от главного ассистента Блейлера, К. Г. Юнга. Юнг прочел «Толкование сновидений»  вскоре после ее опубликования и даже сделал три незначительные ссылки на эту книгу в своей работе по оккультизму (absit omen!) в 1902 году. Начиная с 1904 года и далее он широко применял идеи Фрейда. Он разработал несколько искусных ассоциативных тестов, которые подтверждали заключения Фрейда относительно того, как эмоциональные факторы могут мешать воспоминанию, и посредством которых он мог экспериментально демонстрировать существование вытесненного материала в той его форме, которую назвал «аффективными комплексами», применяя для этой цели термин Теодора Циена «комплекс». В 1906 году Юнг опубликовал книгу «Диагностические исследования ассоциаций» , собрание ценных исследований, сделанных им и его учениками, а в следующем году написал книгу, ставшую событием в психиатрии, «Психология dementia рrаесох» , которая расширяла многие из идей Фрейда до области истинных психозов. Конечно, Юнг послал ему экземпляры обеих книг, но Фрейд настолько горел желанием прочитать первую книгу Юнга, что купил ее сам.
    В апреле 1906 года между Фрейдом и Юнгом завязалась регулярная переписка, которая продолжалась почти семь лет. В течение нескольких лет она была в высшей степени дружелюбным и откровенным обменом как личными мыслями, так и научными соображениями.
    Известия о том, что его исследования, сделанные за последние тринадцать лет, которые повсеместно столь презирались и обругивались, находят восторженное признание в знаменитой психиатрической клинике за рубежом, согревали душу Фрейда. Его приподнятое настроение при получении таких известий и то благоприятное впечатление, которое он вскоре составил о личности Юнга, мешали ему сохранять хладнокровное суждение. Как мог он предвидеть, что сопротивления, которые неизбежно сопровождают занятие психоанализом и с которыми он был достаточно знаком по своим пациентам, могут также мешать и заставлять отклоняться с прямого пути самих аналитиков?
    В 1907 году у Фрейда было три посетителя из Цюриха. Один из них — Макс Эйтингон, в то время студент-медик, завершавший свои занятия в Цюрихе, где он изучал новую психологию. Родившись в России, он воспитывался в Галиции и Лейпциге и после отъезда из Цюриха поселился в Берлине, однако сохранил за собой австрийское подданство. В более поздние годы он стал одним из ближайших друзей Фрейда. Поводом для этого визита послужило желание получить у Фрейда консультацию по поводу одного очень тяжелого случая заболевания, в лечении которого он был лично заинтересован. Эйтингон оставался в Вене почти две недели и посещал по средам собрания психологического общества приверженцев учения Фрейда 23 и 30 января. Он провел с Фрейдом три или четыре вечера, они занимались личной аналитической работой во время длительных прогулок по городу. Таким было первое обучение анализу! Я помню ускоренный темп ходьбы и быстрый неудержимый поток речи на таких прогулках. Быстрая ходьба использовалась Фрейдом для стимуляции потока мыслей, однако его спутник задыхался и предпочел бы сделать передышку, чтобы переварить мысли Фрейда. В октябре 1909 года Эйтингон провел в Вене три недели. Дважды в неделю он совершал с Фрейдом вечерние прогулки, продолжая свое обучение анализу. В ноябре он переехал из Цюриха в Берлин, намереваясь прожить там год, однако прожил там до отъезда в Палестину в 1932 году. Он был активно лоялен к Фрейду, который сам признал это в письме Эйтингону от 1 января 1913 года: «Вы были первым из всех, кто пришел к одинокому человеку, и будете последним, оставившим его».
    Намного более волнующим, однако, был первый визит Юнга к Фрейду, который состоялся 27 февраля 1907 года. В июле следующего года на Международном конгрессе по неврологии в Амстердаме, на котором мы оба читали свои работы, Юнг живо описал мне свою первую встречу с Фрейдом. Ему очень много нужно было рассказать и спросил у Фрейда, и с большим воодушевлением в течение целых трех часов он говорил не умолкая. Затем его терпеливый, внимательный слушатель прервал Юнга, предложив систематизировать обсуждение. К изумлению Юнга Фрейд начал группировать содержание его разглагольствований по нескольким точным направлениям, что позволило им провести дальнейшие часы в более выгодном для обеих сторон сотрудничестве.
    В течение двух или трех лет, как показывает переписка между ними и что подтверждает моя память, восхищение Юнга Фрейдом и его энтузиазм по отношению к работам Фрейда были безграничны. Свою встречу с Фрейдом он считал высшей точкой своей жизни, а спустя пару месяцев после первой встречи с Фрейдом Юнг сказал ему, что всякий, кто приобрел знание психоанализа, вкусил от древа рая и достиг познания.
    Фрейд был очень благодарен за эту поддержку, которая пришла к нему издалека, кроме того, ему также крайне импонировала личность Юнга. Вскоре он решил, что Юнгу предстоит стать его преемником, и временами называл его своим «сыном и наследником». Он считал, что Юнг и Отто Гросс были единственными по-настоящему оригинальными умами среди его последователей. Юнгу предстояло стать Иисусом Наемном, которому судьбой было уготовано исследовать обетованную землю психиатрии, на которую Фрейду, подобно Моисею, разрешено было взглянуть лишь издалека. Это замечание интересно тем, что оно указывает на самоотождествление Фрейдом себя с Моисеем, которое в более поздние годы стало очень явным.
    Мне кажется, что больше всего в Юнге Фрейда привлекали его энергичность, бодрость и, превыше всего прочего, его неограниченное воображение. Это последнее качество пленило Фрейда, так же как и в случаях с Флиссом и Ференци. Это качество будило отголоски чего-то, что имело величайшее значение в его собственной личности, над чем его высокоразвитой способности к самокритике пришлось установить самый строгий контроль. Но ни с Юнгом, ни с Ференци он не был столь глубоко эмоционально вовлечен в личные взаимоотношения, как с Флиссом; он просто становился теплее в их присутствии.
    То, что Фрейд, когда в 1910 году было основано Международное объединение, предлагал назначить Юнга его президентом, и, как он надеялся, на неопределенный срок, являлось вполне естественным. Начнем с того, что Юнг, с его внушительным внешним видом и воинственной манерой держаться, казался подходящим для роли лидера. Со своим психиатрическим образованием и положением, превосходным интеллектом и явной преданностью работе он подходил на этот пост более чем кто-либо другой. Однако у него было два серьезных недостатка для этой должности. Это положение не гармонировало с его собственными чувствами мятежника, еретика, короче говоря, скорее чувствами «сына», нежели лидера, и это вскоре начало проявляться в отсутствии у него интереса к выполнению своих обязанностей. Затем в складе его мышления отсутствовала ясность, что являлось серьезным пороком. Я помню, как однажды встретил его соученика по гимназии и был поражен ответом, который тот дал на мой вопрос, каким был Юнг, будучи мальчишкой: «Он обладал беспорядочным умом». Я не единственный, кто сделал аналогичное наблюдение.
    Восхищение Юнга личностью Фрейда, при его острой проницательности, не простиралось на группу его последователей. Их он описывал мне как разношерстную толпу художников, декадентов и посредственностей и сожалел об участи Фрейда, окруженного такими людьми. Они, несомненно, до некоторой степени отличались по своей манере поведения от того профессионального класса, к которому Юнг привык в Швейцарии, но, верно это или нет, я не могу не высказать подозрение, что его суждение было окрашено неким «расовым» предрассудком. Во всяком случае, антипатия между швейцарцами и венцами являлась взаимной и лишь возрастала с течением времени. Этому обстоятельству суждено было причинить Фрейду много страданий.
    До конца этого памятного года Фрейда посетил еще один его постоянный друг, Карл Абрахам. В течение трех лет он работал в Цюрихе под руководством Блейлера и Юнга, но, не будучи швейцарцем, он не имел там перспектив на дальнейшее повышение в должности и поэтому в ноябре 1907 года решил поселиться в Берлине и практиковать там как психоаналитик. Подобно Юнгу, он изучал работы Фрейда с 1904 года. В июне он послал Фрейду оттиск первой из серии ценных работ, которые он написал по психоанализу, и она произвела на Фрейда благоприятное впечатление. С этой работы началась их регулярная переписка, и Фрейд пригласил Абрахама приехать в Вену, что Абрахам и сделал 15 декабря 1907 года, и в течение следующих нескольких дней имел ряд оживленных бесед с Фрейдом. Вскоре между этими двумя мужчинами завязалась неразрывная дружба, и Абрахам является одним из трех людей (двумя другими были Ференци и я), чья постоянная переписка с Фрейдом вызвала к жизни наиболее ценные научные комментарии.
    Следующим иностранным посетителем был Шандор Ференци из Будапешта, которому предстояло стать ближайшим другом Фрейда и его сотрудником. Он был обычным практикующим врачом, который ранее проводил опыты с гипнозом. Прочитав «Толкование сновидений»,  он поначалу отверг все, в недоумении пожимая плечами при чтении. Однако в 1907 году один его друг побудил Ференци попытаться сделать это еще раз, и эффект был молниеносный. Он написал Фрейду и приехал к нему в воскресенье 2 февраля 1908 года. Он произвел настолько глубокое впечатление на Фрейда, что тот пригласил Ференци провести пару недель в августе с его семьей, для которой он стал особым любимцем во время их отдыха в Берхтесгадене.
    Фрейд оказался вскоре пленен энтузиазмом и живым складом ума Ференци, теми качествами, которые ранее пленили Фрейда в его великом друге Флиссе. Однако эмоционально он был меньше вовлечен в эту дружбу, хотя всегда проявлял проницательный отцовский интерес к личной жизни Ференци и его трудностям. Они часто вместе отдыхали и между 1908 и 1933 годами обменялись более чем тысячью писем, которые все были сохранены. С самого начала Ференци обсуждал в этих письмах научные проблемы, и в своих беседах и переписке они развили несколько важных идей в психоанализе.
    Ганс Захс из Вены посещал лекции Фрейда в университете уже в течение нескольких лет, когда в начале 1910 года осмелился лично зайти к Фрейду, чтобы подарить ему небольшую книжку, только что им опубликованную. Это был перевод некоторых из «Песен казармы» Киплинга — между прочим, перевод был превосходным.
    К тому времени члены того маленького круга, которым в течение многих лет предстояло быть близкими друзьями Фрейда, уже ранее приезжали, чтобы познакомиться с ним лично: Ранк — в 1906 году, Эйтингон и Абрахам — в 1907 году, Ференци и я — в 1908 году, Захс — в 1910 году.
    В 1907 году доктор Фюрст, редактор журнала по вопросам социальной медицины и гигиены, попросил Фрейда высказать свои взгляды на новую проблему того времени, а именно на сексуальное просвещение детей. Фрейд, естественно, благосклонно откликнулся на эту просьбу, так как повидал столь много болезненных результатов сокрытия подобной информации от детей, и привел несколько горьких примеров. Более важной публикацией, ставшей первым вкладом Фрейда в исследование религии, была работа, в которой он сравнил и противопоставил определенные религиозные ритуалы с навязчивыми действиями, совершаемыми обсессивными пациентами. Главным произведением этого года стала его эссе по новелле Йенсена «Градива». 
    В конце ноября 1907 года мне пришлось провести неделю в Цюрихе вместе с Юнгом, где я встретил, среди других работающих там людей, Брилла и Петерсона из Нью-Йорка. На ранних стадиях знакомства Юнг мог быть очень обаятельным. Он также мог проявлять большое остроумие. Я вспоминаю, как однажды спросил его, не кажется ли ему, что мода на дадаизм, которая тогда как раз начиналась в Цюрихе, имеет психотическую основу. Он ответил: «Эта мода настолько идиотская, что ее не стоит сравнивать с любым порядочным сумасшествием».
    Небольшая «Группа Фрейда», как она была названа, только начинала свою деятельность в Цюрихе в то время. Кроме Эдуарда Клапареда из Женевы и Бинсвангера из Кройц-лингена, все остальные члены этой группы были из Цюриха. Юнг, конечно, являлся лидером этой группы, которая включала в себя, среди прочих, его шефа, профессора Блейлера, Франца Риклина, одного из родственников Юнга, и Альфонса Мёдера. Эта маленькая группа имела обыкновение собираться в психиатрической клинике Бургхёльцли для обсуждения своей работы, и обычно на этих собраниях присутствовал один или несколько гостей.
    Я предложил Юнгу организовать общую встречу тех, кто интересуется трудами Фрейда, которая и прошла в апреле следующего года в Зальцбурге. Я хотел дать этой встрече название «Международный психоаналитический конгресс», как с тех пор и назывались все последующие за ней, но Юнг настаивал, чтобы на приглашениях было написано «Встреча по фрейдовской психологии», необычно личное название для научной встречи. Оно олицетворяло собой отношение, которое дало Блейлеру предлог для критики. Между прочим, когда позднее Абрахам спросил Фрейда, под каким названием ему следует упомянуть о конгрессе при публикации своей работы, прочитанной там, Фрейд ответил, что это была просто личная встреча и что Абрахаму не обязательно упоминать о ней.
    Тем не менее она стала историческим событием, первым публичным признанием деятельности Фрейда. Так как не сохранилось никакого описания этой встречи, представляется уместным упомянуть о ней здесь. Этот конгресс отличался от всех последующих тем, что на нем не было ни председателя, ни секретаря, ни казначея, ни совета, ни какой-либо разновидности подкомитета и, что самое главное, не было делового собрания! Конгресс занял всего один день.
    В воскресенье 26 апреля 1908 года мы собрались в отеле «Бристоль» в Зальцбурге. Эта встреча действительно явилась международной: из девяти работ, представленных на ней, четыре принадлежали ученым из Австрии, две — из Швейцарии и по одной — из Англии, Германии и Венгрии. На встрече присутствовали 42 человека, половина из которых являлись или стали практикующими аналитиками.
    Работы, в том порядке, в каком они зачитывались, были следующими:
    
     Фрейд. «История одного заболевания».
     Джонс. «Рационализация в обыденной жизни».
     Риклин. «Некоторые проблемы толкования мифа».
     Абрахам. «Психосексуальные отличия между истерией и dementia praecox».
     Задгер. «Этиология гомосексуализма».
     Штекель. «Об истерии страха».
     Юнг. «О dementia praecox».
     Адлер. «Садизм в жизни и в неврозе».
     Ференци. «Психоанализ и педагогика».
    
    Большинство из этих работ было впоследствии опубликовано, но единственной интересующей нас здесь является работа Фрейда. Юнг умолял Фрейда рассказать об истории одного заболевания, поэтому Фрейд описал анализ случая навязчивых состояний, на который впоследствии мы имели обыкновение ссылаться как на историю «человека-крысу». Фрейд сидел в конце длинного стола, вдоль которого по обеим сторонам расположились мы, и говорил своим обычным тихим, но отчетливым голосом. Он начал свою речь в восемь часов утра, и мы слушали его крайне внимательно. В одиннадцать часов он прервался, полагая, что с нас достаточно. Но мы были настолько поглощены, что настояли на том, чтобы он продолжал, что Фрейд и сделал, закончив свой рассказ почти к часу дня.
    Среди выдвинутых им на рассмотрение проблем были чередование любви и ненависти в отношении одного и того же лица, раннее разделение этих чувств обычно приводит в результате к вытеснению ненависти. Затем следует реакция на такую ненависть в форме необычной нежности, страха кровопролития и т. д. Когда оба эти чувства равны по силе, результатом является паралич мысли, выражаемый клиническим симптомом, известным как folie de doute. Навязчивые наклонности, основная характерная черта при этом неврозе, означают яростное желание преодолеть этот паралич посредством чрезмерной настойчивости.
    В возрасте 52 лет у Фрейда только начинали проявляться первые признаки седины. Он обладал удивительно красивой головой, густыми, черными, тщательно ухоженными волосами, красивыми усами и остроконечной бородкой. Его рост был около пяти футов восьми дюймов, он был несколько полноват, хотя, вероятно, его талия не превосходила объема груди. Его отличали черты человека сидячей профессии. Могу добавить, что окружность его головы была 55,5 сантиметров, а измерения по диаметрам, соответственно, 18 и 15,5 сантиметров. Так что с черепным индексом 86 он определенно являлся долихоцефальным. Фрейд обладал живыми и, возможно, до некоторой степени беспокойными манерами, которые вместе с быстрыми, как молния, глазами производили пронзительный эффект. Я смутно ощущал некоторый слегка женский аспект в его манере поведения, что, возможно, способствовало в какой-то степени помогающему или даже защищающему отношению с моей стороны, в отличие от характерного сыновнего к нему отношения многих аналитиков. Он говорил с абсолютно ясной дикцией — черта, высоко ценимая благодарным иностранцем, — дружеским тоном, более приятным, когда он говорил тихо, чем в те редкие моменты, когда он повышал голос. Он умело устранял мое неправильное английское произношение немецких слов.
    Вполне естественно, что у Фрейда появилось много новых швейцарских приверженцев, первых иностранцев, и, между прочим, первых приверженцев-неевреев. После столь долгих лет третирования, насмешек и оскорблений нужен был чрезмерно философский характер, чтобы не радоваться тому, что хорошо известные университетские преподаватели из знаменитой зарубежной психиатрической клиники проявили искреннюю поддержку его работ. Однако за спокойной внешностью Фрейда скрывался тлеющий огонь, и его, возможно, чрезмерный восторг был неприятен для венских ученых, которые, в конце концов, первыми сплотились вокруг Фрейда, когда он стоял в одиночестве. Их ревность неизбежно сосредоточилась на Юнге, о котором Фрейд высказывался с особым восторгом. Это усиливалось их еврейским подозрением в отношении неевреев в целом, постоянным ожиданием проявлений антисемитизма. Фрейд сам, до некоторой степени, разделял это ожидание, но на данное время оно было убаюкано удовольствием от того, что он наконец-то признан внешним миром. Венцы даже в тот ранний период предсказывали, что Юнг недолго будет оставаться в психоаналитическом лагере. Имели ли они в то время какое-либо основание для такой точки зрения — это другой вопрос, но у немцев есть хорошая поговорка: «Der Hass sieht scharf» (у ненависти острый глаз).
    На небольшом собрании после зачтения работ было принято решение издавать журнал, первый, посвященный психоанализу; количество таких журналов продолжало возрастать до второй мировой войны, но до сих пор существуют девять таких журналов, не говоря уже о многих сопутствующих им изданиях. Этим первым журналом стал «Jahrbuch Jlir psychoanalytische und psychopathologische Forschungen» , который прекратил свое существование в начале первой мировой войны. Он издавался Блейлером и Фрейдом и редактировался Юнгом. Венцы были оскорблены тем, что их игнорируют при выпуске этого журнала, и особенно потому, что с ними даже не проконсультировались на этот счет; этот вопрос ранее обсуждался со швейцарцами, кроме которых присутствовали лишь Абрахам, Брилл, Ференци и я. Негодование венцев росло и нашло свое открытое выражение два года спустя в Нюрнберге.
    Журнал, к которому он будет иметь свободный доступ для своих публикаций, значил очень многое для Фрейда. Это придавало ему большую независимость. Теперь он мог себе позволить насмехаться над своими оппонентами. Несколько месяцев спустя он писал Юнгу:
    
     Я полностью согласен с Вами. Много врагов — много чести. Теперь, когда мы можем работать, публиковать то, что хотим, и получать некоторые результаты от нашего дружеского общения, все это очень хорошо, и я надеюсь, что дела будут продолжаться подобным образом длительное время. Если наступит время «признания», его можно будет сравнить с настоящим временем, как сравнивается таинственное очарование ада с благословенной скукой рая. (Естественно, я имею здесь в виду сравнение наоборот.)
    
    После конгресса Брилл и я приехали в Вену, где пользовались любезным гостеприимством семьи Фрейда, а затем поехали в Будапешт навестить Ференци.
    Именно в этот раз Брилл попросил у Фрейда права на перевод его трудов, которые Фрейд с охотой, но довольно необдуманно, ему предоставил. Этому вопросу предстояло стать источником нескончаемых личных и даже юридических затруднений в будущем. Я же испытал значительное облегчение, так как планы собственной работы, в которую я уже был вовлечен, поглощали мое внимание, и я по опыту знал, каким крадущим время занятием может стать перевод. Фрейд сам был очень талантливым и быстрым переводчиком, но он переводил очень вольно, и мне кажется, что он не совсем понимал, какая предстояла глубинная и трудная задача — аккуратно перевести и подготовить к печати (!) его собственные труды. Явно несовершенные знания Брилла как в английском, так и в немецком вскоре возбудили во мне дурные предчувствия, поэтому я предложил ему прочитать весь перевод и представить на его рассмотрение все замечания, которые у меня возникнут; мое имя он не обязан был упоминать. В конце концов, английский являлся моим родным языком, тогда как Брилл обучался ему в неблагоприятных условиях в начале своего пребывания в Нью-Йорке. Но он отверг мое предложение, вероятно, расценив это как неверие в его лингвистические способности; он обладал некоторым знанием полудюжины языков и в свои ранние годы зарабатывал на жизнь, давая уроки. Мне нет никакой надобности поносить переводы Брилла, другие делали это достаточно обильно. Когда, пару лет спустя, я заметил Фрейду, что довольно жалко, что его работа не была представлена англоязычному читателю в более заслуживающей того форме, он ответил: «Я скорее предпочту иметь хорошего друга, чем хорошего переводчика», а затем начал обвинять меня в ревности к Бриллу. У меня не было никакой нужды в подобной ревности, но изменить мнение Фрейда на что-либо всегда было нелегко, и я больше не говорил с ним на эту тему. Потребовались годы протестов, приходящих из-за рубежа, прежде чем он признал правоту моего замечания.
    Может быть, Бриллу недоставало внешнего лоска в его молодые годы, однако у него было золотое сердце. С самого начала я чувствовал, что мы хорошо будем ладить в той общей работе, которую нам предстояло выполнять в Америке, и у меня никогда не было более преданного друга, каким неизменно оказывался он.
    В начале 1909 года Фрейд завел еще одну дружбу, совсем другого рода, безоблачно продолжавшуюся до конца его жизни, — дружбу со священником цюрихского прихода Оскаром Пфистером, с которым он позднее завязал обширную переписку. Фрейд очень хорошо относился к Пфистеру. Он восхищался его высокими этическими нормами, его неисчерпаемым альтруизмом и оптимизмом относительно человеческой природы. Вероятно, Фрейда забавляла также мысль о том, что он может находиться в безгранично дружеских отношениях с протестантским священником, к которому мог адресовать письма как к «дорогому служителю Бога» и на чье терпение по отношению к «нераскаявшемуся еретику» — каковым он себя считал — он всегда мог рассчитывать. Пфистер, со своей стороны, ощущал безграничное восхищение и благодарность по отношению к человеку, который, по его мнению, является истинным христианином. Единственной уступкой, какую Фрейд мог сделать в ответ на этот мягкий упрек, было его замечание, что его друг Кристиан фон Эренфельс из Праги, который только что написал книгу по сексуальной этике, окрестил себя и Фрейда как «сексуальных протестантов».
    Итоги конгресса в Зальцбурге в основном были весьма позитивными, однако один момент оказался крайне неприятным. Речь идет о стычке между Абрахамом и Юнгом, которая обнаружила их личную несовместимость, особенно со стороны Абрахама. Фактическим поводом для их вражды явилось то, что Фрейд в личных беседах с Абрахамом и Юнгом выразил свое мнение, что dementia ргаесох отличается от любого другого невроза просто тем, что имеет намного более раннюю точку фиксации, точку, которая в то время называлась просто «аутоэротизмом», регрессия к которой происходит в процессе болезни. Это было заключение, которого Фрейд достиг примерно девять лет тому назад. Они оба зачитали свои работы по dementia ргаесох на конгрессе, но если Абрахам полностью воспользовался мыслями Фрейда и даже пришел к заключению, что так называемое «слабоумие» в этом заболевании обусловливалось не каким-либо разрушением интеллектуальных способностей, а массивной блокировкой эмоциональных процессов, то Юнг просто повторил свое мнение, что эта болезнь является органическим поражением мозга, вызываемым гипотетическим «психотоксином».
    Это был один из тех бессмысленных мелких споров относительно приоритета, которые столь часто омрачали научный прогресс, начиная от спора Ньютона с Лейбницем и далее. Возник он из-за того, что Абрахам не упомянул и не похвалил каким-либо образом Блейлера и Юнга в своей работе, зачитанной на конгрессе, за их психологические исследования dementia ргаесох, что Юнг в то время дурно истолковал. Единственным интересующим нас в этом споре моментом является то, что он проливает свет на отношение Фрейда к подобным проблемам и к задействованным в них лицам. Лучше всего это можно увидеть из писем Фрейда и Абрахама.
    
     Любезный и уважаемый коллега,
     Мне приятно услышать, что Вы считаете Зальцбург радостным событием. Сам я не могу судить об этом, ибо нахожусь в самой гуще всего этого, но я также склонен рассматривать это первое собрание как многообещающую пробу.
     В связи с этим я хотел бы обратиться к Вам с просьбой, от выполнения которой может зависеть очень многое. Я припоминаю, что Ваша работа привела к некоторому конфликту между Вами и Юнгом, или, по крайней мере, так мне показалось из тех немногих слов, которые Вы мне сказали впоследствии. Теперь я считаю, что некоторое соревнование между вами неизбежно и до определенных пределов вполне безобидно. Что касается самого предмета разногласия, то я ни минуты не сомневался в Вашей правоте и приписываю горячность Юнга его собственному колебанию. Но мне не хотелось бы, чтобы между вами возникла какая-либо вражда. Нас все еще так мало, что о несогласии, особенно из-за каких-то личных комплексов, среди нас не может быть и речи. Поэтому для нас также важно, чтобы Юнг снова мог вернуться к тем взглядам, от которых он только что отказался и которые Вы столь последовательно защищали. Мне кажется, что дело скорее клонится в эту сторону, и сам Юнг пишет мне, что Блейлер почти склонен снова отказаться от концепции органического происхождения dementia ртесох. Таким образом, Вы окажете мне личную услугу, если до опубликования Вашей работы свяжетесь с Юнгом и попросите его обсудить с Вами его возражения для того, чтобы Вы могли принять их в соображение. Дружеский жест такого рода, несомненно, положит конец нарождающемуся между вами расхождению. Это доставит мне огромное удовлетворение и покажет, что все мы способны получить от психоанализа практические преимущества для поведения в нашей собственной жизни. Не делайте эту небольшую победу над собой слишком сложной.
     Будьте терпимым и не забывайте, что для Вас в действительности легче придерживаться моих мыслей, чем для Юнга, так как, во-первых, Вы полностью независимы, а затем, расовое родство приводит Вас ближе к моему интеллектуальному складу ума, тогда как он, являясь христианином и сыном пастора, может находить свой путь ко мне, только борясь против сильных внутренних сопротивлений. Поэтому его приверженность является тем более ценной. Я почти что собирался сказать, что именно его появление на сцене устранило для психоанализа опасность того, что он станет еврейским национальным делом.
     Я надеюсь, что Вы с вниманием отнесетесь к моей просьбе, и тепло Вас благодарю.
     Ваш Фрейд
    
    Не получив никакого ответа, Фрейд встревожился и написал снова:
    
     9 мая 1908 года
     Многоуважаемый коллега,
     Не получив до сих пор никакого ответа на мою просьбу, я пишу снова, чтобы подкрепить ее. Вам известно, с какой готовностью я передавал Вам свои знания как в этом, так и в других вопросах, но для меня лично ничто не будет более болезненным, чем результат подобной чувствительности к приоритету среди моих друзей и последователей. Если каждый приложит усилия со своей стороны, станет возможно предотвратить такие вещи. Я надеюсь, что Вы, так же как и я, отучитесь от таких вещей ради нашего общего дела а также ради меня.
     С сердечными пожеланиями, Ваш Фрейд

     Глубокоуважаемый господин профессор,
     Я как раз собирался Вам написать, когда прибыло Ваше второе письмо. То, что я не ответил раньше, произошло по причине, способствующей нашим общим интересам. Когда я прочитал Ваше первое письмо, я не полностью с ним согласился, и поэтому отложил его на пару дней в сторону. Затем я смог прочесть его sine ira et studio и убедился в правильности Ваших аргументов. Больше я не откладывал написание своего письма в Цюрих, но не сразу отослал это письмо. Мне хотелось по прошествии нескольких дней убедиться в том, что в нем не скрывается ничего такого, что обратило бы дружескую попытку примирения в нападки. Я знаю, насколько для меня тяжело полностью избегать полемики, и, перечитав письмо, обнаружил, что оказался прав в своем подозрении. Вчера я заново составил это письмо в его окончательной форме и надеюсь, что оно послужит нашему делу. Я хотел написать Вам лишь после окончания своего письма к Юнгу, и уверен, что Вы извините мое молчание. Теперь, когда я могу спокойно смотреть на это дело, мне остается лишь поблагодарить Вас за вмешательство, а также за то доверие, которое Вы оказали мне. Вам не следует опасаться, что по этому вопросу у меня осталось какое-либо дурное чувство.
     На самом деле, я попал в этот конфликт абсолютно неумышленно. В прошедший декабрь я спрашивал у Вас, нет ли какой-либо опасности моего столкновения с Юнгом, так как Вы высказывали свои идеи нам обоим. Вы рассеяли мои опасения. В моей зальцбургской рукописи имелось предложение, которое удовлетворило бы Блейлера и Юнга, но, следуя внезапному импульсу, я опустил его, когда читал свою работу. В этот момент я обманывал себя единственным мотивом— экономией времени, в то время как действительная причина заключалась в моей враждебности в отношении Блейлера и Юнга. А она была вызвана природой их последних публикаций, выступлением Блейлера в Берлине, где он даже не упомянул о Вас, и разными другими мелочами. То, что я не упомянул Блейлера и Юнга, явно означало: «Так как вы отворачиваетесь от сексуальной теории, я не буду ссылаться на вас, когда рассматриваю вопросы этой теории…»
     Искренне ваш, Карл Абрахам
    
    Дружеская попытка примирения со стороны Абрахама не встретила того признания, которого она заслуживала: на нее не последовало никакого ответа. Тогда он подверг Юнга некоторой критике, на что Фрейд выразил ему свое собственное благоприятное мнение о Юнге. Он добавил: «Мы, евреи, более легко к этому относимся, так как у нас нет какого-либо мистического элемента». В своем следующем письме он писал: «Я сделаю все, что смогу, чтобы все стало н& свои места, когда поеду в Цюрих в сентябре. Не поймите меня неправильно: мне не за что Вас упрекать. Я подозреваю, что подавляемый антисемитизм швейцарцев, от которого меня намереваются щадить, тем сильнее направляется против Вас. Но, по моему мнению, если мы, евреи, хотим сотрудничать с другими людьми, нам отчасти придется развивать в себе мазохизм и быть готовыми выносить в той или иной степени несправедливость. Нет никакого другого пути работать вместе. Вы можете быть уверены, что, будь мое имя Оберхубер, мои новые идеи, несмотря на все другие факторы, встретили бы намного меньшее сопротивление… Почему я не могу соединить Вас вместе, с Вашей проницательностью и с энтузиазмом Юнга?» Тогда Абрахам написал ему о неблагоприятных новостях, получаемых им из Цюриха, относительно того, что швейцарцы отодвигают психоанализ на задний план как нечто такое, с чем они покончили. Однако, находясь в Швейцарии, Фрейд провел несколько дней в Цюрихе и разговаривал с Юнгом по восемь часов в день. Он рассказал Юнгу — что представляется неблагоразумным — о сомнениях Абрахама и о тех слухах, которые до него дошли. Юнг ответил, что очень огорчен этим. Фрейду удалось добиться того, чтобы Юнг преодолел свои колебания и полностью связал себя с его (Фрейда) работой. Юнг расстался с Блейлером, который целиком отрицательно относился теперь к работе Фрейда, и отказался от поста ассистента. Так что Фрейд уехал в радостном настроении.
    Однако в декабре возникла новая трудность. Абрахам пришел в ярость, когда Юнг сообщил ему, что некоторые важные обзоры, написанные Абрахамом ранее для «Jahrbuch », из-за отсутствия места придется поместить во втором номере этого журнала вместо первого. Абрахам воспринял это как личное оскорбление и снова стал подозревать Юнга в дурных намерениях. На этот раз Фрейд принял сторону Юнга и сделал Абрахаму очень серьезный выговор.
    Абрахам, будучи разумным человеком, воспринял эту критику правильным образом. Следующей весной Юнг нанес Фрейду ответный визит. Он вместе со своей женой находился в Вене с 25 по 30 марта 1909 года.
    Примерно в то время, когда проходил конгресс, произошло изменение в домашней обстановке Фрейда. В конце 1907 года его сестра фрау Роза Граф, жившая с ним на одной лестничной клетке, освободила свою квартиру и Фрейд намеревался занять ее, приобретая таким образом большие удобства для жилья. А это значило отказаться от маленькой трехкомнатной квартиры на цокольном этаже, где он работал и принимал своих пациентов в течение примерно пятнадцати лет. При общей уборке помещения Фрейд во второй раз в своей жизни уничтожил массу документов и писем, что нанесло нам величайший ущерб.
    После того как он прожил в Вене почти пятьдесят лет, Фрейд решил официально стать «гражданином» этого города. Это произошло 4 марта 1908 года. В результате Фрейд получил право голоса, что, как я подозреваю, и явилось причиной для подачи им этого прошения. Он голосовал лишь в тех редких случаях, когда в его избирательном округе выдвигался либеральный кандидат, и я не удивлюсь, узнав, что такой благоприятный случай представился лишь однажды.
    Летом 1908 года Фрейд посетил своего сводного брата Эммануила, живущего в Манчестере. Он отправился в Англию 1 сентября, ненадолго остановившись в Гааге, чтобы посмотреть картины Рембрандта. По всей видимости, Рембрандт и Микеланджело производили на него наиболее глубокое впечатление. Это была его вторая поездка в Англию, которую он впервые посетил в девятнадцатилетнем возрасте, и этой поездке предстояло стать его последним посещением Англии до того, как он поселился в ней в 1938 году. В этот раз он провел в Англии две недели и написал оттуда домой более полудюжины писем.
    Из Манчестера Фрейд приехал в Лондон, где провел неделю. Он нашел Лондон просто великолепным и не скупился на похвалы как людям, живущим там, так и всему, что он там видел; даже архитектура Оксфорд-стрит была им одобрена (!). Английская трубка, купленная им, и сигары были чудесными. Он, конечно, осматривал город, но самое большое впечатление произвела на него коллекция древних ценностей, особенно египетских, хранящихся в Британском музее. Он не ходил в театры, так как все вечера были заняты подготовительным чтением для посещения музеев на следующий день. Последний день он провел в Национальной галерее, где его особенно заинтересовали английские школы живописи Рейнолдса и Гейнсборо.
    Во время своего обратного путешествия он на четыре дня остановился в Цюрихе у Юнга в Бургхёльцли, и они провели вместе счастливое и приятное время. Юнг взял его в автомобильную поездку посмотреть горы Пилатус и Риги, и они совершили вдвоем много прогулок. Фрейд с нетерпением ожидал, когда он станет гостем в новом доме Юнга, который строился в то время в Кюснахте. В этот визит Фрейда они стали ближе друг другу, чем в какое-либо другое время, за исключением, возможно, их первой встречи.
    В 1908 году Фрейд опубликовал пять работ. Первая из них, и самая оригинальная, произвела впечатление разорвавшейся бомбы и вызвала, пожалуй, больше насмешек, чем все написанное ранее. Это была небольшая работа, всего на пару страниц, в которой он указал на то, что анальные ощущения в младенчестве, на эротической природе которых он настаивал уже в течение долгого времени, способны специфическим образом влиять на черты характера. Что какая-либо черта характера человека может развиваться из самых непритязательных источников, казалось тогда внешнему миру полнейшей нелепостью, хотя справедливость этого заключения сейчас широко признается.
    Работа на тему взаимосвязи сексуальной морали и цивилизации была предвестником более глубоких исследований цивилизации, которые дали результаты более чем двадцать лет спустя.
    Одна из работ посвящена объяснению любопытных гипотез, которые часто формируются в сознании маленьких детей относительно природы сексуальной деятельности, включая оплодотворение. Еще одна его статья касалась связи истерических фантазий с бисексуальностью. Затем он смело взялся за рассмотрение одной эстетической проблемы при обсуждении отношения поэтов к фантазии, в которой пришел к некоторым поразительным заключениям.
    В декабре 1908 года произошло одно событие, в результате которого с личностью Фрейда и его деятельностью суждено было познакомиться более широкому кругу людей. Стэнли Холл, президент Университета Кларка в Вустере, штат Массачусетс, пригласил его прочесть курс лекций по случаю празднования двадцатилетней годовщины со дня основания университета. Расходы на поездку оплачивались, и Фрейду предстояло получить за чтение курса лекций 3000 марок. Фрейд пригласил Ференци сопровождать его, его брат Александр также выразил желание совершить эту поездку, хотя позднее это оказалось невозможным. Фрейд был очень взволнован такой перспективой. Ференци был еще более взволнован, он начал изучать английский и заказывал для себя и Фрейда книги об Америке. Однако Фрейд не мог заставить себя прочесть эти книги, но, изучая в то время литературу по Кипру, он узнал, что лучшая коллекция кипрских античных вещей нашла свое пристанище в Нью-Йорке, где он надеялся ее осмотреть. Как он сказал, единственное, что ему хотелось увидеть в Америке, — это Ниагарский водопад. Фрейд не готовился к лекциям, решив сделать это на корабле.
    Им предстояло отплыть из Бремена на корабле Северо-немецкой компании Ллойда «Джордж Вашингтон» 21 августа. Ференци беспокоился, не следует ли ему взять с собой шелковую шляпу, но Фрейд ответил, что намеревается купить такую шляпу в Америке и бросить ее в море по пути назад.
    В середине июня Фрейд узнал, что Юнг также получил приглашение поехать в Соединенные Штаты, и отреагировал на это словами: «Это увеличивает важность всего предприятия». Они сразу же условились ехать вместе.
    Весной этого года в его семье произошло событие, которое доставило Фрейду огромное удовольствие. Его старшая дочь Матильда, которая была очень дорога отцу, обручилась в Меране, где она находилась в течение шести месяцев, с молодым жителем Вены, Робертом Холличером. Свадьба состоялась 7 февраля. Выражая благодарность Ференци за его поздравления по случаю бракосочетания Матильды, Фрейд признался, что, когда Ференци посетил их семью в первый раз в Берхтесгадене, ему хотелось, чтобы этим счастливцем оказался он; его отношение к Ференци всегда было отеческим.
    Рано утром 20 августа Фрейд выехал в Бремен, где встретил Юнга и Ференци. Он плохо провел предыдущую ночь в поезде, что частично привело к странному инциденту, значение которого будет обсуждаться позднее. Фрейд был хозяином за завтраком в Бремене, и после непродолжительного спора ему и Ференци удалось уговорить Юнга отказаться от принципа воздержания и выпить с ними вина. Однако вскоре после этого Фрейд упал в обморок, это был его первый из двух таких приступов в присутствии Юнга. На следующее утро они были на борту корабля.
    Во время путешествия эти три товарища анализировали сновидения друг друга — первый пример группового анализа, — и Юнг сказал мне впоследствии, что, по его мнению, в своих сновидениях Фрейд больше всего заботился о будущем своей семьи и о своей работе. Фрейд сказал мне, что видел, как официант, обслуживающий его каюту, читал «Психопатологию обыденной жизни»  Этот случай в первый раз натолкнул его на мысль, что он может быть знаменит.
    Брилл, конечно же, находился на набережной, когда они прибыли в Нью-Йорк 27 августа в воскресный вечер, но ему не разрешили подняться на борт корабля. Поэтому он послал своего друга, доктора Онуфа, который обладал такой возможностью, поприветствовать путешественников. Интервью с репортерами не доставили много хлопот, и единственная заметка об их приезде в одной вышедшей на следующее утро газете сообщала о прибытии некоего «профессора Фрейнда (так!) из Вены». В первый же день, проведенный на берегу, Фрейд зашел к своему шурину Эли Бернайсу и к своему старому приятелю Люстгартену, но они оба все еще находились в отпуске. Поэтому Брилл показывал им город. Сначала они посетили Центральный парк, а затем проехали через китайский квартал и еврейский район Нижнего Истсайда; послеобеденное время было проведено на острове Коуни. На следующее утро они поехали в Метрополитен-музей, который Фрейд больше всего хотел посетить в Нью-Йорке и где он главным образом интересовался греческими античными вещами. Брилл также показал им Колумбийский университет. Я присоединился к их компании на следующий день, и мы все вместе обедали в Руф-гарден Хаммерштейна, а затем пошли в кино посмотреть один из примитивных фильмов тех дней, весь сюжет которого заключался в беспорядочном преследовании. Ференци был в восторге, а Фрейд лишь немного развлекся; это был первый фильм, который они видели в своей жизни. Вечером 4 сентября мы все отправились в Нью-Хейвен, а затем поездом в Бостон и Вустер.
    Новую Англию никоим образом нельзя было назвать не подготовленной к слушанию новых доктрин Фрейда. Осенью 1908 года во время пребывания с Мортоном Принсом в Бостоне я вел два или три коллоквиума, на которых присутствовали шестнадцать человек: среди прочих там находились Дж. Дж. Патнем, профессор неврологии Гарвардского университета, Е. В. Тайлор, впоследствии преемник Патнема, Вернер Мюнстерберг, профессор психологии этого университета, Борис Сайдис и Г. В. Уотерман. Единственным человеком, с которым мне удалось достичь некоторого действительного успеха, был Патнем. Затем в мае следующего года, незадолго до визита Фрейда, в Нью-Хейвене состоялся важный конгресс, на котором Патнем и я читали работы, которые вызвали большую дискуссию. Так что прибытие Фрейда ожидалось с большим нетерпением.
    Фрейд, по его словам, не имел никакого понятия, о чем ему здесь говорить, и вначале склонялся к предложению Юнга посвятить свои лекции теме сновидений, но я посоветовал выбрать более обширную тему. Поразмыслив, он согласился, что американцам тема сновидений может показаться недостаточно «практичной», если вовсе не легкомысленной. Поэтому он решил дать более общий отчет о психоанализе. Каждую лекцию он составлял заранее во время своей часовой прогулки в компании с Ференци — пример того, каким гармоничным должен был быть поток его мыслей.
    Фрейд прочел пять лекций на немецком языке, без каких-либо записей, в форме серьезной беседы, что произвело большое впечатление. Одна леди из аудитории очень хотела услышать его лекцию на сексуальные темы и умоляла меня попросить его об этом. Когда я передал ему ее просьбу, он ответил: «In Bezug auf die Sexualitat lasse ich mich weder abnoch zubringen». Это лучше звучит на немецком, но означает, что его так же тяжело притянуть к  этой теме, как и оттянуть от нее.
    Эти лекции опубликовывались с тех пор много раз. Их первоначальное восприятие было очень разноречивым. Послание, которое я передал Фрейду от декана университета в Торонто, никоим образом не являлось типичным: «Обычный читатель сделает вывод, что Фрейд выступает за свободную любовь, за отказ от всяких ограничений и за впадение вновь в первобытное состояние».
    Особенно волнующим был момент на заключительных церемониях, когда Фрейд встал для того, чтобы поблагодарить университет за присуждение ему почетной степени доктора. И действительно, то, что ему оказывают такой почет после столь многих лет остракизма и презрения, походило на сон, и он явно был тронут, когда произносил первые слова своей небольшой речи: «Это первое официальное признание наших трудов».
    Фрейд сам описал свою трогательную встречу с Уильямом Джемсом, который был в то время смертельно болен. Джемс, который хорошо знал немецкий, с большим интересом следил за лекциями. Он относился к нам очень дружески, и я никогда не забуду его прощальные слова, которые он произнес, положив руку на мое плечо: «Будущее психологии принадлежит вашей работе».
    Стэнли Холл, основатель экспериментальной психологии в Америке и автор книги о юношестве, восторженно расхваливал и Фрейда, и Юнга. Вернувшись из Америки, Фрейд написал о нем Пфистеру: «Приятно представить себе, что где-то вдалеке, хотя сам ты об этом ничего и не слышал, живут порядочные люди, которые находят свой путь к нашим мыслям и стремлениям и которые, в конце концов, внезапно дают о себе знать. Именно это произошло у меня со Стэнли Холлом. Кто бы мог подумать, что где-то там в Америке, всего в часе езды от Бостона, живет респектабельный пожилой джентльмен, который с нетерпением ожидает выхода следующего номера „Jahrbuch “ который читает и понимает все, что там написано, и который, как он сам выразил это, „звонит о нас во все колокола“?» Вскоре после этого я предложил Холлу занять пост президента новой американской психопатологической ассоциации, которую я как раз основывал в то время, но его интерес к психоанализу оказался непродолжительным. Несколько лет спустя он стал одним из сторонников Адлера, известие об этом сильно огорчило Фрейда.
    В эту поездку, однако, у Фрейда появился более постоянный друг. Им стал Дж. Дж. Патнем, профессор неврологии в Гарварде. Я ранее имел с ним длительные беседы, когда находился в Бостоне в качестве гостя Мортона Принса, и убедил его подвергнуть ревизии его начальные возражения против психоанализа. Для выдающегося человека, которому за шестьдесят, он обладал необычной непредубежденностью. Он единственный, кто на моей памяти признал при публичном выступлении, что ранее ошибался по некоторому вопросу. Собрание его трудов напечатано в первом томе в серии Международной психоаналитической библиотеки.
    13 сентября Фрейд, Юнг и Ференци посетили Ниагарский водопад, который Фрейд нашел даже еще более грандиозным и величественным, чем он себе ранее представлял. Но, когда они находились в пещере ветров, у него испортилось настроение из-за того, что гид толкнул одного из посетителей в спину и выкрикнул: «Пусть этот пожилой джентльмен идет первым». Фрейд всегда был чувствителен к намекам на свой возраст. Кроме того, ему было тогда всего 53 года.
    Затем они отправились в лагерь Патнема в горах Адирондак, где пробыли четыре дня. Фрейд послал жене длинное описание окрестностей и отдыха в хижинах среди дикой природы. Его наслаждение от этой поездки было до некоторой степени омрачено явно выраженным, хотя и мягким, приступом аппендицита. Он не упомянул о нем никому, не желая вызывать у гостеприимного хозяина какого-либо беспокойства или заставлять волноваться Ференци. Во всех других отношениях они весело провели там время, а Юнг оживлял их компанию, распевая немецкие песни.
    Они приехали в Нью-Йорк вечером 19 сентября и отплыли на пароходе «Кайзер Вильгельм Великий» 21 сентября. На этот раз они попали в бури, бывающие во время равноденствия, и, хотя Фрейд не болел морской болезнью, пару вечеров он ложился спать в семь часов. Они достигли Бремена в полдень 29 сентября.
    Несмотря на свою благодарность за дружеский прием, на признание его трудов и оказанные ему почести, у Фрейда осталось не очень благоприятное впечатление об Америке, и это его предубеждение никогда полностью не исчезло. Лишь после многих лет тесного контакта с американцами, посещающими Вену, его мнение об Америке чуть смягчилось. Он был настолько явно несправедлив в этом вопросе, что начинаешь искать некоего объяснения такого его отношения. Есть несколько поверхностных объяснений этому, но, как мы увидим позднее, за ними скрывалось нечто более фундаментальное, относящееся к его личности, что на самом деле не имело с самой Америкой ничего общего. Сам Фрейд очень неубедительно приписывал свою неприязнь к Америке длительному расстройству желудка, вызванному американской кухней. Однако он страдал этим большую часть своей жизни за много лет до своей поездки в Америку и много лет после нее. Доля истины заключалась в том, что во время пребывания в Америке он постоянно страдал от рецедивов аппендикулярной боли, которая, во всяком случае, мешала его наслаждению этим великим событием. Кроме того, его беспокоила предстательная железа. Это было болезненно и расстраивало его; конечно, это являлось результатом просчетов в подготовке его встречи американцами. Я вспоминаю, как он жаловался на малое количество, недоступность удобных мест и отсутствие времени для отдыха. В течение нескольких лет Фрейд приписывал многие из своих физических недомоганий визиту в Америку. Он даже пошел в этом настолько далеко, что сказал мне, что его почерк ухудшился со времени поездки в Америку.
    Более личной причиной для недовольства являлось его затруднение с языком, которое повторяло его неприятные переживания, испытанные в Париже многими годами ранее. Я вспоминаю случай, когда один американец попросил другого повторить фразу, которую он полностью не уловил. Фрейд обернулся к Юнгу с едким замечанием: «Эти люди не могут даже понять друг друга». Он также с трудом приспосабливался к свободным и непринужденным манерам Нового Света. Фрейд являлся добропорядочным европейцем, с тем ощущением достоинства и уважения к знаниям, которое в то время в Америке играло менее заметную роль. Он сказал мне впоследствии: «Америка является ошибкой, правда, великой, но тем не менее ошибкой».
    Фрейд глубоко интересовался развитием психоанализа в Америке и начиная с 1908 года поддерживал постоянную переписку со мной и Бриллом, а позднее также с Патнемом. Он часто забавлялся теми историями, которые мы ему рассказывали. Например, когда я читал статью о теории сновидений перед Американской психологической ассоциацией в конце 1909 года и упомянул об эгоцентризме, одна леди поднялась и с возмущением начала протестовать, что все это может быть справедливо для сновидений в Вене, но она уверена, что американские сновидения являются альтруистическими. В подобных рассуждениях ее перещеголял один психолог, который утверждал, что ассоциации пациента в большой степени зависят от температуры в комнате и что, так как Фрейд упустил эту важную деталь, его утверждения не заслуживают научного доверия. Фрейд с удовольствием рассказывал эти истории в своей венской группе.
    2 октября Фрейд возвратился в Вену, в ту единственную часть цивилизованного мира, которая никогда не признала его.
    Несмотря на все эти волнения, в 1909 году Фрейду удалось опубликовать многое из написанного. Он составил том, который считается вторым в серии «Собрание небольших произведений»  в пяти томах. Как один из разделов в книге Отто Ранка «Миф о рождении героя » появилась небольшая его работа «Семейный роман невротиков»  Другая работа содержала в себе некоторое количество общих утверждений по вопросам сущностной природы истерических приступов.
    Более заметными стали классические труды в серии исследований заболеваний. Один из этих случаев известен как «Анализ фобии пятилетнего мальчика»  и содержит первый анализ ребенка. Другой является тщательным исследованием механизмов при неврозе навязчивых состояний.
    К этому времени Фрейд мог сталкиваться с непониманием, критикой, оппозицией и даже оскорблением, но его нельзя было больше игнорировать. Он находился на вершине своих творческих возможностей и горел желанием применить их в полном объеме. Все это, в сочетании с гармоничной семейной жизнью, делало первое десятилетие этого века самым счастливым в жизни Фрейда. Но это были его последние счастливые годы. За ними сразу же последовали четыре года болезненных разногласий с ближайшими коллегами; затем пришли нищета, тревоги и лишения военных лет, за которыми последовал полнейший крах денежной системы в Австрии, потеря всех его сбережений и страховой премии. Спустя очень короткое время после этого началась его мучительная болезнь, которая, в конечном счете, после шестнадцати лет страдания убила его.
   
            Глава 19
     Международное Психоаналитическое Объединение (1910–1914)
    
    В эти годы началось то, что впоследствии получило название «психоаналитическое движение» — не очень удачное выражение, которое, однако, использовалось как друзьями, так и врагами этого движения. Фрейду эти годы принесли много неприятностей, и именно тогда, оглядываясь назад, он называл счастливыми годы «гордого одиночества» в самом начале века. Его радость по поводу возрастающего успеха и признания серьезно омрачалась зловещими признаками растущего разногласия среди его приверженцев. Мы ограничимся здесь более приятной стороной этой истории, постепенным распространением новых идей, что, естественно, так много значило для Фрейда.
    Среди нас принималось как должное, что конгресс в Зальцбурге в 1908 году станет первым из ряда подобных конгрессов. В момент написания этой книги (1954) он стоит как первый из восемнадцати, которые проведены до сего дня. В 1909 году Фрейд и Юнг, организаторы первого конгресса, были настолько поглощены чтением лекций в Вустере в Америке, что вопрос о проведении второго конгресса серьезно не поднимался. Но стремление осуществить задуманное, и как можно скорее, привело к тому, что он был организован весной следующего года.
    Приготовления к конгрессу, как и раньше, были поручены Юнгу, и второй Международный психоаналитический конгресс проходил в Нюрнберге 30 и 31 марта 1910 года. Фрейд приехал рано утром перед началом конгресса для того, чтобы провести несколько часов с Абрахамом. Из-за определенных административных предложений, о которых будет сказано ниже, второй конгресс проходил в намного менее дружелюбной атмосфере, чем первый. Сама научная часть оказалась очень успешной и показала, насколько плодотворными являлись новые идеи. Фрейд произнес интересную речь «Грядущие перспективы психоаналитической терапии» с ценными предложениями. Его старый критик и друг Лёвенфельд из Мюнхена зачитал свою работу. Доклады швейцарцев, сделанные Юнгом и Хонеггером, были первоклассными.
    В течение некоторого времени Фрейда занимала мысль связать аналитиков более тесными узами, и он поручил Ференци внести на предстоящем конгрессе необходимые предложения. После окончания научной части Ференци обратился к собранию с предложениями по будущей организации аналитиков и их работы. За этим сразу же последовал шторм протестов. В своей речи Ференци сделал несколько унижающих замечаний в адрес венских аналитиков и высказал предложение, чтобы центр будущей администрации находился только в Цюрихе, во главе с Юнгом в качестве президента. Кроме того, Ференци, при всем своем личном обаянии, обладал явно диктаторскими чертами, и некоторые из его предложений были далеки от того, что является обычным в научных кругах. Перед конгрессом он уже заявил Фрейду, что «психоаналитическое мировоззрение не ведет к демократическому равенству: в психоанализе должно быть правление элиты,  построенное, скорее, в соответствии с правлением философов у Платона». Фрейд сказал, что он уже ранее пришел к подобной мысли.
    После внесения разумного предложения о том, чтобы было сформировано международное объединение с отделениями в разных странах, Ференци начал отстаивать необходимость того, чтобы все написанные работы или речи, составленные любым психоаналитиком, сначала представлялись на одобрение президенту ассоциации, который, таким образом, наделялся неслыханными цензорскими правами. Именно такое отношение Ференци к данному вопросу породило впоследствии столь много трудностей между европейскими и американскими аналитиками, и мне, в частности, потребовались годы для того, чтобы наладить их отношения. Обсуждение предложений Ференци было настолько резким, что его пришлось отложить на следующий день. Конечно, вопрос не стоял о том, чтобы принять его экстремистские требования, но венцы, особенно Адлер и Штекель, резко возражали против назначения швейцарских аналитиков на посты президента и секретаря, так как при этом игнорировались их собственные длительные и добросовестные усилия. Фрейд понял, что создание более широкого базиса для работы, чем круг его венских коллег, которые все являлись евреями, имеет явное преимущество и что необходимо убедить в этом венцев. Услышав, что некоторые из них проводят собрание в знак протеста в номере Штекеля в отеле, он поднялся наверх и в страстной речи призвал их к единству. Он подчеркнул, что их окружает злобная враждебность и что они нуждаются в помощи извне для того, чтобы ей противостоять. Затем, драматически сбросив свой сюртук, он воскликнул: «Моим врагам хотелось бы увидеть меня умирающим с голоду; мне не оставят даже этого сюртука».
    Далее Фрейд подумал о более практических мерах, чтобы удержать этих двух лидеров от бунта. Он заявил о своем уходе с поста президента венского общества и о том, что на этом посту его заменит Адлер. Он также согласился с тем, что в противовес редактированию Юнгом «Jahrbuch»  вновь основанный ежемесячный печатный орган «Zentralblatt for Psychoanalyse»  редактировать будут совместно Адлер и Штекель. Тогда они успокоились и согласились, чтобы он являлся директором этого нового журнала и чтобы Юнга избрали президентом ассоциации. Юнг назначил Риклина своим секретарем, а также редактором нового официального издания «Correspondenzblatt der Internationalen Psychoanalytischen Vereinigung»  который станет сообщать всем членам общества об интересных новостях, собраниях общества, публикациях и так далее.
    Ни один из этих выборов должностных лиц, хотя все они казались неизбежными в то время, не оказался счастливым. Через пять месяцев из общества вышел Адлер, а пару лет спустя за ним последовал Штекель. Риклин пренебрегал своими обязанностями, так что административные дела пришли в полнейший беспорядок, а Юнгу, как хорошо известно, недолго было предначертано судьбой руководить своими коллегами.
    Как только Фрейд возвратился домой, он послал Ференци следующий «эпилог», как он сам назвал его, о конгрессе:
    
     Без сомнения, конгресс явился огромным успехом, И несмотря на это, на дол/с нас двоих выпало меньше всего удачи. Мое выступление встретило явно слабый отклик; я не знаю почему. А в нем содержалось много такого, что должно было бы вызвать интерес. Возможно, было видно, как я устал. Ваше смелое обращение имело несчастье вызвать такое сильное противоречие, что они забыли поблагодарить Вас за те важные предложения, которые Вы изложили перед ними. Любое общество неблагодарно, это не имеет значения. Но мы до некоторой степени оба виноваты в том, что не предусмотрели, какое впечатление Ваши предложения окажут на венцев. Все прошло бы гораздо легче, если бы Вы полностью опустили критические замечания в их адрес и убедили их в научной свободе; тогда их протест не был бы столь сильным. Я считаю, что моя длительная сдерживаемая неприязнь к венцам в соединении с Вашим «комплексом брата» сделали нас недальновидными.
     Однако все это несущественно. Что более важно, так это то, что мы выполнили важную часть нашей работы, которая окажет значительное влияние на формирование будущего. Я был счастлив тем, что мы действуем в полном согласии, и хочу тепло поблагодарить Вас за усилия, которые в конце концов увенчались успехом.
     Теперь дела пойдут. Я понял, что сейчас настал момент выполнить одно мое решение, которое я уже давно вынашиваю в уме. Я откажусь от лидерства в венской группе и прекращу оказывать на нее какое-либо официальное влияние. Я передам лидерство Адлеру, не потому, что мне это принесет удовлетворение, но, в конце концов, он является здесь единственной личностью и, возможно, ощутит обязанность защищать нашу общую платформу. Я уже сказал ему об этом, а остальным сообщу в следующую среду. Мне кажется, что они не очень-то станут сожалеть. На мою долю отчасти выпала болезненная роль разочарованного и нежеланного старика. А этого мне определенно не хочется, поэтому я предпочитаю уйти раньше, чем я бы того желал, но добровольно. Тогда все лидеры будут одного возраста и ранга и смогут свободно развиваться и вступать в контакты друг с другом.
     С научной точки зрения я, несомненно, буду сотрудничать до последнего дыхания, но буду избавлен от всех трудностей руководства и проверки и смогу наслаждаться своим otium cum dignitate…
    
    После конгресса в Нюрнберге уже существующие психоаналитические группы зарегистрировались как отделения обществ Международного объединения, а вскоре были сформированы и новые группы. Однако среди швейцарцев из общества вышли Блейлер и несколько других членов, так как принадлежность к международному обществу находилась в противоречии с их принципами — предвестие отношения Швейцарии к Лиге Наций и ООН. Со стороны Блейлера это явно было всего лишь рационализацией.
    Колеблющаяся позиция Блейлера огорчала Фрейда. Блейлер писал работы, то поддерживающие, то критикующие психоанализ. Как сказал Фрейд, неудивительно, что он приписывал столь большое значение концепции амбивалентности, которую он ранее ввел в психиатрию. Из-за все более видного положения, которое Блейлер занимал среди психиатров, Фрейд желал сохранить его поддержку. Но Блейлер и Юнг никогда не были в хороших отношениях, и всего лишь год спустя после второго конгресса их личные отношения практически прекратились. Юнг объяснял такое отношение к нему Блейлера и его отказ вступить в общество, основанное Юнгом, раздражением Блейлера на него за то, что он позволил Фрейду убедить себя выпить вина. Для Блейлера абсолютная воздержанность являлась религией, как это было и с его предшественником Форелем. Фрейд нашел такую интерпретацию Юнга «умной и вероятной». «В этом вопросе возражения Блейлера вразумительны, но, когда они направляются против Международного объединения, они становятся чепухой. Мы не можем в дополнение к помощи психоанализу начертать на наших знаменах такой девиз, как, например, обеспечение одеждой замерзающих школьников. Это будет слишком сильно походить на определенные гостиничные вывески: „Отель Англия и Красный петух“».
    Фрейд побудил Блейлера встретиться с ним в Мюнхене во время рождественских праздников 1910 года. Они имели длительную и очень личную беседу, в результате чего снова были установлены превосходные отношения, и Блейлер обещал вступить в ассоциацию. Должно быть, Блейлер открыл Фрейду, что было у него на душе, так как в письме Фрейда к Ференци мы читаем: «Блейлер также является всего лишь беднягой, подобно всем нам, и нуждается в некоторой доле любви, а этим фактом, по всей видимости, пренебрегают в определенных кругах, которые имеют для него значение». К сожалению, такое положение вещей продолжалось недолго, и спустя год Блейлер снова вышел из общества, на этот раз навсегда. Его занимали впоследствии всевозможные интересы, от психологической до клинической психиатрии.
    Следует кое-что сказать о начальном развитии различных групп, сформированных в это время, которыми Фрейд интересовался самым детальным образом. В конце концов, если не считать его собственных трудов, они давали надежду на будущее распространение его идей.
    Венскому обществу исполнилось уже восемь лет. На деловой встрече, состоявшейся 12 октября 1910 года, Адлера избрали президентом, Штекеля — вице-президентом, Штейнера — казначеем, Хичмана — библиотекарем и Ранка — секретарем. Фрейд был назван научным президентом, и было достигнуто соглашение, что трое этих президентов станут по очереди выступать как председатели на научных встречах.
    Общество в Берлине, естественно, развивалось намного медленнее. Оно было основано Абрахамом 27 августа 1908 года. В него входили еще четыре человека: Иван Блох, Хиршфельд, Юлиусбургер и Кербер. В течение двух лет Эйтингон предпочитал оставаться в одиночестве в Берлине, и прошло некоторое время, прежде чем он начал практиковать. Даже четыре года спустя Абрахам считал себя единственным активным аналитиком в этом обществе.
    «Общество Фрейда» в Цюрихе существовало начиная с 1907 года. В начале работы в нем было двадцать врачей, вскоре к ним присоединились преподобные Келлер и Пфистер. В 1910 году среди членов этого общества было несколько иностранцев: Ассаджиоли из Флоренции, которого я заинтересовал психоанализом за несколько лет до этого, когда мы были приятелями-студентами под началом Крепелина, Тригант Барроу из Балтимора, Леонгард Зайф из Мюнхена, также мой приятель студенческих лет, и Штокмайер из Тюбингена. К этому времени решено было периодически проводить публичные собрания с целью пробуждения интереса у более широкой аудитории. В ноябре 1910 года Блейлер, Бинсвангер и Риклин читали свои работы перед Швейцарским обществом психиатров.
    Ференци прочел свою работу «Внушение » перед Будапештским обществом врачей 12 февраля 1911 года, но отклик на эту работу был целиком отрицательный. В течение нескольких лет в Венгрии не было благоприятной почвы для психоанализа, но позднее там появился ряд превосходных аналитиков.
    Психоанализ теперь широко обсуждался на различных медицинских встречах и конгрессах в Европе, но единственной работой в его защиту в этом году была моя собственная работа по психоаналитической теории внушения, зачитанная в августе на Международном конгрессе медицинской психологии и психотерапии в Брюсселе.
    С другой стороны, в Соединенных Штатах эти новые идеи принимались уже более широко. Тот интерес, который пробудили лекции Фрейда и Юнга в Вустере, продолжал расти. Патнем опубликовал о них очень благоприятный отчет. В нем он сделал неудачное замечание по поводу возраста Фрейда, что довольно сильно задело его. Он писал мне:
    
     Вы молоды, и я всегда завидую Вашей неутомимой деятельности. Что касается меня, то фраза в очерке Патнема: «Он более не является молодым человеком» — ранила меня больше, чем все остальное мне понравилось.
    
    Он слегка отомстил Патнему, когда вскоре переводил одну из его работ для «Zentralblatt»,  написав в подстрочном примечании, что Патнем «находится уже далеко за пределами своей юности».
    Брилл, Патнем и я также начали писать статьи и читать лекции по психоанализу. Первый том переводов Брилла появился уже в 1909 году. Кроме работы в качестве переводчика Брилл начал доблестную борьбу, выступая с различными популярными лекциями и участвуя в дебатах. Наши сферы деятельности пересекались очень мало; он сосредоточился в основном на Нью-Йорке и действовал там с большим успехом, в то время как мое поле деятельности являлось более широким — Балтимор, Бостон, Чикаго, Детройт и Вашингтон. Ни один журнал не отказывался от наших работ, и в особенности редакторы «Журнала девиантной психологии» и «Американского психологического журнала»  Мортон Принс и Стэнли Холл. Первый номер «Американского психологического журнала» за  1910 год содержал мое эссе о Гамлете; в следующем номере появились переводы лекций Фрейда и Юнга в Вустере, работа Ференци о сновидениях и обширный отчет, который я написал по теории сновидений Фрейда.
    Время еще не пришло для создания чисто психоаналитического общества, поэтому я предложил Патнему организовать более широкую ассоциацию, где могли бы обсуждаться психоаналитические идеи. 2 мая 1910 года в отеле «Виллард» в Вашингтоне начала свое существование Американская психоаналитическая ассоциация. На этом собрании присутствовали сорок человек. Были выбраны следующие должностные лица: президент — Мортон Принс; секретарь — Дж. А.Уотерман (его личный ассистент в Бостоне). Совет: А.Дж. Аллен из Филадельфии, Август Хох из Нью-Йорка, Адольф Майер из Балтимора, Дж. Дж. Патнем и я. Были избраны пять почетных членов: Клапаред из Женевы, Юнг и Форель из Цюриха, Фрейд из Вены, Жане из Парижа. Меня выбрали почетным членом позднее. «Журнал девиантной психологии»  стал официальным органом ассоциации.
    Признаки заинтересованности начали появляться также в России. Н. Е. Осипов и некоторые другие коллеги занимались описанием и переводами работ Фрейда, Московская академия предложила приз за лучшее эссе по психоанализу. М. Вульф, который ранее обучался с Юлиусбургером в Берлине, был отстранен от занимаемого им поста в институте на основании его «фрейдистских взглядов». Тогда он переехал в Одессу, установил переписку с Фрейдом и Ференци. Хотя имена Осипова и Вульфа являются самыми известными для упоминания в связи с первыми днями психоанализа в России — и, как этому предстояло случиться, также его последними днями, — в этой области там работали также и другие люди. В 1909 году в Москве был основан специальный журнал «Психотерапия », в котором появилось огромное количество психоаналитических работ и обозрений.
    Единственной новостью из Франции было письмо, полученное Фрейдом от Р. Моришо-Бошана примерно в конце этого года; в течение двух лет оттуда более не приходило никаких известий. В Италии первая работа по психоанализу была опубликована Баронсини уже в 1908 году. Примерно в это же время Модена из Анкона прислал Фрейду оттиск своей работы, о которой Фрейд очень высоко отзывался, а затем он же начал перевод «Трех очерков по теории сексуальности».  Ассаджиоли из Флоренции прочел работу о сублимации перед Итальянским конгрессом по сексологии в ноябре 1910 года.
    Интерес к психоанализу пробудился даже в Австралии. В 1909 году Фрейд сообщил, что получил из Сиднея письмо о том, что там образовалась небольшая группа, изучающая его работы. Доктор Дональд Фрейзер ранее основал небольшую группу и много раз читал лекции перед различными обществами по психоанализу. До получения медицинской квалификации в 1909 году он являлся священником пресвитерианской церкви, но ему пришлось отказаться от своего поста на основании его «фрейдистских взглядов» — первый, но далеко не последний случай такого рода преследований. Эта искра вскоре погасла, как предстояло вскоре погаснуть и той искре, которую я зажег в Канаде. Однако два года спустя доктор Эндрю Дейвидсон, секретарь Секции психологической медицины и неврологии, пригласил Фрейда, Юнга и Хэвлока Эллиса прочитать свои труды перед Австралийско-азиатским медицинским конгрессом в 1911 году. Они все послали свои труды, которые были там прочитаны.
    В 1910 году Фрейд опубликовал «Пять лекций по психоанализу»,  которые он прочел в Вустере, работу, представленную на Нюрнбергском конгрессе, и несколько других небольших работ. Кроме того, были подготовлены три оригинальные публикации. Одна из них — «Противоположный смысл первоначальных слов (корней)»  — открытие, которое доставило ему огромное удовольствие, подтверждая наблюдение, сделанное им за много лет до этого об одной загадочной черте бессознательного. Другой работой явилось первое из трех эссе по «Психологии любви».  Но выдающимся литературным событием 1910 года стала его книга о Леонардо да Винчи, в которой он не только осветил внутреннюю сущность этого великого человека, но и проанализировал, как на становление его личности влияли события, происшедшие с ним в младенчестве.
    Летом 1910 года Густав Малер, знаменитый композитор, испытывал серьезные проблемы в отношениях с женой, и доктор Непаллек, венский психоаналитик, родственник жены Малера, посоветовал ему проконсультироваться у Фрейда. Он телеграфировал из Тироля Фрейду, который во время отдыха находился на Балтийском побережье, прося его о встрече. Фрейд очень не любил прерывать свой отдых ради какой-либо профессиональной работы, но не мог отказать такому заслуживающему уважение человеку, как Малер. Однако на его телеграмму, назначавшую встречу, последовала телеграмма от Малера, в которой он отказывался от консультации. Вскоре от него пришла еще одна телеграмма, опять с просьбой о встрече. Малер страдал психозом сомнения, неврозом навязчивых состояний и повторял этот спектакль три раза. Наконец Фрейду пришлось сказать, что у Малера есть последний шанс его увидеть до конца августа, так как затем он собирается уехать на Сицилию. Итак, они встретились в отеле в Лейдене и затем четыре часа прогуливались по городу, проводя разновидность психоанализа. Хотя Малер ранее с этим не сталкивался, Фрейд сказал, что никогда не встречал кого-либо, кто так быстро понимал принцип психоанализа. На Малера глубокое впечатление произвело замечание Фрейда: «Я полагаю, что Вашу мать звали Марией. Я делаю это предположение из различных намеков в Вашем разговоре. Как так случилось, что Вы женились на женщине с другим именем, Альма, тогда как мать явно играла ведущую роль в Вашей жизни?» Тогда Малер сказал, что его жену зовут Альма Мария, но что он называет ее Марией! Она была дочерью знаменитого художника Шиндлера, статуя которого стоит в городском парке в Вене; так что, по-видимому, фамилия мужа, напоминавшая ей об отце, также играла некоторую роль в ее жизни. Эта аналитическая беседа явно оказала свое действие, так как Малер восстановил свою потенцию, и его брак был счастливым до его смерти, которая, к сожалению, последовала через год.
    В ходе беседы Малер внезапно сказал, что теперь он понимает, что мешало его музыке достичь вершины, поскольку в пассажи, рожденные его самыми глубокими эмоциями, всегда вторгались аккорды банальных мелодий. Его отец, явно жестокий человек, очень плохо обращался со своей женой, и, когда Малер был ребенком, между его родителями произошла одна особенно болезненная сцена. Для мальчика она была абсолютно невыносимой, и он бросился вон из дома. Однако в этот момент уличная шарманка вымучивала из себя популярную венскую мелодию «Ах, мой милый Августин». По мнению Малера, такое совпадение высокой трагедии и легкого развлечения с тех пор неразрешимо зафиксировалось в его мозгу, и первое настроение неизбежно приносило с собой сопутствующее ему второе.
    В конце лета этого года Фрейд и Ференци совершили совместную поездку в Южную Италию. Сначала они поехали в Париж, затем во Флоренцию, Рим и Неаполь, а после по морю отправились на Сицилию, где оставались до 20 сентября.
    Это время оказалось очень важным для их последующих отношений. Так как взаимосвязь между ними была наиболее важной из всех, которые Фрейду предстояло «выковать» в свои более поздние годы, необходимо кратко упомянуть о возникновении трудностей в их отношениях. Ференци был внутренне закрепощен, угрюм и являлся ненадежным товарищем в осуществлении ежедневных планов. Фрейд описал такое его отношение как «робкое восхищение и молчаливая оппозиция». Но за этими проявлениями скрывалось серьезное беспокойство в глубинах его личности. Как мне хорошо известно из многих доверительных бесед с ним, его мучило совершенно необычное и неутолимое стремление к отцовской любви. Это была доминирующая страсть его жизни, явившаяся косвенным источником тех неблагоприятных изменений, которые он ввел в свою психоаналитическую технику двадцать лет спустя, результатом чего стало его отстранение от Фрейда (хотя не Фрейда от него). Его требования полнейшей откровенности являлись безграничными. Между ним и Фрейдом не должно было оставаться никаких секретов и тайн. Естественно, он не мог открыто выразить нечто подобное, и поэтому с большей или меньшей надеждой ждал, когда Фрейд сделает первый шаг.
    У Фрейда, однако, ничего подобного и в мыслях не было. Он просто очень радовался, когда во время отдыха мог дать своему уму передышку от всех утомительных проблем неврозов и глубоких психологических конфликтов, наслаждаясь моментом. Особенно в таком путешествии, как это, когда можно исследовать так много новых интересных и прекрасных достопримечательностей. Все, что ему требовалось, так это подходящий компаньон с вкусами, подобными его собственным.
    После того как они вернулись домой, Ференци написал одно из своих длинных объяснительных писем, в котором выражал свой страх, что в результате его поведения Фрейд, возможно, больше не захочет с ним иметь ничего общего. Но Фрейд остался так же дружелюбен к нему, как и всегда, что показывает следующее письмо:
    
     Удивительно, насколько более ясно Вы можете выражать свои мысли в письме, чем в речи. Естественно, я очень много знал или даже большую часть того, о чем Вы пишете, и поэтому теперь мне приходится дать Вам лишь немного объяснений. Почему я не бранил Вас и, таким образом, не открыл путь к общему пониманию? Честно говоря, это была моя слабость. Я не являюсь психоаналитическим сверхчеловеком, которого Вы сконструировали в своем воображении, я также не преодолел контрперенос. Я могу обращаться с Вами подобным образом не более чем мог бы делать это с тремя моими сыновьями, так как слишком сильно их люблю, и мне было бы жаль так поступать с ними.
     Вы не только заметили, но также поняли, что у меня больше нет какой-либо надобности полностью раскрывать свою личность, и правильно проследили эту черту вглубь до вызвавшей ее травматической причины. После случая с Флиссом, преодолением которого, как Вы недавно видели, я был занят, такая потребность была уничтожена. Часть гомосексуального катексиса была изъята и использована для увеличения моего собственного эго. Я имел успех там, где параноик терпит неудачу.
     Кроме того, Вам следует знать, что я чувствовал себя не так хорошо и страдал от кишечных расстройств больше, чем мне хотелось бы признать. Я часто говорил себе, что любому, кто не является хозяином своего Конрада не следует пускаться в путешествия. Именно в этом моменте должна была бы начаться наша откровенность, но Вы казались мне недостаточно стойким для того, чтобы не проявлять излишнюю озабоченность относительно моего состояния.
     Что касается неприятности, которую Вы причинили мне, включая определенное пассивное сопротивление, то все это претерпит те же самые изменения, что и воспоминания о путешествиях в целом: они очищаются, все небольшие расстройства исчезают, а то, что было чудесного, остается для интеллектуального удовольствия.
     То, что Вы предположили, будто у меня какие-то большие секреты, а также очень ими интересовались, было легко заметить, а также нетрудно понять, как детское желание. Так как я говорил Вам все, что касается научных вопросов, я скрывал очень немногое из своей внутренней жизни; случай с национальным даром, как мне кажется, явился достаточно нескромным. Мои сновидения в то время были заняты, как я намекал, целиком моей «историей» с Флиссом, что, вполне естественно, едва ли возбудило бы Вашу симпатию.
     Так что когда Вы взглянете на эту историю более внимательно, то обнаружите, что у нас не так-то уж много поводов для разногласия, как Вам сперва показалось.
     Мне более хотелось бы обратить Ваше внимание на настоящее…
    
    Такие великодушие и такт, которые Фрейд постоянно проявлял по отношению к Ференци, и его огромная любовь к нему сохраняли эту ценную дружбу в течение долгого времени, пока, наконец, много лет спустя психическая целостность Ференци не начала разрушаться.
    В 1911 году произошел болезненный разрыв с Адлером. Но продолжалась дружба с Юнгом, и установился еще более тесный контакт с Патнемом. Психоанализ приобретал как друзей, так и врагов в различных странах. Фрейд основал новый журнал «Imago»,  однако он очень немного написал в этом году.
    С самим Фрейдом примерно в это же время случился любопытный эпизод, который вполне мог закончиться фатально. В течение месяца он страдал от постоянно возрастающего помутнения сознания с необычно сильными головными болями по вечерам. В конечном счете была обнаружена утечка газа между газовой трубой и резиновой отводной трубкой к лампе, так что каждый вечер в течение нескольких часов он дышал газом, поскольку дым от сигар мешал ему уловить запах. Через три дня после устранения утечки он чувствовал себя вполне хорошо.
    В начале года Фрейд заявил, что оригинальность его работ, несомненно, утрачивается. Тем не менее всего за несколько месяцев до этого им был сделан один из самых оригинальных научных вкладов в психологию религии. Даже находясь на отдыхе, он вынужден был признать, что «целиком поглощен „Тотемом и табу…“».
    Выдающимся событием этого года явился Веймарский конгресс, проходивший 21 и 22 сентября. На нем снова установилась дружеская атмосфера первого конгресса без какой-либо венской оппозиции. Фрейд заранее остановился у Юнга в его новом доме в Кюснахте, Патнем также заблаговременно приехал в Цюрих. Кроме него были американцы Т. Х. Эймс, А. Л. Брилл и Беатрис Хинкл. Всего присутствовали 55 человек, включая нескольких гостей.
    Работы, зачитанные на конгрессе, были высокого ранга. Среди них несколько работ, ставших классическими для психоаналитической литературы, таких, как исследование Абрахама маниакально-депрессивного психоза, вклад Ференци в понимание гомосексуализма и работа Захса о взаимосвязи психоанализа и наук о духе. Отличная работа Ранка «Мотив обнаженности в поэзии и легендах » вызвала курьезный эпизод. В коротком отчете о конгрессе в одной местной газете мы прочитали, что «были зачитаны интересные работы по обнаженности и другим текущим темам». Именно этот случай отбил у нас охоту приглашать репортеров на последующие конгрессы.
    Появление Патнема на конгрессе явно находилось в центре внимания. Европейцы знали о его благородной борьбе за идеи психоанализа в Америке и о том, сколь высоко ценил его Фрейд. Его поддержка до некоторой степени компенсировала Фрейду то, что его игнорировали в Вене. Его выдающаяся и скромная личность произвела на венцев глубокое впечатление. Он отвечал на это взаимностью. В ходе своих многочисленных бесед с Фрейдом он поздравил его с достойными последователями. Фрейд сухо ответил: «Они научились терпеть известную долю реальности». Патнем открыл конгресс своей работой «Значение философии для дальнейшего развития психоанализа » которая привела впоследствии к некоторой полемике в «Zentralblatt».  Его энергичный призыв к введению философии — но только его собственной гегелевской ветви — в психоанализ не имел большого успеха. Большинство из нас не видело необходимости придерживаться какой-либо частной системы. Фрейд, конечно, очень вежливо вел себя в этом вопросе, но заметил мне впоследствии: «Философия Патнема напоминает мне декоративное украшение из хрусталя, все им восхищаются, но никто его не касается».
    На следующий день Фрейд открыл собрание работой, которую он скромно назвал постскриптумом к описанию случая Шребера («Психоаналитические заметки об автобиографическом описании одного случая паранойи»).  Эта работа имеет исторический интерес, поскольку он, впервые рассматривая вопрос зарождения мифотворческих тенденций человечества, упомянул о тотемизме и высказал мысль о том, что бессознательное содержит не только инфантильный материал, но также наследие примитивного человека.
    Фрейд и Юнг все еще находились в наилучших отношениях. Я вспоминаю, как однажды кто-то осмелился сказать, что шутки Юнга довольно грубые, Фрейд в ответ на это резко возразил: «Это здоровая грубость».
    Находясь в Веймаре, Захс и я воспользовались возможностью зайти к сестре и биографу Ницше, фрау Элизабет Фёрстер-Ницше. Захс рассказал ей о конгрессе и отметил сходство между некоторыми идеями Фрейда и ее знаменитого брата.
    В своем деловом отчете конгрессу Юнг сообщил нам, что в Международном объединении состоят теперь 106 членов. Признаки развития психоанализа появились в этом году в четырех новых европейских странах. Приходили отчеты о психоаналитической деятельности во Франции, Швеции, Польше и Голландии.
    В Америке происходило очень многое. Еще ранее Фрейд побудил меня начать работу американской ветви Международного объединения, поэтому я обсуждал этот вопрос с Бриллом и Патнемом. Последний согласился стать президентом, если я буду секретарем. В мои планы входило объединить в новое общество всех аналитиков Америки и чтобы все местные общества, сформированные позднее, становились ветвями основной ассоциации. Потребовалось, однако, более двадцати лет, прежде чем этот план был наконец принят, так как Брилл хотел, чтобы создаваемая им организация в Нью-Йорке сама по себе являлась прямой ветвью Международного объединения. Поскольку ему не нравилась мысль, что «его» общество каким-либо образом станет подчиняться «моему», мы вполне дружески согласились разделиться. 12 февраля 1911 года он основал в Нью-Йорке общество из двадцати членов, и оно сразу же легализовалось в законах штата. Он стал президентом, Б. Онуф — вице-президентом, Х. В. Фринк — секретарем. К. П. Оберндорф был последним из оставшихся в живых уставных членов этой организации, кто продолжил связь с психоанализом.
    Затем я послал несколько циркулярных писем аналитикам, находящимся вне Нью-Йорка, и первое собрание Американской психоаналитической ассоциации состоялось в Балтиморе 9 мая 1911 года. На нем присутствовали восемь человек: Тригант Барроу, Дж. Т. Мак-Карди, Адольф Майер, Дж. А. Тэйнихилл из Балтимора, Ральф Хэмилл из Чикаго, Дж. Дж. Патнем из Бостона, Дж. А. Янг из Омахи и я, тогда живущий в Торонто. Таково было скромное начало столь могучей теперь организации! На нашей второй встрече в следующем году присутствовали уже 24 члена и большое количество ожидающих решения о приеме в общество. Оба общества были официально признаны Веймарским конгрессом в сентябре 1911 года.
    Из Англии, как и раньше, поступало мало сведений. В начале этого года Фрейд был избран почетным членом Общества психических исследований. В следующем году он послал туда очень краткую работу в журнал по медицинской психологии. Когда я объявил ему о своем намерении вернуться в Англию из Канады, он написал: «Вы уже, как мы видим, завоевали Америку в течение каких-то двух лет, но я никоим образом не уверен, как пойдут там дела, когда Вы будете далеко. Но я рад, что Вы возвращаетесь в Англию, так как ожидаю, что сделаете то же самое для своей родины, которая, между прочим, теперь гораздо лучше подготовлена к этому. Мне не менее трех раз пришлось отказать в предложениях о переводе „Толкования сновидений“  англичанам, ожидая скорого выхода перевода Брилла. Мне пришлось отвечать на письма из городов типа Брэдфорда, и один из врачей, Ослер, на самом деле прислал мне пациента, который все еще находится на попечении Федерна. Так что Ваша задача может оказаться менее трудной, чем кажется». Кроме того, «Мозг»,  знаменитый журнал по неврологии, посвятил особый номер теме истерии, в нем появилось мастерское эссе по фрейдовской концепции истерии Бернарда Харта, содержащее 281 ссылку на психоаналитическую литературу. Затем М. Д. Эдер читал свою работу перед неврологической секцией Британской медицинской ассоциации 28 июля 1911 года. Это был первый отчет по психоанализу, опубликованный в Англии. На чтении Эдера присутствовали восемь человек, но они покинули комнату, когда он перешел к сексуальной этиологии.
    Весной 1911 года Фрейд решил в союзе с Ранком и Захсом организовать новый журнал, который будет посвящен немедицинскому применению психоанализа, — этот аспект работы особенно привлекал Фрейда. Причиной этого стало его глубокое увлечение изучением религии, и вскоре суждено было появиться его эссе по тотемизму. Он сказал мне, что новый журнал будет называться «Eros-Psyche».  Это название, как я слышал позднее, было предложено Штекелем. Впоследствии оно было заменено предложенным Захсом названием «Imago », по одноименному известному роману Шпиттелера. Фрейд встретился с большими трудностями в поисках издателя. Наконец он убедил своего друга Геллера взяться за это дело, и оно имело полнейший успех. Первый номер журнала появился в январе 1912 года.
    Расставание с Адлером произошло в 1911 году. К концу 1912 года Фрейд был вынужден расстаться также и со Штекелем. В этом же году начали охлаждаться личные отношения между Фрейдом и Юнгом, но предстояли еще два болезненных года, прежде чем произошел разрыв.
    В те дни, когда приготовления к конгрессу являлись относительно простыми, их намеревались проводить ежегодно. Причиной того, что конгресса не было в 1912 году, стало намерение Юнга прочесть курс лекций в Нью-Йорке в конце лета, а проводить конгресс без президента казалось немыслимым. Это, кстати, говорит и о мере личного значения Юнга в то время.
    Смит Эли Джелифф убедил иезуитский колледж Фордхамского университета пригласить Юнга прочитать курс из восьми лекций в сентябре. Я отверг аналогичное предложение, поскольку, на мой взгляд, это место являлось неподходящим для обсуждения психоанализа. Фрейд явно испытывал сомнения относительно уместности поездки Юнга в это время в Нью-Йорк. На деле эта поездка оказалась поворотным пунктом в отношениях между Фрейдом и Юнгом.
    Фрейд считал 1912 год одним из своих самых продуктивных из-за того, что он работал над своим великим произведением «Тотем и табу». «Imago»  начал свою деятельность в январе, и к концу этого года Фрейд основал еще одно периодическое издание — «Zeitschrift».  В целом это был беспокойный и несчастливый год. Кроме того, ему очень нездоровилось. Возможно, все эти события скрытым образом взаимосвязаны.
    Посылая Абрахаму новогоднее поздравление, Фрейд писал: «У меня нет каких-либо больших ожиданий. Впереди тяжелые времена. Только следующее поколение пожнет награду признания. Но у нас была несравненная радость первого постижения».
    В начале этого года он узнал от Юнга, что в цюрихских газетах поднялась большая шумиха, психоанализ подвергся злым нападкам. Священника Пфистера вызвали для отчета перед вышестоящими начальниками, и казалось, что его могут отлучить от церкви. К счастью, этого не случилось. Риклин сказал Фрейду, что эта кампания катастрофически повлияла на их частную практику, даже на практику Юнга, и умолял его прислать им несколько пациентов. Фрейд всегда считал, что брань в газетах явилась одной из причин тех изменений в отношениях, которые в скором времени возникли среди его швейцарских приверженцев. Швейцарцам всегда было трудно выделяться на фоне своих соотечественников.
    Когда Фрейд возвратился из поездки в Рим летом 1912 года, его ожидало много работы. Список его пациентов был очень длинным. Аудитория на лекциях возросла до 50–60 человек. Осложнения со Штекелем достигли своего пика в ноябре.
    Уныние Фрейда в это время по поводу отношений со Штекелем и Юнгом не означало, что он всегда пребывал в дурном расположении духа. Так, в октябре он писал: «Я нахожусь в превосходном настроении и завидую тому, что Вы увидите, но особенно тому, что ожидает Вас в Риме». Пару недель спустя он восторженно приветствовал «Статьи по психоанализу»  — первую книгу по психоанализу на английском. То, что я посвятил эту книгу ему, было абсолютно естественно. Однако он не только послал мне телеграмму со словами благодарности, но также написал (на английском) следующее: «Меня так глубоко тронуло Ваше последнее письмо, в котором сообщалось о посвящении мне книги, что я решил не дожидаться выхода ее в свет, а ответить Вам письмом с выражением гордости и дружбы». В это время в его жизни было немного светлых моментов, и, несомненно, потеря его бывших коллег тем сильнее заставила его ценить контакт с оставшимися.
    В 1912 году Фрейд опубликовал несколько небольших работ, но две основные темы занимали его более всего: изложение техники психоанализа и психология религии. Я улавливаю связь между этими явно в корне отличающимися темами. Обе они имели отношение к возрастающему разладу со швейцарской школой. Фрейд считал, что многое в этом разладе, а также в разладе с Адлером и Штекелем произошло из-за несовершенного знания техники психоанализа и что поэтому на нем лежит обязанность продемонстрировать эту технику более полно, чем он когда-либо ранее делал. Оживление его интереса к религии было в значительной степени связано с обширным экскурсом Юнга в мифологию и мистицизм. Из своих исследований они вывели противоположные заключения: Фрейд более чем когда-либо ранее уверился в правоте своих взглядов на значение импульсов инцеста и эдипова комплекса, тогда как Юнг все более и более склонялся к тому, чтобы рассматривать эти явления не в их буквальном смысле, которым они на первый взгляд обладали, а как символизирующие более эзотерические наклонности в разуме.
    Основным событием в жизни Фрейда в течение 1913 года стал его окончательный разрыв с Юнгом, который произошел на Мюнхенском конгрессе в сентябре. Больше два эти человека никогда не встретились, хотя некоторые формальные отношения между ними продолжались до начала следующего года. В целом этот год оказался очень тревожным, и Фрейд мягко сказал об этом, когда писал мне в октябре: «Я с трудом могу вспомнить время, в котором было бы столь же много мелочных раздоров и неприятностей, как в этом году. Это как ливень в плохую погоду, приходится ожидать, кто окажется крепче, мы или злые гении этого времени». В этом же месяце он писал о себе Пфистеру как о «жизнерадостном пессимисте».
    В середине января мы узнали, что в Бостоне разразился скандал. Полиция этого города, несомненно с чьего-то подстрекательства, угрожала преследованием Мортону Принсу в судебном порядке за те «непристойности», которые он публикует в своем «Журнале девиантной психологии».  Так что его пристрастие к психоанализу обошлось ему дорого, и можно в некоторой степени оправдать его опасения, которые Фрейд неправильно приписывал его «пуританской щепетильности». Но Принс, который незадолго до этого был мэром Бостона, знал, как выдержать такой шторм без того, чтобы появиться в суде. 14 января произошло еще одно волнующее событие в семье Фрейда — бракосочетание второй его дочери, Софии, с Максом Хальберштадтом из Гамбурга, который был столь же желанным зятем для родителей, как и муж первой дочери.
    Первую половину этого года Фрейд оказался целиком занят работой над книгой «Тотем и табу».  Эта важная работа была написана в один из тех годов, с которыми Фрейд связывал высшие периоды своей творческой деятельности, и он сам одно время считал ее лучшей из всего, что он когда-либо написал.
    В течение предшествующих двух лет Юнг глубоко изучал мифологию и сравнительную религию, и они с Фрейдом часто беседовали об этом. Фрейд начинал выражать сожаление по поводу направления исследований Юнга. Юнг делал довольно сомнительные выводы из этой отдаленной области и переносил их на клинические явления, в то время как метод Фрейда заключался в том, чтобы убедиться, насколько далеко предполагаемые заключения, выводимые из его непосредственного аналитического опыта, могут пролить свет на более отдаленные проблемы ранней истории человечества. Что касается описанного ранее случая «маленького Ганса» с его боязнью лошадей, то Фрейд осознавал важность животных в бессознательном и то тотемистическое равенство, которое существовало между ними и мыслью об отце. Абрахам и Ференци также сообщали о подобных случаях, даже когда невротический тотем являлся неодушевленным предметом, таким, как дерево. Затем в 1910 году появился четырехтомный труд Фрэзера «Тотемизм и экзогамия », который дал Фрейду много пищи для размышлений.
    Возвратившись в Вену с Веймарского конгресса в сентябре 1911 года, Фрейд сразу же с головой ушел в тот обширный материал, которым ему предстояло в совершенстве овладеть, прежде чем он мог изложить свои мысли относительно сходств между примитивными верованиями и обычаями и бессознательными фантазиями его невротических пациентов. У него явно начинался один из его великих продуктивных периодов.
    Несколько недель спустя он облегчил свою душу следующими словами: «Работа над „Тотемом“  — противное занятие. Я читаю толстые книги, которые меня в действительности не интересуют, так как я уже знаю результаты, мой инстинкт говорит мне это. Но этим результатам приходится расползаться по всему материалу на эту тему. В этом процессе мое понимание затемняется, встречаются многие вещи, которые не годятся, и, несмотря на это, их нельзя форсировать. Каждый вечер у меня не хватает времени, и так далее. При всем этом у меня такое чувство, как если бы я намеревался начать всего лишь небольшую любовную связь, а затем обнаружил, что в свое время мне придется жениться вновь».
    Следующие два месяца дают нам сведения, представляющие особый интерес для историка, изучающего настроения и личность Фрейда. Все шло гладко во время самого написания книги. «Я пишу в настоящее время „Тотем“ с  таким чувством, что это моя самая ценная, самая лучшая, возможно, моя последняя хорошая работа. Внутренняя уверенность говорит мне, что я прав. К сожалению, у меня очень мало времени для этой работы, так что мне постоянно приходится снова и снова заставлять себя работать, а это портит стиль». Несколько дней спустя: «Я работаю над последней частью „Тотема“,  который появляется в должный момент, чтобы бездонно углубить разрыв…Я никогда не писал чего-либо с таким большим убеждением со времени написания книги „Толкование сновидений“,  поэтому я могу предсказать судьбу этого эссе». Как оказалось, прием этой книги не очень отличался от приема книги «Толкование сновидений».  Он сказал Абрахаму, что это эссе появится до Мюнхенского конгресса и «послужит резкому разделению между нами и всей арийской религиозностью. Ибо таким будет результат этой работы». В этот же самый день, 13 мая 1913 года, после окончания работы, он написал также Ференци: «Со времени написания „Толкования сновидений“  я не работал над чем-либо с такой уверенностью и подъемом. Прием этой книги будет таким же: шторм негодования, за исключением немногих близких людей. В нашем споре с Цюрихом эта работа появляется вовремя для того, чтобы разделить нас, как это делает кислота с солью».
    Однако две недели спустя тон у него абсолютно меняется. Как это часто случается после великого достижения, подъем уступил место сомнению и опасению. При этом изменении смягчилось также драчливое настроение Фрейда: «Юнг просто сумасшедший; но я в действительности не хочу раскола; я предпочел бы оставить этот вопрос на его усмотрение. Возможно, „Тотем “ ускорит этот разрыв против моей воли».
    Мы с Ференци вместе читали пробные оттиски книги в Будапеште и написали Фрейду письмо, в котором дали высокую оценку этой работе. Мы предположили, что в своем воображении он пережил все события, описанные им в книге, и что его подъем представлял собой возбуждение, возникающее при убийстве и поедании отца, а его сомнения являлись лишь реакцией на это переживание. Когда я увидел его несколько дней спустя во время посещения Вены и спросил, почему человек, написавший «Толкование сновидений»,  испытывает теперь такие сомнения, он мудро ответил: «Тогда я описывал желание убийства собственного отца, а теперь я описывал действительное убийство; в конце концов, это большой шаг — перейти от желания к делу».
    Первая часть книги «Тотем и табу»,  «Страх инцеста», описывает чрезвычайно разветвленные меры предосторожности, которые применяют примитивные племена для того, чтобы избежать малейшей возможности инцеста или даже какого-либо действия, которое может отдаленно походить на инцест. Явно видно, что они намного более чувствительны к этому вопросу, чем цивилизованные люди, и нарушение табу часто наказывается немедленной смертью. Фрейд сделал из этого вывод, что соответствующее искушение должно быть у них сильнее, так что они не могут полагаться, как это делаем мы, на глубоко организованные вытеснения. В этом отношении их можно сравнить с невротиками, создающими сложные фобии и другие симптомы, которые служат той же цели, что и примитивные табу.
    Вторая часть этой книги, «Табу и амбивалентность чувств», значительно больше первой. Фрейд рассматривает здесь обширную область табу и их почти бесконечное разнообразие. Для верующего табу не требует какой-либо причины или объяснения, кроме него самого. Табу является автономным, и фатальные последствия нарушения табу также спонтанны. Аналогом табу в наше время является совесть, которую Фрейд определил как наиболее известную часть себя.
    Человек или вещь, которые являются табу, наделяются громадными возможностями как хорошего, так и плохого действия. Любой, кто коснется табу, даже случайно, приобретает признаки запретного: например, человек, съевший кусочек пищи, выброшенный правителем, даже если он не знал, от кого он ему достался. Месяцы сложных процедур, в основном состоящие из различных лишений, могут, однако, очистить этого человека. Основным запрещением в табу является контакт, и Фрейд сравнивает это с delire de toucher больных навязчивостью, которые сходным образом страшатся, что за этим последует какое-то страшное несчастье.
    Фрейд провел тесную параллель между тем, что может быть названо симптоматологией примитивных табу, и симптоматологией больных навязчивостью. В обоих случаях наблюдается: 1) полное отсутствие сознательной мотивированности; 2) императивность, возникающая вследствие внутреннего принуждения; 3) способность к смещению и опасность заражения других людей; 4) обращение к церемониалу, предназначенному для уничтожения ужасного бедствия. Так как последний состоит из лишений, Фрейд сделал вывод, что сами табу первоначально означали отказ от чего-то, к чему испытывался искус, но что по какой-то важной причине стало запретным. Когда человек нарушает табу, он сам становится табу, иначе он возбудит запретные желания в своих ближних. Однако Фрейд указал на важное отличие между теми бессознательными импульсами, которые вытеснены в этих двух направлениях: при неврозах эти бессознательные импульсы являются типично сексуальными по природе; что касается примитивных табу, то здесь бессознательные импульсы имеют отношение к различным антисоциальным импульсам, в основном к агрессии и убийству. «Неврозы, с одной стороны, показывают резкое и глубокое сходство с великими социальными произведениями искусства, религии и философии, а с другой стороны, они производят впечатление искажения последних. С некоторой смелостью можно утверждать, что истерия представляет собой карикатуру на произведение искусства, невроз навязчивости — карикатуру на религию, паранойяльный бред — карикатурное искажение философской системы».
    Третья часть — «Анимизм, магия и всемогущество мыслей». Фрэзер описал процесс магии, говоря, что при ней «люди ошибаются, принимая ряд своих идей за ряд явлений природы, и воображают, что власть, которая у них имеется или, как им кажется, у них имеется над своими мыслями, позволяет им чувствовать и проявлять соответствующую власть над вещами». Фрейд, однако, хотел проникнуть глубже такого статического описания, принадлежавшего ассоциативной психологии XIX столетия, и узнать кое-что о действующих здесь динамических факторах. Основу магии он видел в преувеличенной вере человека во всемогущество своих мыслей или, более точно, своих желаний, и установил связь между таким примитивным отношением и верой во «всемогущество мыслей», которую можно обнаружить как в душевной жизни маленьких детей, так и в невротических фантазиях.
    Четвертая часть, которая называется «Инфантильное возвращение тотема», намного важнее всех остальных. К ней вели все предыдущие части книги.
    По всей вероятности, тотемами были первоначально животные, хотя позднее такая функция могла быть перенесена также на растения. Тому клану, который полагал свое происхождение от какого-либо вида животного по женской линии наследования, строго запрещалось убивать это животное. О нем надо было заботиться, а оно, в свою очередь, будет защищать клан. Мак-Клеллан, который первый описал такую примитивную религию в 1865 году, считал, что она была связана с экзогамией, практикой, которая запрещала любое половое общение между членами одного и того же клана, то есть для тех, кто делил один и тот же тотем и тотемистическое имя.
    Затем Фрейд обсуждал многочисленные объяснения тотемизма, предложенные ранее, большинство из которых были явно усложненными. Его преимуществом было то, что он был знаком с отношением маленьких детей к животным, с их способностью отождествления себя с этими животными и с той быстротой, с которой они выбирали какой-то определенный вид животных, чтобы потом чрезмерно их бояться. Психоанализ постоянно обнаруживал, что животное, которого боялся ребенок, являлось бессознательным символом отца, которого ребенок одновременно любил и ненавидел. Тотемистический «прародитель» кланов примитивных людей должен был иметь то же значение, и с этой точки зрения различные черты табу, такие, как амбивалентность чувств и т. д., легко понимаются.
    Что касается экзогамии, которая является не чем иным, как сложной страховкой против возможности инцеста, Фрэзер привел крайне веские причины для предположения о том, что у первобытных людей инцест вызывал особенно сильное искушение, намного более сильное, чем у цивилизованных людей. Конечно, он ничего не знал о важном значении инцеста для маленьких детей. Поэтому Фрейду было нетрудно понять связь между тотемизмом и экзогамией. Они просто представляли собой две половины знакомого эдипова комплекса, любовь к матери и желание смерти сопернику-отцу.
    Затем следует тонкий вопрос об историческом начале этих великих первобытных установлений, из которых, по-видимому, произошли все позднейшие религии путем переработки и изменения. Здесь Фрейду помогла гипотеза Дарвина о том, что на ранней стадии развития человечество, должно быть, походило на высших обезьян, живя небольшими ордами, состоящими из одного могучего мужчины и нескольких женщин. Аткинсон понял, что подобное состояние вещей неминуемо приводит, как это бывает среди столь многих крупных животных, к тому, что владеющий женщинами мужчина будет запрещать инцест среди своих более молодых соперников. Собственно вкладом Фрейда в этот момент явилось его предположение, что подрастающие сыновья периодически соединялись, убивали и съедали своего отца. Это поднимает вопрос о судьбе «братского клана», который остается после убийства отца. Фрейд постулировал амбивалентные чувства по отношению к мертвому отцу, вызываемые также теми проблемами, которые возникают в результате ссор и соперничества между братьями. А это приводит к раскаянию и позднему послушанию воле отца в вопросе доступа к его женщинам, то есть к барьеру против инцеста.
    В этом месте Фрейд опирался на работы Робертсона Смита о жертве и тотемистических пиршествах, в которых тотем церемониально убивается и съедается, таким образом повторяя первоначальное действие. Вслед за этим сначала следует оплакивание, а затем торжествующая радость и дикие оргии. Таким образом поддерживается общность клана как среди его членов, так и с их предком, чьи свойства они только что в себя впитали.
    Тысячи лет спустя тотем становится богом, и начинается сложная история различных религий. Фрейд не проводил эту тему далее в этом направлении, но предложил несколько интересных размышлений относительно древнейшей формы греческой трагедии, где герой, несмотря на предостережения хора, следует по запретной тропе и встречает заслуженное возмездие. Фрейд предположил, что это является инверсией — которую он назвал лицемерной — первоначального смысла, где братья, представленные здесь хором, были согрешившими, а герой просто являлся их жертвой.
    В конце этой части есть выдающееся высказывание Фрейда о том, что «в эдиповом комплексе совпадает начало религии, морали, социальной жизни и искусства». Затем, наконец, он обсуждает вопрос о том, не может ли постулированное им социальное развитие также объясняться реакциями вины из-за одних только враждебных желаний,  которые, как известно, обычно имеют место в индивидуальном развитии. Он сам дорогой ценой усвоил этот урок на личном опыте много лет тому назад. С другой стороны, есть также веские причины считать, что у младенца, до развития сдерживающих сил и чувства реальности, желание равнозначно действию; нет никакой промежуточной паузы для обдумывания. Фрейд считал, что, вероятно, то же самое должно быть справедливо и для первобытного человека, которого мало что сдерживало. Итак, он заключил: «Вначале было дело».
    Фрейд оказался прав в своем предсказании, что эту книгу плохо примут. Вне аналитических кругов ее встретили с полнейшим неверием, как еще одну личную фантазию Фрейда.
    В первую неделю августа между Жане и мной на Международном медицинском конгрессе возникла словесная полемика, которая положила конец его притязаниям на приоритет в основании психоанализа, который затем якобы был испорчен Фрейдом. А вот как на это откликнулся Фрейд:
    
     Мариенбад
     10 августа 1913 года
     Мой дорогой Джонс,
     Яне могу передать, как глубоко я Вам благодарен за отчет о конгрессе и за Вашу победу над Жане в глазах Ваших соотечественников. Интерес к психоанализу и к Вам лично в Англии идентичен, и теперь, я надеюсь, Вы станете «schmieden das Eisen solange er warm ist».
     Мы хотим «честной игры», и, вероятно, она может пойти в Англии лучше, чем где-либо еще.
     Брилл не приедет. Он пишет, что его присутствие в этом году нужно его семье, жене и дочери. Он получил назначение на должность заведующего психиатрической клиникой в Колумбийском университете, так что, наконец, он обосновался и стал независимым.
     Я переезжаю из Мариенбада в Сан-Мартино-ди-Кастроцца, отель «Альпы». Здесь мы провели скверное время, было слишком холодно и сыро. Я едва могу писать из-за ревматизма в правой руке. Возможно, нам предстоит теперь еще больший мороз в горах.
     Продолжайте посылать мне свои хорошие новости в течение этих четырех недель. Вы заставляете меня ощущать себя сильным и полным надежд.
     Искренне Ваш Фрейд.
    
    Сан-Мартино-ди-Кастроцца, куда Фрейд добрался 1 августа, расположен в самом сердце Доломитовых Альп. Ференци присоединился к семье Фрейда 15 августа, Абрахам также провел там несколько дней и поехал вместе с Фрейдом на Мюнхенский конгресс.
    Этим летом мы с Ференци много говорили с Фрейдом на тему о том, как лучше справиться с ситуацией, которую создал Юнг, отказавшись от фундаментальных принципов психоанализа. Между Юнгом и Фрейдом больше не существовало каких-либо дружеских чувств с обеих сторон, но этот вопрос являлся намного более важным, чем личные взаимоотношения. Фрейд все время придерживался оптимистического взгляда относительно возможности сохранения, по крайней мере, формального сотрудничества, и как он, так и Юнг хотели избежать чего-либо, что могло быть названо ссорой. Так мы приближались к конгрессу, который должен был начаться 7 сентября, в таком настроении и с надеждой, что на нем не произойдет открытого разрыва.
    Фрейд очень не хотел зачитывать одну из своих работ на конгрессе, и потребовалась убедительность Абрахама, чтобы побудить его это сделать. Этой работой была статья «Предрасположенность к неврозу навязчивых состояний»,  в которой шла речь о садистско-анальной организации как очередной прегенитальной фазе в развитии либидо.
    Моя работа была единственной, которая непосредственно критиковала последние взгляды Юнга, поэтому я заранее представил ее на рассмотрение Фрейду. Делая это, я писал: «Я не удовлетворен теми частями этой работы, которые непосредственно относятся к Юнгу. Когда я скажу, что не могу понять, почему он продолжает анализировать фантазии, которые являются чисто вторичными по своей природе и не причинными, он легко может возразить: потому что либидо и энергия, необходимые для выполнения этой задачи, осели в данном месте, и их необходимо освободить посредством анализа. Это нелегко опровергнуть, не переступив терапевтические границы и не затрагивая других частей его теории». Вот его ответ.
    
     29 августа 1913 г.
     Мой дорогой Джонс,
     Ваша работа превосходна, беспощадно ясная, умная и справедливая. Я чувствую некоторое сопротивление тому, чтобы писать Вам на английском после прочтения Вашего немецкого. Вам также следует выучить готические буквы.
     Вы правы, говоря, что есть некоторые недостатки в Ваших замечаниях по одному важному пункту, направленных против Юнга. Вы можете добавить, что здесь есть особая заинтересованность в воздержании отрешений в случаях неврозов навязчивости, где пациент надеется восстановить свою деятельность с помощью указаний, даваемых извне, которую до этого он выполнял посредством указаний, идущих изнутри. Что касается важности бессознательных фантазий, я не вижу какой-либо причины, почему мы должны подчиняться произвольному суждению Юнга вместо необходимого суждения самого пациента. Если последний ценит эти психические выработки как свои самые дорогие секреты (плоды его дневных грез), нам приходится признавать такую его позицию, и мы должны придавать им крайне важную роль в лечении. Оставьте в стороне вопрос, является ли их важность этиологической: это не имеет к данному вопросу непосредственного отношения и является скорее вопросом прагматическим.
     Ваши замечания о высокой оценке психоанализа, которым наслаждаются, глядя на него издалека, в Англии, заставили меня смеяться от всего сердца; Вы абсолютно правы.
     Через несколько дней я буду иметь удовольствие разговаривать с Вами на более обширные темы.
     Я получил хорошую работу по психоанализу от некоего Бекера из Милуоки. Самые первые работы вновь прибывающих всегда кажутся очень хорошими, теперь подождем и посмотрим, что сможет написать этот человек пару лет спустя.
     До свидания, Ваш Фрейд
    
    На конгрессе присутствовали 87 человек. Научный уровень являлся посредственным, хотя были прочитаны две интересные работы Абрахама и Ференци. Одна из работ швейцарцев, содержащая много статистики, оказалась настолько скучной, что Фрейд заметил мне: «Психоанализ подвергался всевозможной критике, но сейчас впервые его можно назвать скучным». Юнг проводил собрания таким образом, что чувствовалась необходимость выразить некоторый протест против этого. Когда кандидатура Юнга была выдвинута для переизбрания в президенты, Абрахам предложил тем, кто против этого, воздержаться от голосования. Таким образом, его выбрали во второй раз 52 голосами против 22. Он подошел ко мне позже, заметив, что я был несогласен с его избранием, и с сердитым видом сказал: «Я думал, что ты христианин» (то есть нееврей). Это прозвучало как не относящееся к делу замечание, но, по-видимому, оно имело некоторый смысл.
    Фрейд до некоторой степени тревожился, какую позицию займет Патнем относительно его разногласий с Юнгом. Я отослал Фрейду длинное письмо, которое только что получил от Патнема, и вот его комментарий.
    
     Письмо Патнема оказалось очень веселым. Все же я опасаюсь, что если он отдаляется от Юнга по причине его мистицизма и отрицания инцеста, он, с другой стороны, отдалится от нас по причине защиты нами сексуальной свободы. Его поставленный по зрелом размышлении, написанный карандашом вопрос наводит на эти мысли. Хотел бы я знать, как Вы на него ответите. Я надеюсь, Вы не станете отрицать, что наши симпатии находятся на стороне индивидуальной свободы, а также что мы не видим ничего хорошего в американском целомудрии. Но Вы можете напомнить ему, что совет не играет никакой видной роли в нашем способе лечения и что мы рады позволить каждому человеку самому решать деликатные вопросы своей совести и своей личной ответственности.
    
    Хорошо известно, что Патнем оставался лояльным и убежденным приверженцем идей Фрейда до конца своей жизни, так что опасения Фрейда оказались излишними.
    В это время были основаны и приняты как общества-филиалы Международного объединения еще две группы. Первая — в Будапеште 19 мая 1913 года со следующими официальными должностями: Ференци — президент; Холлбс — вице-президент; Радо — секретарь; Леви — казначей. Я присутствовал на втором собрании этого общества, когда Ференци сообщил мне в своей обычной остроумной манере, что остающийся член общества, Игнотус, выполняет функцию публики.
    Второе общество было основано в Лондоне 30 октября 1913 года. Я стал президентом, Дуглас Брайен — вице-президентом, М. Д. Эдер — секретарем. Всего было девять членов, из которых, однако, лишь четверо когда-либо практиковали психоанализ, — Брайен, Эдер, Форсайт и я. Бернардт Харт присоединился к нам неделей позже, но Уильям Макдугал и Хэвлок Эллис отказались вступить в наше общество.
    Непосредственно после окончания конгресса Фрейд поехал в Рим в сопровождении свояченицы, Минны Бернайс. Он провел там «роскошные дни», с 10 по 27 сентября, посещая свои прежние любимые места и открывая новые, особенно «роскошную Tombe Latine, которую я до сей поры пропускал». Как всегда, он немедленно снова обрел хорошее настроение и восстановил здоровье. Так как Минна не выдерживала продолжительных экскурсий, Фрейд мог больше времени отдавать своей работе и многое завершить. Кроме правки длинного эссе «Наука»,  он написал введение к книге «Тотем и табу»,  переписал и расширил работу, которую прочел в Мюнхене, и, самое главное, подготовил законченный черновик большой работы «Нарциссизм»  Находясь в Риме, он получил письмо от Мёдера, который уверял Фрейда в своем глубоком почитании, но добавлял, намекая на свои изменившиеся взгляды: «Я нахожусь здесь подобно Лютеру; я не могу поступить иначе». Фрейд сухо заметил: «Это подходящее замечание для того, кто идет на риск, но оно едва ли подходит для того, кто отстраняется от риска».
    Во время рождественских праздников Фрейд навестил свою дочь Софию в Гамбурге. Он оставил Вену вечером 24 декабря, а возвратился утром 29-го. На пути туда он прервал свою поездку на несколько часов, остановившись в Берлине, чтобы навестить Абрахама, Эйтингона и свою сестру Марию. В это время проводилось много консультаций, как в личных беседах, так и по переписке, между членами комитета по поводу создавшегося положения со Швейцарией, и Фрейд был целиком занят своей полемической работой «Обистории психоаналитического движения»  которую он как раз составлял в это время.
    Расхождение во взглядах с Юнгом завершилось в 1914 году отказом последнего от редактирования «Jahrbuch»  от поста президента Международного объединения и, наконец, от своего членства в этой организации. Мы все согласились, что Абрахам будет временно исполнять обязанности президента и подготовит проведение следующего конгресса. Вначале намеревались провести этот конгресс в Дрездене 4 сентября, позднее эта дата была изменена на 20 сентября, но к этому времени на большей части Европы шла война. Практически все швейцарцы присоединились к Юнгу, и Абрахам сомневался даже относительно благих намерений Пфистера. Фрейд мог лишь сказать: «Это послужит мне предостережением против несогласия с Вашим суждением о людях». Но в данном случае ошибся Абрахам, ибо Пфистер остался преданным сторонником Фрейда.
    В начале этого года дочь Фрейда, живущая в Гамбурге, подарила ему первого внука, первого из шести, которых Фрейду предстояло иметь. Этот внук теперь психоаналитик.
    В феврале этого года Фрейд был удивлен полученным из Голландии официальным выступлением ректора по случаю 39-й годовщины основания Лейденского университета. Это выступление касалось теории сновидений Фрейда, в поддержку которой выступал автор, профессор психиатрии Г.Елгерсма. «После 14 лет со времени написания это первое признание университетом моей работы о сновидениях». Затем последовало вежливое письмо, приглашающее Фрейда читать в эту осень лекции в данном университете. Фрейд был взволнован и писал: «Подумать только. Должностной психиатр, ректор университета, проглатывает психоанализ с рогами и копытами. Какие сюрпризы нам еще преподнесут!»
    В мае дела шли не столь хорошо. Желудок так сильно мучил его, что Фрейду пришлось пройти специальное обследование, чтобы исключить подозрение на рак. Эта проверка была выполнена врачом Вальтером Цвейгом, доцентом по кишечным расстройствам. Фрейд заметил: «Он так сердечно поздравлял меня, что я сделал вывод, что он несомненно ожидал обнаружить рак…»
    В этот же месяц пришли печальные новости из Америки. Стэнли Холл объявил о своей приверженности Адлеру. Фрейд писал: «Из-за личных причин я воспринял этот случай тяжелее, чем другие подобные». Ведь именно Стэнли Холл с таким энтузиазмом отнесся к деятельности Фрейда всего лишь пять лет тому назад и так много сделал для того, чтобы о работе Фрейда стало известно миру. Фрейд был явно огорчен и в том же письме добавил: «Я очень нуждаюсь в нескольких часах беседы с Вами». Однако примерно шесть лет спустя Стэнли Холл очень высоко отозвался о работе Фрейда и назвал его самым оригинальным и творческим умом в психологии нашего поколения: «Его взгляды, — писал он, — привлекли внимание и вдохновили выдающуюся группу исследователей не только в психиатрии, но также во многих других областях, которые в целом дали мировой культуре больше новых и содержательных суждений, чем полученные из любого другого источника внутри обширной сферы гуманитарных знаний».
   
            Глава 20
     Оппозиция
    
    Теперь мне предстоит описать тот шторм оппозиции, который Фрейду приходилось выносить не только в годы первой мировой войны, но также в некоторой степени до конца своей жизни.
    Говоря о природе и степени этой оппозиции столько лет спустя, мы сталкиваемся с определенными трудностями. Во-первых, большая часть враждебных отзывов того времени не могла пробиться в печать; она была просто непригодна для печати.
    Не то чтобы об этом не говорили Фрейду. Пациенты, находящиеся в состоянии негативного переноса, не говоря уже о «добрых приятелях», следили за тем, чтобы он был хорошо осведомлен обо всей этой брани. Брань в его адрес на улице, остракизм и игнорирование являлись теми проявлениями враждебности, которых невозможно было избежать. К тому времени имя Фрейда стало олицетворением сенсационной — или даже дурной — славы для немецких психиатров и неврологов, а его теории их глубоко расстраивали, мешали спокойствию их духа. Трудно представить себе количество этих потоков брани и непонимания, выражавших те взрывные эмоции, которые были возбуждены. Только небольшая часть этого шквала просочилась в научные журналы, и то только в относительно цивилизованной форме. Большая же часть выливалась в нецензурных взрывах негодования по поводу его работ на научных встречах, а еще больше в частных беседах. Ференци хорошо заметил, что если оппоненты отрицали теории Фрейда, то эти теории определенно виделись им во сне.
    Во-вторых, за последние пятьдесят лет произошло значительное изменение понятия о приличиях, причем во многом благодаря деятельности самого Фрейда. Если в наши дни о видном человеке скажут, что он «одержим сексуальными представлениями», что он интересуется отталкивающими сторонами сексуальности, рассуждает о всевозможных событиях или действиях в этой сфере, то большинство людей будут думать, что это довольно странно с его стороны, но все же судить о нем будут с других позиций — по остальным личным качествам и его успехам. Даже если будут сделаны намеки на то, что он сам развращен, одни только подобные слухи едва ли исключат его из общества как человека, с которым не следует разговаривать или которого нельзя принимать в порядочную компанию. Мне кажется, что к нему не станут относиться как к особенно злонамеренному и безнравственному  человеку, как к врагу общества.
    Однако именно такой позорный ярлык прикреплялся к такому человеку даже в первые десятилетия XX столетия, не говоря уже о веке прошедшем. Фрейд жил во время, когда odium theologium  была заменена odium sexicum,  но еще не odiumpoliticum . Будущему предстоит оценить, какой из этих трех периодов следует назвать самой позорной фазой в человеческой истории.
    В те дни Фрейда и его последователей считали не только сексуальными извращенцами, но также обсессивными или паранойяльными психопатами, и полагалось, что подобное соединение представляет реальную угрозу обществу. Теории Фрейда интерпретировались как прямые подстрекательства к отбрасыванию каких-либо ограничений, к возвращению в состояние первобытной распущенности и дикости. Под угрозой находилась ни много ни мало как сама цивилизация. Как случается в таких обстоятельствах, возбуждаемая паника сама влекла к потере всех тех ограничений, которые, как казалось оппонентам, они защищают. Все понятия о хороших манерах, о терпимости и даже чувство порядочности — не говоря уже о какой-либо мысли об объективной дискуссии или научном исследовании — были просто выброшены за борт.
    На конгрессе немецких неврологов и психиатров в Гамбурге в 1910 году профессор Вильгельм Вейгандт ярко выразил такое состояние тревоги при упоминании теорий Фрейда тем, что стукнул кулаком по столу и закричал: «Это не тема для обсуждения на научной встрече, этот вопрос имеет отношение к полиции». Подобным же образом, когда Ференци читал одну работу перед обществом медиков в Будапеште, ему указали, что работа Фрейда является не чем иным, как порнографией, и что подходящим местом для психоаналитиков является тюрьма.
    Такая брань и поношение, однако, не всегда ограничивались одними словами. На неврологическом конгрессе в Берлине в 1910 году профессор Оппенгейм, знаменитый невролог и автор ведущего учебника по этому предмету, предложил организовать бойкот Любому учреждению, где будут терпимо относиться к взглядам Фрейда. В аудитории это предложение нашло немедленный отклик, и все присутствующие директора санаториев встали, чтобы заявить о своей непричастности к этому. Профессор Райманн пошел еще дальше и заявил, что «врага следует травить в его собственном логове», что необходимо собрать и опубликовать все случаи неудачного применения психоанализа в медицинской практике.
    Довольно странно, но первая жертва оказалась в далекой Австралии, где пресвитерианскому священнику Дональду Фрейзеру пришлось отказаться от служения в церкви из-за своего сочувствия работам Фрейда. В тот же самый 1908 год меня принудили отказаться от одного поста в области неврологии в Лондоне из-за моих исследований сексуальных сторон жизни пациентов. Два года спустя правительство провинции Онтарио приказало прекратить публикацию «Asylum Bulletin»,  В нем перепечатывались все работы, написанные медицинским персоналом, а мою работу объявили «непригодной к печати даже в медицинском журнале». В 1909 году Вульфа уволили из учреждения, в котором он работал в Берлине. Пфистеру неоднократно угрожали вышестоящие власти, но ему удалось уцелеть. Его коллега Шнайдер оказался менее удачлив и был уволен со своего поста директора семинарии в 1916 году. В том же году Сперберу, известному шведскому филологу, отказали в присуждении звания доцента из-за написанного им эссе по сексуальному происхождению речи, и его карьера рухнула.
    Фрейд, конечно, являлся главным «злодеем», но многие оппоненты сосредоточили свои нападки и на других. Абрахаму пришлось вступить в борьбу с Оппенгеймом и Циеном; Юнгу — с Ашаффенбургом и Иссерлином; Пфистеру — с Фёрстером и Ясперсом; моим основным противником стал Фогт. В Америке Бриллу приходилось лицом к лицу сталкиваться с неврологами Нью-Йорка Деркумом, Алленом Старром и Бернардом Заксом; Патнема изводили Йозеф Коллинз и Борис Сайдис.
    В первые годы этого столетия Фрейд и его труды либо полностью игнорировались, либо упоминались одним или двумя презрительными предложениями, как не заслуживающие какого-либо серьезного внимания. Но после 1905 года, когда появились «Три очерка по теории сексуальности » и «анализ Доры », такое отношение замалчивания сменилось активной критикой. Если его идеи не умирают сами по себе, их необходимо убить. Фрейд явно почувствовал облегчение при таком изменении тактики. Он заметил, что открытая, даже оскорбляющая, оппозиция намного предпочтительнее игнорирования. «Это признание того, что они вынуждены иметь дело с серьезным противником, с которым им волей-неволей  приходится тщательно обсуждать вопросы».
    Даже в самом первом обзоре «анализа Доры » Шпильмейер выступил против использования метода, который он описал как «психическую мастурбацию». Блейлер протестующе заявил, что никто не компетентен судить о методе, не проверив его, но Шпильмейер в своем резком возражении излил на него все свое моральное негодование.
    Первым человеком, совершившим самостоятельную акцию, был Густав Ашаффенбург. На конгрессе в Баден-Бадене в мае 1906 года он с яростью заявил, что метод Фрейда неправилен в большинстве случаев, сомнителен во многих случаях и поверхностен во всех случаях. Это аморальный метод, и, тем или иным образом, он основывается только на самовнушении. К этому мнению присоединился Хохе. Согласно ему, психоанализ является дурным методом, проистекающим от мистических наклонностей и очень опасным для людей медицинской профессии.
    В этом же году Оствальд Бумке стал активно цитировать первое опустошительное осуждение Фрейда, которое Ригер опубликовал за десять лет до этого, относительно вклада Фрейда в теорию паранойи. Согласно Ригеру, «ни один психиатр не мог рассматривать взгляды Фрейда без вполне реального ощущения ужаса». Основание для такого ужаса заключалось в методе лечения Фрейда, который якобы придавал громадное значение паранойяльному вздору с сексуальными намеками на чисто случайные инциденты, которые, даже если они не создавались фантазией, являлись совершенно маловажными. Всевозможные подобные вещи не могут привести ни к чему иному, кроме как к «просто отвратительной бабьей психиатрии». Несколько лет спустя Бумке расширил это открытое обличение Фрейда до размеров книги, второе издание которой было призвано служить во времена нацистов образцовым справочником по этому предмету.
    В 1907 году произошла серьезная словесная дуэль между Ашаффенбургом и Юнгом на первом Международном конгрессе психиатрии и неврологии, который проходил в Амстердаме. Фрейда пригласили принять участие в этом симпозиуме, но он решительно отказался. Он писал на этот счет Юнгу: «Они явно ожидали услышать мою словесную дуэль с Жане, но я ненавижу гладиаторские бои перед лицом титулованной толпы и едва ли соглашусь с решением равнодушной публики, высказывающей мнение по поводу моих познаний». Тем не менее позднее он ощущал некоторые дурные предчувствия при мысли о том, что наслаждается приятным отдыхом в то время, как кто-то другой ведет борьбу от его имени. Так что как раз перед началом конгресса он написал Юнгу ободряющее письмо: «Я не знаю, ждет ли Вас успех или неудача, но мне хотелось бы быть с Вами именно теперь, наслаждаясь чувством, что я больше не одинок. Если Вам нужна моя поддержка, я могу рассказать о долгих годах почетного, но болезненного одиночества, которое началось для меня с тех пор, как я впервые мельком взглянул на этот новый мир; о потере интереса и понимания со стороны моих ближайших друзей; о тех тревожных моментах, когда я сам считал, что ошибаюсь, и пытался понять, как можно следовать такими нехожеными тропами и, несмотря на это, содержать свою семью; о постепенном усилении моего убеждения, которое цеплялось за „Толкование сновидений“ как  за скалу во время бури; и о той спокойной уверенности, которой я наконец достиг и которая дала мне силы ждать, пока не откликнется голос извне. Им оказался Ваш голос!»
    Юнгу явно требовалась любая поддержка перед таким тяжелым испытанием. Ашаффенбург повторил свое предыдущее авторитетное заявление о ненадежности метода Фрейда, так как каждое слово в нем интерпретируется в сексуальном смысле. Это является не только очень болезненным, но часто также непосредственно вредным для пациента. Затем, ударяя себя в грудь с чувством собственной правоты, он клятвенно заверил, что запрещает своим пациентам даже упоминать какую-либо сексуальную тему. Во время своего выступления Ашаффенбург сделал следующую разоблачающую его обмолвку: «Как хорошо известно, несколько лет тому назад мы с Брейером опубликовали одну книгу». Он, по всей видимости, не заметил этой своей обмолвки, и, возможно, Юнг и я оказались единственными людьми, которые заметили это или, по крайней мере, оценили ее значение; нам оставалось только улыбнуться друг другу. Юнг сказал в своем выступлении, что он нашел утверждения Фрейда правильными во всех случаях истерии, которые он изучил, и заметил, что эта тема символизма, уже знакомая поэтам и сочинителям мифов, является новой для психиатров. На следующий день нападки на психоанализ продолжил Конрад Альт. Он сказал, что, помимо методов Фрейда, всегда было известно, что сексуальная травма влияет на развитие истерии. «Многие истерики очень тяжело страдали от предрассудков своих родственников, считающих, что истерия может возникать лишь на сексуальной почве. Для нас, немецких неврологов, потребовалось приложить колоссальные усилия, чтобы разрушить этот широко распространенный предрассудок. Теперь, если мнение Фрейда относительно развития истерии будет признано в какой-то степени обоснованным, бедных истериков снова станут осуждать, как и раньше. Такой шаг назад принесет величайший вред». Среди бурной овации он пообещал, что никогда ни одному его пациенту не будет позволено лечиться у кого-либо из последователей Фрейда, с их бессознательной деградацией в полнейшую непристойность.
    Примерно в это время были предприняты отважные попытки распространить психоаналитические идеи в Берлине. 14 декабря 1907 года Юлиусбургер читал работу, защищающую эти идеи, перед Обществом психиатрии и нервных болезней, и ему удалось уцелеть при той единодушной оппозиции, с которой он столкнулся. Год спустя, 9 ноября 1908 года, Абрахам прочел свою работу по эротическим аспектам единокровности перед тем же обществом. Это привело к яростному взрыву негодования со стороны знаменитого Оппенгейма, который заявил, что у него не хватает слов, чтобы достаточно резко или решительно высказаться против таких чудовищных идей. Циен также был шокирован «столь фривольными утверждениями» и заявил, что все, написанное Фрейдом, является полнейшей бессмыслицей. Браац выкрикнул, что под угрозой находятся немецкие идеалы и что следует предпринять решительные меры по их защите. Вскоре после этого Оппенгейм опубликовал работу в поддержку Дюбуа из Берна, сделавшего выпад против психоанализа. Ложные обобщения Фрейда, считал он, сделали его метод опасным, а сообщения, опубликованные им и его последователями, производят впечатление современной формы колдовской магии. Настоятельной обязанностью противников Фрейда является вести войну против этой теории и ее последствий, так как они быстро распространяются, приводя публику в беспомощное замешательство.
    Не знающий усталости Абрахам прочел еще одну работу перед тем же обществом 8 ноября 1909 года, на этот раз по «состояниям во сне». Эту работу встретили высокомерными улыбками, и президент, профессор Циен, запретил какое-либо ее обсуждение, но выразил собственные эмоции вспышкой гнева. О компетентности Циена для вынесения подобных суждений о работе Фрейда можно судить по следующему эпизоду. В психиатрическую клинику в Берлине, директором которой он являлся, пришел пациент, жалующийся на навязчивое побуждение задирать у женщин юбки на улицах. Циен сказал своим ученикам: «Вот возможность проверить предполагаемую сексуальную природу таких навязчивых побуждений. Я спрошу его, относится ли оно также к пожилым женщинам, в случае чего оно явно не может быть эротическим». Ответ пациента был: «О да, ко всем женщинам, даже по отношению к моей сестре и матери». При этом Циген торжествующе приказал занести в протокол запись, описывающую этот случай как «явно несексуальный».
    Естественно, Фрейд очень внимательно следил за всем, что происходило, и, по всей видимости, проявлял особый интерес к событиям в Америке — возможно, потому, что это было единственное место, где он когда-либо в своей жизни выступал перед публикой. Так что я могу рассказать о двух инцидентах на этом отдаленном континенте, которые имели место в 1910 году.
    На собрании Американской психологической ассоциации в декабре 1909 года в Балтиморе Борис Сайдис очень оскорбительно высказался против деятельности Фрейда и яростно выступил против «безумной эпидемии фрейдизма, вторгающейся в данное время в Америку. Психология Фрейда отбрасывает нас к временам темного средневековья, а сам Фрейд является просто еще одним из тех набожных сексуалов, много примеров которых можно найти в самой Америке (мормонизм и т. д.)». Патнем был настолько рассержен, что был не в состоянии выступить, но мне удалось дать вполне спокойный ответ. Однако чуть позднее на этом же собрании Патнем и Стэнли Холл ответили Сайдису в уничтожающей и безоговорочной форме.
    На годовом собрании Американской неврологической ассоциации в Вашингтоне в мае 1910 года Джозеф Коллинз, невролог из Нью-Йорка, произнес на банкете речь, которая являлась непристойным личным выпадом самого низкого пошиба против Пат-нема. Он протестовал против того, что ассоциация позволила Патнему прочесть свою работу, которая является собранием «порнографических историй о непорочных девах». Между прочим, Коллинз сам пользовался дурной славой за свою склонность к неприличным шуткам. «Пришло время, чтобы наша ассоциация выступила против трансцендентализма и супернатурализма и решительно сокрушила христианскую науку, фрейдизм и весь этот вздор, нелепость и чепуху». Естественно, такая речь оскорбила американское чувство справедливости, и на следующий день, когда кто-то из присутствующих на собрании поднялся и сказал, как благодарна должна быть ассоциация человеку таких высоких этических стандартов, как доктор Патнем, который исследовал и подверг испытанию эту новую работу, раздались самые искренние аплодисменты.
    29 марта 1910 года имел место яростный взрыв оскорблений на медицинском конгрессе в Гамбурге. Вейгандт, тот джентльмен, который говорил о вызове полиции, был особенно злобным. Интерпретации Фрейда, сказал он, находятся на одном уровне с самыми дрянными книгами по сновидениям. Его методы являются опасными, так как они просто вызывают сексуальные мысли у пациентов. Его метод лечения стоит на одном уровне с массажем половых органов. Эрнст Трёмнер высказал оригинальную мысль, что так как большинство истериков фригидны, то в истерии не может быть никаких сексуальных факторов. Макс Нонне был озабочен моральной опасностью для врача, пользующегося такими методами. Альфред Зенгер сказал, что упоминания об анальном эротизме придают теории Фрейда крайне фантастическую и гротескную форму. К счастью, однако, население Северной Германии было намного менее чувствительным, чем население Вены.
    Комментарий Фрейда был: «Здесь можно услышать как раз тот довод, который я пытался устранить, делая Цюрих центром психоанализа. Подобную венской чувствительность не встретишь нигде в другом месте! Между строчками можно далее прочесть, что мы, венцы, являемся не только свиньями, но также еще и евреями. Но это не появляется в печати».
    Еще одним оппонентом был Фридлендер из Франкфурта. До этого он уже сделал несколько нападок на психоанализ. Одна из его работ, опубликованная в Америке, где он перечислил огромное количество неблагоприятных отзывов, причинила нам в этой стране много вреда, так как создавала впечатление, что власти на Европейском континенте предприняли обширные исследования этого предмета и полностью его осудили. Хотя все его публикации являлись крайне враждебными по отношению к психоанализу, по всей видимости, психоанализ имел для него особое очарование. Он посещал Юнга, был с ним сахарно-сладким и выражал надежду, что они придут к пониманию. Что причиняло ему больше всего огорчения, так это то, что никто из нас ничего не отвечал на его писания. Зная о его стремлении к признанию, мы решили полностью его игнорировать, и он крайне расстраивался. В работе, которую он читал в Будапеште, он горько жаловался на то, как им пренебрегают. «О моем отчете по поводу теории Фрейда было объявлено несколько месяцев тому назад, так почему же Фрейд, который не возражал против поездки в Америку, не побеспокоился о том, чтобы приехать в Будапешт и меня опровергнуть? Почему он опровергает своих оппонентов всего лишь в одном подстрочном замечании?»
    Фридлендер был любопытной фигурой, сомнительной личностью с темным прошлым, о чем Фрейд был информирован. Когда я находился с Фрейдом в Голландии летом 1910 года, он рассказал мне следующую историю. В субботу 28 мая 1910 года профессор Шотлендер, психиатр, по телефону попросил его о встрече. Фрейд сказал, что тот может зайти к нему вечером, но был крайне озадачен, так как не мог припомнить такого имени среди немецких психиатров. В 9 часов вечера появился профессор Фридлендер и заверил Фрейда, что тот неправильно расслышал его имя по телефону. Продолжился разговор, который вскоре перешел на тему «анализа Доры», о котором Фридлендер упомянул как об «анализе Анны». Фрейд насторожился, подвинулся вперед и сказал: «А теперь, если Вы позволите, герр профессор, мы сейчас не у телефона. Я предлагаю проанализировать эту Вашу оговорку». Начиная с этого момента он не щадил своего визитера и продолжал мучить его до ночи. Фрейд признался нам, что его визитеру пришлось попотеть — Фрейду надо было очень много высказать, а это был редкий случай — и его окончательное мнение о Фридлендере состояло в том, что тот является «лгуном, мошенником и невеждой».
    Оскар Фогт стал еще одним ожесточенным оппонентом. Между 1899 и 1903 годами он опубликовал серию работ, утверждающих превосходство своего «причинного анализа» над психоаналитическим методом. Интеллектуальное самонаблюдение, по его мнению, является вполне достаточным без пробуждения каких-либо аффективных факторов; Фрейд является просто ограниченным фанатиком, если использует подобные средства. Фогт был президентом Международного конгресса медицинской психологии в Мюнхене в сентябре 1911 года. Когда при обсуждении гипноза я изложил точку зрения Ференци о регрессии к ситуации ребенка и родителя, он сердито прервал меня замечанием: «Абсолютная чепуха предполагать, что моя способность гипнотизировать пациентов заключается в моем  отцовском комплексе — я имею в виду, конечно, в их  отцовском комплексе». После чего я тщательно объяснил аудитории значение такой оговорки. Однако вечером, в более дружелюбной атмосфере в саду, где мы пили пиво, у нас установились менее натянутые отношения. Было рассказано много непристойных анекдотов, что позволило нам передохнуть от напряженных заседаний, и сам Фогт рассказал несколько хороших анекдотов. Я нарушил гармонию, заметив, что эти анекдоты не имели бы абсолютно никакого смысла, если бы не заключающиеся в них различные символические значения, идентичные тем, существование которых он так яростно отрицал сегодня в полдень. Он был ошеломлен, но ответил, как ему казалось, вполне убедительно: «Но это находится вне науки».
    12 января 1910 года Фриц Виттельс прочел работу перед венским обществом, проанализировав характер известного писателя и поэта Карла Крауса. Фрейд нашел этот анализ умным и справедливым, но призвал к особой осторожности в изучении живого человека, поскольку такой анализ может оказаться бестактным. Так или иначе, но Краус услышал о выступлении Виттельса и реагировал на это злобными высказываниями против психоанализа в журнале «Die Fackel»  редактором которого он являлся.
    В конце 1910 года Фрейд заметил, что из Германии сыплется брань, а пару лет спустя он по тому же поводу говорил: «Чтобы переварить эту брань, нужен хороший желудок». Подобные события продолжались в течение нескольких лет, до того, как в 1914 году разразилась мировая война. Не то чтобы война сама по себе полностью положила конец таким вещам. В 1916 году профессор Франц фон Люскан из Берлина опубликовал заявление под заголовком «Бабья психиатрия», в котором говорил: «С этой абсолютной чепухой следует беспощадно бороться и выжигать ее каленым железом. В то великое время, в которое мы живем, подобная бабья психиатрия вдвойне отвратительна». Фрейд стоически заметил на эту брань: «Теперь мы знаем, что нам приходится ожидать от этого великого времени. Неважно! Старый еврей выносливее королевского прусского тевтонца».
    До сих пор почти вся эта «критика», которую мы отметили, могла быть сведена к двум утверждениям, снова и снова повторяемым: интерпретации Фрейда являются произвольными и искусственными, а его заключения неверны, поскольку отвратительны. Но была небольшая группа людей, которые желали более полно понять его работы, хотя бы просто для того, чтобы опровергать их с помощью объективных аргументов. Между прочим, Фрейд однажды заметил мне, что его оппоненты с таким спокойствием приписывают себе это качество, то есть объективность, и ни разу не признали такого качества за ним.
    В 1909 году такая серьезная попытка была предпринята Й. Х. Шульцем. Это был обзор, имеющий определенную серьезную ценность, начальных стадий психоанализа и встреченной им оппозиции. Он содержал 172 ссылки. В целом Шульц воздержался от вынесения какого-либо окончательного суждения об исследуемых вопросах, хотя его общий тон был отрицательным. В следующем году Иссерлин опубликовал большой критический обзор, в котором он не сомневался в окончательном приговоре: вся процедура, придуманная Фрейдом, как в своей основе, так и в своих целях, является абсолютно несостоятельной.
    В 1911 году Артур Кронфельд опубликовал обширный суммарный отчет о психоанализе, рассматривая его как органическое целое. Он очень мало уделял внимания историческим аспектам этого предмета, но представил срез психоанализа на той стадии, которой он достиг к этому времени. Критические аспекты этого отчета были философской и абстрактной природы, а заключения являлись в целом более чем скептическими. Когда Фрейд прочитал этот отчет, он написал: «Кронфельд философски и математически показал, что все те вещи, о которых мы беспокоимся, не существуют, так как они не могут существовать. Так что теперь мы об этом знаем». А вот что он сказал Штарке: «Я также прочел работу Кронфельда. Он применяет обычную философскую технику. Вы знаете, с какой убежденностью философы опровергают друг друга после того, как они достаточно далеко отходят от опыта. Как раз именно это и делает Кронфельд. Он утверждает, что наш опыт не имеет никакого значения, а затем для чего не составляет никакого труда нас опровергнуть».
    Год спустя Куно Миттенцвей написал огромнейший обзор всего предмета психоанализа. Части этого обзора с продолжениями были опубликованы во всех томах недолго просуществовавшего журнала Шпехта. Так что у нас есть лишь фрагмент этого произведения на 445 страницах. По всей видимости, это лучший исторический обзор идей Фрейда раннего периода.
    Сам Фрейд находился в стороне от всей этой сумятицы и мало уделял внимания этой теме. Единственный ответ, который он когда-либо соблаговолил сделать на этот поток критики, был сделан им в духе Дарвина: он просто опубликовывал новые доказательства в поддержку своих теорий. Он презирал тупость своих оппонентов и порицал их грубые манеры, но мне кажется, не принимал оппозицию близко к сердцу. Однако это не улучшало его мнение о мире вокруг него, особенно о той части этого мира, в которой жили немецкие ученые. Много лет спустя в «Автобиографии»  он написал:
    
     Я, конечно, и сейчас не могу знать наверняка, каким будет окончательный приговор потомства о ценности психоанализа для психиатрии, психологии и гуманитарных наук. Но я полагаю, когда фаза, которую мы переживаем, обретет своего историка, тот вынужден будет признать, что поведение тогдашних представителей немецкой науки не принесло ей славы. Я имею при этом в виду не факт отрицания и не безапелляционность, с какой все это говорилось; и то и другое легко понять, этого можно было ожидать, и это, по крайней мере, не должно бросать никакой тени на характер противников. Но для той степени высокомерия и недобросовестного пренебрежения логикой, для грубости и безвкусицы нападок нет извинения. Меня можно упрекнуть, что слишком уж это по-детски: спустя пятнадцать лет давать такую волю своим чувствам; я бы не стал этого делать, если бы не добавилось кое-чего еще. Годы спустя, когда во время мировой войны враждебный хор стал упрекать немецкую нацию в варварстве и в этом упреке соединили все, о чем я говорил, я болезненно почувствовал, что по своему опыту не могу на это возразить.
    
    Фрейду было абсолютно ясно, что бесполезно отвечать на подобную резкую критику, и мысль о том, чтобы это сделать, никогда не приходила ему в голову. Что будет проявлено общее недоверие относительно его поразительных открытий, становилось вполне ясно любому, кто в течение многих лет боролся с сильным сопротивлением своих пациентов, и Фрейд давно уже осознавал тот факт, что в этом отношении его пациенты не отличаются от других людей. Фрейда также не удивляло то, что так называемые аргументы, выдвигаемые оппонентами, являлись идентичными с защитными реакциями его пациентов и могли показывать такое же отсутствие понимания или даже ло^ки. Поэтому вся подобная критика была в обычном порядке вещей и не могла ни поколебать убеждений Фрейда, ни расстроить его.
    Все то, что я только что сказал об отношении Фрейда к критике, достаточно справедливо, но это никоим образом не является всей правдой. Мы бы ввели читателя в заблуждение, изображая Фрейда образцом олимпийского спокойствия. Большей частью он оставался достаточно спокоен перед лицом критики и отмахивался от нее какой-либо хорошей шуткой или ироническим замечанием. Но при всем своем железном самоконтроле он был более эмоционален, чем большинство людей, и определенные аспекты критики достаточно глубоко его задевали. Он воспринимал таким образом враждебную критику от тех людей, которых он любил или высоко ценил. Фрейд был очень огорчен отступничеством Стэнли Холла. И его явно шокировали отдельные случаи негативных проявлений в Америке, где он надеялся встретить понимание. 4 апреля 1912 года известный американский невролог Аллен Старр назвал Фрейда типичным «венским распутником» перед неврологической секцией медицинской академии в Нью-Йорке. Согласно отчету, появившемуся на следующий день в «Нью-Йорк таймс»  Старр сказал, что работал вместе с Фрейдом в одной лаборатории в течение целой зимы и поэтому хорошо его знает. Это было неправдой. Затем Старр начал приписывать теории Фрейда той аморальной жизни, которую Фрейд якобы тогда вел.
    Фрейд оказался довольно чувствительным к той мысли, что он вывел все свои заключения из своего Собственного бессознательного. В письме к Пфистеру он писал: «Если бы мы только смогли вдолбить в головы нашим оппонентам, что все наши заключения проистекают из опытов — опытов, которые другие ученые, работающие в этой области, могут пытаться интерпретировать другим образом, — а не высасываются из пальца или компонуются за письменным столом. А они на самом деле думают именно так, и это бросает особый свет, путем проекции, на их собственную манеру работы». Можно предположить, что такого рода критика задевала Фрейда из-за его глубокого страха или вины по отношению к образной, и даже спекулятивной, стороне его натуры, которую он так сильно стремился подавить или, по крайней мере, контролировать.
    Другой чувствительной сферой являлся тот остракизм, который ему приходилось терпеть в своем собственном городе, Вене. К этому он никогда в действительности не привык. Но что на самом деле могло привести его в ярость, так это лицемерное приписывание себе некоторыми из его оппонентов высокого этического стандарта. Отвечая на письмо, в котором Пфистер приводил доказательства своей правоты в ответ на сделанный Фёрстером выпад против него, Фрейд писал:
    
     Меня восхищает то, как Вы можете писать, так кротко, так человечно, так тактично, столь объективно, настолько больше для читателя, чем против своего врага. Это, несомненно, правильно выбранный путь для того, чтобы вызвать просветительский эффект… Но я не смог бы написать таким образом; я предпочел бы вообще ничего не писать, то есть я вообще ничего не пишу на подобные выпады. Я смог бы писать, только чтобы облегчить свою душу, устранить свои аффекты, а так как это было бы не особенно поучительным, то доставило бы огромное удовольствие оппонентам, которые были бы счастливы увидеть меня сердитым, — поэтому я и не отвечаю им. Только подумайте! Кто-то разыгрывает роль этического и благородного создания, борющегося против низостей, и таким образом приобретает право болтать полнейшую чепуху, выставлять свое невежество и поверхностность, изливать свою желчь, искажать все подряд и высказывать всевозможные подозрения. И все это во имя самой высокой морали. Я не могу сохранять спокойствие перед лицом всего этого. Но так как я не могу искусственно смягчать свое глубокое возмущение или преподносить его приятно возбуждающим образом, то я храню молчание.
    
    Фрейд мог позволить себе так поступать, но это было значительно труднее для тех из нас, кого профессиональная работа приводила в неизбежный личный контакт с оппонентами. Совет Фрейда насчет таких случаев может быть проиллюстрирован отрывком из его письма к Штарке, показывающим, кроме того, абсолютную целостность его характера.
    
     Ваша задача на конгрессе в Дании будет нелегкой. Позвольте мне выразить свое мнение, что эта задача может быть выполнена лучшим образом, чем тот, который Вы предлагаете. Ваша мысль об убеждении общества, или об убеждении общества посредством внушения, имеет две слабые стороны. Во-первых, Вы предполагаете нечто невозможное, а во-вторых, Ваша идея отклоняется от прототипа психоаналитического лечения. В действительности приходится обращаться с врачами так же, как мы обращаемся с нашими пациентами, то есть не внушая им, а вызывая их на сопротивление и конфликт. Кроме того, никогда ничего другого и не достигается. Кто преодолевает первое «нет» своих вытеснений, а затем второе и третье, тот достигает правильного отношения к вопросам психоанализа; остальные останутся погрязшими в своих сопротивлениях, пока не изменят свои взгляды из-за косвенного давления на них растущего общественного мнения. Мне кажется поэтому, что следует ограничиться высказыванием своей точки зрения и рассказывать о собственных опытах как можно более ясно и решительно, не слишком сильно беспокоясь насчет реакции аудитории.
     Собирать статистику, как Вы предлагаете, в настоящее время невозможно. Вы и сами, несомненно, об этом знаете. Начнем с того, что мы работаем с меньшим количеством людей, чем другие врачи, которые уделяют значительно меньше времени пациентам. Затем, отсутствует необходимое единообразие, которое одно лишь может составлять основу любой статистики. Нужно ли нам в действительности сваливать в одну кучу яблоки, жемчужины и орехи? Что мы называем тяжелым случаем? Кроме того, я не могу считать свои собственные результаты, достигнутые в последние двадцать лет, сравнимыми, так как моя техника лечения фундаментально изменилась за это время. А что нам делать с теми многочисленными случаями, которые лишь частично анализируются, или с теми, где лечение пришлось прервать из-за внешних причин?
     Однако терапевтическая точка зрения не является единственной, на которую психоанализ имеет право, она также не является самой важной Так что на эту тему может быть сказано очень многое даже без выдвижения терапии на передний план.

            Глава 21
     Разногласия
    
    Эту тему трудно излагать. Во-первых, из-за того огорчения, которое вызвали эти разногласия в то время, и из-за тех неприятных последствий, которые затем продолжались в течение многих лет; во-вторых, потому, что не так просто передать их внутренний смысл внешнему миру, и из-за того, что личные мотивы оппонентов все еще не могут быть полностью раскрыты. Внешний мир вполне справедливо пытается на основании различий между теориями Фрейда и теориями тех его последователей, которые от него отделились, судить об объективных достоинствах соответствующих теорий, хотя и не всегда достигает успеха в такой похвальной попытке. Вполне естественно, однако, что внешний мир склонен не заметить или недооценить какой-либо существенный элемент в этой ситуации.
    Исследование бессознательного, что является верным определением психоанализа, может быть выполнено лишь путем преодоления «сопротивлений», которые, как показал обширный опыт, направлены против такой процедуры. Действительно, как заметил Фрейд, психоанализ в основном состоит из исследования этих сопротивлений и тех «феноменов переноса», которые их сопровождают. Когда преодолеваются сопротивления, человек приходит к пониманию тех аспектов своей личности, которые до этого были от него скрыты.
    Можно высказать предположение, что достигается такое понимание однажды и навсегда, так первоначально и считал Фрейд. Было неприятно обнаружить, что это не так. Силы, действующие в разуме, являются не статическими, а динамическими. Они могут изменяться и смещаться неожиданным образом. Поэтому может так случиться, что вначале достигнутое понимание не обязательно окажется постоянным и может снова быть потеряно; оно может являться лишь частичным пониманием. Только когда тщательно проработаны разнообразные сопротивления, понимание сохраняется долго.
    Все это в равной степени справедливо для аналитика в такой же мере, как и для пациента, так как для него ясное и постоянное понимание является даже более важным. Это соображение иногда ускользает от внимания публики, которая часто предполагает, что тот, кто практикует анализ и прочел необходимые книги на эту тему, не склонен к каким-либо колебаниям в своих личных эмоциях и понимании. Да и сами аналитики не скоро поняли это и осознали потребность в предварительном учебном анализе с целью освобождения от препятствий, имеющихся в душе каждого. Я оказался первым аналитиком, прошедшим учебный анализ, хотя он был менее тщательным, чем требуется в наши дни. Фрейд сумел совершить такой подвиг путем глубокого самоанализа, но ни один из других пионеров психоанализа не обладал подобным знанием собственного бессознательного. Теоретически было возможно предположить вероятность рецидивов среди аналитиков, которые стали известны нам по нашим пациентам, но тем не менее первые переживания такого рода явились неожиданными и вызвали потрясение. В наши дни мы меньше удивляемся.
    Когда аналитик теряет понимание, которым он ранее обладал, возвратившаяся волна сопротивления, вызвавшая потерю понимания, склонна проявлять себя в форме псевдонаучных объяснений находящихся перед ним данных, а затем такие объяснения удостаивают звания «новой теории». Так как ее источник находится в бессознательном, полемика на чисто сознательном уровне заранее обречена на неудачу.
    Все те «отклонения» от психоанализа, которые произошли за последние сорок лет, характеризовались двумя чертами: отказом от тех важных открытий, которые были сделаны с помощью психоанализа, и изложением еще одной теории психики. О достоинствах таких теорий в целом, несомненно, должны судить психологи и философы; первая же из этих двух черт касается непосредственно психоаналитиков.
    Так как эта книга в большей мере является биографией, чем обсуждением научных разногласий, необходимо объяснить некоторые личные соображения. Рассматриваемые сейчас научные разногласия не всегда ограничивались объективными проблемами. Временами различия в мнении и интерпретации связывались с личной конфронтацией аналитиков с Фрейдом. Затем говорилось, что та или иная личность оставила Фрейда и его окружение не просто из-за различия в мнении, но из-за деспотичного характера самого Фрейда и его догматического требования разделять его взгляды безоговорочно. Что такие обвинения смехотворно несправедливы, видно из его переписки, из его трудов и, самое главное, из воспоминаний тех людей, кто с ним работал. Я могу процитировать отрывок из письма, написанного им много лет назад Бинсвангеру: «В отличие от многих других Вы не допустили, чтобы Ваше интеллектуальное развитие, которое все больше освобождалось от моего влияния, разрушило бы также и наши личные отношения, и Вы сами не знаете, как благотворно действует на людей подобная деликатность».
    Особое внимание публики привлекли разрывы с Адлером и Юнгом. Произошло ли это из-за того, что они оказались первыми, или из-за некоторых присущих им качеств, трудно сказать. Во всяком случае, этим расхождениям быстро навесили ярлык «различные школы психоанализа», и их существование широко использовалось всеми оппонентами, любителями и профессионалами, как основание для того, чтобы не принимать психоанализ всерьез. Для скептиков и активных оппонентов таким основанием явился отказ от открытий и теорий Фрейда, который составил существенную черту «новых теорий», и действительно, в этом своем суждении они были не так уж и не правы.
    Следует надеяться, что эти предварительные замечания подготовили читателя к тому, что разногласия, возникающие в психоанализе, разрешить труднее, чем в других областях науки, где не так легко продолжать интерпретировать факты в терминах некоторого личного предубеждения.
    
Альфред Адлер (1870–1937)
    
Фрейд очень не любил занимать какую-либо видную должность, особенно если это было связано с руководством другими людьми. Мне трудно представить себе кого-либо менее подходящего по темпераменту на роль диктатора, как это иногда ему приписывалось. Но в качестве основателя новых методов и теорий, обладающего огромным опытом и знаниями, его положение в маленьком кружке его венских последователей не могло не быть исключительно доминирующим. Это тем более справедливо, поскольку прошли годы, прежде чем кто-либо посчитал себя равным ему настолько, чтобы восстать против такой явной фигуры родоначальника. Любые несдерживаемые детские комплексы могли находить выражение в соперничестве и ревности за его благосклонность. Требование быть «любимым ребенком» имело также важный материальный мотив, так как экономическое положение молодых аналитиков большей частью зависело от тех пациентов, которых Фрейд мог к ним направить. Таким образом, с течением времени атмосфера все более и более накалялась. Имели место оговоры за глаза, язвительные замечания, ссоры насчет приоритета в мелких вопросах и так далее. Больше всего беспокойства в этом отношении причиняли Адлер, Штекель, Задгер и Тауск.
    Ситуация крайне обострилась после первых двух конгрессов, на которых бесспорное и, возможно, недальновидное предпочтение Фрейдом чужеземца Юнга стало очевидным. На некоторое время это привело к объединению расходящихся в мнениях венцев в их общей претензии к Фрейду. Это, вероятно, стало поворотным моментом, когда их прежние взаимные распри начали перерастать в бунт против него. Самым видным мятежником, несомненно, являлся Адлер, и именно он спровоцировал первый раскол в психоаналитическом движении.
    Попытка Фрейда умиротворить рассерженных венцев, вверяя Адлеру и Штекелю, своим самым первым последователям, основанный «Zentralblatt»  и одновременно передавая президентство в венском обществе Адлеру, принесла лишь временный и частичный успех.
    Со времени Нюрнбергского конгресса в 1910 году Фрейд начал ощущать тяжесть перебранок и встречных обвинений, чему он являлся причиной, сам того не желая. Он высказывал то, что накапливалось у него в душе, особенно Ференци. Касаясь напряжения между Веной и Цюрихом, он писал: «Бестактность и неприятное поведение Адлера и Штекеля делают очень затруднительной возможность ладить друг с другом. Я хронически сердит на них обоих. Юнг также со своей стороны, поскольку теперь он является президентом, мог бы отбросить свою чувствительность относительно инцидентов, имевших место ранее». Жалуясь на то, что эти раздоры мешают ему посвятить себя работе, он продолжал: «Мои отношения с Адлером и Штекелем крайне обострились. Я уже давно продолжаю питать надежду, что это приведет к чистому отделению, но все это тянется, и, несмотря на мое мнение, что с ними ничего нельзя сделать, мне приходится продолжать их терпеть. Когда я работал один, это часто было намного приятнее». Ференци предположил, что Фрейд снова переживает неприятное впечатление от разрыва с Флиссом десять лет тому назад, и Фрейд подтвердил это: «Я полностью пережил случай с Флиссом. Адлер является маленьким Флиссом, вновь возродившимся к жизни. А его „подголоска“ Штекеля, кроме всего, зовут Вильгельмом». После продолжительной полемики Адлера следующей весной Фрейд жаловался: «Меня постоянно раздражают эти двое — Макс и Мориц, — которые быстро развивают движение в обратном направлении и вскоре кончат отрицанием существования бессознательного».
    У меня создалось об Адлере впечатление как о мрачном и придирчивом человеке, поведение которого колеблется между сварливостью и угрюмостью. Он явно был крайне честолюбивым и постоянно ссорился с другими относительно приоритета своих идей. Однако, когда я встретил его много лет спустя, я заметил, что успех вызвал у него определенную доброту, которую едва ли можно было заметить в прежние годы. В эти первые годы совместной работы Фрейд, по-видимому, был довольно высокого мнения об Адлере, который, несомненно, являлся самым одаренным членом этой маленькой группы. Фрейд высоко ценил его книгу о неполноценности органов, а также считал, что Адлер сделал несколько хороших наблюдений в отношении формирования характера. Однако Адлер рассматривал неврозы исключительно с точки зрения Я и его позиция может быть описана как, в сущности, неверно истолкованная картина вторичных защит, борющихся против вытесненных и бессознательных импульсов. Поэтому вся его теория имела очень узкий и односторонний базис, а именно агрессии, возникающей из-за «мужского протеста». Сексуальные факторы, особенно те, которые присутствуют в детстве, были сокращены до минимума: инцестуозное желание мальчиком близости со своей матерью интерпретировалось как желание мужчины завоевать женщину, выдающее себя за сексуальное желание. Концепции вытеснения, детской сексуальности и даже самого бессознательного оказались выброшены за ненадобностью, так что от психоанализа мало что осталось.
    Научные разногласия Адлера с Фрейдом являлись настолько фундаментальными, что я могу лишь удивляться, как и в случае с Флиссом, на то терпение Фрейда, с которым он ухитрялся так долго работать с Адлером. У Адлера были две хорошие идеи, в терминах которых, однако, он интерпретировал все остальные явления: тенденция компенсировать чувства неполноценности (sentiment d'incompletitude Жане), при этом побуждение поступать подобным образом подкреплялось врожденной агрессивностью. Вначале Адлер связывал их с женским началом в людях, обозначая последующую компенсацию своим знаменитым «мужским протестом». Однако вскоре он впал в другую крайность и интерпретировал все вещи в терминах воли к власти Ницше. Даже сам половой акт побуждался не столько сексуальным желанием, как чистой агрессивностью.
    Фрейд очень серьезно воспринял идеи Адлера и подробно обсуждал их правомочность. Даже десять лет спустя, когда он получил некоторый совершенно противоречащий им клинический материал, на котором он подверг их испытанию, он опубликовал объективную и обстоятельную критику этих идей. Однако другие члены общества были более горячими в своей критике, или даже осуждении, этих идей, и Хичманн предложил провести прения по этой важной теме. Первые два вечера, 4 января и 1 февраля 1911 года, были посвящены пространному изложению идей Адлера. Два других вечера, 8 и 22 февраля 1911 года, были отданы довольно откровенным дискуссиям. Фрейд тоже оказался беспощаден в своей критике. Штекель сказал, что, по его мнению, между теориями Фрейда и Адлера нет противоречия. Однако Фрейд ответил, что, к несчастью, они с Адлером считают, что такие противоречия есть. Убеждение Адлера в том, что эдипов комплекс является фабрикацией, — достаточное свидетельство таких разногласий. Отвергая взгляды Адлера, Фрейд сказал: «Я считаю, что взгляды Адлера являются некорректными, а потому опасными для будущего развития психоанализа. Они являются научными ошибками, обусловленными ошибочными методами; однако это почтенные ошибки. Хотя и отвергая содержание взглядов Адлера, можно признать их логичность и важность».
    После последнего из этих собраний, 22 февраля, состоялось собрание Комитета, на котором Адлер и Штекель отказались от своих должностей президента и вице-президента соответственно. На последующем собрании была единогласно принята резолюция, в которой Адлеру и Штекелю выражалась благодарность за их прежнюю службу и надежда, что они останутся в обществе.
    Адлер оставался в обществе в течение еще некоторого времени; последний раз он присутствовал на собрании 24 мая этого года. Однако затем Фрейд предложил ему отказаться от поста соредактора «Zentralblatt»  и написать об этом Бергманну, издателю этого журнала. Вначале Адлер отверг это и поручил своему адвокату выдвинуть условия, которые Фрейд назвал «смехотворными претензиями совершенно неприемлемой природы». Он и его друзья требовали также провести обсуждение на внеочередном собрании.
    Адлер воспользовался этой ситуацией для образования группы под довольно безвкусным названием «Общество свободного психоанализа», утверждая, что он борется за свободу науки. Это его утверждение явно заслуживает внимания. Предположительно оно означает свободу проводить какое угодно исследование любыми способами, формулировать любые заключения относительно полученных результатов и опубликовывать их для внешнего мира. Однако мало какие научные организации, если вообще хотя бы одна, были властны препятствовать такой свободе, а меньше всего такой властью по отношению к нему обладало маленькое «Психологическое общество по средам» в Вене. Единственным пунктом для обсуждения было, имеет ли смысл проводить дискуссии сообща, когда нет согласия по основным принципам предмета обсуждения. Вряд ли каждый путешественник имеет право являться членом Королевского географического общества и отнимать у этого общества все время, высказывая свои соображения. Адлер сделал правильный вывод, выйдя из общества. Обвинение Фрейда в деспотизме и нетерпимости за то, что случилось, имело слишком ясный мотив, чтобы восприниматься серьезно.
    Внеочередное собрание, о котором мы упоминали, состоялось 11 октября, и Фрейд объявил о выходе из общества Адлера, Баха, Мэдэя и барона Гие. Комитет предложил членам общества принять решение, к какому из этих двух обществ они станут принадлежать, при этом подразумевалось, что никто не может быть одновременно членом двух обществ. Эта резолюция была принята 11 голосами против 5, после чего остальные приверженцы Адлера — Фуртмюллер, Франц Грюнер, Густав Грюнер, фрау д-р Гильфердинг, Пауль Клемперер и Оппенгейм — вышли из общества.
    Уместно заметить, что большинство сторонников Адлера, подобно ему, являлись пылкими социалистами. Жена Адлера, русская, была близким другом русских революционеров; Троцкий и Иоффе, например, часто посещали ее дом. Фуртмюллер сделал стремительную политическую карьеру. Этот факт делает более понятным, почему Адлер в большей мере сосредоточился на социологических аспектах сознания, нежели на вытеснении бессознательного.
    Пару лет спустя Фрейд узнал, что Стэнли Холл пригласил Адлера читать лекции в Америке, и заметил: «Наверное, цель этого — спасти мир от сексуальности и построить его на агрессии».
    
Вильгельм Штекель (1868–1940)
    
Трудности, которые доставил Фрейду Штекель, были совершенно иной природы, чем те, которые причинил ему Адлер. У Штекеля и в помине не было той мрачности, которой обладал Адлер, и он далеко не был поглощен только одной теорией, он очень мало ею интересовался. Он являлся прежде всего человеком практичным и эмпирическим, но главное, что отличало его от Адлера, — это доступность бессознательного, тогда как Адлер настолько был от него далек, что вскоре перестал верить в его существование. Штекель был одаренным психологом с редким чутьем к обнаружению вытесненного материала, и его вклады в знание символизма, область, в которой он обладал большей интуицией, чем Фрейд, представляли значительную ценность на ранних этапах развития психоанализа. Фрейд охотно признавал это. Он говорил, что часто оспаривал интерпретацию Штекелем данного символа только ради того, чтобы при дальнейшем изучении убедиться, что Штекель оказался прав с самого начала. К сожалению, такие дарования соседствовали с его редкой неспособностью к суждению. Штекель вообще не обладал какими-либо критическими способностями; его интуиция порой дегенерировала в фантастическое угадывание, в котором ни на что нельзя было полагаться. Весной 1911 года он опубликовал большую книгу о сновидениях. В ней содержалось много хороших и ярких идей, но также много мыслей, приводящих в замешательство. Фрейд нашел эту книгу «унижающей нас, несмотря на сделанные ею новые вклады». Правда заключалась в том, что Штекель, который писал очень бегло, однако небрежно, являлся прирожденным журналистом грубого пошиба, для которого производимый эффект был намного важнее, чем истинность сообщаемых фактов. И действительно, он частично зарабатывал себе на жизнь, постоянно поставляя фельетоны в местную прессу.
    По признанию Фрейда, Штекель был хорошим парнем и, насколько я могу судить, приятным компаньоном. В противоположность Адлеру его отличали жизнерадостность, беспечность и веселость. Фрейд однажды сказал о нем Хичманну: «Он всего лишь звонарь, но все же мне нравится».
    У Штекеля, однако, имелся один серьезный недостаток в характере, который делал его непригодным для работы в академической области: у него полностью отсутствовала научная совесть. Поэтому сообщаемые им факты ни у кого не вызывали большого доверия. Например, у него была привычка открывать дискуссию на любую тему замечанием: «Только этим утром я столкнулся со случаем такого рода», так что «пациент в среду» Штекеля стал нарицательным. Когда его однажды спросили, как он может доказать справедливость некоторого поразительного утверждения, он ответил: «Я нахожусь здесь для того, чтобы делать открытия; другие люди могут их доказывать, если им это заблагорассудится».
    В своей работе о психологическом значении для людей их фамилий, в том числе в выборе карьеры и других интересов, он перечислил большое количество пациентов, чьи фамилии оказали заметное влияние на их жизни. Когда Фрейд спросил его, как он мог решиться на публикацию, указав фамилии своих пациентов, Штекель с успокаивающей улыбкой ответил: «Все эти имена вымышленные». Этот факт до некоторой степени уменьшал ценность данного материала. Фрейд отказался разрешить публикацию этой работы в «Zentralblatt»  и Штекелю пришлось опубликовывать ее где-то в другом месте.
    Возможно, Фрейда очень раздражала привычка Штекеля рассказывать на собраниях общества эпизоды из своей собственной жизни, которые, как Фрейд знал по опыту, являлись целиком вымышленными, а затем с вызовом пристально глядеть на Фрейда, как бы провоцируя его на нарушение профессионального такта опровержением его слов. Однажды я спросил Фрейда, считает ли он «Я-идеал» универсальным атрибутом, и Фрейд с озадаченным видом ответил: «Вы думаете, Штекель обладает „Я-идеалом“?»
    Но повод для разрыва был в определенной степени косвенным. По некоторой причине Штекель и Тауск ненавидели друг друга, и на последнем собрании 30 мая 1912 года между ними произошла очень некрасивая сцена. К этому времени у Фрейда, хотя он однажды и назвал Тауска «хищником», сложилось о его способностях очень высокое мнение, и Фрейд хотел поручить ему заведование отделом обзоров «Zentralblatt»  которым ранее несправедливо пренебрегали. Штекель сразу же вскочил со своего места и заявил, что не позволит ни одной строчке, написанной Тауском, появиться в его «Zentralblatt».  Фрейд напомнил Штекелю, что это официальный орган Международного объединения и что подобные личные притязания неуместны. Но Штекель заупрямился и не хотел уступать. Его успех в области символизма позволил ему считать, что он превзошел Фрейда. Он любил с видимой скромностью давать себе такую оценку: карлик на плече гиганта может видеть дальше, чем сам гигант. Когда Фрейд услышал об этом, он едко заметил: «Может, это и верно, но это не относится ко вши в волосах астронома».
    Фрейд написал Бергманну, издателю журнала, прося его сменить редактора. Однако Штекель также написал ему, и озадаченный издатель ответил, что до конца очередного тома все должно оставаться по-прежнему, после чего он собирается вообще прекратить издание. Тем временем на собрании 6 ноября было объявлено об уходе Штекеля из венского общества.
    В своем письме к Абрахаму Фрейд писал: «Я так рад, что теперь Штекель идет своим путем. Вы не можете себе представить, как тяжело мне было нести эту ношу, когда приходилось защищать его от всего мира. Он просто невыносим». Много лет спустя Фрейд упомянул о Штекеле в одном своем письме как о случае «морального сумасшествия».
    
К. Г. Юнг (1875–1961)
    
Реакция Фрейда на отделение Адлера и Штекеля являлась чистой реакцией освобождения от проблем и неприятностей. Совсем иначе он воспринял свой разрыв с Юнгом. Этот разрыв был намного более важен, как в личном, так и в научном плане. Юнг начал работу, обладая более обширным знанием психоанализа, чем Адлер. То, что он предложил миру, стало альтернативным объяснением некоторых открытий психоанализа. Его интеллектуальные способности и культурный кругозор намного превосходили возможности Адлера, так что в любом отношении к нему приходится относиться намного более серьезно.
    С 1906 по 1910 год Юнг казался не только искренним, но и самым восторженным поклонником работ и теорий Фрейда. В эти годы лишь очень острый глаз мог бы подметить какие-либо признаки будущего раскола, а у самого Фрейда существовали сильнейшие мотивы, чтобы не замечать таких признаков. Абрахам, который в течение нескольких лет работал под началом Юнга, был еще ранее смущен тем, что он называл тенденцией к оккультизму, астрологии и мистицизму, но его критика не оказала влияния на Фрейда, который связывал с Юнгом большие надежды.
    Существование определенной антипатии между Веной и Цюрихом с обеих сторон было достаточно очевидно, но все мы надеялись, что она будет сглажена нашими общими интересами. В те годы Юнг очень дружески относился ко мне, и мы вели обширную переписку, которую я сохранил.
    Во время своего визита в Вустер в 1909 году Юнг поразил меня, сказав, что не считает необходимым вдаваться в детали неприятных тем со своими пациентами, поскольку впоследствии испытываешь неудобство, встречаясь с ними на званом обеде в обществе. Достаточно просто намекнуть на отдельные моменты, и пациенты станут все понимать, даже если не говорить об этих вещах прямо. Такой подход существенно отличался от того бескомпромиссного пути, каким шли мы, когда обсуждали серьезные темы. Я впервые услышал подобное замечание, и оно произвело на меня глубокое впечатление. Примерно три года спустя мы услышали от Оберхольцера, что эта идея — не вдаваться в подробности — стала частью учения Юнга. Мне хотелось бы противопоставить такому подходу Юнга отрывок из более позднего письма Фрейда к Пфистеру, в котором он комментирует его анализ графа фон Цицендорфа.
    
     Ваш анализ страдает от наследственной слабости добродетели. Это работа чересчур порядочного человека, который чувствует себя обязанным быть сдержанным. Тогда как психоаналитические вопросы нуждаются в полном изложении для того, чтобы их постичь. Так же, как настоящий анализ может продолжаться лишь тогда, когда аналитик докапывается до мельчайших деталей, идя вглубь от тех абстракций, которые их скрывают. Сдержанность, таким образом, несовместима с психоанализом. Аналитику приходится становиться безнравственным, переступать пределы правил, жертвовать собой, предавать и вести себя подобно художнику, который покупает краски на деньги, оставленные его женой на ведение домашнего хозяйства, или который сжигает свою мебель, чтобы согреть комнату для своей модели. Без некоторой такой криминальности не бывает какого-либо реального достижения.
    
    Всего лишь несколькими месяцами ранее Юнг заметил: «Мы поступим разумно, не выдвигая теорию сексуальности на передний план. Я много думал об этом, особенно об этических аспектах этого вопроса. Я считаю, что при публичном провозглашении определенных вещей мы рубим ветвь, на которой покоится цивилизация… Как со студентами, так и с пациентами я пошел еще дальше, не выдвигая тему сексуальности на видное место».
    В 1909 году состоялась совместная поездка в Америку, где все трое друзей отлично ладили друг с другом. В марте 1910 года Юнг срочно отправился на одну консультацию в Чикаго, но пробыл в Америке всего 7 дней и вернулся, чтобы председательствовать на конгрессе в Нюрнберге. В конце этого года Фрейд приехал в Мюнхен, чтобы поговорить с Блейлером. На следующий день приехал Юнг, и после их встречи Фрейд сказал: «Он был великолепен и очень благотворно на меня подействовал. Я открыл ему свое сердце, рассказал о случае с Адлером, о собственных затруднениях и о своем беспокойстве относительно проблемы телепатии… Я больше, чем когда-либо, убежден в том, что он является человеком будущего. Его собственные исследования далеко завели его в область мифологии, которую он хочет раскрыть при помощи ключа, каким является теория либидо». Однако он добавил: «Сколь бы приятным ни было все это, я тем не менее просил его вовремя вернуться к неврозам. Это наша „родина“, где нам в первую очередь приходится укреплять свои позиции против всех и вся». Это последнее замечание характерно для Фрейда. Интересуясь историей человечества и временами желая посвятить себя таким исследованиям, он понимал, что все другие области являются, как он их называл, «колониями» психоанализа, а не его родиной.
    В начале 1911 года дела шли гладко. Юнг в очередной раз посетил Америку, и это заставило Фрейда выразить сожаление, что «крон-принц» так долго находится за пределами своей страны. Осенью этого года Фрейд был озадачен письмом фрау Юнг, полученным Ференци, в котором выражалась надежда, что Фрейд не сердится на ее мужа. В то время для этого не было никаких реальных оснований, но, возможно, она начинала ощущать признаки перемен во взглядах своего мужа, которые не могли понравиться Фрейду.
    К этому времени счастливые пять лет подошли к концу, и в начале 1912 года тучи начали сгущаться. В этом году Фрейд вынужден был признать, что его надеждам на продолжение дружбы с Юнгом не суждено сбыться и что Юнг двигался в таком направлении, которое вполне могло привести как к личному, так и научному разрыву. Следующие два года Фрейд ломал себе голову над тем, как отнестись к такой новой ситуации. Немаловажна подоплека подобного изменения. В течение этих последних двух лет обвинения против сексуальных теорий Фрейда распространились также и в Швейцарии, где они вызвали как практические, так и моральные затруднения для швейцарских аналитиков. В ежедневной прессе начали появляться статьи, поносящие безнравственность, которая приходит из Вены, и выражающие надежду, что подобное не развратит чистых сердцем швейцарцев. Выдающейся особенностью щвейцарцев является тесная связь, существующая между ними; очень немногим пришельцам удалось когда-либо стать полноправными швейцарцами. Мало найдется мест в цивилизованном мире, где человеку было бы труднее переступить господствующие моральные стандарты общества, чем в Швейцарии. Так что вскоре у швейцарских аналитиков наступило очень тяжелое время, о чем свидетельствуют письма Пфистера к Фрейду. Во всяком случае, нам приходится отметить тот факт, что в течение двух лет почти все швейцарские аналитики, за двумя или тремя исключениями, отреклись от своих «ошибок» и отказались от сексуальных теорий Фрейда.
    В 1910 и в еще большей степени в 1911 году Фрейд был обеспокоен, узнав о том, что поглощенность Юнга мифологическими исследованиями серьезно мешает ему выполнять президентские обязанности, которые были поручены ему Фрейдом. Ранее он думал о Юнге как о своем непосредственном преемнике и, помимо уже сделанного им для психоанализа, видел его основным действующим лицом всей психоаналитической деятельности. Таким образом Фрейд освобождался бы от главенствующего положения, к которому он не чувствовал пристрастия. К сожалению, стремления к подобной деятельности не испытывал также и Юнг. Он часто говорил, что по натуре является еретиком, именно поэтому его вначале так потянуло к работе Фрейда. Но ему лучше всего работалось в одиночку, он не обладал теми способностями, которые требуются для сотрудничества. Не чувствовал он также вкуса и к практическим деталям. Короче говоря, он не подходил для той роли, которую Фрейд планировал для него как президента объединения и лидера психоаналитического движения.
    Не суждено было вскоре оправдаться и личным желаниям Фрейда. Юнг всегда являлся до некоторой степени рассеянным корреспондентом, к тому же погруженность в собственные исследования делала его все более невнимательным в этом отношении. А к этому вопросу Фрейд всегда был очень чувствительным. Он любил получать письма и много писал сам, но любая задержка в получении ответа вызывала у него различные опасения — болезни, несчастного случая и т. д. Нынешняя ситуация, должно быть, напомнила ему — и действительно, чуть позже он высказал это Юнгу — о подобном ходе событий с Флиссом, когда первым признаком охлаждения к нему Флисса стала его задержка с ответами на письма. Фрейд разумно решил подчиниться неизбежному, поскольку немногие мягкие протесты оказались бесполезными, умерить свои ожидания и в определенной степени охладить свои личные чувства к Юнгу.
    Фрейд ни разу не заговаривал на эту тему вплоть до конца 1911 года, когда он начал намекать Ференци на свое недовольство ведением дел Юнгом. Хотя едва ли прошел год с того времени, как он конфиденциально сказал Ференци, что более чем когда-либо убежден в том, что Юнг является человеком будущего.
    Знаменитое эссе Юнга «Либидо, его метаморфозы и символы », опубликованное позднее в виде книги, появилось в двух частях; именно во второй части этого эссе стало явным расхождение Юнга с теориями Фрейда. В мае 1911 года Юнг сказал Фрейду, что считает термин «либидо» просто обозначением общего напряжения. У них была некоторая переписка по этому поводу, но в ноябре Юнг объявил, что он «расширяет» концепцию либидо. В этот же самый месяц его жена написала Фрейду письмо, в котором выражала опасения, что Фрейду не понравится то, о чем пишет ее муж во второй части своего эссе. Это была идея о том, что инцест следует воспринимать не буквально, а как «символ» более высоких идей.
    1912 год оказался решающим в личном расхождении Фрейда и Юнга. Три эпизода сыграли свою роль в окончательном разрыве. Первым из них явилась поездка Фрейда на Троицу к Бинсвангеру, живущему в Кройцлингене, возле Констанца. Фрейд давно уже обещал приехать к Бинсвангеру в ответ на его визиты в Вену, но непосредственной причиной для этой поездки послужила серьезная операция, предстоявшая Бинсвангеру. В четверг, 23 мая он написал как Бинсвангеру, так и Юнгу, сообщая, что выезжает на следующий день. Имея лишь двое суток в своем распоряжении, Фрейд не собирался ехать в Цюрих, но предполагал, что Юнг воспользуется этой возможностью и посетит их в Кройцлингене. Он находился там с середины субботы до середины понедельника. К его удивлению и разочарованию, от Юнга не было никаких известий.
    Однако в следующем месяце и несколько раз позднее Юнг в своих письмах Фрейду высказывал саркастические замечания по поводу его «кройцлингенского жеста». Эта фраза полностью озадачила Фрейда, и прояснить ее удалось лишь спустя шесть месяцев.
    Вторым эпизодом явилось чтение Юнгом лекций в Нью-Йорке в сентябре. Он принял предложение в марте, отложив из-за этого проведение конгресса до следующего года. Из Нью-Йорка продолжали приходить сообщения об антагонизме Юнга к теориям Фрейда и даже лично к Фрейду, которого Юнг представлял уставшим человеком, ошибки которого он, Юнг, стремится устранить. В мае этого года Юнг уже говорил Фрейду, что, по его мнению, инцестуозные желания не следует понимать буквально, а воспринимать как символы других тенденций; они являются всего лишь фантазией для поддержания морали. Фрейд вынужден был согласиться с давним предсказанием Абрахама насчет Юнга, которое он в то время отказался слушать, но не хотел сам провоцировать разрыв. Вернувшись из Америки, Юнг послал Фрейду длинный отчет о своих опытах и о том, каких больших успехов он добился, опуская сексуальные темы и делая психоанализ таким образом более доступным. На что Фрейд кратко ответил, что не нашел в этом ничего особенно умного: все, что остается, так это исключить еще больше и сделать, таким образом, психоанализ еще более доступным. В июне прошлого года он говорил Юнгу, что их разногласия в вопросах теории не должны ухудшить их личные взаимоотношения, однако пропасть между ними стремительно увеличивалась. Еще в сентябре Фрейд говорил, что нет большой опасности разрыва и что прежние личные взаимоотношения могут быть восстановлены.
    Третьим и решающим событием стала их встреча в Мюнхене в ноябре, их последняя встреча, если не считать их встречи на конгрессе там же в следующем году. Юнг организовал собрание известных коллег, чтобы формально оставить «Zentralblcitt»  Штекелю и основать вместо него новый орган — «Zeitschrift».  Юнг предложил, чтобы выдвигаемый Фрейдом план смены журналов был принят без обсуждения, но Фрейд предпочел дать сначала обстоятельный отчет о своих затруднениях со Штекелем и о причинах, заставивших его так поступить. Все дружелюбно согласились с предложенными им мерами.
    Затем в течение двух часов Фрейд с Юнгом гуляли перед завтраком. Здесь и представилась возможность разрешить загадку «кройцлингенского жеста». Свое негодование Юнг объяснил тем, что сообщение от Фрейда о визите туда он получил в понедельник, то есть в тот день, когда Фрейд возвращался в Вену. Фрейд согласился, что это действительно явилось бы опозданием с его стороны, но он уверен, что послал оба письма, Бинсвангеру и Юнгу, одновременно, в предшествующий поездке четверг. Затем Юнг внезапно вспомнил, что в конце той недели отсутствовал в течение двух дней. Фрейд, естественно, спросил его, почему же он не посмотрел на почтовый штемпель или не спросил у жены, когда прибыло данное письмо, прежде чем высказывать свои упреки. Негодование Юнга явно проистекало из другого источника, и он ухватился за этот шаткий предлог, чтобы оправдать себя. Юнг стал чрезмерно каяться и согласился, что у него трудный характер. Но у Фрейда также много накопилось в душе, что требовало выхода, и он прочел Юнгу хорошую отцовскую лекцию. Тот согласился с критикой в свой адрес и обещал многое пересмотреть.
    За завтраком Фрейд находился в отличном расположении духа, без сомнения, ободренный тем, что он вновь полностью убедил Юнга. Затем последовало небольшое обсуждение недавней работы Абрахама о египетском фараоне Аменхотепе, а потом Фрейд стал критиковать швейцарцев за их недавние публикации в Цюрихе, в которых игнорировались не только его работы, но даже его имя. Об этом эпизоде, включая обморок Фрейда, я уже рассказывал, и нет надобности повторять это здесь, но у меня есть что добавить к данной мной тогда интерпретации. Ференци, услышав об этом инциденте, напомнил Фрейду о подобном случае в Бремене, когда они втроем отправлялись в морское путешествие в Америку в 1909 году. Причина, вызвавшая тот обморок, оказалась та же самая, что и теперь, когда Фрейд одержал небольшую победу над Юнгом. Юнг был воспитан в фанатической антиалкогольной традиции Бургхёльцли (Форель, Блейлер и т. д.), и Фрейд всеми средствами, включая насмешку, пытался заставить Юнга отказаться от своего принципа. Ему удалось изменить прежнее отношение Юнга к алкоголю, однако затем он упал в обморок. Ференци оказался настолько прозорливым, что заранее беспокоился, не повторится ли с Фрейдом то же в Мюнхене. Такое предсказание подтвердилось. В своем ответе Фрейд, который тем временем проанализировал свою реакцию, высказал мнение, что такие приступы могут быть прослежены до того воздействия, которое оказала на него смерть его младшего брата, когда ему было год и семь месяцев. Таким образом, может показаться, что сам Фрейд относился к умеренной разновидности описанного им типа людей, «терпящих крушение в момент успеха». В этом случае успех при победе над оппонентом — самым ранним примером чего стало желание смерти своего маленького брата Юлиуса. В этой связи вспоминается загадочный приступ помрачения сознания, который случился с Фрейдом в Акрополе в 1904 году. В возрасте 81 года Фрейд проанализировал его и проследил его истоки до осуществления им запретного желания превзойти своего отца. Действительно, Фрейд сам упоминал о сходстве между тем переживанием и типом его реакции, рассматриваемой нами сейчас.
    Прощаясь, Юнг еще раз заверил Фрейда в своей лояльности и по возвращении в Цюрих написал смиренное письмо, выражающее его огромное раскаяние и желание исправиться. Но в следующую неделю что-то случилось в Цюрихе, о природе чего можно лишь догадываться, так как оттуда пришло письмо, для которого слово «дерзкое» будет мягким определением. После дальнейшего обмена письмами по деловым вопросам произошел еще один, и окончательный, кризис в их личных отношениях. За некоторое время до этого Фрейд обратил внимание Юнга на то, что его концепция об «инцестуозном комплексе» как о чем-то искусственном имеет определенное сходство с точкой зрения Адлера, что этот комплекс «создается» внутри для сокрытия импульсов иной природы. Не только Фрейд отмечал это сходство, а Юнг ненавидел саму мысль о том, что он имеет что-либо общее с Адлером. Он написал Фрейду сердитое письмо, говоря, что «даже товарищи Адлера не думают, что я принадлежу к Вашей группе», это была описка — вместо «к их группе». Так как Юнг продолжал настаивать, что его отношение к своим новым идеям является сугубо объективным, Фрейд не смог сдержать искушения неосторожно спросить у Юнга, будет ли тот достаточно объективен в высказывании своего мнения по поводу сделанной им описки. Это значило напрашиваться на неприятности при таком легко поддающемся раздражению настроении Юнга, и следующая почта принесла очень дерзкий ответ по поводу «невроза» Фрейда. Фрейд сказал нам, что чувствует себя униженным обращением к нему в подобной манере и что он не может решить, в каком тоне ответить на это письмо. Фрейд написал мягкое письмо, но не отослал его. Однако пару недель спустя в деловом письме Юнгу он предложил прервать их личную переписку, и Юнг сразу же согласился. Они продолжали переписку по деловым и научным вопросам еще в течение нескольких месяцев, но она также прекратилась после неприятного события на конгрессе в 1913 году.
    Все это создало крайне щекотливое положение. Юнг все еще являлся президентом Международного психоаналитического объединения и редактором «Jahrbuch»  Ему приходилось выполнять обязанности по сохранению единства различных обществ и по образованию новых обществ. Более того, все увеличивающееся расхождение новых идей Юнга с работами Фрейда дошло до такой степени и являлось настолько фундаментальным, что мы начали задаваться вопросом, есть ли вообще что-либо общее в научной работе этих двух групп и как долго сохранится хоть частица общего для какого-либо вида сотрудничества.
    Фрейд вскоре примирился с потерей личной дружбы с Юнгом, хотя она и приносила ему огромную радость в течение нескольких лет, и обратился к другим друзьям, особенно к Ференци. Но он корил себя за неправильное суждение о личности Юнга и сказал нам, что, поскольку он совершил такую ошибку, ему лучше оставить право выбора следующего президента за нами, то есть за Комитетом. Объявляя Ференци о разрыве с Юнгом, Фрейд добавил: «Я считаю, что нет надежды на исправление ошибок, допущенных людьми, работающими в Цюрихе, и мне кажется, что через два или три года мы будем двигаться в абсолютно различных направлениях, без какого-либо общего понимания… Лучшим способом защитить себя от какой-либо горечи является такое отношение к событиям, при котором не ждешь ничего хорошего, то есть предполагаешь худшее».
    К весне 1913 года не было никакой уверенности относительно того, что произойдет на предстоящем конгрессе и выдержит ли Международное объединение этот раскол. Выражая свою озабоченность по этому поводу, Фрейд писал: «Естественно, все, что уводит в сторону от наших истин, найдет среди обычной публики одобрение. Вполне возможно, что в этот раз нас действительно похоронят, после того как по нашему поводу столь часто понапрасну игрался похоронный гимн. Это принесет огромные изменения в наши личные судьбы, но ничего не изменит в науке. Мы обладаем истиной; я так же уверен в этом, как и пятнадцать лет тому назад… Я никогда не принимал участия в полемических дискуссиях. Моим обычаем является молча отвергать и идти своим собственным путем».
    Мёдер написал Ференци, что научные разногласия между венцами и швейцарцами произошли в результате того, что первые являются евреями, а вторые арийцами. Фрейд посоветовал Ференци ответить следующее: «Естественно, существуют огромные различия между еврейским и арийским духом. Мы можем наблюдать это каждый день. Следовательно, несомненно, то здесь, то там будут появляться различия во взглядах на жизнь и искусство. Но не должно быть такой вещи, как арийская или еврейская наука. Результаты в науке должны являться идентичными, хотя их представление может отличаться. Если эти различия проявляются в понимании объективных взаимоотношений в науке, что-то должно быть в ней неверно».
    В ходе наших предварительных дискуссий относительно приближающегося конгресса мы все согласились, что нашей целью должно быть сохранение сотрудничества со швейцарцами и что надо сделать все возможное, чтобы избежать разрыва. Мы специально остановились в том же отеле, что и швейцарцы, чтобы избежать видимости напряженных отношений. Ранее я описал ход этого непростого конгресса, проходившего в Мюнхене в сентябре 1913 года, когда 2/5 присутствующих воздержались от голосования в поддержку переизбрания Юнга президентом. После этого оставались лишь формальности.
    В октябре Юнг написал Фрейду, что слышал от Мёдера, будто Фрейд сомневается в его bona fides. Поэтому он отказывается от редактирования «Jahrbuch»,  заявляет, что между ним и Фрейдом невозможно никакое дальнейшее сотрудничество. Примерно в это же самое время Юнг написал мне, что эта ситуация является «абсолютно неизлечимой», что, к сожалению, было справедливо.
    Таким образом, оставалось решить технический вопрос: какую официальную форму примет это отделение. В апреле 1914 года Юнг довольно неожиданно отказался от своей должности президента, вероятно, в ответ на то, что Ференци назвал «чередой» злобных обзоров в «Zeitschrift».  Мы единодушно решили, что Абрахам будет действовать как временно исполняющий обязанности президента вплоть до следующего конгресса, который должен был состояться в сентябре в Дрездене. Как раз перед началом войны Юнг объявил о своем выходе из Международного объединения, и мы узнали, что никто из швейцарцев не собирается присутствовать на этом конгрессе. Это, по-видимому, явилось откликом на полемическое эссе Фрейда, появившееся в июне, которому Ференци дал название «бомбовый удар».
    У Фрейда не было каких-либо иллюзий относительно вреда, нанесенного психоанализу отступничеством Юнга. В своем письме ко мне он писал: «Может оказаться, что мы переоцениваем Юнга и его труды в будущем. Перед публикой он выглядит неблагоприятно, поворачиваясь против меня, то есть против своего прошлого. Но в целом мое суждение по этому вопросу очень сходно с Вашим. Я не ожидаю какого-либо немедленного успеха, а предчувствую непрестанную борьбу. Всякий, кто обещает человечеству освобождение от тяжести секса, будет приветствоваться как герой, и ему будет позволено нести любую чепуху, какая ему заблагорассудится». В этом своем предсказании Фрейд оказался прав. Уже в январе 1914 года «Британский медицинский журнал » приветствовал отступничество Юнга как «возвращение к более здравому взгляду на жизнь». До сего дня из определенных источников можно услышать, что Юнг очистил доктрины Фрейда от их непристойной поглощенности сексуальностью. Затем психологи традиционной ориентации и другие специалисты с радостью провозгласили, что, поскольку существующие три «школы психоанализа» — Фрейда, Адлера и Юнга — не могут прийти между собой к согласию относительно своих собственных данных, нет никакой нужды кому бы то ни было принимать этот предмет серьезно, ибо он состоит из сомнительных сведений.
    Это последнее соображение, а именно существование нескольких противоположных разновидностей психоанализа, побудило Фрейда выступить в защиту этого названия посредством написания полемической статьи «Об истории психоаналитического движения»  в январе-феврале 1914 года. В этой статье он доказывал, что обладает большим, чем кто-либо, правом судить о том, что является психоанализом и каковы характерные методы и теории, отличающие его от других отраслей психологии.
   
            Глава 22
     Комитет
    
    Я был огорчен отступничеством трех бывших единомышленников, о чем рассказывал в предыдущей главе, и предвидел вероятность подобных случаев в будущем. В июле 1912 года, когда Фрейд находился в Карлсбаде, я был в Вене и разговаривал с Ференци относительно создавшейся ситуации. Он довольно справедливо заметил, что идеальный план мог бы заключаться в том, чтобы разместить аналитиков, тщательно проанализированных лично Фрейдом, в различных центрах или странах. Однако, так как для этого не предвиделось какой-либо возможности, я предложил в настоящее время сформировать вокруг Фрейда небольшую группу заслуживающих доверия аналитиков, что-то вроде «старой гвардии». Это вселит в него уверенность, которую может дать лишь надежная группа верных друзей, и послужит успокоением в случае дальнейших разногласий. Мы, в свою очередь, сможем оказывать ему практическую помощь, отвечая на критику и снабжая Фрейда необходимой литературой, иллюстрациями для его работы, почерпнутыми из нашего собственного опыта. Для нас будет действовать лишь одно определенное условие или, скорее, обязательство: если кто-либо из нас захочет отступить от какого-либо фундаментального принципа психоаналитической теории, например от концепции вытеснения, бессознательного, детской сексуальности и т. д., он не должен делать этого публично до первого обсуждения своих взглядов с остальными. Мысль о подобной группе породили у меня рассказы о рыцарях, слышанные еще в детстве, и сведения о всевозможных секретных обществах, почерпнутые из литературы.
    Ференци согласился с моим предложением, и мы поставили данный вопрос перед Отто Ранком; я также написал об этом Фрейду. Ранк, конечно, согласился. Затем я разговаривал с Захсом, моим ближайшим другом в Вене, а вскоре Ференци и Ранк встретились с Абрахамом во время своей поездки в Берлин.
    Фрейд с энтузиазмом отнесся к такой перспективе и ответил на мое письмо: «Моим воображением немедленно завладела Ваша мысль о создании секретного совета, составленного из лучших и пользующихся наибольшим доверием среди нас людей, которые станут заботиться о дальнейшем развитии психоанализа и защищать наше дело от нападок и случайностей, когда меня не станет… Я знаю, что в подобном замысле присутствует мальчишеский и, вероятно, романтический элемент, но, возможно, он будет полезен при столкновении с реальностью. Я дам простор своей фантазии и оставляю Вам роль цензора.
    Полагаю, моя жизнь и смерть будут более легкими, если я буду знать о подобном объединении, созданном ради моего дела». Год спустя он писал Абрахаму: «Вы не можете себе представить, какое счастье дает мне сотрудничество пяти таких людей в моей работе».
    В октябре 1919 года Фрейд предложил избрать Макса Эйтингона шестым членом Комитета, что завершило его образование. Эйтингон заменил умершего Антона фон Фройнда. Комитет начал функционировать перед войной, но лишь после окончания войны он приобрел свое основное значение для Фрейда в административном, научном и, самое главное, в личном плане. В письме к Эйтингону, объявляющем о его членстве в Комитете, Фрейд писал: «Секретом данного комитета является то, что он снял с меня самую обременительную заботу о будущем, так что я спокойно могу идти своей дорогой до самого конца».
    Комитет впервые собрался в полном составе летом 1913 года. Фрейд отметил это событие, подарив каждому из нас античную греческую гемму из своей коллекции, которые мы затем оправили в золотые кольца. Фрейд давно уже носил такое кольцо — гемму с головой Юпитера.
    Было условлено, что я, как основатель, стану выступать в роли председателя Комитета, и я выполнял эту миссию в течение большей части его существования.
    На протяжении жизни у Фрейда было много друзей-неаналитиков, которые, насколько мне известно, остались ему преданы. С тремя близкими друзьями, принимавшими участие в его научной работе, Брейером, Флиссом и Юнгом, он расстался. Мы стали последними соратниками, которых ему когда-либо суждено было иметь. Привязанности Фрейда по отношению к членам Комитета распределялись в такой последовательности: Ференци, несомненно, стоял на первом месте, затем шли Абрахам, я, Ранк и Захс. Я могу также упомянуть наши даты рождения. Ференци являлся самым старшим, он родился в 1873 году; Абрахам — в 1877 году; я — в 1879 году; Захс — в 1881 году; Ранк — в 1884 году. Ранк впервые встретил Фрейда в 1906 году, Абрахам — в 1907 году, Ференци и я в 1908 году, и Захс — в 1910 году (хотя в течение нескольких лет до этого он посещал лекции Фрейда).
    В течение многих лет Фрейд вел постоянную и обширную переписку с теми из нас, кто не жил в Вене. Перечитывая ее целиком (несколько раз!), поражаешься характерным чертам этой переписки. Одной из них является то, что Фрейд редко упоминает о других своих друзьях в письмах, как будто взаимоотношения с каждым являются особыми и личными. Он также не повторяет каких-либо новостей в одних и тех же выражениях; они описываются с различных точек зрения. Даже научные вопросы, о которых мы читаем в этих письмах, обсуждаются с разных сторон.
    Личность Фрейда, как и любую другую, нельзя изучать изолированно, в отрыве от контактов с другими людьми. Так как наша группа столь много значила для Фрейда даже при своем зарождении, желательно сказать несколько слов о каждом из ее членов, не столько со стороны научной деятельности, результаты которой отражены в психоаналитической литературе, а в более личном плане. Говорить о своих друзьях — задача всегда деликатная, но я постараюсь выполнить ее честно, в соответствии с теми принципами, которые я перед собой поставил при написании биографии Фрейда.
    Ференци — он и его семья взяли себе это имя вместо исконной фамилии Френкель — являлся самым старшим и наиболее выдающимся членом нашей группы, который был ближе всех Фрейду. Поэтому прежде всего следует сказать о нем. О его прошлом и о том, как он пришел к Фрейду, я уже кое-что упоминал. О более мрачной стороне его жизни, на которую я намекал выше, мы знали очень мало в течение многих лет до тех пор, пока ее уже нельзя было дольше скрывать. Это предназначалось для общения с Фрейдом. Он был улыбчивым, благожелательным, вдохновляющим лидером и другом, добрым и щедрым.
    Его обаяние больше распространялось на мужчин, чем на женщин. Ференци был талантливым аналитиком с замечательной способностью угадывать проявления бессознательного. Он был, главным образом, талантливым лектором и учителем.
    Однако, подобно всем другим людям, у него имелись и свои недостатки. Очевидной для нас слабостью Ференци являлось отсутствие у него способности к критическому суждению. Он имел обыкновение выдвигать легковесные, обычно идеалистические схемы, мало задумываясь об их осуществлении, но, когда коллеги спускали его с небес на землю, он воспринимал это добродушно. Две другие черты его характера, о которых мы тогда очень мало знали, являлись, возможно, взаимосвязанными. Он испытывал ненасытную потребность в любви окружающих, и, когда, много лет спустя, неизбежно потерпел в этом крах, не выдержал напряжения. Возможно, как прикрытие этого чрезмерного стремления к взаимной любви, он развил в себе в определенной степени жесткую манеру поведения, переходящую порой во властное или даже деспотическое отношение к другим. Это стало очевидным в последующие годы.
    Ференци с его открытой, детской натурой, с его личностными проблемами и парящими в небесах фантазиями очень нравился Фрейду. Во многих своих проявлениях он поступал по велению сердца. Смелое и неограниченное воображение всегда волновало Фрейда. Оно являлось существенной частью его собственной натуры, которой он редко давал полную волю, смиряя ее скептическим настроем и сбалансированным суждением, отсутствовавшим у Ференци. Тем не менее такое воображение в других людях было чем-то таким, перед чем Фрейд редко мог устоять. Должно быть, они очень приятно проводили время вдвоем, когда их никто не мог подвергнуть критике. В то же самое время отношение Фрейда к Ференци всегда являлось отцовским и ободряющим. Он очень много работал над тем, чтобы избавить Ференци от его невротических затруднений и научить правильному отношению к жизни, в чем у него никогда не было необходимости по отношению к своим сыновьям.
    
     17 ноября 1911 года
     Дорогой сын,
     Вы просите быстрого ответа на свое эмоциональное письмо, а мне сегодня очень хочется работать, так как у меня веселое настроение по причине хороших новостей, о которых вскоре расскажу. Я отвечу коротко и не сообщу много нового. Я, конечно, знаком с Вашим «комплексом трудностей» и должен признать, что предпочитаю иметь самоуверенного друга, но, когда Вы сталкиваетесь с подобными трудностями, мне приходится обращаться с Вами как с сыном. Вашей борьбе за независимость нет надобности принимать форму альтернативы между восстанием и подчинением. Мне кажется, что Вы также страдаете от боязни комплексов, которая связана с мифологией комплексов Юнга. Человеку не следует стремиться искоренить свои комплексы, а следует прийти с ними в согласие: они законно являются тем, что направляет поведение человека в мире.
     Кроме того, в научном плане у Вас имеются наилучшие возможности для независимости. Доказательством тому служат оккультные исследования, которые, возможно, содержат в себе элемент излишнего рвения. Не стыдитесь своего стремления превзойти меня и стать чем-то большим. Человек должен радоваться, когда, в качестве огромного исключения, ему удается установить с самим собой отношения без чьей-либо помощи. Вы наверняка знаете старую поговорку: «Те несчастья, которые не случились с нами, следует приписать удаче».
     А теперь прощайте и успокойтесь. С отцовским приветом
     Ваш Фрейд.
    
    Абрахам, несомненно, являлся самым душевно крепким членом этой группы. Его отличали твердость, здравый смысл, проницательность и превосходный самоконтроль. В какой бы яростной или трудной ситуации он ни оказывался, он всегда сохранял непоколебимое спокойствие. Абрахам никогда не предпринимал чего-либо поспешно или испытывая сомнения; именно он и я, обычно в согласии друг с другом, привносили элемент окончательной оценки в наши решения. Он являлся — не то чтобы самым сдержанным — наименее экспансивным из нас. У него не было чего-либо похожего на искрометные и обаятельные манеры Ференци. При его описании едва ли воспользуешься словом «обаятельный». Фрейд действительно иногда говорил мне, что находит Абрахама «чересчур прусским», но тем не менее испытывал по отношению к нему величайшее уважение. Будучи интеллектуально независимым, он являлся также эмоционально необщительным и, казалось, не испытывал какой-либо потребности в особенно теплой дружбе. Ни с кем из нас он не был сколько-нибудь ближе, чем с другим.
    Ранк и Захс были большими друзьями и часто успешно работали вместе. Только они из членов Комитета, не будучи профессионалами, не практиковали психоанализ (до окончания войны).
    Трудность в описании Отто Ранка, чья настоящая фамилия была Розенфельд, заключается в том, что он резко изменился за годы войны. Личные испытания пробудили энергию и другие стороны его личности, о которых мы ранее никогда не подозревали. Я ограничу себя здесь рассказом о Ранке, каким он был до войны, оставляя до соответствующего времени описание перемен, произошедших в нем.
    Ранк был выходцем из более низкого социального слоя, чем другие члены Комитета, и это, возможно, объясняло его заметную робость и почтительность в обращении к нам в те дни. Более вероятно, что это было связано с его несомненными невротическими наклонностями, которые позже оказались столь губительными. Он обучался в технической школе и мастерски обращался с любым инструментом. Фрейд побудил его получить университетскую степень. Я никогда не знал, как он живет, и подозревал, что Фрейд, по крайней мере частично, его поддерживал. В обычае Фрейда было делать такие вещи тихо, чтобы никто другой о них не знал. Он часто говорил нам, что если кто-либо из нас станет богатым, то его первейшей задачей будет обеспечить Ранка. Однажды он сказал мне, что в средние века такой умный мальчик, как Ранк, нашел бы себе покровителя, однако добавил: «Возможно, сделать это было бы не столь легко, ведь он такой некрасивый». Так получилось, что ни один из членов комитета не обладал внешней привлекательностью. Из Ранка вышел бы идеальный личный секретарь, в действительности он и был им для Фрейда во многих отношениях. Он всегда все делал охотно, никогда не жаловался на любую ношу, которую взваливали на его плечи, и участвовал во всевозможной работе, выполняя любые поручения. Ранк был необычайно изобретательным, высокоинтеллигентным и остроумным человеком. Он обладал особым аналитическим даром к толкованию сновидений, мифов и легенд. Его объемный труд о инцестуозных мотивах в мифах, который недостаточно знают в наши дни, является свидетельством его обширной эрудиции; абсолютно непонятно, когда он находил время читать все, что использовал. В течение многих лет Ранк имел тесный и почти ежедневный контакт с Фрейдом, но, несмотря на это, они так и не стали по-настоящему близки. Может быть, Ранк не обладал тем очарованием, которое, по всей видимости, столь много значило для Фрейда.
    Ганс Захс в наименьшей степени был связан с членами комитета. Как коллега он был занятным компаньоном, самым остроумным в нашей компании, и обладал нескончаемым запасом превосходных еврейских шуток. Сферой его интересов была в основном литература. Когда нам приходилось, довольно часто, обсуждать политические аспекты управления, он всегда скучал и оставался отчужденным. Такое отношение послужило ему хорошую службу, когда он позднее эмигрировал в Америку, где мудро ограничился технической работой. Он был полностью лоялен по отношению к Фрейду, которому, однако, не нравились его приступы апатии, так что из членов Комитета он имел наименьший личный контакт с Фрейдом.
    Эйтингон выделялся тем, что, единственный из психоаналитиков, обладал частными средствами, поэтому имел возможность оказывать щедрую помощь в различных аналитических предприятиях. Он выказывал полную преданность Фрейду, чье малейшее желание или мнение становилось для него решающим. В других случаях он довольно легко поддавался влиянию, так что никогда нельзя было поручиться за его суждения. Он более остро, чем другие, ощущал свое еврейское происхождение, за исключением, возможно, Захса, и был крайне чувствительным к антисемитским предрассудкам. Его поездка в Палестину в 1910 году определила его окончательный отъезд в эту страну более чем двадцать лет спустя, с первого момента прихода Гитлера к власти.
    Из всех членов Комитета Абрахам и Ференци, по моему мнению, являлись лучшими аналитиками. Абрахам обладал очень четким суждением, хотя ему и не хватало некоторого интуитивного проникновения Ференци. В те дни не существовало и мысли об учебном анализе. Мне кажется, я стал первым психоаналитиком, решившимся на личный анализ. Из-за указанной мною раньше причины Фрейд не годился для этой цели, поэтому в 1913 году я отправился в Будапешт к Ференци и несколько месяцев проводил с ним интенсивный анализ по два-три часа в день. Это оказало мне огромную помощь в преодолении моих личных трудностей и дало незаменимый опыт «аналитической ситуации»; кроме того, я имел возможность лично убедиться в ценных качествах Ференци. Ференци очень многое узнал из комментариев Фрейда относительно его собственного самоанализа. В 1914 и 1916 годах он провел в Вене по три недели, проходя у Фрейда анализ. Причем оба раза его срочно призывали на военную службу. Ни один из других членов Комитета никогда не проводил какого-либо регулярного личного анализа. Абрахам хорошо обходился без какой бы то ни было помощи, что показывает, что природный характер и темперамент имеют величайшее значение для достижения успеха.
    Мой собственный вклад в дела Комитета в основном заключался в том, чтобы предоставлять его членам более широкую информацию из внешнего мира. У венского кружка в некоторых областях было явно ограниченное и довольно провинциальное мировоззрение. В те дни я много путешествовал как по Америке, так и по Европе и имел обыкновение часто посещать всевозможные международные конгрессы, где многое узнавал о людях и преобладающих мнениях, не говоря уже о прочитанных там работах. Это давало мне возможность оценивать развитие психоаналитических идей в разных регионах и то сопротивление, которое встречали эти идеи. Реакция на них ни в коей мере не была идентичной в различных странах, и трудности, переносимые аналитиками, варьировали подобным же образом. Поэтому иногда я имел возможность внести струю свежего воздуха в до некоторой степени душную атмосферу «нашего дома», вызванную слишком долгим пребыванием внутри.
    Все мы являлись атеистами, так что между нами не было никакого религиозного барьера. Я также не припомню какого-либо затруднения, возникшего из-за того, что я оказался единственным неевреем в этом кругу. Поскольку я был представителем притесняемой нации, для меня не представляло труда солидаризироваться с еврейским мировоззрением, впитать которое в большой степени позволили мне тесные многолетние связи. Мое знание еврейских анекдотов, умных поговорок и шуток стало под влиянием такого обучения настолько обширным, что вызывало изумление среди других аналитиков вне этого маленького круга.
    Я увидел, какими чрезмерно подозрительными могут быть евреи к малейшему признаку антисемитизма и сколь многие замечания или действия могут интерпретироваться ими в этом смысле. Самыми чувствительными к антисемитизму были Ференци и Захс; Абрахам и Ранк были менее восприимчивы. Сам Фрейд довольно болезненно реагировал на проявления такого рода.
    Мне кажется, что главным моим недостатком в те дни было чрезмерно критическое отношение к недостаткам других, и я очень многому научился, наблюдая за восхищавшей меня терпимостью Фрейда.
    Комитет, несомненно, выполнил свою основную функцию защиты Фрейда от злобных нападок. Было легче свести эти нападки к шутке, находясь в дружеской компании. Мы могли также отражать некоторые из них в своих трудах, поскольку сам Фрейд не хотел этого делать. Он таким образом освобождался для творческой работы. С течением времени стали важными также другие функции. Частые встречи, регулярная переписка позволяли нам держать в поле зрения то, что происходило в психоаналитическом мире Кроме того, совместная политика, проводимая наиболее информированными и обладающими значительным влиянием членами Комитета, имела неоценимое значение в разрешении постоянно возникающих бесчисленных проблем — разногласий внутри общества выбора подходящих должностных лиц, сдерживания оппозиции и так далее.
    Комитет идеально функционировал, по крайней мере, в течение десяти лет, что является значительным для такого разнородного состава. После этого возникли внутренние трудности, которые до некоторой степени ухудшили качество его работы О судьбах членов Комитета — смерть, изгнание или разногласия — я расскажу в дальнейшем; они отражают непредсказуемость жизни в целом. Но как единственный оставшийся в живых я могу поделиться приятными воспоминаниями тех лет, когда мы были счастливой группой братьев.
   
            Глава 23
     Годы войны
    
    В своем суждении о политических событиях Фрейд был не более проницательным, чем любой другой человек. Он следил за этими событиями, но особенно ими не интересовался, если они не мешали ходу его собственной работы, а впервые это случилось в 1914 году.
    Еще 8 декабря 1912 года он писал мне, что политическая ситуация в Австрии предвещает бурю и что они должны быть готовы к плохим временам. Я знал, что он имел в виду отношения с Сербией и, возможно, также с Россией, которая всегда являлась пугалом для австрийцев. Но он, по-видимому, придерживался традиционного взгляда венцев на эти трудности, ибо я вспоминаю, что чуть позднее он сказал мне: «Сербы такие нахальные».
    28 июня мир был потрясен сообщением, что наследный принц эрцгерцог Франц Фердинанд был убит в результате террористического акта боснийцем, австрийским подданным, которого вдохновили заговорщики в Сербии. В своем письме к Ференци в этот день Фрейд писал: «Я пишу Вам, все еще находясь под впечатлением потрясшего меня убийства в Сараево, последствия которого невозможно предвидеть». Однако вслед за этим убийством в течение нескольких недель стояла только зловещая тишина. Фрейд, по-видимому, был обманут этим, ибо в противном случае он едва ли разрешил бы своей младшей дочери 7 июля отправиться в Гамбург и, определенно, не разрешил бы ей продолжить путешествие в Англию 18 июля, где она предполагала провести пару месяцев. Затем, наконец, последовал австрийский ультиматум Сербии от 23 июля. Принятие Сербией этого ультиматума, который сэр Эдуард Грей описал как самый грозный из всех документов, которые он когда-либо знал, адресованных одним суверенным государством другому, было не совсем полным, поэтому Австрия сразу же объявила войну и бомбардировала Белград. Началась великая война.
    В течение первых двух или трех лет войны Фрейд явно симпатизировал центральным державам, то есть тем странам, с которыми он был столь тесно связан и за которые сражались его сыновья. Он даже восстал против своей любимой Англии, ставшей теперь «лицемерной», и явно принял немецкую версию, что Германия «окружена» завистливыми соседями, которые строят заговоры с целью ее уничтожения. Только к концу войны «пропаганда» союзников возбудила его подозрения относительно моральной стороны войны, так что он затем начал скептически относиться к обеим версиям и мог оставаться над этой схваткой.
    На протяжении всей войны я поддерживал с ним контакт, посылая письма друзьям в Голландию, Швецию, Швейцарию и даже Италию, которые они затем отправляли в Вену. Патнем также регулярно посылал мне те письма, которые Фрейд писал ему до вступления Америки в войну в 1917 году.
    Подобно многим людям в то время, Фрейд и близкий ему круг лиц постепенно осознавали всю серьезность международной ситуации. Только 27 июля Ференци обнаружил, что ему придется отложить запланированный визит в Англию, потому что он состоял в списках офицерского состава действительной службы и ему не разрешалось покидать Венгрию. А сверхоптимистичный Абрахам еще 31 июля конфиденциально заявил, что ни одна великая держава не объявит войну другой (на другой день Германия объявила войну). В результате его семья оказалась без средств, в затруднительном положении, в одной из деревень на Балтийском побережье. Фрейд начал сомневаться в возможности проведения ежегодного конгресса лишь после 26 июля. 29 июля он писал Эйтингону: «Тучи сгущаются также над нашим конгрессом, но невозможно предсказать, как будут выглядеть дела через два месяца. Возможно, к этому времени все в основном снова придет в порядок». Однако в тот же самый день он писал Абрахаму, что «в течение двух недель мы будем либо посрамлены в нашем теперешнем возбуждении, либо приблизимся к финалу истории, десятилетиями внушавшей нам страх».
    Немедленная реакция Фрейда на объявление войны оказалась неожиданной. Можно было бы предположить, что 58-летний ученый-пацифист  встретит войну с неподдельным ужасом, как это сделали многие другие. Однако, напротив, его непосредственный отклик заключался в юношеском энтузиазме, очевидно, пробужденном военным пылом детства. Он сказал, что впервые за тридцать лет ощущает себя австрийцем. После того как Германия вручила свои три декларации об объявлении войны, Фрейд писал: «Я всем своим сердцем находился бы на стороне Германии, если бы только мог полагать, что Англия не находится на стороне врага». Он был полностью захвачен этими событиями, не мог думать о какой-либо работе и проводил свое время, обсуждая события дня со своим братом Александром. Сам он сказал: «Все мое либидо отдано Австро-Венгрии». Он был возбужден, взволнован и то и дело оговаривался.
    Однако такое настроение продолжалось немногим более двух недель, а затем Фрейд пришел в себя. Довольно любопытно, что изменение его чувств было вызвано отвращением к той некомпетентности, которую проявляла недавно принятая им отчизна в своей кампании против сербов. Воевать, несмотря на вероятность быть остановленными и даже побежденными теми самыми людьми, которых Австрия ранее презрительно намеревалась уничтожить, означало вновь показать беспомощность такой отчизны. Оставалась лишь единственная надежда на то, что их спасет «старший брат», Германия. После сокрушительных поражений Австрии в Галиции в этом же месяце Фрейд заметил: «Германия уже спасла нас». Он оставил надежду на скорое окончание войны, так что «терпение становится главной добродетелью».
    Наг второй неделе войны его старший сын Мартин записался добровольцем в армию и стал стрелком. С присущим ему юмором в качестве мотива он назвал желание посетить Россию, не меняя своей веры. В то время он находился в Зальцбурге, был послан на обучение в Инсбрук, где отец навестил его в первую неделю сентября Дочь Фрейда, Анна, которая, казалось, могла застрять в Англии, благополучно при была домой во второй половине августа, после путешествия через Гибралтар и Геную находясь на попечении австрийского посла. В одном из своих писем того времени он вызвался сопровождать ее до австрийской границы «одним из множества доступных путей», такова была в те дни наша наивность. Мы и представить себе не могли, что могут сделать правительства, чтобы препятствовать прежней свободе путешествия.
    Это был первый август за тридцать лет, проведенный Фрейдом в Вене, и он, естественно, не работал. Он решил начать практику в обычное время — 1 октября. Фрейд написал Абрахаму, что теперь он полностью свободен в своих научных занятиях, к чему он так стремился, но сухо добавил: «Подобным образом выглядят осуществленные желания». Он проводил время, поминутно осматривая и описывая свою коллекцию древностей, в то время как Отто Ранк составлял каталог его библиотеки.
    16 сентября он на двенадцать дней покинул Вену, чтобы навестить свою дочь Софию в Гамбурге. Объявляя об этом предстоящем путешествии Эйтингону, он выразил надежду разделить, пока он будет находиться в Германии, ликование по поводу ожидаемого падения Парижа. А из Гамбурга, города, который был ему столь знаком, он писал, что в первый раз не чувствует себя в иноземном городе; он может говорить о «наших» битвах, «наших» победах и так далее. На обратном пути он провел пять часов с Абрахамом в Берлине; им не суждено было больше встречаться в течение четырех лет.
    В последний день этого месяца в Вену приехал Ференци для прохождения анализа у Фрейда, но этот визит, к сожалению, прервался через три недели вызовом Ференци на действительную службу. Ференци служил врачом в рядах венгерских гусар, где ему пришлось обучаться искусству верховой езды.
    В октябре пришли «великолепные новости» о падении Антверпена. К этому времени Фрейд возобновил практику, у него было лишь два пациента, оба венгры, но вскоре остался один. Именно в это время он написал длинную историю одного заболевания, известную с тех пор как «случай человека-волка». Однако прошло четыре года, прежде чем эта его работа была опубликована.
    В первые несколько месяцев войны ряд писем, которые Фрейд и я написали друг другу, не прибыли по адресу, и первое письмо, которое я от него получил, было датировано 3 октября. Спустя два дня после объявления войны я писал ему о всеобщей уверенности в Англии, что в конце концов Германия проиграет войну, и даже осмелился повторить это в своем более позднем письме. Сообщая об этом Ференци, Фрейд сказал, что я говорю о войне «с ограниченным кругозором англичанина».
    11 ноября он написал Ференци, что узнал о гибели любимого брата Эммануила в железнодорожной катастрофе. Это должно было сильно огорчить Фрейда, так как его нежность к своему сводному брату оставалась нерушимой с самого раннего детства. Несколько месяцев спустя он высказал характерное замечание об этом Абрахаму: «Как мой отец, так и мой сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачные». Предстояло также скорбеть о потере знаменитого рейдера «Эмден»; Фрейд сказал, что очень любил этот корабль.
    В декабре настроение у Фрейда было неважное, и он просил Абрахама приехать и ободрить его. Его настроение не улучшилось предложением политического убежища от Триганта Барроу, живущего в Балтиморе, которое, как Фрейд писал мне, «показывает, что думают американцы о наших шансах». Абрахаму он написал, что всегда больше всего ненавидел беспомощность и бедность, однако все выглядит так, что и то и другое не за горами. Он пока еще был не один, Ганса Захса не взяли на военную службу по причине близорукости, в то время как Отто Ранк, второй его литературный помощник, пытался избежать призыва на военную службу, «сражаясь как лев против своей отчизны».
    В жизни Фрейда часто присутствовала какая-либо интеллектуальная женщина, обычно пациентка или студентка, чью компанию он особенно любил. В этот период такой женщиной стала Лу Андреас-Саломе, которая обучалась у него до войны. Это была женщина с замечательным чутьем на великих людей, которых было очень много среди ее друзей, от Тургенева, Толстого и Стриндберга до Родена, Райнера Марии Рильке и Артура Шницлера. Про нее говорили, что она хранила преданность двум величайшим людям XIX и XX столетий — Ницше и Фрейду. Фрейд восхищался ее величественным и спокойным характером как чем-то таким, что намного превосходило его собственный характер, а она по достоинству оценивала достижения Фрейда. Поэтому в эту тягостную осень он написал ей почтовую открытку: «Вы все еще считаете, что все взрослые братья так хороши? Не напишете ли мне хоть одно ободряющее слово?» Она сделала все, что могла, чтобы оказаться на высоте положения, и Фрейд написал Абрахаму о «по-настоящему трогательном оптимизме» в ее письме. Сам он ответил следующим образом: «То, что Вы пишете, дает мне смелость написать еще одну записку. Я не сомневаюсь, что человечество преодолеет даже эту войну, но я наверняка знаю, что я и мои сверстники никогда больше не увидим радостного мира. А это слишком ужасно. И самой печальной вещью во всем этом является то, что это случилось как раз тогда, когда мы, исходя из наших психоаналитических ожиданий, получили представление о человеке и его поведении. Из-за такого отношения я никогда не мог согласиться с Вашим жизнерадостным оптимизмом. Моим тайным выводом было: раз высшая цивилизация нашего времени обезображена гигантским лицемерием, значит, мы органически для нее не годимся. Нам приходится слагать полномочия, и великое неизвестное, таящееся в тени судьбы, некоторое время спустя повторит подобный эксперимент с другой расой».
    Однако работоспособность Фрейда все еще была высока, как это часто случалось, когда ему нездоровилось или он был в плохом настроении. Он не только много писал, но также много думал. Внутренняя сосредоточенность заменяла ему заинтересованность гнетущими событиями во внешнем мире. Упомянув Ференци о некоторых своих новых идеях, он добавил: «Даже без этих идей я могу сказать, что я дал миру больше, чем он дал мне. Теперь я более изолирован от мира, чем когда-либо, и ожидаю такой же изолированности и далее как результат войны. Я знаю, что пишу в настоящее время лишь для пяти человек, для Вас и немногих других. Германия не завоевала моей симпатии как аналитика, а что касается нашей общей отчизны, то о ней лучше не говорить».
    Мы расскажем об этих новых идеях Фрейда его собственными словами.
    
     Я живу, как говорит мой брат, в своем примитивном окопе: я размышляю, пишу и после жестоких сражений справился с первыми сериями загадок и трудностей. Страх, истерия и паранойя капитулировали. Остается посмотреть, насколько можно будет развить этот успех. Но возникло очень много превосходных идей: выбор неврозов, например. Регрессии полностью решены. Некоторое продвижение в фазах развития Я. Значение всего этого вопроса зависит от того, удастся ли справиться с действительно динамической проблемой, то есть проблемой удовольствия — боли, в овладении которой мои предварительные попытки заставили меня довольно сильно сомневаться.
    
    Неделей позже Ференци навестил Фрейда и провел у него день. Без сомнения, они тщательно обсудили некоторые из этих проблем.
    На следующий день после этого обсуждения Фрейд написал Абрахаму:
    
     Единственной вещью, которая продолжается удовлетворительно, является моя работа, которая на самом деле ведет, несмотря на повторяющиеся время от времени паузы, к достойным внимания новым идеям и заключениям. Недавно мне удалось определить особенность двух систем: Bw (сознательное) и Ubw (бессознательное), которая почти делает их понятными и которая, как мне кажется, дает простое решение отношения dementia praecox к реальности. Все катексисы объектов наполняют бессознательное. Система Bw означает связь этих бессознательных предметных представлений со словесными представлениями: именно эта связь дает возможность чему-либо становиться сознательным. Вытеснение при неврозах переноса состоит из отвода либидо от системы Bw, то есть в разделении предметных представлений и слов. В нарциссических неврозах вытеснение отнимает либидо от бессознательных предметных представлений, образуя, естественно, намного более глубокое расстройство. Отсюда понятны изменения в речи при dementia praecox, которое, в общем, обращается со словесными представлениями так же, как истерия обращается с предметными представлениями, то есть подчиняет их «первичному процессу» с его сгущениями, смещениями и разрядкой. Я могу теперь написать полный трактат по теории неврозов с главами о судьбах влечений, о вытеснении и о бессознательном, если бы только удовольствие от работы не нарушалось моим плохим настроением.
    
    В общих чертах Фрейд описывал эту интересную работу до этого и всегда придерживался ее. Ференци спросил его, как эта теория может быть применена к глухонемым от рождения, у которых нет словесных представлений. Фрейд ответил, что мы должны расширить понятие «слова» в этом контексте до включения всевозможных жестов коммуникации.
    Нижеследующее является выдержками из его последнего письма в этом году.
    
     Ваше письмо пришло как раз на сочельник и, подобно Вашим предыдущим усилиям поддерживать со мной связь, глубоко меня тронуло и доставило мне огромное удовольствие. Я неоднократно пользовался любезностью доктора ван Эмдена для пересылки Вам своих ответов, но я не знаю, получили ли Вы их. Поэтому, когда Вы не получаете ответа, я даже не могу дать знать, что это не моя вина…
     У меня нет какой-либо иллюзии относительно того, что цветущее время нашей науки было жестоко разрушено, что впереди нас ожидают трудные времена, и единственное, что мы можем сделать, — это поддерживать скудный огонь в немногих хижинах, пока более благоприятный ветер не позволит снова ярко разгореться этому пламени. То, что было оставлено Юнгом и Адлером от нашего движения, сейчас разрушается борьбой наций. Наше объединение в такой же малой степени может быть сохранено целиком, как и что-либо другое, что называет себя международным. Кажется, наши журналы заканчивают свое существование; возможно, удастся сохранить выпуск «Jahrbuch». Всему, что мы бережно выращивали и пытались культивировать, приходится теперь позволять зарастать. Я, естественно, не беспокоюсь о конечном будущем нашего дела, которому Вы так трогательно преданы, но ближайшее будущее, которое одно может меня интересовать, кажется мне безнадежно затянутым тучами, и мне не следует обижаться по поводу каждой крысы, покидающей тонущий корабль. В настоящее время я пытаюсь синтезировать то, что пока еще могу сделать для будущего, то есть работу, которая уже выявила очень много нового…
     Держитесь крепче, пока мы не встретимся снова.
    
    В начале 1915 года все еще казалось, что центральные державы выиграют войну. Германия отразила все наступления на западе и одержала огромные победы на востоке против русских. Фрейд был полон надежд. В начале этого года он заметил, что война может продолжиться даже до октября. К этому времени Фрейд еще раз показал себя оптимистом относительно победы в грядущих битвах, а затем мира, а месяц спустя писал: «Сердцем я не здесь, а на высотах. То есть сердцем я в Дарданеллах, где сейчас решается судьба Европы. Через несколько дней Греция объявит нам войну, и тогда мы не сможем посещать ее города, которые полюбились мне больше всего мной увиденного».
    Весной он рассуждал: «Утешительной является мысль о том, что, возможно, война не сможет продолжаться еще столько же, сколько она уже длится… Напряжение относительно ожидаемых событий велико. Считаете ли Вы, что все  будет удовлетворительным?» Летом он полагал, что война может продлиться еще год, но все еще был полон надежд на победу. «Подобно столь многим другим людям, я нахожу, что чем лучше перспективы, тем более невыносима эта война». К осени его настроение ухудшилось. «Я не верю в близкий мир. Наоборот, в наступающем году возрастет горечь и жестокость». «Затянувшаяся война сокрушает, а нескончаемые победы, в сочетании с растущими лишениями, заставляют задуматься, не может ли, в конце концов, оказаться справедливым предательский расчет англичан».
    Естественно, он ощущал значительное беспокойство за судьбу двух своих сыновей: самого старшего, Мартина, сражающегося в Галиции и России, и самого младшего, Эрнста, сражающегося против Италии после ее вступления в войну в апреле этого года. Мартин уже заслужил награду за проявленную храбрость. Оливер, еще один его сын, на протяжении всей войны занимался инженерной работой, сооружая туннели, бараки и т. д. Он получил диплом инженера в тот самый день, когда Анна получила диплом учительницы. У Фрейда было несколько сновидений по поводу несчастий с его сыновьями, которые он интерпретировал как зависть к их юности.
    Фрейд предпринимал отчаянные усилия, чтобы спасти психоаналитические журналы для сохранения определенной непрерывности в работе. Ему удалось спасти «Zeitschrift»  и «Imago»  ценой отказа от предполагаемого выпуска своей книги, публикуя главы из нее в этих журналах, но «Jahrbuch » никогда больше не вышел после 1914 года. Фрейду приходилось брать на себя большую часть редакторской работы. Абрахам и Ференци были далеко. В июне был призван на военную службу Ранк, в августе — Захс, однако после нескольких дней обучения в Линце его освободили от военной службы. В своем письме Фрейд говорил, что, по всей видимости, повторяется его ранний период огромной трудоспособности, но полнейшего одиночества. Когда разразилась война, венское общество прекратило собрания, но зимой они были возобновлены и проходили через каждые три недели. Практика, конечно, была скудной. В начале этого года имелось всего лишь два или три пациента, все венгерские аристократы.
    За исключением Ференци, которому удавалось на короткое время вырываться в Вену два или три раза, Фрейда мало кто посещал как в этом году, так и в последующие годы. Одним из особенно интересных посетителей стал Райнер Мария Рильке, который проходил военную службу в Вене. Фрейд наслаждался вечером, который Рильке провел с его семьей. 13 сентября он поехал через Мюнхен и Берлин в Гамбург, чтобы погостить у своей дочери Софии и насладиться обществом своего первого внука.
    Переписка Фрейда в этом году, хотя и уменьшилась по объему по сравнению с прошлым годом, является тем не менее ничуть не менее интересной. Следующие абзацы из письма Фрейда к Патнему, датированного 7 июля 1915 года, наводят на мысль об углублении проницательности Фрейда в отношении происходящих событий в обществе.
    
     Моим основным впечатлением является то, что я намного примитивнее, скромнее и менее сублимирован, чем мой дорогой друг в Бостоне. Я представляю его благородное честолюбие, его сильное желание знания и сравниваю с*этим свою собственную ограниченность тем, что является ближайшим, более доступным и, однако, реальным малым, и со своим побуждением ограничиваться тем, что лежит в пределах возможного. Мне не кажется, что я не могу оценить, к чему Вы стремитесь, но что пугает меня, так это большая неопределенность всего этого; у меня, скорее, тревожный, нежели смелый темперамент, и я готов пожертвовать очень многим, чтобы ощущать себя на твердой почве.
     Недостойность людей, даже аналитиков, всегда производила на меня глубокое впечатление, но почему прошедшие анализ люди должны быть в целом лучше других? Анализ позволяет стать цельным, но добрым сам по себе не делает. Яне согласен с Сократом и Патнемом, что все наши недостатки возникают из-за неточности и невежества. Мне кажется, что на анализ возлагается непосильная ноша, когда от него требуют, чтобы он реализовал в каждом его драгоценный идеал.
    
    В этом же году Ференци рассказал Фрейду об опыте проведения анализа со своим командиром во время верховой езды вдвоем, который он назвал первым засвидетельствованным «тазовым психоанализом». Затем он высказал мысль, что у Фрейда есть много общего с Гёте, и привел большое количество их общих черт, таких, как любовь к Италии, которая, как можно предположить, обычна для большинства северян. Фрейд ответил: «Мне действительно кажется, что Вы оказываете мне слишком большую честь, поэтому от этой Вашей мысли я не получаю никакого удовольствия. Я не вижу какого-либо сходства между мной и этим великим человеком и не из-за своей скромности. Я достаточно люблю правду — или, лучше будет сказать, объективность, — чтобы обходиться без этой добродетели. Я сравниваю частично Ваше впечатление с тем, которое получает каждый, когда, например, видит двух живописцев, работающих с кистью и палитрой; но это еще ничего не говорит о равной ценности их картин. Кроме того, существует некоторое сходство в Вашем эмоциональном отношении к обеим личностям. Позвольте мне признаться, что я нахожу в себе только одно первоклассное качество — разновидность храбрости, на которую не оказывают влияние условности. Между прочим, Вы также принадлежите к этому продуктивному типу и, должно быть, заметили, чем это обусловлено в Вас самом: последовательность смелого полета фантазии и безжалостная реалистическая критика».
    Однако Ференци никак не хотел отказываться от своей мысли и представил еще большее количество моментов сходства. После чего Фрейд ответил: «Так как Вы упорствуете в сравнении меня с Гёте, я лично могу внести в это сравнение несколько своих дополнений, как за, так и против этого сходства. За него говорит то, что мы оба останавливались в Карлсбаде, а также наше уважение к Шиллеру, которого я считаю одним из благороднейших людей немецкой нации. Против этого сходства говорит мое отношение к табаку, который Гёте просто ненавидел, в то время как я считаю табак единственным оправданием оплошности, совершенной Колумбом. В целом меня не угнетает какое-либо ощущение величия».
    В другом письме Фрейд спросил Ференци, знает ли тот, что существует такая вещь, как преступление, обусловленное чувством вины, и что заикание может быть вызвано замещающим перенесением вверх конфликтов, связанных с экскриментальными функциями.
    Наиболее важным вопросом, который Фрейд обсуждал в переписке с Абрахамом в 1915 году, была тема, представлявшая для них общий интерес, — психология меланхолии. Самым интригующим, однако, явилось его замечание о том, что он наконец достиг осознания основы детской сексуальности. Больше об этом ничего не было сказано, но можно предположить, что уже тогда он размышлял об изменении своих взглядов на садизм и мазохизм, которые высказал девять лет спустя и которые всегда сопутствовали его теории влечения к смерти.
    В этом году Фрейду пошел шестидесятый год, и мысль о приближении этого возраста тяготила его. Он суеверно считал, что ему осталось жить еще лишь пару лет. Поэтому он хотел попытаться синтезировать свои самые глубокие психологические концепции и добавить к ним все, что, как ему казалось, он должен еще дать миру. Такое намерение зрело в нем в течение последних нескольких лет. Четыре года тому назад он сказал Юнгу, что в нем «зарождается великий синтез» и что он намеревается начать работать над ним следующим летом. Он давал различные заглавия этой книге: «Zur Vorbereitung der Metapsychologie» («Введение в метапсихологию»), «Abhandlungen zur Vorbereitung der Metapsychologie» («Вводные эссе no метапсихологии»)  и «Uebersicht der Uebertragungpneurosen» («Общий обзор неврозов переноса»). 
    Понятие «метапсихология» играет центральную роль в теории психики Фрейда. Этим понятием он хотел обозначать исчерпывающее описание любого психического процесса, которое будет включать оценку: а) его динамических признаков, б) его топографических черт и в) его экономического значения. Сам этот термин, который, насколько я знаю, был изобретен Фрейдом, впервые встречается в его письме Флиссу в 1896 году. Впервые он появился в печати в 1901 году, но больше не появлялся вплоть до 1915 года, в котором был опубликован фрейдовский очерк «Вытеснение» 
    Фрейд приступил к написанию серии этих эссе 15 марта 1915 года. В течение трех недель он завершил первые два очерка: «Влечения и их судьба » и «Вытеснение»  Написание следующего очерка, «Бессознательное»,  которое, по его словам, стало его любимым, заняло еще две недели. Последние два очерка — «Метапсихологическое дополнение к учению о сновидениях»  и «Печаль и меланхолия»  — были закончены одиннадцать дней спустя.
    Эти пять очерков принадлежат к самым глубоким и важным из всех работ Фрейда. Его проникновение в теорию психики было настолько оригинальным, что они требуют очень тщательного изучения. То, что все они смогли быть написаны в течение шести недель, является почти невероятным, однако это так. Такой творческой активности трудно найти нечто сравнимое в истории науки.
    Но Фрейд на этом не успокоился. В течение следующих шести недель он написал еще пять эссе, хотя два из них, «Сознание»  и «Страх»  все еще нуждались в небольших доработках. Он сказал Ференци, что только что закончил очерк о «Конверсионной истерии»  и собирается написать очерк о «Неврозе навязчивых состояний»,  за которым последует «Общий синтез неврозов переноса».  А еще через две недели он сообщил мне, что все двенадцать эссе из этой серии «почти закончены», а в начале августа они были полностью завершены.
    А теперь мы поведаем печальную историю. Ни одно из последних семи эссе никогда не было опубликовано, а также не сохранились их рукописи. Единственная ссылка на них встречается лишь года два спустя, когда он упоминает о своем первоначальном намерении опубликовать их в виде книги: «Но теперь не время». Я не могу понять, почему ни один из нас не спросил у Фрейда после войны, что с ними стало. И почему он их уничтожил? Мое собственное предположение таково, что эти эссе знаменовали собой конец эпохи, окончательное подведение итогов всего его труда. Они были написаны в то время, когда не было какого-либо намека на третий великий период в его жизни, которому суждено было начаться в 1919 году. Вероятно, он хранил их до конца войны, но когда у него начали зарождаться новые революционные идеи, которые означали полную переделку этих эссе, он просто разорвал их.
    Желание Фрейда подвести итог своему творчеству отразилось и на проведении ежегодных лекций в университете. Он решил, что это будет последний курс. Все, казалось, подходило к концу.
    В 1915 году были опубликованы еще четыре работы. Последние две из них были объединены одним названием «Размышления о войне и смерти»  и часто перепечатывались в различных формах и пользовались значительной популярностью также среди непрофессиональной публики.
    В противоположность предыдущему 1916 год оказался очень непродуктивным. Для Фрейда этот год начался неблагоприятно, потому что Отто Ранк был переведен в январе в Краков на должность редактора центральной газеты. Так как Абрахам и Ференци находились вдалеке, то отсутствие Ранка стало серьезным ударом для Фрейда, так как он оказывал существенную помощь в редакторской и издательской деятельности. Теперь у него не оставалось никого, кроме Ганса Захса, который полностью оправдал его ожидания, и Фрейд не скупился на похвалы. Главная забота Фрейда в годы войны заключалась в сохранении, тем или иным образом, по крайней мере, двух или трех психоаналитических журналов. Это было все, что осталось от психоаналитического движения. Заполняя журналы своими работами, написанными специально для этой дели, сокращая их объем, а затем — когда дела пошли хуже некуда — выпуская их реже, Фрейд добился своей цели. Ференци настаивал, чтобы слово «международный» было исключено из заглавия «teitschrift»,  так как оно больше не соответствовало действительности, но я просил, чтобы этого не делали, и на протяжении всей войны мое имя оставалось в этом журнале как соредактора. После окончания войны Фрейд гордился гем, что этот журнал оказался единственным научным журналом, который на протяжении всей войны сохранил свой интернациональный флаг, несмотря на ужасные раздоры между нациями.
    На Новый год Фрейд послал свои поздравления Эйтингону и добавил: «Мне трудно сказать что-либо насчет войны. По-видимому, сейчас затишье перед бурей. Никто не знает, что будет дальше, к чему это приведет и как долго продлится… Состояние истощения здесь уже очень велико, и даже в Германии не встретишь более настроенных оптимистично людей». Он упомянул, что его старший сын стал лейтенантом, а младший — кадетом; оба они теперь сражались на итальянском фронте. Еще один его сын, Оливер, сооружал в Карпатах туннель и взял туда свою невесту. Месяцем позже Фрейд сказал Ференци, что читает по четыре газеты в день. Теперь он ожидал войны с Америкой. Весной я упомянул, что у меня есть одиннадцать пациентов, а трое ожидают вакансий, что я купил машину и дом за городом. Сообщая об этих новостях Ференци, Фрейд заметил: «Счастливая Англия. Что-то непохоже на раннее окончание войны».
    В феврале Фрейд болел гриппом и примерно в это же время страдал также от простатита. В мае Фрейду исполнилось шестьдесят лет, и он жаловался Эйтингону, что находится на пороге старости. Он написал Абрахаму: «В результате заметок в берлинских газетах мой день рождения не смог, в конце концов, быть сохранен в таком секрете, как я того желал. В особенности люди, которые находились вдалеке и не знали о моих желаниях, проявили свой пыл и доставили мне много хлопот по выражению благодарности. Даже из Вены я получил столь много цветов, что не могу ждать дополнительно похоронных венков, а Хичманн прислал мне „речь“, которая была настолько трогательной, что я могу попросить, когда придет мой черед, чтобы меня похоронили без каких-либо прощальных речей». Когда на мою долю выпало произнести эту прощальную речь, более двадцати лет спустя, я ничего не знал об этой речи Хичманна.
    Нехватка продовольствия делала затруднительным отдых в Австрии, а закрытие границы сделало невозможным для Фрейда как посещение его любимого Берхтесгадена, так и поездку к дочери в Гамбург. Однако она сама приехала в Вену в середине ноября и провела шесть месяцев со своими родителями. 16 июля Фрейд выехал в Бад-Гастейн, великолепное местечко у подножия гор Таурен. Он намеревался провести здесь весь летний отдых, но условия жизни оказались настолько неблагоприятными, что неделю спустя он отправился в Зальцбург и в течение пяти недель жил в отеле «Бристоль», в котором проходил первый конгресс. Однако в конце августа он на пару недель возвратился в Бад-Гастейн и вернулся в Вену 15 сентября, раньше, чем обычно. В сере дине своего отдыха он писал: «Приходится использовать все возможности, чтобы уйти от страшного напряжения внешнего мира; ибо такое напряжение нельзя вынести».
    Переписка с Ференци в этом году в основном посвящена обсуждению его невроза, который мешал принятию нескольких жизненно важных решений. Собственные комментарии Фрейда были краткими и, скорее, просто ободряющими, нежели аналитическими. Фактически он дал Ференци совет, что человеку следует принимать важные решения независимо от какого-либо анализа, который должен либо предшествовать либо следовать за этими решениями, но не сопровождать их.
    Единственно что в их переписке имело общий интерес, это замечание Фрейда с том, что кокаин, если его принимать в чрезмерных дозах, может вызвать паранойяльные симптомы и что прекращение употребления этого наркотика может вызвать тот же эффект. Вообще наркоманы не очень подходят для аналитического лечения, так как любой отход от анализа или трудность в анализе ведут к дальнейшему употреблении наркотика. Еще одним замечанием, которое, вероятно, можно связать с предыдущим было признание Фрейда, что его страсть к курению помешала ему в разработке определенных психологических проблем.
    В 1915 году Фрейд упомянул проблему присуждения Нобелевской премии. «Присуждение Нобелевской премии Барани, которого я отказался взять своим учеником несколько лет тому назад, так как он казался мне слишком ненормальным, возбудило во мне печальные мысли о том, насколько беспомощным является человек в достижении уважения толпы. Вы знаете, что для меня это было бы только вопросом денег и возможно, также средством раздражения некоторых из моих сограждан. Но было бы смешно ожидать такого знака признания, когда 7/8 человечества выступает против тебя»
    Несколько дней спустя он писал Ференци, что у него нет ни одного пациента, что он не видит какой-либо возможности их приобрести. Тем не менее он находился в хорошем настроении, которое приписывал демаршу  президента Вильсона, что, как он думал, будет воспринято серьезно.
    В течение 1915 года Фрейд опубликовал первую часть «Лекций по введению в психоанализ»  Свою научную деятельность в этом году он сосредоточил на подготовке будущих лекций, которые должны были быть прочитаны в зимнюю сессию 1916/17 года.
    1917 год оказался еще более мрачным и еще менее продуктивным, чем предшествующий. Энтузиазм Фрейда относительно победы Германии к этому времени полностью испарился, и он все более пессимистично относится к исходу войны.
    Затем произошла русская революция. «Насколько глубоко можно понять это колоссальное изменение, если нашим основным соображением не является вопрос о мире». В апреле он писал Ференци: «Мне кажется, что если подводные лодки не будут определять ситуацию к сентябрю, то в Германии наступит пробуждение от иллюзий, которое приведет к ужасным последствиям». Пару месяцев спустя он был уверен, что нет никакой надежды на мир в 1917 году и что война будет продолжаться до прибытия американских войск на континент.
    Осенью он, должно быть, почувствовал, что война проиграна. К концу этого года по многим признакам было видно, что Фрейд стал осознавать настоящее положение вещей и что он потерял всякое сочувствие к Германии, но не потому, что был на стороне ее противников. Фрейд писал Абрахаму: «Я ощущаю сильную враждебность к мысли о том, что надо писать, как и ко многим другим вещам. К этим последним принадлежит и Ваша дорогая немецкая родина. Я едва могу представить себе путешествие туда, даже когда это станет физически возможным. В этой ссоре между Антантой и центральными державами я определенно занял позицию донны Бланки из „Диспута“ в Толедо Гейне: „Doch es will mich schier bediinken…“ Единственной радостной новостью является захват Иерусалима англичанами и предлагаемый ими эксперимент по созданию родины для евреев».
    Любимая сестра Фрейда, Роза, потеряла своего единственного сына, Германа Графа, юношу двадцати лет, который был убит летом этого года на итальянском фронте. Это была единственная потеря, которую понесла семья Фрейдов в эту войну. Несмотря на многие рискованные приключения и трудности, оба его сражавшихся сына благополучно прошли через эту войну.
    Население в тылу испытывало тяжелые лишения, особенно в Австрии. В своих письмах Фрейд много раз жаловался на жестокий холод и на трудности с продовольствием; в те годы определенно было недостаточное питание. Время от времени Ференци и Антону фон Фройнду (зажиточному пивовару из Будапешта, к которому очень привязались и Фрейд, и Ференци) удавалось контрабандой переправлять муку, хлеб и порой немного деликатесов из Венгрии различными сложными маневрами, но такая помощь была очень ненадежной. Якобус Канн, брат одного его бывшего пациента, также много сделал для его семьи, поставляя им продукты из Голландии. Кабинет Фрейда нечем было отапливать, поэтому письма приходилось писать замерзающими пальцами, и в зимние месяцы о научной работе не могло быть и речи. Однако после упоминания о таких трудностях Фрейд добавил: «Довольно любопытно, что при всем этом я вполне здоров и мой дух также непоколебим. Это доказательство того, какие в действительности нужны небольшие оправдывающие обстоятельства для внутреннего благополучия». Теперь к его простатическим болям добавился ревматизм, так что ему повезло в том отношении, что у него были внутренние ресурсы.
    В конце этого года произошло нечто, что можно было бы назвать зловещим. У него кончились любимые сигары, что, естественно, крайне его расстраивало. «Вчера я выкурил свою последнюю сигару и с этих пор нахожусь в плохом настроении и чувствую усталость. Появилось сильное сердцебиение и ухудшение болезненного воспаления на нёбе, которое я заметил со дня моих затруднений с куревом (рак?). Затем один пациент принес мне пятьдесят сигар, я закурил, стал жизнерадостным, и воспаление на нёбе быстро исчезло. Я бы никогда не поверил этому, если бы это не было так заметно». Это случилось за шесть лет до того, как настоящий рак поразил его именно в этом месте. Как известно, хирурги говорят о «предраковой стадии». Связь рака с курением является несомненной.
    В этом году Фрейду удалось отдохнуть на вилле Марии Терезии в Кзорбатб, на высоте примерно 4000 футов. Там было холодно и часто стояла штормовая погода, но Фрейд наслаждался окрестностями и даже мог предаваться своему любимому занятию во время отдыха — собиранию грибов. Ференци провел здесь две недели, а Захс три. Эйтингону и Ранку также удавалось навещать Фрейда на один-два дня.
    Практика Фрейда, естественно, была очень непостоянной в течение этого года. Вначале не было ни единого пациента. К апрелю положение улучшилось, но в июне было лишь три пациента. Однако после отдыха у него было девять пациентов до конца года. Все же его заработки абсолютно не поспевали за громадным ростом цен. Они могли лишь отсрочить «неминуемое банкротство».
    В мае Фрейд был опечален известием о смерти Иоганна Штарке в Голландии. Штарке являлся одним из самых многообещающих аналитиков, и его смерть расценивалась как особенно большая потеря. Ран к дважды переживал тяжелые приступы депрессии в этом году. Ференци также служил источником беспокойства. В феврале обнаружилось, что у него туберкулез легких и болезнь Грейвса (зоб диффузный токсический), и ему пришлось провести три месяца в санатории в Земмеринге.
    Как и можно было ожидать при таких неблагоприятных обстоятельствах, Фрейд был не очень настроен на работу. Временами он жаловался, что напряжение военной ситуации слишком велико, чтобы позволить себе думать о творчестве. В письме к невесте Ференци он писал: «Время от времени у меня бывают приступы отвращения к жизни и облегчение при мысли о том, что есть конец всему этому тяжкому существованию. В такие моменты меня давит мысль о нашем друге, который так нуждается в заботе». Он писал Абрахаму: «Я слишком много работал, чувствую себя изношенным и начинаю находить этот мир отвратительно ненавистным. Суеверная мысль о том, что моя жизнь должна окончиться в феврале 1918 года, часто кажется мне вполне привлекательной. Иногда мне приходится выдерживать тяжелую борьбу, чтобы взять себя в руки». Но когда Ференци стал протестовать против таких мыслей, Фрейд ответил: «Когда я читаю Ваше письмо, я смотрю на Ваш оптимизм с улыбкой. Мне кажется, что Вы верите в идею „вечного возвращения“ и не хотите замечать безошибочного направления судьбы. На самом деле нет ничего странного для мужчины моих лет замечать неизбежное постепенное угасание своей личности. Я надеюсь, что Вы вскоре убедитесь в том, что это не означает плохого расположения духа. Я великолепно работаю весь день с девятью дураками и едва могу контролировать свой аппетит, но я более не наслаждаюсь тем здоровым сном, который был у меня ранее».
    Количество литературных трудов Фрейда в 1917 году было, как и можно было ожидать, невелико. В начале года он написал работу под заголовком «Трудности на пути психоанализа».  В ней описываются три тяжелых потрясения, которые претерпела самовлюбленность человечества при соприкосновении с наукой: его ниспровержение с центра Вселенной, затем — с занимаемого человеком уникального положения в животном мире и, наконец, открытие того, что человек не является хозяином своего собственного разума. Основной публикацией этого года была вторая половина «Лекций по введению в психоанализ».  Они были закончены в начале весны. Затем, во время поездки в поезде из Кзорбато в Вену, Фрейд написал небольшую работу о Гёте: «Детское воспоминание из „Поэзии и правды“».  В сентябре он написал антропологическое эссе «Табу девственности », которое начал в прошлый январь.
    Но эти фактические публикации — далеко не все, над чем работал Фрейд в этом году. Одна важная тема время от времени занимала его мысли на протяжении всего этого года. Это было исследование, проводимое совместно с Ференци по поводу отношения ламаркизма к психоанализу. Абрахам ничего об этом не знал, поэтому Фрейд послал ему следующее резюме: «В наше намерение входит целиком подвести Ламарка под наш базис и показать, что его „потребность“, которая создает и трансформирует органы, есть не что иное, как власть бессознательных мыслей над телом, следы которой мы видим в истерии: короче говоря, „всемогущество мыслей“. Цель и полезность будут тогда объясняться психоаналитически; они будут являться завершением психоанализа. Отсюда появляются два важнейших принципа изменения или прогресса: первый (аутопластический) посредством адаптации собственного тела, а второй (гетеропластический) посредством изменения внешнего мира». Это направление мыслей в значительной степени свойственно более умозрительному периоду в последней части его жизни.
    К 1918 году Фрейд, подобно многим австрийцам, явно смирился с мыслью, что Германия тащит Австрию к тяжелому концу. Огромное наступление в марте, которое англичане назвали «рывок Людендорфа», возбудило кратковременную надежду еще на одну победу, но не на мир. «Я полагаю, нам приходится желать германской победы, а это 1) неприятная мысль и 2) еще более невероятная».
    Лишения, вызванные войной, продолжали увеличиваться. Кроме серьезных трудностей с питанием и отоплением, было огромное количество мелких затруднений, которые постоянно расстраивали. Семья Фрейда была лучше обеспечена едой, чем большинство венцев, благодаря постоянным усилиям Ференци и фон Фройнда; они использовали или даже злоупотребляли своими военными должностями, доставая Фрейду продовольствие различными хитроумными способами. Мясо всегда являлось основным блюдом Фрейда, и его нехватка раздражала. Он неоднократно выражал свою признательность за получаемую помощь и за удовольствие при мысли о том, что у него есть такие преданные друзья.
    В феврале один пациент, которого Фрейд ранее вылечил, оставил ему 10 тысяч крон на его усмотрение, сумму, номинально равную 400 фунтам стерлингов, но реально едва ли составляющую четверть этой суммы. Фрейд «играл роль богатого человека», раздавая эти деньги своим детям и родственникам.
    В первую половину этого года настроение Фрейда было весьма переменчивым. Он явно ощущал, что хорошего ожидать нечего. «Нам остается лишь мрачное смирение». Мысль о твердости Абрахама всегда улучшала его настроение. «Чередование у меня храбрости и смирения находит убежище в Вашем ровном темпераменте и неразрушимом ощущении жизнеспособности». Три месяца спустя он писал: «В этом году моей матери исполнится 83 года, и она уже довольно слаба. Иногда мне кажется, что я буду чувствовать себя намного свободнее, когда она умрет, ибо мысль о том, что ей придется выслушать известие о моей смерти, приводит меня в ужас».
    После двух событий этого лета настроение Фрейда стало намного более светлым. Антону фон Фройнду удалили саркому яичка, и он, вполне естественно, боялся рецидивов. У него возник невроз, от которого его успешно вылечил Фрейд. Не уверенный в продолжительности своей жизни, Фройнд обратился к филантропическим планам размещения своих обширных средств и решил посвятить их развитию психоанализа. Фрейд направил его к Ференци, и этим летом их планы начали принимать реальную форму. Фрейд испытывал бесконечные затруднения по поводу своих публикаций, как книг, так и журналов. Они возникали не только из-за дефицита бумаги, шрифта, рабочих рук и т. д., но также из-за его издателя, Геллера, который был очень трудным человеком. Поэтому у Фрейда зародилась мысль о создании собственной независимой издательской фирмы, я буду называть ее здесь «Verlag»,  которая давала бы ему возможность независимого контроля над такими проектами. Именно этим и занимался в то время фон Фройнд, сначала вместе с Ференци, а позднее с Ранком, который оказывал более квалифицированную помощь.
    Радостным событием в этом году стало решение о проведении летом конгресса. Душой его организации в военное время, несомненно, являлся энергичный Абрахам. Конгресс был проведен в Будапеште, который Фрейд теперь объявил «центром психоаналитического движения».
    Пятый Международный психоаналитический конгресс проходил в здании Венгерской академии наук 28 и 29 сентября 1918 года. Это был первый конгресс, на котором присутствовали официальные представители правительств, в данном случае — австрийского, немецкого и венгерского. Причина их присутствия заключалась в возрастающей оценке той роли, которую играли «военные неврозы» в военной статистике. Написанная в начале этого года книга Зиммеля вместе с великолепной практической работой, выполненной Абрахамом, Эйтингоном и Ференци, произвели благоприятное впечатление, если не на медицинскую публику, то, по крайней мере, на занимающих высокое положение военных офицеров-медиков. Велись разговоры о создании психоаналитических клиник в различных центрах для лечения военных неврозов.
    Мэр и магистрат Будапешта превзошли себя в демонстрации гостеприимства. Для участников конгресса были забронированы лучшие отели, специальный пароход на Дунае находился в их распоряжении, были даны различные приемы и званые обеды. В целом атмосфера была в высшей степени стимулирующей и ободряющей. Ференци избрали следующим президентом Международного объединения. В следующем месяце более тысячи студентов подали ректору университета прошение, чтобы Ференци пригласили прочесть курс лекций по психоанализу в их университете.
    В работе конгресса принимали участие 42 человека, включая аналитиков и сторонников психоанализа. Фрейд прочитал работу «Пути психоаналитической терапии».  По какой-то причине Фрейд действительно прочитал эту работу, отойдя, таким образом, от своего неизменного правила вести лекцию или произносить речь без каких-либо записей. Этим он вызвал сильное неодобрение со стороны присутствовавших на конгрессе членов своей семьи; они утверждали, что он опозорил их, нарушив эту семейную традицию.
    Хотя Фрейд продолжал держаться, насколько это было возможно, в стороне от формальных церемоний, его не могли не тронуть блестящие перспективы, неожиданно открывающиеся для расширения его работы. Он писал Ференци: «Я полон радостного удовлетворения, и на сердце у меня легко, так как я знаю, что мое „беспокойное дитя“,  работа моей жизни, защищена твоим сотрудничеством, а также помощью других, которые заботятся о ее будущем. Я буду наблюдать приближение лучших времен, даже если стану делать это издалека». Ференци ответил, что он уже слышал о наблюдении издалека десять лет тому назад, когда Фрейд посторонился, чтобы дать место Юнгу.
    Во время войны Фрейд мало что слышал о Пфистере, но в октябре этого года их переписка возобновилась по случаю публикации новой книги Пфистера. Похвалив книгу, Фрейд, однако, выразил несогласие по двум пунктам: с критикой его взглядов по вопросу детской сексуальности и по вопросу этики.
    
     Этот последний пункт я уступаю Вам; эта тема находится вдалеке от моих интересов, а Вам приходится заботиться о душах. Я не забиваю сильно свою голову проблемой добра и зла, но в целом я не нашел много «добра» в людях. Большинство из них, согласно моему опыту, являются никчемными людьми, безотносительно того, провозглашают ли они себя приверженцами той или иной этической доктрины или вообще не придерживаются никакой доктрины. Вы не можете так сказать, вероятно, Вы не можете даже так думать, хотя Ваш жизненный опыт вряд ли отличается от моего. Если при этом подразумевается какой-либо вопрос этики, я признаю, что имею высокие жизненные идеалы, от которых, к сожалению, отошло большинство людей, которых я знал… С терапевтической точки зрения я могу лишь позавидовать Вашей возможности сублимации, которую предоставляет религия. Но красота религии определенно не принадлежит к сфере психоанализа. Естественно, наши пути расходятся в этом пункте терапии, а это допустимо. Между прочим, как так получилось, что никто из набожных людей не открыл психоанализ: отчего им пришлось ожидать для этого абсолютно безбожного еврея?
    
    В эти годы у Фрейда были причины опасаться, что его финансовые затруднения кончатся банкротством. Его шурин, Эли Бернайс, подозревая, что финансовое положение Фрейда не может быть хорошим, послал ему из Нью-Йорка значительную сумму денег до того, как Америка вступила в войну в 1917 году; это была щедрая компенсация за ту помощь, которую оказал ему Фрейд при его отъезде в Америку более чем четверть века тому назад. Однако эта сумма давно уже была израсходована.
    Затем пришло поражение с распадом Австро-Венгерской империи. Фрейд говорил, что не мог сдержать своего удовлетворения таким исходом. Пару недель спустя он писал: «Времена страшно напряженные. Хорошо, что старое должно умереть, но новое пока не создано. Мы ожидаем известий из Берлина, которые знаменуют собой начало нового. Но я не пролью ни единой слезы сожаления о судьбе Австрии или Германии». Не то чтобы он ожидал чего-либо хорошего от Вильсона. Мне известно, что впоследствии он очень сильно негодовал, что тот ввел Европу в заблуждение, дав столь много обещаний, которые оказался не в состоянии выполнить.
    Фрейд писал Ференци:
    
     Я ожидаю страшных вещей в Германии— намного более страшных, чем те, что произошли с Вами или с нами. Только подумайте о страшном напряжении этих лет и о том громаднейшем разочаровании, которое царит сейчас, когда такое напряжение внезапно ослабло. В Германии возникнет сопротивление этому, кровавое сопротивление. Этот Вильсон неизлечимый романтик; он недооценивает революцию, так же как он недооценил войну. Он не знает, что век рыцарства окончился вместе с Дон Кихотом. Не позволяйте себе быть слишком озабоченным судьбой Венгрии; возможно, события приведут эту талантливую и мужественную нацию к рецидиву. Что касается падения старой Австрии, я могу ощущать лишь глубокое удовлетворение по этому поводу. К сожалению, я не считаю себя ни немецким австрийцем, ни пангерманцем… Нашему психоанализу также не повезло. Не успел он как следует заинтересовать мир из-за военных неврозов, как война закончилась, и когда, единственный раз, мы случайно натолкнулись на источник благосостояния, он немедленно иссяк. Но неудача является постоянным аккомпанементом жизни. Наше королевство явно не от мира сего.
    
    Война принесла личную тревогу, и довольно значительную. В течение многих недель не было каких-либо известий о старшем сыне, Мартине, так что были возможны любые предположения. В конце концов, их дома достигли слухи, что весь его эскадрон оказался захвачен итальянцами в плен, но лишь 3 декабря в Вену пришла почтовая открытка, сообщающая о нахождении Мартина в одном итальянском госпитале. Однако он был освобожден лишь к концу августа следующего года.
    Несмотря на острую нехватку бумаги и шрифта, Фрейду удалось в 1918 году опубликовать четвертый том своего «Sammlung Kleiner Schriften» («Собрания небольших произведений»),  по объему — 717 страниц — этот том равнялся трем предыдущим томам, вместе взятым.
    Мир не был заключен до начала следующего лета, а тем временем условия жизни продолжали ухудшаться в Германии и особенно в Австрии, вернее, в том, что от нее теперь осталось. Фрейд печально жаловался, что «все четыре года войны были шуткой по сравнению со страшной суровостью этих и, несомненно, также грядущих месяцев».
    К этому времени возобновилась практика Фрейда, и он принимал теперь до десяти пациентов в день. Но та тысяча крон, которую приносили ему эти пациенты, составляла только десятую часть их прежней цены. В первый день нового года он писал Ференци: «Мы часто говорили об альтернативе переделки себя вместо изменения внешнего мира. Сейчас моя способность к адаптации находится под угрозой, а что касается внешнего мира, то тут я беспомощен. Я продолжаю пребывать в плохом настроении и не должен заражать других людей, пока они молоды и сильны».
    Вначале у него не было каких-либо новых идей, но вскоре возникло несколько хороших мыслей на тему мазохизма. Он с восторгом отозвался о работе Ференци о технике психоанализа, которую охарактеризовал как «чистое аналитическое золото». Он был счастлив услышать о женитьбе Ференци в начале марта; теперь он будет свободен от беспокойства за него. С другой стороны, пришли плохие известия о другом его венгерском друге, фон Фройнде, чьи дни были теперь сочтены вследствие рецидива саркомы.
    В марте Фрейд сообщил, что внезапно ощутил прилив работоспособности. Семь лет тому назад он сказал Ференци, что периоды его творческой активности наступают каждые семь лет. Теперь настал период, который в некоторых отношениях является самым поразительным из всех предыдущих.
   
            Глава 24
     Образ жизни и деятельности
    
    Следует коротко рассказать о том образе жизни, который был присущ Фрейду. Мы можем начать с описания окружающей его обстановки. Берггассе, называемая так, потому что круто спускалась вниз относительно главной улицы, состояла из массивных типично венских домов XVIII века. На цокольном этаже дома под номером 19 располагался мясной магазин. Фамилия мясника была Зигмунд, и табличка с его именем, висящая на одной стороне огромных входных дверей, немного забавно контрастировала с другой табличкой, висящей на противоположной стороне входной двери, — проф. д-р Зигм. Фрейд. Вход на территорию главного здания был очень широким, так что через него могла проехать лошадь с коляской прямо в сад и остановиться там. Налево от входа жили консьержки. В то время мне казалось странным, что, подобно другим венским бюргерам, Фрейд не имел входного ключа от своего дома, и, если он возвращался позднее десяти часов, ему приходилось будить консьержку. Направо находился ряд ступеней, примерно полдюжины, ведущих в рабочую квартиру из трех комнат, которую Фрейд занимал с 1892 по 1908 год. Окна этих комнат выходили в сад внутри двора; величественный ряд низких каменных ступеней вел на следующий этаж, называемый мезонином, именно здесь жил Фрейд со своей семьей.
    В 1954 году Всемирная федерация психического здоровья установила на этом доме табличку в память о проживании здесь Фрейда в течение столь многих лет.
    В 1930 году городской совет предложил переименовать Берггассе в «Sigmund Freudgasse», следуя, таким образом, приятной венской традиции увековечения памяти знаменитых врачей. Фрейд назвал эту идею «бессмысленной». Выполнению этого предложения помешали политические конфликты, и оно было снято. Однако 15 февраля 1949 года городской совет решил назвать жилищный массив в девятом районе Вены «Sigmund Freudhof».
    Весной 1907 года Фрейд преобразовал свои домашние апартаменты. Отказавшись от своей небольшой квартиры из трех комнат на цокольном этаже, в которой располагался его личный кабинет, он занял бывшую квартиру своей сестры Розы, находящуюся на первом этаже, примыкающую к его собственной жилой квартире, так что теперь он занимал весь этаж. Вход в нее был сделан так, что он мог пройти из своей новой квартиры в старую, не открывая входную дверь, и он постоянно пользовался этой возможностью в немногие минуты отдыха. Еще одно изменение Фрейд сделал для того, чтобы позволить своему очередному пациенту уходить, минуя приемную, так что пациенты редко сталкивались друг с другом. В нужный момент горничная приносила шляпу и пальто и подавала их уходившему пациенту.
    А вот как выглядели комнаты Фрейда. Сначала шла небольшая приемная с окном, выходящим в сад. Она была достаточно просторной, чтобы в ней проводить собрания Венского общества по средам в течение нескольких лет, пока число его членов не стало слишком большим. Посередине располагался продолговатый стол внушительных размеров, а сама комната была украшена различными антикварными вещами из коллекции Фрейда. Между этой комнатой и соседним кабинетом для приема пациентов находились двойные двери, обитые сукном, по обеим сторонам которых висели тяжелые шторы; все это обеспечивало полнейшее уединение. В этом кабинете, с кушеткой для аналитических приемов в углу, Фрейд сидел, выпрямившись, на не очень удобном стуле, глядя в окно, которое выходило в маленький сад; в более поздние годы он пользовался высоким стулом как подставкой для ног. В этом кабинете также находилось много антикварных вещей, включая рельефное изображение знаменитой «Градивы». Эта комната вела во внутреннее святилище, личный кабинет Фрейда. Он был наполнен книгами и шкафами с большим количеством антикварных вещей. Стол, за которым он писал, был не очень больших размеров и всегда содержался в чистоте. Протирать его, должно быть, было мучением, так как на нем стояло множество небольших статуэток, по большей части египетских, которые Фрейд имел обыкновение заменять время от времени.
    Мы уже касались той важной роли, которую в его эмоциональной жизни играла любовь к собиранию греческих, ассирийских и египетских древних вещей.
    К счастью, ему удалось в целости перевезти всю коллекцию в свой дом в Лондоне, где она, к нашей большой пользе, представлена для обозрения. Для Фрейда было величайшим наслаждением дарить различные предметы из своей коллекции, и некоторые из нас хранят эти драгоценности. Его сын Эрнст, который обладает несколькими ценными подборками из его коллекции, естественно, отбирал их в соответствии с их художественной ценностью; для Фрейда это всегда имело вторичное значение по сравнению с их историческим или мифологическим значением.
    Квартира, в которой они жили, состояла из трех гостиных комнат и спален. В целом в ней насчитывалось не менее двенадцати старомодных изящных венских печек, и дети гордились тем, что никто в их кругу не имел в доме одиннадцать рабочих столов.
    В Вене жизнь Фрейда заполняла в основном работа. Она начиналась с первым пациентом в восемь часов утра, а это означало, что Фрейд вставал около семи. Разбудить его столь рано всегда было трудно, так как ложился он поздно, а работал много, в результате чего ему требовался более длительный отдых. Холодный душ, однако, освежал его. Каждое утро приходил цирюльник, чтобы привести в порядок его бороду и, в случае необходимости, также волосы. В Америке на него произвела впечатление необычность собственной заросшей внешности, и, вернувшись в Европу, он начал выбривать свои щеки, но через несколько месяцев решил бросить эту привычку; однако вскоре после этой поездки он пожертвовал пышностью своих усов и бороды, которые в более поздние годы сделал значительно короче. После туалета следовали завтрак на скорую руку и просмотр «Neue Freie Presse».  Каждому пациенту уделялось ровно 45 минут, между пациентами имелся интервал в пять минут, во время которого Фрейд мог подготовиться для восприятия новых впечатлений либо подняться наверх и узнать о последних домашних новостях. Однако он взял себе за правило быть пунктуальным со своими пациентами.
    Второй завтрак в семье проходил в час дня. Это было единственное время, когда вся семья обычно собиралась вместе; вечерняя трапеза часто бывала настолько поздно, что юные члены семьи к этому времени уже ложились спать. Это была самая существенная трапеза за весь день, состоявшая из супа, мяса, сыра и т. д. и сладкого. Фрейд наслаждался едой и сосредоточивался на ней. Он очень мало разговаривал во время еды, что иногда служило источником смущения для гостей, которым приходилось вести разговор с его семьей. Фрейд, однако, никогда не пропускал ни слова из разговора членов семьи и из семейных новостей. Если за едой отсутствовал кто-либо из детей, Фрейд безмолвно показывал ножом или вилкой на пустующий стул и вопросительно глядел на жену, сидевшую на другом конце стола. Она объясняла, почему этот ребенок не должен выходить к столу, или называла причину, которая его задержала. Фрейд, чье любопытство было удовлетворено, кивал и молчаливо продолжал есть. Все, чего он хотел, — это держать в поле зрения все семейные события.
    Кроме тех случаев, когда Фрейд бывал чрезмерно занят, с часу до трех он делал перерыв, поэтому после нескольких минут отдыха он отправлялся на прогулку по окрестным улицам. В это время он имел возможность сделать незначительные покупки. Ходил он очень быстро, поэтому за время, имеющееся в его распоряжении, преодолевал значительное расстояние. Часто ему приходилось передавать корректуру своим издателям, Дойтике и позднее Геллеру, он также посещал табачный магазин около церкви Св. Михаила, чтобы пополнить запас сигар. С трех часов начинались консультации, для этой цели Фрейд надевал сюртук. После этого следовала непрерывная терапевтическая работа до девяти вечера, времени его ужина. Когда Фрейд бывал чрезмерно занят, он работал со своими пациентами до десяти вечера, что означало двенадцать-тринадцать часов аналитической работы в день.
    Промежуток без еды с часу дня до девяти часов вечера кажется очень большим, но лишь после 65 лет Фрейд позволил себе роскошь выпивать чашку кофе в пять часов вечера.
    Отдых в кругу семьи во время вечерней трапезы доставлял ему больше удовольствия, чем в середине дня, когда он был крайне занят. После ужина он совершал еще одну прогулку, на этот раз с женой, свояченицей или позднее с дочерью. Иногда в таких случаях они шли в кафе: летом — в кафе Ландманна, зимой — в кафе «Центральное». Когда его дочери шли в театр, Фрейд встречал их около театра и сопровождал домой.
    Его старшая дочь рассказывает следующую историю о почтительности Фрейда к членам своей семьи. Когда ей исполнилось четырнадцать лет, ей было разрешено идти по правую руку от отца во время совместных прогулок. Одна ее школьная подруга, заметив это, сказала, что отец всегда должен быть по правую сторону. На что его дочь гордо ответила: «С моим  отцом это не так. С ним я всегда чувствую себя леди».
    По возвращении домой Фрейд сразу же удалялся в кабинет, чтобы заняться сначала своей корреспонденцией, на которую неизменно отвечал собственноручно, а затем той работой, которую он писал в данное время. Кроме этого, его ожидал кропотливый труд по подготовке новых публикаций и внесения поправок в корректуру, не только собственных работ, но также работ, печатающихся в тех журналах, редактором которых он являлся. Он ложился в постель не раньше часа ночи, а часто и намного позднее.
    В только что описанный распорядок его жизни изредка вносились изменения. По средам в его доме проводилось регулярное собрание венского общества, на котором он всегда зачитывал какую-либо свою работу либо принимал участие в обсуждении других. Каждый второй вторник он посещал собрания еврейского объединения «Бнай Брит», где время от времени также зачитывал свои работы. Субботний вечер был для Фрейда очень дорог, так как он крайне редко пропускал приятное времяпрепровождение, играя в свою любимую карточную игру тарок. Вечер, проведенный в театре, был редким событием. Чтобы он оторвался от работы, должно было идти нечто, представлявшее для него особый интерес, например пьеса Шекспира или опера Моцарта.
    Воскресенье, конечно, было особым днем. В этот день он не принимал ни одного пациента. Утром Фрейд, сопровождаемый одним или двумя членами семьи, всегда наносил визит своей матери. В это время у нее могли находиться кто-то из его сестер, и сообщалось много семейных новостей. Семейные узы для Фрейда всегда были очень важны, он вникал во все затруднения и, несомненно, давал мудрые советы. Во время этих визитов он больше слушал, чем говорил, и, когда возникала какая-либо серьезная проблема, например финансовая, он предпочитал спокойно обсудить ее дома со своим братом Александром. Время от времени он навещал какого-либо из своих друзей, или к нему домой мог прийти какой-либо гость, но такое случалось всего несколько раз в году. В более поздние годы воскресенье стало любимым днем Фрейда для встреч со своими друзьями из-за границы, которым он мог посвящать многие часы. Несколько раз я разговаривал с ним до трех часов утра, но, несмотря на мои угрызения совести по поводу того, что я столь укорачиваю его ночной отдых, ему было трудно прерывать наши интересные беседы. В воскресенье вечером мать Фрейда и его сестры собирались на семейную трапезу, но, как только она подходила к концу, Фрейд уходил в свою комнату. Если какая-либо из сестер хотела с ним побеседовать с глазу на глаз или получить совет по какому-нибудь вопросу, ей приходилось следовать за ним. В воскресенье, по подсчетам Фрейда, он писал больше, чем в любой другой день.
    Общеизвестно, что Фрейд являлся заядлым курильщиком. В среднем он выкуривал двадцать сигар в день. Скорее это может быть названо пагубным пристрастием, нежели привычкой, поскольку он крайне страдал, когда был лишен возможности курить. А такое случалось в последние годы войны, в более поздние годы по причине болезни. Когда ему пришлось смириться с табаком, лишенным никотина, у него был очень мрачный вид. С другой стороны, у него никогда не было склонности к чрезмерному употреблению спиртного. Как он однажды написал своей невесте, у него «нет предрасположенности к питью». В молодости он любил вино, но никогда не пил пиво или крепкие напитки. Во время своих путешествий по Италии Фрейд взял себе за правило отведывать местное вино. В Вене, однако, он никогда ничего не пил, и в доме хранилось очень мало вина. Он вполне мог придерживаться этого правила не из-за какого-либо принципа, а, скорее, из-за отвращения даже к небольшому помутнению сознания, которое вызывается даже слабым спиртным напитком: Фрейд всегда хотел иметь ясную голову.
    Одежда Фрейда была неизменно чистой и опрятной, хотя и не изящной или модной. Перед войной он носил темную пиджачную пару с коротким жестким белым воротником и черным галстуком-бантом, сюртук надевал только по особым случаям. Он носил широкую черную шляпу, обычную тогда для Вены; шелковые шляпы надевались им для очень редких церемониальных событий, которых Фрейд по большей части успешно избегал.
    Хотелось бы сказать несколько слов о супружеской жизни Фрейда, так как различные странные легенды об этой стороне его жизни, по-видимому, вошли в моду. Его жена, несомненно, являлась единственной женщиной в любовной жизни Фрейда, и он всегда отдавал ей предпочтение перед всеми другими людьми. Вполне вероятно, что страсть в супружеских отношениях утихла в нем быстрее, чем это обычно случается с многими мужчинами, однако, и мы знаем об этом со столь многих слов, она сменилась непоколебимой привязанностью и совершенной гармонией взаимного понимания. И конечно, все было абсолютно не так, как сказал один писатель, будто «Марта Фрейд — это воплощение чистящей, протирающей, моющей домохозяйки,  которая ни на минуту не помыслит о чем-либо другом, пока есть хоть одна соринка в доме». Она, несомненно, была прекрасной хозяйкой, но намного справедливее то, что для нее на первом месте была душевная жизнь семьи, а не домашняя работа. И она отнюдь не являлась разновидностью гувернантки, она была очень образованной леди, для которой много значило все многообразие жизни. Вечер она посвящала чтению и интересовалась современной литературой до конца своей долгой жизни. Она получала особое удовольствие, когда великий Томас Манн, один из ее любимых писателей, бывал у них в гостях, а он являлся одной из многих видных фигур в литературе в те дни, которые посещали дом Фрейда. У нее имелось мало возможности или, может быть, желания предаваться чисто интеллектуальным занятиям, и она едва ли была знакома с деталями профессиональной работы своего мужа. Но в его письмах ей встречаются косвенные намеки на его труды о «Градиве», Леонардо, Моисее и т. д., которые явно предполагают знание ею этих работ.
    С ними жила около сорока двух лет ее сестра, «тетя Минна». Она определенно знала больше о работе Фрейда, и он однажды заметил, что в годы одиночества последнего десятилетия прошлого века Флисс и она являлись единственными людьми в мире, с симпатией относящимися к его работе. Ее колкий язык породил множество эпиграмм, которые цитировались в семье. Фрейд, несомненно, ценил общение с ней, но сказать, что она каким-либо образом заменяла свою сестру в его любовных чувствах, — значит сказать сущий вздор.
    Его дети были поражены, прочитав в одной книге американского автора о двух предполагаемых характерных чертах в их взаимоотношениях с отцом. Сначала они, к своему удивлению, узнали, что не в обычае Фрейда проявлять по отношению к своим детям непосредственно выраженную любовь и что он держал свое естественное чувство к ним «наглухо замурованным». Я вспоминаю одну его дочь, которая тогда была старшеклассницей, прижавшейся к его колену таким образом, что не оставалось никаких сомнений как в его любви, так и в его готовности проявить ее. Находиться со своими детьми и разделять их развлечения было для него величайшим счастьем, и он посвящал свое свободное время, когда они вместе находились на отдыхе, детям. Еще более удивительным для них было узнать, какого строгого отца они, должно быть, имели. Рисовались картины той патриархальной жестокости, при которой благоговейный страх перед отцом и удовлетворение его малейшей прихоти составляли основу его воспитания. Наоборот, единственно, в чем можно было бы упрекнуть Фрейда, — он был необычно мягким по отношению к детям. Позволять личности ребенка свободно развиваться при минимуме ограничений или замечаний было в то время редким явлением, и Фрейд, возможно, дошел даже до крайностей в этом отношении — однако с самыми счастливыми результатами для будущего развития своих детей. И это справедливо как для его сыновей, так и для его дочерей.
    Семейная жизнь Фрейда на Берггассе отличалась замечательной атмосферой и гармонией. У детей, подобно их родителям, присутствовало высокоразвитое чувство юмора, так что их жизнь была наполнена шутками, не исключающими элементов колкостей и поддразнивания. Но в семье никогда не было чего-либо дурного. Никто из его детей не может вспомнить чего-либо похожего на ссору между ними и в еще меньшей степени на ссору с кем-либо из родителей. У них никогда не наблюдалось чего-либо похожего на «сцену». Атмосфера в семье была свободной, дружеской и хорошо сбалансированной. Фрейд сам по себе был сдержанным человеком, он, например, никогда не проявлял своих чувств по отношению к жене перед незнакомыми людьми, но любовь, которая исходила от него, вдохновляла всю семью.
    Лишь в одном Фрейд был убежден в вопросах воспитания своих детей, а именно в том, что, поскольку это в его возможности, они не должны испытывать какого-либо затруднения относительно денег, которое наложило столь тяжелый отпечаток на его юность. Согласно его плану, они должны иметь все, что пожелают, как для своего удовольствия, так и для своего образования, до тех пор, пока не смогут зарабатывать себе на жизнь сами; после этого они не должны были больше рассчитывать на какую-либо его помощь. Все деньги, которые он мог оставить, предназначались для многих зависевших от него людей. Перед тем как навсегда покинуть Вену, он дал деньги своим сестрам и оставил те немногие средства, что у него были, в семейном фонде, из которого при желании могла брать деньги его жена. Тем временем его дети не только не должны были испытывать какого-либо беспокойства относительно денег, но им следовало даже знать о них как можно меньше — на деле ничего, кроме мелких расходов. В этом он скорее дошел до противоположной крайности, и для них, вероятно, было бы легче, если бы они знали кое-что о той роли, которую деньги волей-неволей играют в жизни. Но плохих последствий такого воспитания детей не было.
    Фрейд говорил, что существуют три вещи, на которых никогда не следует экономить: здоровье, образование и путешествия. Он также заметил, что для воспитания у детей уважения к себе важно, чтобы они всегда были хорошо одеты.
    Фрейд особенно внимательно следил за тем, чтобы во время каникул и путешествий его дети не испытывали материальных затруднений. Он давал им все, что они хотели, и ни один из них никогда не злоупотреблял такой его щедростью. Кроме того, обладая тактичностью и чувством справедливости, он всегда принимал в соображение финансовые обстоятельства любого сопровождавшего их друга. Например, самый близкий друг его старшего сына был из плохо обеспеченной семьи. Когда они вдвоем захотели отправиться в поход на гору, Фрейд сначала заставил сына узнать, сколько денег берет с собой в дорогу его друг, а затем дал своему сыну ровно такую же сумму, чтобы его друг не был обижен.
    Естественно, основной доход Фрейд получал от своей терапевтической работы. Перед войной его гонорар был равен сорока кронам (1 фунт 13 шиллингов), что являлось высокой платой для Вены. Все, что он зарабатывал своими консультациями, он считал своей премией и чувствовал себя вправе откладывать эти деньги для своего хобби — собирания античных вещей. Авторские гонорары, которые в течение многих лет составляли небольшие суммы, распределялись среди детей на подарки. Дарить подарки было одним из величайших наслаждений для Фрейда. Настолько сильным, что у него не хватало терпения ждать подходящего момента. Несмотря на протесты жены, подарок ребенку на день рождения дарился вечером перед этим днем. Между прочим, это не единственный пример нетерпеливости в страстной натуре Фрейда. Ежедневный приход почтальона был событием, которого он ожидал с огромным нетерпением. Он не только очень любил получать письма, но также проявлял беспокойство по поводу своих друзей, если они не так скоро, как он, отвечали на письма.
    В те дни для жителей Австрии не было принято скрупулезно платить налоги со своих доходов, и Фрейд, вероятно, не составлял исключения из этого правила; нет ничего удивительного в том, что он ставил потребности своей семьи выше, чем заботу об императоре. Однажды в 1913 году департамент, в котором он проживал, адресовал ему письмо, в котором выражалось удивление, что его доход является столь небольшим, «тогда как все знают, что слава о нем простирается далеко за пределы Австрии». На что Фрейд едко ответил: «Проф. Фрейд очень польщен получением известия от правительства. Это первый случай, когда правительство обратило на него какое-то внимание, и он признает это. Однако он не может согласиться с одним пунктом в присланном ему письме: что его слава простирается далеко за пределы Австрии. Она начинается на ее границе».
    Фрейд никогда не интересовался финансовыми сделками. Те деньги, которые ему удавалось сэкономить, он вкладывал в страховые полисы и в государственные облигации, но никогда в ценные бумаги фондовой биржи. Все эти вклады были потеряны во время инфляции, наступившей после окончания войны. Когда Фрейд смог оправиться от такого удара, он снова начал вкладывать деньги в государственные облигации, но большую часть денег посылал за рубеж, чтобы они хранились на более безопасном банковском счете. К концу жизни Фрейда его сын Мартин, который был банкиром, взял на себя заботу о его финансах, и Фрейд полностью доверил ему этот вопрос. Его отношение к деньгам было абсолютно нормальным, если учесть то, как сильно он страдал в юности от их недостатка. Деньги имели свое значение в мире реальности, но не обладали для него никакой эмоциональной значимостью. Он был щедрым не только по отношению к многочисленным родственникам, но также по отношению к бедным студентам, ибо его собственные финансовые затруднения в юности заставляли его с сочувствием относиться к их трудностям.
    Фрейд следил за местными новостями и современной политикой, но не ощущал себя глубоко вовлеченным в них. Он симпатизировал прогрессивным реформам, предлагаемым социалистической партией, но не являлся приверженцем социализма. Его брат Александр, который вращался в правительственных кругах, был яростным противником социализма, но Фрейд имел обыкновение просто выслушивать его тирады со спокойной улыбкой. Он никогда не голосовал за социалистическую партию на выборах и, конечно же, никогда не голосовал за их оппонентов, яростную антисемитскую социал-христианскую партию. Была также еще небольшая либеральная партия, которая один или два раза выдвигала своего кандидата в районе, где жил Фрейд; когда это случалось, Фрейд голосовал за этого кандидата.
    Почти до семидесяти лет Фрейд ни разу серьезно не болел. С другой стороны, его постоянно беспокоили те или иные расстройства здоровья. Его письма к своим друзьям полны намеков на расстройства кишечника, хронический запор, что в различные времена диагностировали как колит, воспаление желчного пузыря, простое расстройство желудка или хронический аппендицит. Все это вполне могло наблюдаться у человека, ведущего сидячий образ жизни, но, вероятно, частично такие симптомы являлись также психосоматическим остатком невроза, который беспокоил Фрейда в период его самоанализа.
    Были также и другие расстройства, такие, как частый «ревматизм», который много раз поражал его правую руку и сильно мешал при письме. Удивительно, что у человека, привыкшего пользоваться ручкой, наблюдались спазмы кисти рук. На протяжении всей своей жизни он страдал от сильной мигрени и периодических инфекций анальных пазух, а позже также — от болезни предстательной железы. Всю жизнь Фрейд был поглощен мыслями о смерти. У него встречаются размышления о значении, страхе смерти, а позднее и желание ее. Он часто говорил и писал многим из нас об этом, причем основным лейтмотивом его замечаний всегда было то, что он становится старым и что ему недолго осталось жить. «Периодические» вычисления Флисса давали Фрейду 55 лет жизни. Как только без каких-либо происшествий прошел этот срок, Фрейд стал придерживаться другого суеверия — что ему суждено умереть в феврале 1918 года. А когда благополучно миновала и эта дата, он высказал характерное для него сухое замечание: «Это показывает, как мало можно верить сверхъестественному». Периоды отдыха означали совершенно иную жизнь для Фрейда. Уже в поезде, увозящем его из ненавистной Вены, он, должно быть, испытывал большое чувство облегчения и удовлетворения. За много месяцев, часто начиная даже с января, в его семье и с его друзьями обсуждался выбор самого привлекательного места для отдыха в приближающееся лето. Часто на Пасху он совершал разведывательные маршруты и посылал оттуда своей семье забавные отчеты. В таких вопросах все члены его семьи являлись знатоками, и требования к месту отдыха были очень специфическими: это должен был быть комфортабельный дом с уютной комнатой, в которой Фрейд мог писать, местность должна быть возвышенной, достаточно солнечной, с чистым воздухом, с сосновыми лесами для прогулок, где водится много грибов, с чудесным видом, и, самое главное, расположена в тиши и отдаленности от туристских стоянок или любых других скоплений туристов.
    Перед войной Фрейд во время отдыха носил тирольский костюм с подтяжками, шорты и зеленую шляпу с небольшой замшевой лентой, обрамляющей шляпу. Крепкая палка для прогулок, а в сырую погоду — плотная альпийская накидка с капюшоном завершали его снаряжение. В более поздние годы этот наряд сменили брюки-гольф, а еще позднее более степенный серый пиджачный костюм.
    В юности Фрейд любил развлекаться игрой в шары, но в основном его моцион заключался в длинных прогулках. Он был замечательным ходоком, быстрым, легким в ходьбе и неутомимым.
    Характерной особенностью Фрейда была его страсть к собиранию грибов. Он обладал удивительным чутьем к угадыванию тех мест, где они могли расти, и даже указывал на такие места, когда ехал в вагоне поезда. На прогулке он часто, оставив детей, углублялся в лес, и дети были уверены, что вскоре услышат его радостный крик. Увидев гриб, Фрейд молча подкрадывался и внезапно делал резкий выпад, чтобы «поймать» гриб своей шляпой, как если бы это была птица или бабочка. Он мог также часами искать дикие лесные цветы, тщательно определяя их названия на досуге. Одна из его дочерей сказала мне, что отец больше всего хотел обучить своих детей трем вещам: знанию диких цветов, искусству находить грибы и технике карточной игры тарок. И он имел полнейший успех во всех этих занятиях.
    На отдыхе у Фрейда проявлялись два качества, которые чаще связывают с женской половиной человечества, — он не обладал чувством ориентировки и никогда не мог найти дорогу в сельской местности. Его сыновья рассказывали мне, что во время длинных прогулок они сильно удивлялись, когда он поворачивал домой в абсолютно неверном направлении, но, сам хорошо зная об этом, Фрейд с готовностью подчинялся их руководству в этом вопросе. И еще, он был очень непрактичным относительно деталей путешествия. Расписания поездов были выше его понимания, и сложные поездки всегда подготавливались сначала его братом Александром, а позднее сыном Оливером, оба они являлись экспертами в этой области. Чтобы найти нужный им поезд, приходилось приезжать на станцию за много часов до его отправления, и даже в этом случае багаж мог быть неправильно направлен либо положен не на место.
    Фрейд обычно проводил таким образом около шести недель, а затем начинал ощущать потребность в более утонченных удовольствиях. А это почти всегда означало поездку в Италию.
    Кое-что можно сказать и о том, как писал Фрейд. Если судить по огромному количеству его трудов, а также по его переписке, он, должно быть, наслаждался самим физическим актом писания и всегда писал собственноручно. Только в преклонные годы, когда ему шел восьмой десяток, его младшая дочь иногда помогала Фрейду в этом занятии. Фрейду никогда не приходилось заставлять себя писать. Его работам присуще свойство поэтического беспорядка. Он мог неделями или даже месяцами не испытывать какой-либо потребности писать. Затем возникало желание творить, тяжелые муки творчества, старание написать хотя бы две или три строчки в день и наконец следовал взрыв работоспособности, когда какое-либо важное эссе появлялось в течение нескольких недель. Не следует думать, что в это время он писал непрерывно: наоборот, это были те немногие часы, которые он мог сэкономить в конце дня своих тяжких трудов.
    Возрастание дискомфорта, вместе с различными другими симптомами общего недомогания, всегда предшествовало лучшим работам Фрейда. Когда он хорошо себя чувствовал и пребывал в эйфорическом настроении, у него не возникало и отдаленной мысли о написании чего-либо. Он объяснял мне, что необходимость выслушивать других и вести беседу по столь много часов каждый день вызывает потребность создать что-либо, сменив, таким образом, состояние пассивного восприятия на состояние активного творчества. Во время летнего отдыха часто зарождались его новые идеи, несомненно, как результат тех многочисленных впечатлений, которые он получал от своих пациентов в предшествующие месяцы работы. По возвращении в Вену в октябре он часто ощущал желание с головой погрузиться в работу. Он считал, что лучшие периоды его творчества случаются каждые семь лет; это, несомненно, являлось остатком его веры в периодические законы Флисса
    Любая работа была для Фрейда как хлеб насущный. Он нашел бы жизнь в безделье невыносимой.
    
     Я не могу и помыслить о каком-либо жизненном комфорте без работы. Творческое воображение и работа идут для меня рука об руку; ни в чем другом я не нахожу удовольствия. Это стало бы рецептом счастья, если бы не мысль, довольно мучительная, что продуктивность человека целиком зависит от его неустойчивых настроений. А что делать человеку в тот день, когда мысли перестают приходить в голову, а нужные слова не идут на ум? От такой возможности невольно вздрогнешь. Вот почему, несмотря на покорность судьбе, что является некоторой опорой человеку, я тайно молюсь: сохрани меня Бог от какой-либо немощи, от паралича моих способностей вследствие какого-либо телесного недуга. Мы умрем на своем посту, как сказал король Макбет.
    
    Было бы притворством, на которое Фрейд никогда не был способен, отрицать, что после столь многих лет дурной славы он наконец, после великой войны, действительно стал знаменитым. Фрейд принял это как факт, ничем не выделяющийся среди прочих, и, конечно, его радовали возрастающие знаки признания. Но он не сделал ничего для того, чтобы достичь славы: она явилась следствием той работы, которую он делал по другим мотивам. Он однажды сказал: «Никто не пишет ради достижения славы, которая, так или иначе, является преходящей или иллюзией бессмертия. Несомненно, мы прежде всего пишем для удовлетворения, лежащего внутри нас, а не ради других людей. Конечно, когда другие люди оценивают наши усилия, это увеличивает внутреннее удовлетворение, но тем не менее мы пишем в основном для себя, следуя своему внутреннему побуждению».
    Хотя он исходил из своей системы писать о том, что хочет выразить, он не придавал большого значения своим записям. Такое беззаботное отношение наиболее проявлялось в вопросе переводов его работ, на что он давал права до некоторой степени необдуманно и неразборчиво. Его сыну Эрнсту стоило большого труда годы спустя распутать обнаружившиеся сложные и противоречивые контракты.
    Фрейд давал себе довольно скромные оценки. Вот одна из них: «У меня очень ограниченные способности или таланты. Нет вообще каких-либо талантов к естественным наукам, ни к математике, ни к чему-либо, что имеет дело с вычислениями. Но то, что у меня есть, и природа чего крайне ограниченна, является, вероятно, очень интенсивным».
    Меня несколько раз просили высказать мнение, насколько важным являлось еврейское происхождение Фрейда для развития его идей и творчества, причем этим в основном интересовались люди, которые желали получить в высшей степени положительный ответ на этот вопрос. В одном отношении его происхождение, несомненно, сыграло важную роль, о которой он сам часто говорил. Наследственная способность евреев отстаивать свою точку зрения и защищать свое положение в жизни перед лицом окружающей их оппозиции или враждебности была очень заметно выражена у Фрейда. Он был прав, приписывая этой способности ту твердость, с которой он сумел сохранить свои убеждения непоколебленными перед лицом господствующей оппозиции. Эго также сыграло свою положительную роль для его последователей, которые большей частью были евреями. Когда над психоанализом разразился шторм оппозиции перед первой мировой войной, неевреями, выдержавшими его, были только Бинсвангер, Оберхольцер, Пфистер и я.
    Фрейд считал, что неизбежная оппозиция поразительным новым открытиям психоанализа значительно усугублялась антисемитскими предрассудками. В своем письме к Абрахаму о первых признаках антисемитизма в Швейцарии Фрейд сказал: «По моему мнению, если мы, евреи, хотим сотрудничать с другими людьми, нам отчасти придется развивать в себе мазохизм и быть готовыми выносить в той или иной степени несправедливость. Нет никакого другого пути работать вместе. Вы можете быть уверены, что, будь мое имя Оберхубер, мои новые идеи, несмотря на все другие факторы, встретили бы намного меньшее сопротивление». Трудно сказать, сколь много правды заключается в таком суждении. Ибо оно не всецело подтверждается моим собственным опытом, полученным в Англии, где у нас было вполне достаточно «сопротивления», хотя в течение первых двенадцати лет в нашем обществе было только два еврея.
    На вопрос о том, не мог ли психоанализ быть изобретением исключительно только кого-либо из евреев, ответить, очевидно, намного труднее. С одной стороны, можно сказать, что, в конце концов, психоанализ действительно изобрел еврей, но, с другой стороны, с такой же справедливостью можно сказать, что миллионы евреев до этого не изобрели ничего похожего на психоанализ.
    Та твердость, с которой Фрейд отстаивал свои тяжелым трудом завоеванные убеждения, и его непоколебимость перед лицом внешней критики, порожденной неверием и невежеством, позволили многим оппонентам считать Фрейда самоуверенным догматиком, не желающим допускать какие-либо сомнения. Что такое заявление определенно несправедливо, видно не только из его многочисленных работ, в которых он допускает крайнюю гипотетичность своих суждений, их несовершенство как окончательных утверждений, но главным образом из многих его писем. Как справедливо утверждал Фрейд, он являлся самым строгим критиком своей работы.
    Фрейд никогда не сомневался, что у его работы есть будущее, хотя не мог сформулировать какого-либо определенного мнения, насколько важной она может оказаться впоследствии. Его все время вдохновляла мысль о том, что рано или поздно скажется правильность его открытий. Еще в 1906 году, говоря о своем оппоненте Ашаффенбурге, Фрейд писал: «Им движет наклонность подавления всего сексуального, этого нежелаемого фактора, столь непопулярного в хорошем обществе. Здесь борются между собой два мира, и всякий, кто находится в гуще жизни, без малейшего колебания знает, какой из этих двух миров будет побежден, а какой выйдет победителем».
    В 1910 году Фрейд с присущей ему откровенностью обсуждал этот вопрос в своем ответе на новогодние пожелания и поздравления Ференци.
    
     Напрасно я стал бы утверждать, что те слова, которыми Ваше письмо возвещает приход Нового года, не доставили мне величайшего наслаждения. Яне настолько нечувствителен к признанию, как к различным обвинениям. Что же касается вопроса о ценности моей работы и ее влияния на будущее развитие науки, мне затруднительно сформировать свое мнение по этому вопросу. Иногда я в это верю; иногда испытываю сомнения. Мне кажется, что нельзя каким-либо образом предсказать ее будущее; возможно, это неизвестно пока еще самому Господу Богу. Во всяком случае, эта работа имеет ценность для нас в настоящем, и я сердечно рад, что более не в одиночестве занимаюсь этой работой. Я не получу от нее ничего, кроме лишней седины, но я, конечно, работаю не из-за какого-либо ожидания награды или славы; ввиду неизбежной неблагодарности человечества я не жду чего-либо впоследствии также для моих детей. Но все такие соображения должны играть для нас малую роль, если мы серьезно придерживаемся глобальной веры в неизбежность и железную необходимость.
    
    Фрейд дал окончательную оценку своей деятельности в «Автобиографии».  «Так что, оглядываясь на дело своей жизни, я могу сказать, что проделал разнообразную работу и проложил немало новых путей, из которых в будущем что-то должно получиться. Но мне самому не дано знать, много ли это или мало. Однако позволю себе высказать надежду, что я открыл дорогу важному развитию нашего познания».
    Фрейда считали и продолжают считать мастером немецкой прозы, а присуждение ему высокой награды, премии Гёте в области литературы во Франкфурте в 1930 году, говорит само за себя. Вероятно, будет более справедливо говорить о его австрийской прозе, нежели о германской, так как Фрейд оказывал значительное предпочтение тому, что он называл Geschmeidigkeit австрийской манеры письма, столь отличной от тяжеловесной немецкой.
    Судя по количеству его научных трудов и по его обширной переписке, Фрейд был очень быстро пишущим автором, что, однако, никогда не приводило к расплывчатости; напротив, легкость и изящество его венского стиля можно охарактеризовать лишь как сжатость выражения. Однако, как должен признать всякий добросовестный переводчик его трудов, Фрейд не был очень аккуратным автором; временами, когда его спрашивали относительно какой-либо его двусмысленной фразы, он со смехом укорял себя в Schlamperei — суровый термин даже при его готовности к самокритике. Была ясность, но также элизия в его быстром письме.
    Он обладал огромнейшим словарным запасом, но обращался с ним очень вольно. Когда я, например, спросил, почему он написал слово «нарцизм»  вместо более правильного слова «нарциссизм»,  то оказалось, что его эстетическое чувство сильнее его филологической совести, и он просто ответил: «Мне не нравилось звучание этого слова». Для него казалось невозможным писать даже обыкновенные предложения без внесения в них духа своей оригинальности, элегантности и достоинства. То же самое справедливо для его разговора: ему была чужда банальность в любом самом избитом вопросе, и каждое его замечание являлось острым, хорошо обоснованным и оригинальным.
   
            Глава 25
     Характер и личность
    
    Когда какой-либо родственник или друг пишет биографию близкого человека, он иногда старается избегать чрезмерного навязывания своего личного мнения относительно данного лица, придерживаясь сухой объективности. Я не думаю, что меня можно упрекнуть в этом, однако в качестве меры предосторожности я консультировался с различными друзьями Фрейда, которые хорошо его знали, спрашивая их, в частности, о наиболее характерных чертах Фрейда, и я приведу здесь их комментарии. Вполне естественно, ответы их были различными.
    Однажды я задал этот вопрос Анне Фрейд, которая в высшей степени была близка с ним, особенно в течение последних десятилетий его жизни. Она без колебания ответила: «Его простота». Джоан Ривьер также нашла, что это качество являлось «самой важной чертой в нем». Мы должны придать этим ответам всю ту значимость, которую они, бесспорно, заслуживают. Фрейд, несомненно, чувствовал неприязнь ко всему, что осложняет жизнь, как его собственную, так и других людей. Это относилось к мельчайшим деталям ежедневной жизни, к самым личным вопросам. Так, он не имел более трех костюмов, трех пар носков и трех смен нижнего белья. Упаковка багажа, даже при отъезде на длительный отдых, являлась очень простым делом. Другой аспект этой черты Фрейда был отмечен Джоан Ривьер в ее понимании личности Фрейда, о котором она написала сразу после его смерти:
    
     Но, занимался ли он анализом или нет, его интерес, при всей нетерпимости к вводным частям и его императивности, являлся странно внеличным. При этом всегда создавалось впечатление определенной сдержанности, скрывающейся за его пылом, как если бы он повелительно требовал понимания сути вещей не для себя, а для некой цели вовне. В такой его внеличной страсти заключалась простота, которая, вероятно, является наиболее важной характерной чертой Фрейда. Он был настолько поглощен тем исследованием, которое проводил в данный момент, что его «я» функционировало лишь как инструмент исследования. Его проникающие в глубь души внимательные глаза не только обладали простотой и проницательностью ребенка, для которого ничто не является слишком малым и для которого также нет ничего избитого или нечистого, но в них выражались также взрослое терпение и осмотрительность и беспристрастное исследование. Наполовину всматривающийся, наполовину пронзающий насквозь взгляд из-под густых бровей указывал на его способность видеть то, что скрывается в глубине и что лежит вне границ обычных восприятий. Но в них также выражалась способность к терпеливому, внимательному изучению и к взвешенному суждению, настолько редкому, что оно было не понято многими; его хладнокровный скептицизм часто ошибочно принимали за цинизм или пессимизм. В нем присутствовал сплав охотника, идущего по нескончаемому следу, и упорного неподвижного наблюдателя, который проверяет и перерабатывает; именно из такого соединения проистекала его способность обнаружения и понимания источников чувств и поведения мужчин и женщин. Неукротимая смелость и упорство, в соединении с абсолютной честностью, являлись теми его характерными чертами, которые помогали проявляться его таланту наблюдения, его «бесстрашному воображению» и глубинному проникновению, которые вели Фрейда к великим достижениям.
    
    Что такая характерная черта Фрейда, которую интуитивно выбрала его дочь, является не только поразительной, но также основополагающей, видно по той легкости, с которой можно развивать эту тему, а также по многим другим характерным чертам Фрейда, которые она освещает. Начнем с того, что она проявлялась в самой его манере вести себя. Фрейд обладал спокойными манерами и истинным достоинством, в которых не было ничего отдаленно похожего на какую-либо позу, жеманство или претенциозность. Он испытывал заметное отвращение к театральным позам, к чему-либо, пахнущему обманом, лицемерием или сложной интригой. Эпитеты «тщеславный» и «напыщенный», которые я встречал в книгах, описывающих его личность, являются просто неудачным изобретением. В его высказываниях, правдивых и уместных, не было пустых слов и многоречивости. Его едва ли можно назвать утонченным, он также не особенно ценил тактичность, за исключением тех случаев, когда возникала необходимость щадить чувства других людей. Меня не удивляло, что незнакомый с ним человек мог временами находить его манеры даже несколько грубыми. Несмотря на это, Фрейд редко отказывал кому-либо, кто желал видеть его, даже если мотивом посетителя являлось праздное любопытство.
    Со своими близкими Фрейд, естественно, расслаблялся и вел себя очень свободно. Он не был по-настоящему остроумным человеком, но обладал острым чутьем на забавные аспекты жизни, и его комментарии на любые сообщения очень часто принимали форму некой забавной мудрой поговорки, пословицы или чаще всего еврейского анекдота. Но всегда чувствовалось, что такое отношение находится под его контролем. Любезность и доступность Фрейд проявлял, когда считал это необходимым. Однако за всем этим ощущалась невидимая черта, которую было неуместно переступать, и никто никогда этого не делал.
    Здесь мы коснулись спорного момента. Фрейд всегда упорно настаивал на том, что только он один имеет право решать, сколь многое в своей личности он откроет другим и сколь многое оставит сокрытым; в целом это вполне понятная позиция. Но в его поведении наблюдались такие черты, которые, как мне кажется, простирались еще далее и для которых вполне оправданно можно было бы вместо слова «личный» поставить слово «секретный». Ибо они проявлялись и тогда, когда не было каких-либо видимых причин для уединения или сокрытия; но и тогда их сила была поистине удивительна. В целом Фрейд не был замкнутым человеком, он очень свободно говорил на любые темы и никогда не скрывал своего мнения. Но ему тем или иным образом удавалось создать впечатление, что допустимой темой для разговора является лишь то, о чем он сам удостаивал сказать относительно своей личности, и что он возмутится по поводу любого интимного вопроса. Он никогда не рассказывал своим детям о своей юности и ранних годах жизни; большую часть сведений об этом времени они почерпнули из этой книги. Эта тема, хотя она и не была специально запрещена, по всей видимости, являлась табу, и его дети никогда ее не поднимали. В середине своей жизни Фрейд всегда сообщал нам, над чем он работает в данное время, но в последние двадцать лет он стал держать многое в секрете даже от своих близких; он говорил лишь, что они все узнают в должное время. Самое главное, как мы уже ранее отмечали, существовал поразительный контраст между той правдивой картиной его внутренней жизни, которую он открыл миру, особенно в анализе своих сновидений, и полнейшим умалчиванием своей интимной жизни. Здесь, несомненно, сосредоточилось то, что было для него свято, а мы уже говорили о тех чрезвычайных мерах предосторожности, предпринимаемых им для сокрытия самых невинных и мгновенных любовных эмоций юности.
    С другой стороны, как ни странно, но Фрейд не являлся человеком, который умеет хранить секреты других людей. Он действительно имел репутацию явно нескромного человека. Несколько раз он рассказывал мне такие подробности о личной жизни своих коллег, которые ему не следовало бы раскрывать. В то время я оправдывал такие его поступки тем, что, возможно, ему трудно носить в себе тяжелую информацию подобного рода и что он с облегчением освобождается от нее перед иностранцем, на чье благоразумие он мог, довольно справедливо, рассчитывать. Возможно, такое мое предположение было не так далеко от истины. Вполне может быть, что сохранение своих собственных секретов также сопровождалось определенным напряжением, которое он снимал таким косвенным образом.
    Когда Джеймс Стрейчи поехал на обучение к Фрейду, я написал ему рекомендательное письмо, в котором, однако, содержались некоторые нелицеприятные моменты, которые я знал о Стрейчи в то время. В один из первых сеансов Фрейд вышел в соседнюю комнату, принес письмо и громко прочел его Стрейчи. В другом случае я послал Фрейду некоторую личную информацию, которую, как я думал, ему следует знать о моем пациенте, которого он в то время лечил, — это касалось тайного употребления морфия — и написал ему, что пациент не должен узнать о моем сообщении. Фрейд в ответ уверил меня, что сохранит эти сведения в тайне, но вскоре после этого я получил от пациента яростное письмо, осуждающее мое поведение.
    Предпочтение Фрейдом простоты перед сложностью было тесно связано с двумя другими чертами его личности: его нелюбовью к формальностям и его нетерпимостью к ограничению. Фрейд воспитывался в очень бедной среде, где возможность приобретения соответствующего социального обучения и опыта была ограничена. В ранних письмах будущей жене он несколько раз сознавался в чувстве неполноценности по поводу того, что не приобрел должных манер поведения в обществе и не обучен искусству галантности. Однако в более зрелые годы он явно, преодолел эти затруднения, и, хотя его вряд ли можно назвать светским человеком, он был способен на самые изысканные поступки, например, сделать кому-либо подарок из своей драгоценной коллекции с неподдельным изяществом, и его манеры при этом были безукоризненными.
    Фрейд проявлял большое нетерпение ко всяким сложным гарантиям, особенно юридическим, в которые люди часто облекают свои отношения. Если они доверяют друг другу, такие гарантии являются излишними; если же нет — никакие гарантии не предотвратят затруднений. Он был по-настоящему шокирован, когда услышал, что в американских психоаналитических обществах существует обычай нанимать адвокатов, чтобы сформулировать правила, регулирующие отношения между их членами. Такое положение являлось настолько фундаментальным, что оно порождало довольно трудные проблемы, когда возникали более сложные административные вопросы. Фрейд не видел особых причин для установления правил в обществе, хотя мы заставили его примириться с коротким списком статутов для Международного психоаналитического объединения. Временами случалось, что он предлагал ту или иную акцию, которая — как будет показано — шла вразрез с частным правилом или статутом. «Тогда давайте изменим его; вы легко сможете восстановить его снова, если захотите». Он часто предпочитал рубить гордиев узел, нежели развязывать его.
    Законопослушные люди могли интерпретировать такое отношение Фрейда как чистейший произвол, что было бы несправедливо. Он стремился сохранить свободу принимать любое решение, которое в данный момент казалось ему наилучшим, без того, чтобы оно тормозилось каким-либо установленным правилом. Имели место и другие случаи, такие, как вопрос о ссылках на труды других аналитиков, где предыдущее рассуждение не может служить объяснением. В то время как в неврологических трудах библиографические ссылки Фрейда всегда были скрупулезно точными и исчерпывающими, в его аналитических работах все обстояло по-другому. Ранк однажды шутливо заметил, что Фрейд делает ссылки на труды других аналитиков точно так же, как император раздает награды, — в зависимости от настроения и прихоти в данный момент. Более того, Фрейд перераспределял их. Я помню, как он приписывал одно мое важное заключение в книге, которую он прочел, рецензенту этой книги; но в тот момент я был в немилости, а рецензент пользовался его благосклонностью.
    Частично такая явная произвольность вытекала из неожиданного для Фрейда качества — его либо положительного, либо отрицательного суждения о людях. Неожиданного, поскольку никто лучше Фрейда не знал, какую сложную смесь хороших и плохих качеств составляет человеческое существо. Однако в своей сознательной жизни и, несомненно, еще больше в своем бессознательном он делил людей в основном на хороших и плохих — или, что, возможно, будет более точно, на тех, кто ему нравился и кто не нравился, — а между этими двумя полюсами мало кто находился. И время от времени один и тот же человек мог переходить из одной категории в другую. Еще более странным для такого величайшего психолога было, — о чем у всех нас сложилось одинаковое мнение, — то, что Фрейд являлся плохим знатоком людей. Возможно, это не назовешь странным, так как две эти характерные черты сопутствовали друг другу.
    Я несколько раз читал, что Фрейд был настолько неприветливым, что всегда ссорился со своими друзьями, что он был пессимистом и высокомерным человеком. Мне хотелось бы рассмотреть, какой же элемент истины заключается в таких неблагоприятных отзывах. Чаще всего мне задавали вопрос о его готовности к сотрудничеству. Мне всегда было легко и приятно с ним работать, и я уверен, что любой другой человек, оказавшийся в моем положении, сказал бы то же самое. Фрейд был очень жизнерадостным, приятным и веселым компаньоном и редко высказывал резкую критику относительно всевозможных планов, которые мы перед ним развертывали. Конечно, справедливо, что время от времени тот или иной из нас проявлял собственные предрассудки, которые могли быть настолько сильными, что ничего не оставалось делать, как выбирать иной курс действий.
    Широко распространено мнение, что Фрейд был пессимистом. Он, несомненно, был жизнерадостным человеком, поэтому в худшем случае можно предположить, что он принадлежал к «жизнерадостным пессимистам». И действительно, он неоднократно пользовался этим выражением по отношению к себе. Правильным здесь, несомненно, будет слово «реалист». То есть человек, свободный от иллюзий. Верно то, что он считал жизнь скорее трудной, нежели легкой. Это было основным, что приходилось терпеть. Если человек делает это успешно, то для него существует много наслаждений и жизнь стоит того, чтобы жить. В своем небольшом эссе «Бренность » он рассматривает как полнейшую чепуху мысль о том, что все хорошие вещи в жизни теряют ценность из-за их бренности; если они могут длиться хотя бы минуту, они могут иметь ценность.
    Фрейд жил настоящим. Несмотря на его очарование прошлым, как отдельных личностей, так и человеческого рода в целом, и его уверенность в том, что лишь путем изучения прошлого можно научиться чему-нибудь ценному и полезному, он, по всей видимости, не питал какого-либо интереса непосредственно к своему прошлому и никогда не говорил о нем. Для него лично имело значение настоящее, включая, конечно, планы на ближайшее будущее. Что касается будущего в целом, мне кажется, он не много о нем думал. Он настолько хорошо осознавал громадную сложность переплетения как материальных обстоятельств, так и психологических мотивов, что рассуждать о такой непредсказуемой вещи, как будущее, значило для него попусту терять время. Фрейд, однако, не был склонен к пессимизму по отношению к будущему. В одном из своих писем Ранку он писал: «Хотя я согласен с Вашим суждением о мире и современном поколении людей, я не могу считать оправданным Ваше пессимистическое отвержение лучшего будущего». Фрейд выступал бы в поддержку любых очевидных социальных реформ, но при более длительном рассмотрении он не был уверен, что их результатом станет действительно несущая людям благо цивилизация. Требовалось нечто более радикальное.
    Что касается высокомерия, — это явно нелепое слово применительно к Фрейду. При описании той стойкости, с которой он отстаивал свои тяжелым трудом выработанные убеждения, больше подошло бы слово «упорный», но было бы несправедливо подразумевать под этим, что его убеждения оставались непоколебимыми и не были открыты пересмотру. Тот последовательный путь, который Фрейд прокладывал в неизведанное, и те изменения, которые были вызваны в его заключениях возросшим опытом, являются историческими фактами. Перед лицом обширного неизведанного отношение к нему Фрейда не могло быть иным, чем отношение Ньютона с его гальками на берегу знания. Фрейд знал, что он сделал «некоторое количество начинаний» и открыл несколько новых троп в науке, но куда они могут привести — об этом он не мог судить, да и не старался этого делать. Он не являлся в достаточной мере философом, чтобы вообразить, что обладает способностью конструирования какой-либо законченной системы мышления; начала находятся далеко от чего-либо окончательного.
    Я сомневаюсь в том, что Фрейд когда-либо думал о себе как о великом человеке или что ему когда-либо приходило в голову сравнивать себя с людьми, которых он считал великими: с Гёте, Кантом, Вольтером, Дарвином, Шопенгауэром, Ницше. Мари Бонапарт однажды сказала ему, что, по ее мнению, он является человеком, совместившим в себе черты Пастера и Канта. Фрейд ответил: «Это очень лестно, но я не мог> разделять Вашего мнения. Не потому, что я скромен, вовсе нет. У меня очень высокое мнение о том, что я открыл, но не о себе. Великие открытия не обязательно означали великих людей. Кто изменил мир больше, нежели Колумб? А кем он являлся? Искателем приключений. Он обладал характером, это правда, но он не был великим человеком. Так что, как Вы видите, человек может совершать великие дела, но это не будет означать, что он действительно великий». Относительно одного в себе он всегда был уверен: что у него небольшие интеллектуальные способности. Существовало столь много вещей, например в математике или физике, которых, как он знал, он никогда ж сможет понять, в то время как многие другие люди без труда могли это сделать.
    Каков бы ни был источник этого — самого Фрейда постоянно занимала эта проблема, — моральная позиция столь глубоко укоренилась в нем, что казалась частью его самобытной натуры. Он никогда не испытывал какого-либо сомнения относительно того, что является образцом поведения. Все это было для него настолько очевидным, что его любимым изречением было изречение Ф. Т. Фишера: «Этическое ясно само по себе». Лишь в преклонные годы Фрейд смог пролить свет на происхождение морального чувства.
    Одно из его писем к Патнему очень хорошо показывает отношение Фрейда к морали. В 1915 году Фрейд прочитал книгу Патнема «Человеческие мотивы » и написал ему:
    
     Наконец-то прибыла Ваша книга, спустя долгое время после того, как о ней было объявлено. Я еще не кончил ее читать, но уже прочитал то, что является для меня самым важным, — разделы о религии и психоанализе, и уступил побуждению написать Вам о своих впечатлениях.
     Вы, несомненно, не станете требовать от меня похвалы или признания. Мне приятно думать, что эта книга произведет впечатление на Ваших сограждан, а для многих из них будет означать разрушение глубоко укоренившегося сопротивления. На с. 20 я нашел отрывок, который, как мне кажется, наиболее подходит ко мне: «Приучать нас прежде к изучению незрелости и детства… есть нежелательное сужение нашего кругозора…».
     Признаюсь, что это про меня. Я определенно некомпетентен судить о другой стороне этого вопроса. Я, должно быть, пользовался такой односторонностью для того, чтобы видеть то, что скрыто, от которой другие люди знают, как держаться в стороне. Таково оправдание моей защитной реакции. В конце концов, у односторонности есть свои преимущества.
     С другой стороны, то, что аргументы в защиту реальности наших идеалов не произвели на меня какого-либо глубокого впечатления, не очень много доказывает. Я не могу найти какого-либо перехода от того факта, что наши идеалы совершенства обладают психической реальностью, к вере в их объективное существование. Вы, конечно, знаете, сколь малого можно ждать от различных доводов. Я добавлю, что абсолютно не боюсь Всемогущего. Если бы нам когда-либо суждено было встретиться, у меня было бы больше упреков к Нему, чем у Него ко мне. Я спросил бы Его, почему Он не наделил меня лучшим интеллектом, и Он не смог бы упрекнуть меня за то, что я не лучшим образом использовал свою предположительную свободу. (Между прочим, я знаю, что каждый из нас содержит частицу жизненной энергии, но я не вижу, что общего имеет энергия со свободой и независимостью.)
     Ибо мне приходится сказать Вам, что я всегда был недоволен своими дарованиями и точно знаю, в каких отношениях они не на высоте, однако я считаю себя высокоморальным человеком, который может подписаться под великолепной максимой Фишера: «Этическое ясно само по себе». Я считаю, что в чувстве справедливости и внимательности к другим, в отвращении к делам, заставляющим других страдать или использующим других людей в своих целях, я могу сравнивать себя с лучшими из людей, которых я знал. Я никогда не сделал чего-либо дурного или злобного и не могу обнаружить у себя какого-либо побуждения делать такие вещи, так что я ничуть не горжусь этим. Я принимаю идею морали, когда мы говорим о ее общественном значении, а не о сексуальном. Сексуальная мораль, как ее определяет общество, доводит до крайности Америка, кажется мне весьма жалкой. Я стою за несравнимо более свободную сексуальную жизнь, хотя я лично очень мало пользовался такой свободой: только до тех границ, которые я сам считал дозволенными.
     Та гласность, с которой высказываются моральные требования, часто производит на меня удручающее впечатление. То, что я видел относительно религиозно-этических обращений, было не очень привлекательным. (Здесь явно имеет место намек на Юнга.) 
     Однако есть один пункт, по которому я могу согласиться с Вами. Когда я спрашиваю себя, почему я всегда с достоинством вел себя, был готов щадить других и быть добрым, когда только возможно, и почему я не прекратил так поступать, когда заметил, что таким образом наносишь себе вред и становишься наковальней, по которой бьют, так как другие люди грубы и не заслуживают доверия, тогда, действительно, у меня нет ответа. Так как это явно не было разумным. В годы юности я никогда не ощущал каких-либо особых этических устремлений, я также не ощущал какого-либо заметного удовлетворения от заключения, что я лучше, нежели большинство других людей. Вы, вероятно, являетесь первым человеком, которому я признаюсь в этом. Так что мой случай можно приводить как подтверждающий Вашу точку зрения, что побуждение к идеалу составляет существенную часть наших задатков. Если бы только столь ценные задатки почаще наблюдались и в других людях. В глубине души я уверен, что если бы кто-либо обладал средствами такого же тщательного изучения сублимаций влечений, как и их вытеснений, то такой человек смог бы натолкнуться на абсолютно естественные психологические объяснения морали, которые сделали бы Ваше человеколюбивое предположение ненужным. Но, как я уже сказал, я абсолютно ничего об этом не знаю. Почему мне и также моим шестерым взрослым детям приходится быть абсолютно порядочными людьми, всегда оставалось для меня абсолютно непостижимым.
    
    Фрейд обыкновенно говорил, что на его отношения с мужчинами влияло чередование любви и ненависти, и несомненно так оно временами и было. Однако подобной амбивалентности никогда не существовало в его отношениях с женщинами, они были намного более последовательными. И, вероятно, могут быть названы скорее старомодными. Независимо от его интеллектуальных взглядов на данный вопрос, в работах и переписке Фрейда встречается много замечаний по поводу его эмоционального отношения. Было бы преувеличением сказать, что он считал мужчин божественным творением, ибо в его натуре не было какого-либо оттенка высокомерия или превосходства, но, вероятно, будет справедливым отметить его взгляд на женщин как на человеческих существ, основная функция которых быть помогающими ангелами, обслуживающими потребности мужчин и обеспечивающими их комфортом. Письма Фрейда и его любовный выбор делают очевидным, что его привлекал лишь нежный, женственный тип сексуального объекта. Однако, хотя женщины, по-видимому, были для него слабым полом, он считал их более утонченными и этически более благородными созданиями, нежели мужчин; есть указания на то, что он желал впитать в себя некоторые из этих качеств в общении с ними.
    Почти не приходится сомневаться в том, что Фрейд считал психологию женщин более загадочной по сравнению с психологией мужчин. Однажды он сказал Мари Бонапарт: «Великим вопросом, на который никогда не было дано ответа и на который я все еще не могу ответить, несмотря на мое тридцатилетнее исследование женской души, является вопрос: „Чего хочет женщина?“»
    Фрейд также интересовался другим типом женщин, типом более интеллектуальным и, возможно, более мужским. Несколько таких женщин играли определенную роль в его жизни, дополняя собой его друзей-мужчин. Хотя они были более утонченными, но не представляли для него какой-либо эротической привлекательности. Среди таких женщин самой важной несомненно была его свояченица Минна Бернайс, затем в хронологическом порядке: Эмма Экштейн, Луи Канн, Лу Андреас-Саломё, Джоан Ривьер, Мари Бонапарт. Фрейд особенно восхищался яркой личностью и этическими идеалами Лу Андреас-Саломё, которые, как он ощущал, намного превосходили его собственные. Фрейд был в высшей степени моногамным. О немногих мужчинах можно сказать, что за всю свою жизнь они не испытывали каких-либо эротических чувств к той или другой женщине, кроме одной, и только одной. Однако, по всей видимости, это справедливо по отношению к Фрейду. Мужчины такого типа, если их основной выбор был удачным, а так это и случилось с Фрейдом, по-настоящему счастливы, но можно ли их рассматривать с точки зрения подлинной нормальности, является вопросом, на который может ответить только социальная или психологическая антропология.
    Фрейд, несомненно, обладал огромной притягательностью для лиц обоих полов, и это явно не может быть приписано одним лишь его очаровательным манерам или любезности. Женщины, даже те, которые знали его поверхностно или даже вообще не знали лично, часто находили неотразимым сочетание в нем уверенности в себе с неизменной внимательностью и нежностью; это был мужчина, на которого можно было положиться. На них также производил впечатление его явный интерес к их собственной личности. Мужчины также, как правило, были поражены его внешним видом, выражающим полнейшую авторитетность, настоящим образом отца, его трансцендентальными знаниями и его любезной терпимостью; он явно был человеком, на которого они могли смотреть с уважением и, возможно, выбирать себе как образец для подражания.
    Большинство исследователей, изучающих личность Фрейда, поражает то, что было названо его упрямым дуализмом. Через всю его работу проходит то, что Хайнц Гартманн назвал «очень характерной разновидностью диалектического мышления, которое имеет тенденцию основывать все теории на взаимодействии двух противоположных сил». Это, несомненно, заметнее всего проявлялось в его основных классификациях: любовь — голод, Я — сексуальность, аутоэротизм — гетероэротизм, Эрос — Танатос, жизнь — смерть и так далее. Как если бы он испытывал затруднение, обдумывая любую тему, пока не мог разделить ее на две противоположности, и никогда не более чем на две.
    Естественно, испытываешь искушение привести в соответствие эту наклонность Фрейда с ее проявлениями в самой личности Фрейда. В нем происходила борьба между научной дисциплиной и философским размышлением; между страстным желанием любви и необычайно сильным сексуальным вытеснением; между мужественностью, которая отражается во всех его работах, и его женственными потребностями; между желанием создавать все самому и стремлением получать стимуляцию извне; между любовью к независимости и его потребностью в зависимости. Но такие мысли, несомненно, несут с собой опасность фальсификации, проистекающую из соблазна упрощенческих решений.
    Сейчас я предлагаю сделать смелую попытку подойти настолько близко, насколько это в моих силах, к секрету гения Фрейда. Смелая попытка, которую невозможно осуществить до конца.
    Когда я узнал Фрейда, я не мог не обратить внимания на такие отличающие его черты, как прямота, абсолютная честность, терпимость, большая доступность и присущая ему доброта. Но я также вскоре заметил еще одну черту, которая была для него более характерна. Она заключалась в отношении Фрейда к воздействию на него мнений других людей. Он вежливо выслушивал их, показывая свою заинтересованность, и часто высказывал проницательные замечания, но тем или иным образом чувствовалось, что они не окажут на него никакого влияния. Это походило на проявление интереса к чему-либо, что в действительности лично его не затрагивает.
    Не то чтобы он был упрямым или по-настоящему своевольным, так как это слово относится обычно к активным желаниям и настойчивости в достижении чего-то. Для его негативного сопротивления было характерно проявление необычной силы воли. Если уж его воля действительно направлялась на что-то, его нельзя было свернуть. «Нет» могло быть для него могущественным словом. В преклонном возрасте он часто повторял «nein, nein, nein», яростно тряся головой, что заставляло меня думать, как энергично, должно быть, он сопротивлялся оказанию помощи в младенчестве.
    Фрейд обладал унаследованным живым и гибким умом, склонным к незакрепощенным рассуждениям и открытым для новых и даже неправдоподобных идей. Но его мозг работал так лишь при условии, что эти идеи исходили от него; к идеям, исходящим из внешнего мира, он мог испытывать сильное сопротивление, и они оказывали незначительное влияние на изменение его образа мыслей. Сначала меня озадачивала такая сопротивляемость постороннему суждению, пока я не пришел к мысли, что у Фрейда, вместе с огромной независимостью его разума и скептической критикой идей, уживается прямо противоположное качество — страх перед тем, что на него слишком легко смогут оказывать влияние другие люди, и его сопротивление является защитой против такой опасности. Я много раз наталкивался на то, что Фрейд верил заявлениям пациента, которые, как я знал, были явно неверными, а также время от времени отказывался верить вещам, которые столь же явно были справедливыми. Джоан Ривьер привела необычный пример такой комбинации доверчивости и упорства. Во время ее анализа Фрейд сердито отзывался о случае с одной английской пациенткой, которую он только что видел, причем эта пациентка с горечью жаловалась на чудовищное и действительно фантастически плохое обращение, которое она терпела от лечившего ее английского аналитика из Ипсвича, — выбрала же место. Трезвый ум миссис Ривьер подсказал ей, что этот рассказ является небылицей, но она ограничилась замечанием, что в Англии нет аналитика с упомянутым именем, что в Ипсвиче никогда не имелось ни единого аналитика, как и в любом другом месте в Англии вне Лондона. Это не произвело никакого впечатления, и Фрейд продолжал свою тираду против такого скандального поведения. Однако вскоре он получил от Абрахама письмо, в котором говорилось, что он посоветовал одной английской леди обратиться к Фрейду за консультацией и что эта женщина является невоздержанным параноиком со страстью сочинять невероятные истории про врачей. Так что этим жестоким аналитиком из Ипсвича оказался бедняга Абрахам!
    Имеются несомненные письменные подтверждения такой доверчивости Фрейда, с которой ему приходилось столь энергично бороться. В 90-х годах он в течение нескольких лет впитывал в себя поразительные нумерологические фантазии Флисса, и я совсем не уверен в том, что он когда-либо полностью освободился от веры в них. Так что он из своего горького опыта знал, до какой степени на его суждение могли повлиять те, кто возбуждал его эмоции.
    О доверчивом принятии им на веру рассказов пациентов о родительском совращении свидетельствуют факты, приведенные им в ранних публикациях по психопатологии. Когда я рассказал о такой склонности к доверчивости Фрейда своему другу Джеймсу Стрейчи, он очень мудро заметил: «К нашему счастью, он обладает такой склонностью». Большинство исследователей просто отказались бы поверить рассказам своих пациентов на основании явной неправдоподобности и выбросили бы это из головы как пример фантазий истериков. Фрейд воспринимал их рассказы серьезно, вначале верил в них буквально и лишь после долгих раздумий сделал открытие, что эти рассказы представляют собой фантазии. Это явилось началом понимания им важности фантазии в бессознательном и привело к обнаружению существования вытесненного инфантильного эротизма.
    Таким образом, мы должны прийти к заключению, что эта любопытная черта характера Фрейда, которая далеко не являлась несчастливой слабостью или недостатком, составляла существенную часть его гения. Он желал верить в невероятное и неожиданное — что является единственным путем, как указал Гераклит много веков тому назад, к открытию новых истин. Это, несомненно, обоюдоострое оружие. Временами оно вело Фрейда к высказыванию серьезных неправильных суждений, вероятно, даже смешных, но оно также позволило ему бесстрашно глядеть в лицо неизведанному. Интересной является мысль о том, что эта черта может быть не слабостью, а необходимым орудием гения.
    Изображение Фрейда как чрезмерно упорного и рационально фактологического исследователя является, как мы видели, очень несовершенным. Он, несомненно, был упорным и рациональным, но он был намного выше этого. Тот демон творческого мышления, которого он столь безжалостно сдерживал в ранние годы своей научной работы, целыми днями привязывая себя к микроскопу, никогда в действительности не успокаивался надолго. После проведения самоанализа Фрейд достиг равновесия, которое позволило ему уверенно идти через лабиринты открытой им новой области знаний и в течение сорока лет добывать бесценные сведения. Затем, как мы увидим позднее, в течение последних двадцати лет своей жизни он дал своему мыслительному гению большую свободу, чем когда-либо ранее, достигнув столь поразительных результатов, которые еще далеко не оценены должным образом.
    Такая способность предугадывания истины обязательно требует необычайно сильного желания к совершению этого. Фрейд не только и несомненно обладал таким желанием, но я осмелюсь высказать предположение, что оно было самой глубокой и сильной движущей силой в его жизни и являлось желанием истины, которое побуждало Фрейда к его прокладывающим путь в неизвестное достижениям. Какой истины? И почему это желание было столь громадным? В своей работе о Леонардо да Винчи Фрейд утверждал, что желание ребенка знать питается могучими мотивами, возникающими из его детского любопытства относительно основных фактов жизни, смысла рождения и того, что его вызвало. В начале 1909 года при обсуждении детской психики Фрейд писал: «Жажда к знанию кажется мне неотделимой от сексуального любопытства». Такое любопытство обычно усиливается после появления ребенка-соперника, на которого переходят заботы матери и, до некоторой степени, ее любовь. Мы знаем, что такую роль в детской жизни Фрейда играл маленький Юлиус и что Фрейд никогда не переставал укорять себя за то, что он, своими враждебными желаниями, оказался ответственным за раннюю смерть вторгнувшегося самозванца. Мы также знаем о той громадной склонности к ревности, которую он проявлял к Марте Бернайс в период помолвки, и его чрезмерном требовании исключительного обладания своей любимой. Поэтому у него имелись очень веские причины для желания узнать, как происходят такие вещи, как может так случаться, что вторгаются самозванцы, и кто ответствен за это. В конце концов, не может быть случайностью, что после столь многих лет отвлечения внимания в других областях науки та единственная область, в которой целомудренный и придерживающийся строгих нравов Фрейд в конечном счете сделал свои открытия, оказалась областью сексуальной жизни.
    Только в знании истины можно было обрести уверенность, ту уверенность, которую дало бы ему обладание своей матерью. Но чтобы преодолеть барьеры между ним и его желаемой целью, требовалась не только решимость, но также огромнейшая храбрость, чтобы смело встречать лицом к лицу фантомы неизвестного. Эта неустрашимая храбрость являлась высшим качеством Фрейда и его самым драгоценным даром. А откуда еще могла возникнуть у него эта смелость, как не из полнейшей уверенности в любви к нему его матери?
    Сможем ли мы теперь, отталкиваясь от этой точки зрения, подойти ближе к пониманию других характерных черт личности Фрейда? Если успеха можно было достичь в великом поиске истины, то для этого неотъемлемо присущими ему чертами должны были являться абсолютная честность и полнейшая целостность; это вполне очевидно. Но почему ему нужно было оставаться полностью независимым в поиске истины? Ему приходилось не только осуществлять этот поиск в одиночку, но также отражать любые воздействия извне, какими бы очевидно полезными они ни были, как если бы они являлись препятствующими отвлечениями его внимания или даже предназначались для того, чтобы увести его в сторону. Это находится в соответствии с чертой недоверия в его натуре; в своем жизненно важном поиске истины он мог в конечном счете полагаться лишь на самого себя. Однако, если это так, как можно объяснить его противоположное качество, которое он также проявлял временами? Он был склонен верить историям, рассказываемым ему другими людьми, которые, как ему казалось, обладали большей способностью к открытию секретов, чем у него. А что происходило с недоверием Фрейда в такие критические моменты? Должно быть, он верил в то, что кто-либо другой действительно знает ответ на те загадки, которые бессознательно приводили его в замешательство. Но расскажут ли они ему истину? Как часто в более поздние годы Фрейд жаловался на те времена, когда он был «предан» своими друзьями — Брейером, Флиссом, Адлером и Юнгом, — которые давали обещания помогать или даже вдохновлять его в великом поиске и которые затем его оставили. Я думаю, в данном контексте оправданным будет заменить слово «предан» словом «обманут». Так что, в конце концов, ему приходилось искать истину одному.

         Книга третья
    Последний период
    (1919–1939)

    
   
            Глава 26
     Воссоединение (1919–1920)
    
    Годы, последовавшие за первой мировой войной, оказались чрезвычайно трудными. В Вене все пришло в упадок, и жить в ней стало почти невозможно. Однообразной пищи, состоящей из водянистого овощного супа, явно было недостаточно, и от недоедания у Фрейда постоянно болел желудок. Зимы 1918/19 и 1919/20 годов были самыми ужасными, комнаты абсолютно не отапливались и почти не освещались. Нужно было обладать сильным духом, чтобы вынести неподвижное сидение и прием пациентов час за часом при таком ужасном холоде, даже одетым в пальто и теплые перчатки. По вечерам Фрейду приходилось полузамерзшими пальцами писать ответы на пришедшую корреспонденцию, править корректуру новых изданий своих книг и тех журналов, за выпуск которых он нес ответственность. И у него еще каким-то образом хватало энергии для обдумывания новых идей и написания новых работ.
    Эти неизбежные трудности сопровождались и другими проблемами. Прошло много месяцев, прежде чем пришли какие-то известия о старшем сыне Фрейда, который находился в плену в Италии. Долгое время Фрейд был озабочен попытками сына найти работу, другой его сын еще был студентом, и ему пришлось помогать не только им, но также своему зятю в Гамбурге, не считая остальных членов своей семьи и многочисленных друзей. Экономическое положение Австрии было хуже некуда, и перспективы на будущее — такими же темными. Финансовое положение Фрейда внушало тревогу, а будущее казалось еще более ненадежным. Его заработки не могли угнаться за постоянным ростом цен, и он был вынужден жить на свои сбережения. В октябре 1919 года он подсчитал, что подобное положение сможет продолжаться еще полтора года, но этот расчет базировался на оптимистическом предположении, что инфляция не будет возрастать. В действительности же он потерял все свои сбережения в 150 000 крон (что тогда равнялось 6000 фунтов), и, таким образом, у него не осталось ничего, чтобы обеспечить свою старость. Но более всего его заботило будущее жены, в том случае если она его переживет — как это и случилось. Фрейд застраховал свою жизнь на ее имя на 100 000 крон (4000 фунтов). Он успокоился в этом отношении, но из-за инфляции этой суммы вскоре оказалось недостаточно даже для того, чтобы заплатить извозчику.
    Вскоре стало очевидно, что единственной надеждой избежать банкротства могут стать американские или английские пациенты, которые будут платить валютой своих стран, почти что не затронутой инфляцией. В начале октября 1919 года британский врач Дэвид Форсайт приехал на семь недель в Вену с целью изучения психоанализа. Фрейд тепло его принял, как первую ласточку, кроме того, этот человек произвел на него значительное впечатление. Затем, в ноябре этого года, я убедил одного американского дантиста, который искал моей помощи, не пугаться суровой жизни в Вене и попробовать лечиться там. Он должен был платить вдвое меньшую плату, пять долларов, но Фрейд заметил, что этот пациент вполне законно платит лишь половину гонорара, так как является американцем только наполовину, а наполовину — венгерским евреем. В марте следующего года я послал к нему англичанина, который платил гинею за визит. Фрейд писал мне, что без этих двух пациентов ему не удалось бы свести концы с концами. Он спрашивал Ференци: «Что со мной случится, если Джонс не сможет больше присылать ко мне пациентов?» Однако к концу года поток пациентов стал непрерывным. Начинающие аналитики из Англии, а позднее из Америки приезжали изучать его технику. Однако для Фрейда трудность заключалась в том, что он плохо понимал акценты, и жаловался, что у его новых пациентов плохая дикция, в то время как он привык к отчетливой речи, обычной для жителей континента. После шести часов напряженных усилий он чувствовал себя полностью измученным.
    Несмотря на несколько предложений, он ни на минуту серьезно не задумывался об эмиграции. Отвечая на мое предложение о переезде в Англию, Фрейд сказал, как и позднее, в 1938 году: «Я останусь на своем посту до тех пор, пока это находится в пределах возможного». Однако как раз перед этим его явно увлекала мысль об Англии как о последнем прибежище, так как он написал Эйтингону: «Сегодня я нанял преподавателя, чтобы улучшить свой английский. Ситуация здесь безнадежная и, без сомнения, будет оставаться такой же. Мне кажется, что к тому времени, когда я истрачу свои последние сбережения, Англия разрешит приезжать своим бывшим врагам, то есть примерно месяцев через восемнадцать. Два моих брата уже покоятся в английской земле; возможно, в ней окажется место и для меня». В конце концов так и случилось. Бурные события, которые пронеслись над Европой в последние два года, а особенно те, которые затронули Австрию, вызвали у Фрейда настроение безнадежной, но жизнерадостной покорности судьбе. Нижеследующие отрывки приводятся из его писем, написанных в течение двух недель одно за другим. В одном из первых писем, которые я получил после войны, он писал: «Вы не услышите каких-нибудь жалоб. Я по-прежнему остался честным и не считаю себя ответственным за какую-либо часть мировой бессмыслицы». В это же время он написал Ференци, который рассчитывал на некоторое официальное признание в Будапеште, следующее: «Сохраняйте сдержанность. Мы не подходим для какого-либо вида официального существования и нуждаемся в независимости во всех отношениях. Возможно, у нас есть основание сказать, что Бог оберегает нас от наших друзей. До сих пор мы успешно справлялись с нашими врагами. Более того, есть такая вещь, как будущее, в котором мы снова займем некоторое место. Мы остаемся и должны оставаться вдали от какой-либо тенденциозности, кроме единственной цели исследования и помощи». Примерно в это же самое время он писал мне:
    
     Я не могу припомнить такого времени в своей жизни, когда мои перспективы на будущее оказывались бы столь мрачными, или, если такое время ранее и случалось, я был моложе, и меня не беспокоили болезни начинающейся старости. Я знаю, что Вы переживаете сейчас тяжелое время и неприятные события, и очень сожалею, что не могу сообщить ничего лучшего или предложить какого-либо утешения. Когда мы встретимся, что, как я надеюсь, случится в этом году, Вы найдете меня по-прежнему твердым и готовым к любой неожиданности, но это относится только к проявлению чувств, мое суждение склоняется в сторону пессимизма… Мы живем в плохое время, но наука обладает могучей силой, чтобы сделать человека упрямым. Примите мои наилучшие пожелания и пришлите более приятные известия Вашему старому другу Фрейду.
    
    Сын Эли Бернайса, Эдвард, делал в эти годы все возможное, чтобы содействовать интересам Фрейда в Америке. Когда он находился в Париже в начале 1919 года, ему удалось переправить оттуда в Вену коробку гаванских сигар через главу миссии, изучающей положение дел в Вене; он знал, что никакой другой подарок не будет столь желанным для Фрейда (его дяди), который уже несколько лет не пробовал хорошей сигары. В ответ Фрейд послал ему экземпляр своей книги «Лекции по введению в психоанализ»,  и Эдвард незамедлительно предложил устроить ее перевод, на что Фрейд сразу же согласился. Когда я увидел Фрейда в октябре следующего года, я рассказал ему о нашем плане выпустить книгу в английском переводе и о том, что будет трудно найти английского издателя, если права на перевод уже переданы американцам. Фрейд сразу же телеграфировал в Нью-Йорк, чтобы остановить публикацию, но было уже слишком поздно. Эдвард Бернайс не терял времени даром, заполучив для работы над переводом большое количество выпускников Колумбийского университета и подписав контракт с издательством «Бонн энд Ливеррайт» на выпуск книги, которая появилась следующей весной под заголовком «Общее введение в психоанализ».  Фрейд выражал недовольство многочисленными ошибками и другими несовершенствами перевода и позднее высказывал сожаление, что санкционировал выход этого издания, несмотря на желанный авторский гонорар, который принесло ему издание книги, когда он находился в стесненных денежных обстоятельствах. Тем временем Джоан Ривьер сделала тщательный перевод, который появился в 1922 году с более точным заглавием «Лекции по введению в психоанализ». 
    Не одни только стесненные финансовые обстоятельства помешали Фрейду оставить Вену летом, когда в этом ощущалась явная потребность. 15 июля 1919 года он вместе с Минной Бернайс отправился в Бад-Гастейн, они оба нуждались в отдыхе. Жена не могла сопровождать Фрейда, так как лечилась в санатории, расположенном около Зальцбурга, от осложнений после воспаления легких, которое началось у нее за два месяца до поездки Фрейда. 9 сентября Фрейд отправился в тяжелую по тем временам поездку в Гамбург, через Мюнхен, чтобы повидать свою дочь Софию, — как оказалось, в последний раз; она умерла всего четыре месяца спустя. Он возвратился 24 сентября в Вену, куда вскоре приехал и я, — это была наша первая встреча за последние почти пять лет.
    События конца войны заставили Фрейда обратиться к внешнему миру, от которого он в течение многих лет был почти полностью изолирован. Неясное положение дел в Вене, отделение Австрии от Венгрии, которую он лишь недавно провозгласил как наиболее многообещающий центр психоанализа, и чрезвычайная трудность в поддержании связи с Ференци, живущим там, пробудили у него сильное желание получить достоверные сведения о том, какой успех имела его деятельность в более отдаленных странах; его желание еще более возросло вследствие тех благоприятных отчетов, которые я смог прислать ему из-за границы.
    Фрейд определенно нуждался в радостных известиях, так как профессиональное отношение к его работе в Австрии и Германии оставалось таким же враждебным, как и прежде. Альфред Э. Хохе на собраниях немецких неврологов в 1919, 1920 и 1921 годах не переставая выступал против Фрейда и его теорий. По его словам, они являлись «непозволительным мистицизмом под научным прикрытием». Эрнст Кречмер пользовался аналогичным языком.
    В первые годы после мировой войны в интеллектуальных кругах Англии было много разговоров о Фрейде и его теориях. На деле существовала мода на учение Фрейда, которая, без сомнения, была неприятна для людей, серьезно изучающих его теории, и мы сделали все, что было в наших силах, чтобы оградить свою научную работу, — пусть даже нас называли сектантами или живущими под колпаком. В феврале 1919 года было реорганизовано Британское психоаналитическое общество, в котором насчитывалось двадцать членов. Британское психологическое общество также подверглось значительным изменениям; Дж. С. Флюгель являлся секретарем, а я — председателем совета, который производил реорганизацию. Одним из результатов этих изменений стало основание особого медицинского отдела, который впоследствии оказался бесценным форумом для обсуждения наших идей с другими медицинскими психологами. Для возрастания престижа этого отдела мы избрали В. Х. Р. Риверса, видного антрополога, первым президентом, однако последующие семь президентов этого отдела являлись психоаналитиками.
    Хотя Фрейд и я были в равной степени заинтересованы в возобновлении личных контактов, трудности, лежащие на пути к этому, были почти непреодолимыми. Власти вели себя так, как будто существовала огромная опасность немедленного возобновления войны с Германией, что на самом деле произошло лишь через двадцать лет, и питали чрезмерные подозрения к каждому человеку, желающему поехать за границу. С французскими властями вести дела оказалось еще труднее. Тем не менее я приехал в Берн 15 марта 1919 года и встретил там Отто Ранка. Два дни спустя прибыл Ганс Захс. За месяц до этого Захс написал Фрейду из Давоса о своем решении сменить профессию адвоката и стать практикующим психоаналитиком. Шансы на какой-либо успех в его прежней должности в Вене в свете общего упадка, царящего в ней, были в высшей степени туманными.
    Я был изумлен теми заметными изменениями, которые произошли с Ранком за годы войны. В последний раз я видел его худощавым юношей, робким и почтительным, имеющим явно выраженную привычку пристукивать каблуками и кланяться. Теперь передо мной стоял жилистый, выносливый мужчина, с властными манерами, который первым делом положил на стол огромный револьвер. Я спросил его, зачем он ему нужен, на что Ранк бесстрастно ответил: «На всякий случай». Как удалось ему пронести этот револьвер через таможенный досмотр? Когда чиновник показал на его оттопыренный карман, Ранк спокойно ответил: «Хлеб». Такое изменение в личности Ранка совпало с возобновлением его работы в Вене после войны и, должно быть, явилось гипоманиакальной реакцией на три сильных приступа меланхолии, которые он пережил, находясь в Кракове.
    Будапештский друг Ференци и Фрейда Игнотус являлся главой венгерской делегации в Берне, которая тщетно искала контакта с властями Антанты. За день до моего прощания с ним мы получили известия о революции большевиков под руководством Белы Куна в Венгрии, что сразу же упразднило делегацию Игнотуса. Это политическое изменение повлияло и на Фрейда. В течение пяти месяцев было почти невозможно получить хоть какую-то весточку от Ференци, что стало для Фрейда источником значительного беспокойства. Затем большевики, которые пока еще не открыли, что психоанализ является буржуазным отклонением и что капиталисты противопоставили Фрейда Марксу, до некоторой степени благосклонно относились к психоанализу и назначили Ференци первым университетским профессором психоанализа. Шандор Радо пользовался некоторым влиянием у новых властей, и именно с его помощью удалось такое назначение Ференци; Рохейм был избран профессором антропологии двумя неделями раньше.
    Ференци пришлось довольно дорого заплатить за такое неосмотрительное принятие почестей. В августе в Будапешт вошли румыны, реакционный режим, который они поддерживали, был яростно антисемитским, и в течение долгого времени Ференци боялся показаться на улице. К большому огорчению Ференци, его даже исключили из общества медиков Будапешта, а тот факт, что только он мог вести переговоры с властями о фонде фон Фройнда, оказался для него роковым препятствием.
    22 марта, после того как прожили пару дней в Люцерне, мы втроем отправились в Цюрих и 24 марта 1919 года обратились к Швейцарскому психоаналитическому объединению, вновь созданному на месте довоенного общества, возглавляемого Юнгом. Совет нового общества состоял из Людвига Бинсвангера, Ф. Мореля, Эмиля Оберхольцера, Оскара Пфистера и Германа Роршаха.
    Мне еще раз удалось приехать в Швейцарию в августе вместе со своим помощником Эриком Хиллером. Мы встретили Захса в Базеле 25 августа. Не было и речи о том, чтобы попытаться получить разрешение на поездку в Германию, где отдыхал Фрейд, но с австрийским послом в Берне мне больше повезло. В своей бесстрастной аристократической манере он выразил удивление, что кто-либо может желать поехать в такое несчастливое и унылое место, как Вена, но добавил: «Это дело вкуса». Каких-либо возражений не встретила эта поездка и у швейцарских властей. Поэтому мы с Хиллером отправились туда. Нам не потребовалось много времени, чтобы убедиться в справедливости намеков Фрейда на несчастное положение его страны. Голодающие и оборванные чиновники сами по себе являлись достаточным доказательством этому, я также никогда не забуду тщетные усилия истощенных собак, пытающихся доползти до пищи, которую я им бросил. Мы были первыми штатскими иностранцами, приехавшими в Вену после войны, и нас радостно встретили в гостинице «Регина», в которой всегда останавливались приезжавшие аналитики.
    Я нашел Фрейда осунувшимся и более худым, чем до войны; он никогда больше не вернул себе свою былую плотную фигуру. Но его ум остался ничуть не менее проницательным. Он был таким же жизнерадостным и искренне дружелюбным, как и всегда, так что трудно было даже представить себе, что мы не видели друг друга почти шесть лет. Мы недолго пробыли вдвоем в комнате, как в нее ворвался Ференци и, к моему удивлению, экспансивно расцеловал нас обоих в щеки. Он не видел Фрейда больше года. У нас у всех была масса новостей о том, что происходило с каждым из нас за все эти годы. Конечно, в нашем разговоре присутствовали комментарии об изменениях, произошедших в европейской ситуации, и Фрейд удивил меня, сказав, что недавно беседовал с одним пылким коммунистом и оказался наполовину обращен в большевистскую веру — ему было сказано, что в результате нескольких лет несчастий и хаоса большевизм придет к власти и что за этим последуют вечный мир, процветание и счастье. Фрейд сказал: «Я ответил ему, что верю первой половине того, о чем он говорит».
    Фрейд высказал много резких слов о президенте Вильсоне, мечта которого о дружественной Европе, основанной на справедливости, быстро становилась иллюзией. Когда я указал на то, насколько сложными являются действующие силы по подготовке мирного урегулирования, и что мир не может диктоваться одним-единственным человеком, он ответил: «Тогда ему не следовало давать все эти обещания».
    Для Фрейда было очевидно, что «центр тяжести психоанализа» приходится сместить на Запад. Поэтому он предложил Ференци, чтобы тот передал мне свое президентство в Международном объединении, на которое его избрал конгресс в Будапеште во время войны. Ференци любезно согласился на это, но в последующие годы то, что его никогда более не просили выступать в этой должности, стало для него источником сильного огорчения. Позднее у меня имелось много причин, чтобы считать, что он испытывал по отношению ко мне иррациональную недоброжелательность за то, что я его заменил. По случаю передачи полномочий Фрейд заметил: «Следует надеяться, что в этот раз мы нашли нужного человека на эту должность», явно намекая на то, что мое пребывание на этом посту будет длительным. К сожалению, с моей точки зрения, позднее бывали случаи, когда он больше не придерживался такого мнения.
    Во время нашей встречи в Вене Фрейд предложил пригласить Эйтингона в наш конфиденциальный комитет. Мы сразу же согласились с этим предложением и направили Абрахама заручиться согласием Эйтингона; обязательное вручение отличительного кольца состоялось несколько месяцев спустя. В мае 1920 года Фрейд подарил своей дочери Анне подобное кольцо; кроме нее из женщин такой чести были удостоены Лу Саломе, Мари Бонапарт и моя жена.
    В октябре 1919 года Фрейду присвоили звание профессора университета, которое он назвал «пустым титулом», так как оно не давало права занимать место в совете факультета. Но, к счастью, этот титул не влек за собой каких-либо особых преподавательских обязанностей.
    В первый месяц 1920 года судьба нанесла Фрейду два тяжелых удара: к первому он был подготовлен, хотя не мог с ним смириться, второй явился абсолютно неожиданным. Первым ударом стала смерть Антона фон Фройнда. После операции по поводу саркомы, которую он перенес в возрасте 39 лет, у фон Фройнда развился сильный невроз, от которого Фрейд успешно лечил его в 1918–1919 годах. Но в марте 1919 года появились подозрительные признаки саркомы в нижней части живота, и несколько месяцев надежды на его выздоровление сменялись у его друзей опасениями, и наоборот. Однако очередная предварительная операция, вне всякого сомнения, подтвердила зловещий диагноз, состояние его быстро ухудшалось. В декабре Абрахам спросил Фрейда, известно ли фон Фройнду о приближающемся конце, чтобы знать, какие выражения можно употреблять в письмах к нему. Фрейд ответил, что фон Фройнд знает все и даже приказал, чтобы кольцо, подаренное Фрейдом, было возвращено ему после его смерти, чтобы передать это кольцо Эйтингону. Однако после смерти фон Фройнда его вдова предъявила права на это кольцо, так что Фрейду пришлось отдать Эйтингону свое собственное кольцо, которое он до этого носил. Фрейд посещал умирающего каждый день и делал все возможное, что было в его силах, чтобы его утешить. Конец наступил 20 января 1920 года, и Фрейд заметил, что фон Фройнд умер героически, без какого-либо проклятия психоанализу. Фрейд особенно сильно его любил, и его смерть оказалась тяжелым ударом; он сказал мне, что смерть Фройнда сыграла существенную роль в его старении.
    Всего три дня спустя, в тот самый вечер, когда похоронили Фройнда, пришло известие о серьезной болезни прекрасной дочери Фрейда Софии, которую они с Мартой называли «воскресное дитя». У нее было воспаление легких, столь частое в этом году. Из Вены в Германию не ходил ни один поезд, поэтому у родителей не было никакой возможности поехать к ней. Два дня спустя, 25 января, телеграмма сообщила о ее смерти. Ей было всего 26 лет, она обладала прекрасным здоровьем и была счастлива. После ее смерти остались двое детей, одному из которых было всего 13 месяцев от роду. Известие о ее смерти явилось громом среди ясного неба. На следующий день Фрейд написал мне: «Бедный или счастливый Антон Фройнд был похоронен в прошедший четверг, 22 числа этого месяца. Очень огорчен, услышав о том, что теперь на очереди Ваш отец, но нам всем придется умереть, и я хотел бы знать, когда наступит мой черед. Вчера я пережил такое, что заставляет меня желать, чтобы мой черед не заставил себя долго ждать». Сообщая Ференци о смерти своей дочери, он добавил: «Как отнеслись к этому мы? Моя жена полностью ошеломлена. Мне кажется, la seance continue. Но для одной недели многовато». Стоицизм Фрейда мог скрывать глубокие, однако контролируемые эмоции. Немного позднее он написал несколько строк Эйтингону, в которых описал свою реакцию: «Я не знаю, что еще можно сказать по этому случаю. Это настолько парализующее событие, что оно не может возбудить каких-либо задних мыслей, если человек не является верующим и, таким образом, избавлен от конфликтов, сопутствующих такому событию. Тупая необходимость, молчаливая покорность».
    Ференци был очень обеспокоен последствиями этого страшного удара. Фрейд успокоил его следующими патетическими строками:
    
     Не тревожьтесь обо мне. Я такой же, как и прежде, за исключением чуть большей усталости. Это фатальное событие, несмотря на всю его тягость, не смогло изменить моего отношения к жизни. Годами я был готов к потере своих сыновей теперь подошел черед моей дочери. Так как я абсолютно неверующий, нет кого-либо, кого я мог бы обвинить, и я знаю, что нет никого, кому я мог бы высказать какую-либо жалобу. «Размеренный порядок на ученьях» и «прекрасная, радостная привычка жить и действовать» присмотрят за тем, чтобы все шло как и прежде. Глубоко внутри я ощущаю глубокую рану нарциссизму, которой не суждено зажить. Моя жена и Анна страшно потрясены более по-человечески.
    
    Когда пару недель спустя я сообщил Фрейду о смерти своего отца, он ответил: «Итак, Вашему отцу не пришлось испытать, как его медленно поедает рак, как это случилось с бедным Фройндом. Какой счастливый случай. Однако вскоре Вы поймете, как повлияет на Вас эта смерть. Я был примерно в Вашем возрасте, когда умер мой отец (43 года), и это событие перевернуло мне душу».
    Однако жизнь должна была продолжаться. Следующим событием, заинтересовавшим Фрейда, стало открытие берлинской поликлиники 14 февраля 1920 года. Это, по его мнению, делало Берлин главным психоаналитическим центром. Ее открытие стало возможным благодаря щедрости Эйтингона, а проект здания Эрнста Фрейда вызвал общее одобрение. В этом здании, естественно, располагалась исследовательская библиотека, строились планы о превращении ее в школу по подготовке психоаналитиков; это была первая (и в течение долгого времени) самая знаменитая поликлиника подобного типа. Летом из Швейцарии в Берлин для помощи в обучении приехал Ганс Захс, а вскоре к нему присоединился Теодор Райк из Вены.
    Естественно, члены Венского общества хотели последовать этому примеру, и было предложено основать подобную клинику в отделении больницы общего профиля. Фрейд, однако, энергично выступал против этой идеи. Он сказал Абрахаму, что не сможет уделять этой клинике свое время и не знает кого-либо в Венском обществе, кому он мог бы доверить руководство этой клиникой. Однако Ференци он признался, что, по его мнению, Вена не является подходящим местом для психоаналитического центра, поэтому она не годится для строительства такой клиники. Тем не менее потребность в ней была неоспоримой, и клиника, которой было дано название «Амбулатория», открылась 22 мая 1922 года.
    Время от времени Фрейд обменивался письмами с Хэвлоком Эллисом и чаете посылал ему экземпляры своих книг. Но ему не понравилась работа, которую Эллис написал во время войны, хотя она только теперь попала в его поле зрения. В ней Эллис утверждал, что Фрейд является артистом, а не ученым; Фрейд назвал такое утверждение «крайне сублимированной формой сопротивления». В письме ко мне он отозвался об эссе Эллиса как о «наиболее утонченной и приятной форме сопротивления, в которой его назвали великим артистом для того, чтобы опровергнуть обоснованность наших научных утверждений».
    В конце войны поступало много серьезных жалоб на грубое, даже жестокое обращение военных врачей при лечении военных неврозов, особенно в психиатрическом отделении венской больницы общего профиля, директором которой был профессор Юлиус Вагнер-Яурегг. В начале 1920 года австрийские власти создали особую комиссию для расследования этого вопроса и пригласили Фрейда и Эмиля Райманна (ассистента Вагнера-Яурегга) для составления и представления на рассмотрение комиссии докладной записки на тему о методах лечения пациентов в этом отделении. Помимо всего прочего, это являлось свидетельством научного авторитета, которым в то время обладал Фрейд в глазах властей в Вене. Его отчет был озаглавлен «Докладная записка о лечении электричеством военных неврозов».
    Фрейд начал с замечания о различиях во взглядах, существующих среди медиков, о природе травматических неврозов, последовавших за железнодорожными и другими авариями. Некоторые медики придерживались мнения, что эти неврозы обусловлены непосредственными повреждениями нервной системы при аварии, даже когда эти повреждения явно не обнаружены; другие врачи считали, что это чистейшие функциональные расстройства при неповрежденной нервной ткани. Переживания на войне, особенно случаи военных неврозов, возникших далеко от фронта, без какой-либо физической травмы, например в результате бомбежки, решили этот вопрос в пользу второй точки зрения.
    Психоанализ позволял заключить, что все неврозы восходят к эмоциональным конфликтам, по крайней мере, непосредственную причину военных неврозов видеть в конфликте между влечением к самосохранению, то есть потребностью избегать опасностей войны, и различными мотивами, которые не разрешают индивиду открыто признаться в этом, — чувство долга, привычка к подчинению приказам и т. д. Терапия, которая была разработана для лечения таких случаев сперва в немецкой армии, заключалась в применении электричества в таких дозах, что процедуры вызывали реакцию более негативную, чем мысль о возвращении на фронт. «Что касается использования этого метода в венских клиниках, лично я убежден, что профессор Вагнер-Яурегг никогда не позволил бы интенсифицировать такое лечение до уровня жестокости. Я не могу утверждать того же про других врачей, которых я не знаю. Психологическое образование врачей является в целом абсолютно недостаточным, и многие из них вполне могли забыть, что большинство пациентов, с которыми они обращались как с симулянтами, в действительности не являлись таковыми…
    Великолепные первоначальные успехи лечения сильным электрическим шоком впоследствии оказались непродолжительными. С пациентом, которого приводили в норму и снова посылали на фронт, могла повториться та же самая история, и он мог заболеть этим же расстройством, посредством которого он, по крайней мере, выигрывал время и избегал непосредственной опасности. Когда он снова находился на передовой, страх электрических шоков уменьшался, так же как во время лечения снижался его страх перед действительной службой. Далее, ослабление духа народа и растущее нежелание продолжать войну ощущались все сильнее и сильнее, так что это лечение начало терять свою эффективность. В этих обстоятельствах некоторые врачи поддались характерному немецкому побуждению достигать своих целей совершенно безжалостными средствами. Произошло нечто, чего ни в коем случае не должно было быть: сила электрических шоков, так же как и жестокость лечения в других отношениях, возросла до невыносимого предела для того, чтобы лишить военных невротиков тех преимуществ, которые они получали от своих болезней. Никогда не оспаривался тот факт, что в немецких клиниках во время лечения имели место смертельные случаи, так же как и самоубийства, совершаемые в результате такого лечения. Однако у меня нет каких-либо сведений о том, что венские клиники также прошли через эту фазу терапии».
    По мнению Фрейда, примеры чистой симуляции встречались не так часто. То, что он оказался прав в своем суждении, подтвердилось последующими исследованиями. Но большинство военных врачей определенно придерживались другого мнения. Даже Вагнер-Яурегг, который применял сравнительно слабый электрошок в случаях физических симптомов, таких, как страхи, записал в автобиографии: «Если бы все симулянты, которых я лечил в своей клинике, часто довольно жестокими мерами, предстали как мои обвинители, получился бы впечатляющий судебный процесс». К счастью для него, как он заметил, большинство из его прежних пациентов были разбросаны по всей бывшей Австро-Венгерской империи и не могли присутствовать, так что, в конце концов, комиссия решила этот вопрос в его пользу.
    Фрейд был поставлен перед неприятной задачей давать показания перед комиссией, занимающейся расследованием жалоб на лечение военных неврозов. Эти жалобы сосредоточились на профессоре Вагнере-Яурегге, человеке, который в конечном счете нес ответственность за лечение. Фрейд сказал, что он намеревается, насколько это возможно, быть снисходительным к Вагнеру-Яуреггу, так как последний не являлся лично ответственным за что-либо из происшедшего. На собрании 15 октября присутствовали все венские неврологи и психиатры, приглашены были также представители прессы. Вначале Фрейд зачитал докладную записку, которую он составил восемью месяцами раньше, а затем высказал свою точку зрения спокойно и объективно. Вагнер-Яурегг утверждал, что все пациенты с военными неврозами попросту являются симулянтами и что он обладает гораздо более богатым опытом в обращении с ними, чем Фрейд, к которому никогда не попадали подобные больные. Фрейд сказал, что не может согласиться с таким мнением, поскольку все невротики в определенном смысле являются симулянтами, но только бессознательными симулянтами; между этими двумя точками зрения существует значительное различие. Фрейд также согласился, что в военное время трудно было применять психоанализ в таких случаях, но утверждал, что знание психоаналитических принципов оказалось бы более полезным, чем электрическая терапия. Он также указал на противоречие между обязанностью врача всегда ставить на первое место интересы своего пациента и требованием военных властей, чтобы врач главным образом был озабочен возвращением больного к военным обязанностям. За этим выступлением последовала горячая дискуссия, во время которой все члены комиссии яростно высказывались против мнения Фрейда, резко выражая свое недоверие психоанализу. Фрейд сказал впоследствии, что это собрание лишь подтвердило его мнение о неискренности и отвратительности венских психиатров.
    Примерно в это время Фрейд узнал о слухе, который был широко распространен в Америке во время войны, относительно того, что тяжелые условия жизни в Вене побудили его к самоубийству. Фрейд сказал, что не может рассматривать этот слух как выражение сочувствия к нему.
    В июле 1920 года Эйтингон договорился с венским скульптором Паулем Кёнигсбергером о том, что тот сделает бюст Фрейда. Фрейд был чрезмерно загружен работой в это время, но ни в чем не мог отказать Эйтингону. Фрейд предполагал, что скульптор будет раздражать его, но тот завоевал его расположение, и Фрейд считал его очень умелым. Фрейд и его семья остались довольны результатом: «Этот бюст производит впечатление головы Брута, с довольно ошеломляющим эффектом». Члены комитета собрали деньги, чтобы купить оригинал бюста в качестве подарка к 65-летию Фрейда. После этого бюст нашел пристанище в доме Фрейда как «призрачный, угрожающий бронзовый мой двойник». Но Фрейд жаловался, что его обманули. «На самом деле, я думал, что Эйтингон хочет иметь этот бюст у себя; в противном случае я не стал бы сидеть перед скульптором в прошлом году».
    Как только окончилась война, мы начали размышлять о созыве следующего Международного конгресса. Очевидным местом для проведения такого конгресса представлялась нам нейтральная страна, и Голландия была предпочтительнее Швейцарии из-за больших трудностей путешествия через Францию. Весной 1919 года я надеялся, что нам удастся провести конгресс осенью, но уже первые приготовления показали нереальность осуществления этого намерения.
    Шестой Международный психоаналитический конгресс открылся 8 сентября 1920 года и продолжался четыре дня. Из 62 членов, присутствующих на этом конгрессе, двое прибыли из Америки (Дориан Фейгенбаум и Вильям Стерн), семеро — из Австрии, пятнадцать — из Англии, одиннадцать — из Германии (включая Георга Гроддека), шестнадцать — из Голландии (включая Г. Елгерсма и ван Рентергейма), трое — из Венгрии (включая Мелани Кляйн), один — из Польши и семеро — из Швейцарии. Среди 57 гостей, также присутствующих на этом конгрессе, были Анна Фрейд, Джеймс Гловер и Джон Рикман.
    Фрейд зачитал работу, озаглавленную «Дополнения к теории сновидений». Он сделал три дополнения. Первое относилось к расширению его теории исполнения желаний в сновидениях до включения в такое исполнение тех желаний, которые проистекали не от поиска удовольствия бессознательным, а от тенденций самонаказания со стороны сознания. Такие более тревожные переживания в сновидениях, которые теперь включались в его теорию сновидений, оказывались простым повторением в сновидении травматического переживания; это явилось одним из тех соображений, которые в то время вели его к постулированию «навязчивого повторения» в дополнение к его известному принципу удовольствия. Третьим дополнением стало отвержение Фрейдом разнообразных недавних попыток различать в сновидениях «проспективную тенденцию», которые, как он утверждал, происходят из-за путаницы между явным содержанием и скрытыми мыслями сновидений.
    На конгрессе были представлены также работы Абрахама «Проявления женского комплекса кастрации» и Ференци «Дальнейшее развитие активной терапии в психоанализе». Рохейм произнес на английском удивительную импровизированную речь об австралийском тотемизме.
    Этот конгресс оказался во всех отношениях успешным, воссоединив работающих в области психоанализа людей, которые в течение нескольких лет не имели контакта друг с другом. Фрейд писал впоследствии, что он «гордится этим конгрессом». Общее одобрение вызвал также тот факт, что конгресс стал первым послевоенным событием, когда ученые из враждующих стран собрались в целях научного сотрудничества. Воспользовавшись конгрессом в Гааге, мы предприняли шаги к дальнейшей консолидации внутренней структуры нашего комитета, который впервые встретился там в полном составе. Мы решили заменить, по крайней мере частично, нерегулярную переписку между его членами регулярными «письмами по кругу», которые будут получать члены комитета и которые будут держать нас в курсе изменяющихся текущих событий и планов. Вначале мы получали такие письма еженедельно, но время от времени этот срок колебался в пределах от десяти дней до двух недель. Однако это не означало отмену личной переписки, особенно с самим Фрейдом.
    В октябре 1920 года Фрейд, обрадованный появлением американских периодических изданий, послал своему племяннику письмо, в котором выразил желание написать четыре статьи для достойного журнала в Нью-Йорке. Эти статьи будут общедоступны; первой статье он намеревался дать заголовок «Не используйте психоанализ в целях полемики». Бернайс сразу же обратился с этим проектом в журнал «Космополитэн магазин»,  Фрейду было предложено за первую статью 1000 долларов и, если он будет иметь успех, напечатать другие статьи. Однако в противовес тематике Фрейда ему были предложены другие темы, такие, как «Роль жены в доме», «Роль мужа в доме» и т. д. Фрейд был разъярен. То, что статьи, написанные «высокоуважаемым автором», могут быть приняты в зависимости от вкуса обычной публики и что ему диктуют темы, которых он должен придерживаться, оскорбило его гордость и достоинство. «Если бы в начале своей карьеры я принимал в расчет соображения, которые влияют на твоего редактора, то я абсолютно уверен, что никогда не стал бы известен ни в Европе, ни в Америке». Он послал резкое письмо с отказом Эдварду Бернайсу, но я могу предположить, что его негодование частично проистекало от легкого чувства стыда за то, что он опустился ниже своих обычных стандартов, думая зарабатывать деньги посредством написания популярных статей. Это был единственный случай в его жизни.
    Месяц спустя Бернайс прислал ему телеграмму, что некая группа в Нью-Йорке гарантирует ему 10 000 долларов, если он проведет в Нью-Йорке шесть месяцев, принимая пациентов по утрам и читая лекции днем. В ответной телеграмме он просто написал: «Не согласен», а за ней последовало длинное письмо, которое является шедевром деловой проницательности. Фрейд детально подсчитал свои расходы, включая сюда возрастание подоходных налогов и т. д., и заключил, что он вернется в Вену изможденным и более бедным, чем до поездки; пункт насчет чтения лекций на английском был решающим.
    Позднее в 1920 году в финансовом положении Фрейда наметились признаки восстановления. К ноябрю он уже имел две трети своего довоенного дохода. У него даже скопилось небольшое количество иностранной валюты. Он попросил меня летом открыть на мое имя счет в датском банке, куда он мог бы переводить по почте часть своего гонорара за прием иностранных пациентов.
    В середине января 1919 года в Вене было основано издательство, которому суждено было сыграть большую роль в жизни Фрейда, — «Internationaler Psychoanatytischei Verlag».  Его директорами стали Фрейд, Ференци, фон Фройнд и Ранк. В сентябре я занял место фон Фройнда, который медленно умирал, а в 1921 году одним из директоров этого издательства стал также Эйтингон. Ранка назначили управляющим, ассистентом которого вскоре стал Райк. Первая книга, выпущенная этим издательством, — «Психоанализ и военные неврозы»  — была написана Абрахамом, Ференци, Эрнстом Зиммелем и мною в мае 1919 года.
    Заинтересованность Фрейда благосостоянием «Verlag»  главным образом, являлась выражением его огромного желания независимости. Мысль о том, что он сможет издавать те книги, которые хочет и когда захочет, обладала яркой привлекательностьк для этой стороны его натуры. Собственное издательство делало издание психоаналитических журналов, существование которых находилось под угрозой во время войны более гарантированным. Наконец, нуждающиеся авторы могли быть уверены, что их хорошие работы, печатать которые могли отказаться коммерческие издательства, будут напечатаны. Кроме того, для читающей публики появлялась некоторая гарантия того что книги, выпущенные издательством, при всей их неизбежно различающейся ценно ста, принадлежат к психоаналитической литературе, и таким образом отличать эти публикации от многих других изданий, маскирующихся под этим названием.
    Большинство этих целей было достигнуто, хотя и за счет значительных материальных затрат и отвлечения внимания от научной деятельности. В течение своего двадцатилетнего существования издательство опубликовало около 150 книг, включая пять серий, а также «Собрание сочинений » Фрейда, помимо поддержания пяти психоаналитических журналов. Отделение, которое начало работать в Англии, также опубликовало более 50 томов, многие из которых явились переводами наиболее ценных книг «Verlag».  Самой большой сложностью на всем протяжении деятельности этого издательства являлись финансовые трудности. «Verlag» был  платежеспособным лишь изредка, и постоянно приходилось обращаться к самим психоаналитикам с просьбой о внесении средств на издание того или иного произведения. На протяжении деятельности «Verlag»  Фрейд не только никогда не получал авторских гонораров за печатание своих книг, но и вложил много собственных средств. Финансовые трудности заставили нас отказаться от помощи нуждающимся авторам. Наоборот, мы оказались вынуждены просить их оплачивать часть расходов по изданию их книг, так что у нас они часто оказывались в более худшем положении, чем если бы обратились в коммерческую фирму. Однако, если взвесить все за и против, «Verlag»  следует рассматривать как предприятие, достойное похвалы. Самому Фрейду эта работа хоть и доставила много хлопот, потребовав колоссального личного труда, принесла громадное удовлетворение.
    Несомненным является тот факт, что «Verlag»  никогда не начал бы своего существования или не прожил бы и дня без энергии и поистине удивительных способностей, как редакторских, так и управленческих, с которыми Ранк взялся за решение этой задачи. Прошло четыре года, прежде чем он хоть раз выехал из Вены на отдых, даже в этом случае захватив с собой массу материала для обработки. Пять лет, в течение которых Ранк продолжал работать в таком бешеном темпе, должно быть, оказались одним из факторов его последующего умственного расстройства.
    Фон Фройнд оставил после себя большую сумму денег в качестве особого фонда для поддержки «Verlag»  и других предприятий, которые впоследствии захочет осуществить Фрейд. Эта сумма равнялась 100 000 фунтов стерлингов. С этими деньгами, однако, произошло много событий. Оказалось возможным перевезти лишь около четверти этой суммы, полмиллиона крон, в Вену. Было принято решение хранить половину этой суммы в Вене, а другую переправить в Лондон. Относительно части этих средств Ранк сделал единственный неправильный финансовый расчет за все время, что я его знал. Когда распадалась Австро-Венгерская монархия, приходилось делать выбор между хранением крон в австрийской валюте и переводом их в кроны новой Чехословацкой республики. Ранк рассудил, как и многие другие люди в то время, что новое государство окажется нежизнеспособным, и поэтому хранил деньги в австрийских денежных знаках. В течение нескольких лет инфляция сделала эти деньги ничего не стоящими бумажками, в то время как чешские деньги на деле повысились в цене. Я находился в Вене в тот сентябрь (1919) вместе с Эриком Хиллером, и мы решили переправить контрабандой оставшуюся четверть миллиона крон из Вены в Англию. На таможенном досмотре на границе Австрии нас раздели донага, поэтому для осуществления нашего маневра потребовалась некоторая хитрость. Сначала осмотрели мой чемодан, поэтому я спокойно вытащил пачку банкнот из чемодана Хиллера и переложил ее в свой чемодан, в то время как его чемодан подвергался таможенному досмотру. Однако на следующий день предстояла еще одна проверка обоих чемоданов при отправлении поезда в Швейцарию, поэтому на следующее утро я нанял экипаж и переехал через мост на Рейне, разделяющий эти две страны. На границе Швейцарии мы справедливо могли заявить, что наш багаж уже осматривался, и показать отметку таможенного досмотра. Однако этот подвиг остался невознагражденным, так как через год-другой эти банкноты стоили едва ли дороже той бумаги, на которой они были напечатаны. В то время никто не мог поверить, что какая-либо национальная валюта может полностью обесцениться.
    Большевистский режим в Венгрии, за которым последовала румынская оккупация в августе 1919 года, сводил в то время на нет все усилия переправить в Вену еще какую-либо часть из основного фонда, оставленного фон Фройндом. За красным террором последовал белый террор, с сильной волной антисемитизма, которая, как уже упоминалось ранее, серьезно отразилась на положении Ференци. Тем не менее Ференци, Ранк и фон Фройнд продолжали борьбу, и в конце 1919 года казалось, что существует небольшая надежда на сохранение, по крайней мере, части из этих денег от конфискации. Муниципальные власти придерживались мнения, что щедрый посмертный дар следует использовать в местных филантропических целях и что, во всяком случае, эти деньги не должны покидать страну.
    Ференци оказался вовлеченным в ряд сложных переговоров, но обструкция антисемитских и антипсихологических сил была слишком сильной, и лишь три года спустя была спасена небольшая часть этого ценного фонда. Все это поставило Фрейда и «Verlag» b  неловкое положение, ибо тем временем были взяты довольно обширные финансовые обязательства. Однако Эйтингон, который всегда был надежным помощником, спас положение несколько месяцев спустя, убедив своего симпатичного шурина в Нью-Йорке внести в «Verlag»  щедрую сумму в 5000 долларов.
    С самого начала ощущалась явная потребность расширить наши издательские действия за пределы немецкого языка. Неделю спустя после основания «Verlag» одна  издательская фирма в Берне предложила объединиться с ней путем издания французских переводов работ, публикуемых в Вене.
    В Англии не разрешалось в то время иметь дочерние фирмы из стран, бывших ее врагами в войне, или получение такого разрешения сопровождалось немыслимыми ограничениями, поэтому мне пришлось стать независимым издателем путем основания нами так называемой международной психоаналитической прессы. Она начала свое существование с магазина на Веймаус-стрит, где продавались главным образом немецкие книги, которые нельзя было приобрести иным путем; этим магазином заведовал Эрик Хиллер. Это предприятие продолжалось не более года, после чего мы продали имеющиеся в нем запасы книг за 100 фунтов стерлингов и закрыли магазин. Затем пришел черед сериям Международной психоаналитической библиотеки, из которой я к этому времени закончил подготовку к печати пятидесятого тома; первые два тома появились в 1921 году. После этого, в 1924 году, Лондонский институт пришел к удовлетворительному соглашению с издательством «Хогарт пресс», и начиная с этого времени стали выходить их совместные публикации.
    Главной проблемой в громаднейшем тяжелом труде перевода работ Фрейда являлось постоянное детальное сотрудничество, которое Фрейд сам предложил нам. Мы посылали ему вопрос за вопросом относительно небольших неточностей и двусмысленностей в его толкованиях, делали различные предположения относительно внутренних противоречий и тому подобное. Этот процесс непрерывно продолжался при умелом руководстве Джеймса Стрейчи, с тем достойным внимания результатом, что английский перевод работ Фрейда под заглавием «Стандартное издание»  с редакторской точки зрения заслуживает значительно большего доверия, чем любая немецкая версия.
    Чтобы обеспечить себе помощь в редактировании «Международного журнала психоанализа»  третьего и наиболее важного из наших начинаний, я заручился в Англии поддержкой Дугласа Брайена и Флюгеля. Деликатный вопрос выбора американских редакторов оказался более сложным. После некоторых тактичных маневров окончательный выбор пал на Брилла, Х. В. Фринка и Кларенса Оберндорфа.
    Я, конечно же, с самого начала сообщил о наших планах Бриллу, и он сразу же обещал мне свою сердечную поддержку. В то же самое время он сделал любопытное предложение, чтобы мы образовали англо-американскую психоаналитическую ассоциацию в противовес международному объединению, которое в то время было в основном немецким или, по крайней мере, состояло из людей, говорящих на немецком языке. На ранней стадии войны Брилл был ярым прогерманцем, но, по всей видимости, последующие события заставили его изменить свое мнение. Я с неодобрением отнесся к этому предложению и больше ничего о нем не слышал.
    После этого дружеского письма наступило длительное молчание. Мне хотелось бы открыть наш «Журнал » какой-либо работой Брилла, но настойчивые просьбы, включая три телеграммы, не вызвали какого-либо отклика. Фрейд не имел никаких сообщений от него с начала войны, и спустя некоторое время после окончания войны он стал все больше и больше о нем беспокоиться. Затем Брилл проявил признаки жизни. «Я получил от Брилла перевод „Леонардо“, „Остроумия“ и „Тотема“. Никакого письма». Тем временем, однако, Брилл благородно собрал 1000 долларов для помощи «Verlag».  Для меня не явилось неожиданностью, когда Фрейд написал мне, что «с Бриллом в действительности все в порядке».
    Брилл не присутствовал на Гаагском конгрессе в сентябре 1920 года, но затем его затянувшееся молчание объяснилось. «Я получил от Брилла длинное письмо, нежное, сумасшедшее, в котором ни слова не говорится о присланных мне деньгах, но в котором он объясняет тайну своего поведения. Все это происходило с ним из-за ревности, оскорбленной чувствительности и тому подобного. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы его успокоить». Брилл явно пережил очень тяжелое время, но оно явилось единственным переживанием такого типа в его жизни. После этого случая он всегда оставался таким же лояльным и дружелюбным, как и прежде. Его беспокойство возникло из его уверенности, на деле абсолютно необоснованной, что Фрейд был им недоволен из-за той суровой критики, которой подверглись его переводы работ Фрейда. Фрейд никогда не считал их неудачными, но с этих пор Брилл мудро решил оставить такую работу другим.
    К 1916 году, в середине войны, Фрейд, должно быть, чувствовал, что отдал миру все, что было в его власти, так что ему мало что остается делать, кроме доживания до конца своей жизни. Во время поразительного и почти невероятного взрыва энергии весной 1915 года он в изобилии высказал свои самые глубокие мысли и свои наиболее далеко идущие представления в серии теоретических эссе по метапсихологии, а в следующем году завершил свое многолетнее чтение лекций и исследования публикацией «Лекций по введению в психоанализ». 
    В течение следующих двух лет, казалось, не приходилось ожидать чего-либо нового как в развитии, так и в распространении его доктрин. Однако дальнейшие события — успешный конгресс в Будапеште, основание «Verlag» и  хорошие новости, приходящие из заморских стран, — стимулировали возрождение хорошего настроения Фрейда. В начале 1919 года он сообщил Ференци, что все еще стоит на одном и том же месте в отношении развития научных идей, но всего лишь пару недель спустя мы услышали о некоторых его новых мыслях на тему мазохизма, в правильности которых он был уверен. В марте пришел более длинный отчет о возрождении, которое явно началось этой весной. «Я только что окончил писать работу длиной в 26 страниц на тему развития мазохизма, заглавие которой будет „Ребенка бьют“.  Я начал вторую работу с таинственным заголовком „По ту сторону принципа удовольствия“.  Я не знаю, то ли холодная весна, то ли вегетарианская диета внезапно сделали меня таким продуктивным». Затем, вскоре, он написал: «Сейчас я пишу новое эссе, которое называется „По ту сторону принципа удовольствия “, и полагаюсь на Ваше понимание, которое ни разу не обмануло моих ожиданий. Многое из того, что я в нем высказываю, трудно для понимания, и читатель будет поставлен перед необходимостью получить ровно столько знаний из этого эссе, сколько он сможет из него извлечь. Иногда нет возможности поступать по-другому. Все же я надеюсь, что Вы найдете в нем для себя много интересного».
    В течение двух месяцев был написан первый черновик этого эссе, но Фрейд планировал переписать его во время своего лечения в Бад-Гастейне. Тем временем, однако, он заполнил свой немногие свободные часы перед отъездом перепиской одной своей более ранней работы, которую нашел в своем письменном столе. Это была интересная работа, озаглавленная «Жуткое»,  которую он опубликовал в «Imago»  ближе к концу этого года. Работа над эссе во время отдыха шла медленно, и Фрейд сообщил мне, что не может успешно работать, так как чувствует себя слишком хорошо. Он явно не был удовлетворен этой попыткой и, по всей видимости, отложил работу до следующего лета. В этот промежуток времени он сделал одно из своих значительных описаний, а именно истории случая женского гомосексуализма.
    В мае он сообщил Эйтингону: «В настоящее время я корректирую и дополняю свое эссе „По ту сторону принципа удовольствия“  и считаю, что нахожусь в продуктивной фазе». В июне он написал Ференци, что в этом эссе внезапно возникли «любопытные продолжения», вероятно, в той части, где говорится о потенциальном бессмертии простейших. Он закончил его перед отъездом на летний отдых и впоследствии просил Эйтингона подтвердить, что оно было наполовину готово еще в то время, когда его дочь София находилась в добром здравии; он добавил: «Многие люди будут качать головами по поводу этого эссе». Эта просьба Фрейда была довольно странной и могла бы зародить подозрение в том, не прибегнул ли он к ней из-за своего внутреннего сопротивления тому, что на его новые мысли о смерти оказала влияние депрессия, вызванная потерей дочери, если бы в другом письме, написанном всего две недели спустя после этого несчастного события, он мимоходом не упомянул о том, что ранее писал относительно «влечения к смерти».
    Те поразительные мысли, которые Фрейд высказал в этом эссе относительно жизни и смерти, с его вводной концепцией «влечения к смерти», не только являются абсолютно философскими, но также по своей природе в высшей степени умозрительными. Фрейд лично высказал их как таковые и без какого-либо обоснования, хотя позднее пришел к их абсолютному принятию. Никогда до этого в своей жизни он не писал чего-либо подобного, и это само по себе является предметом величайшего интереса для всякого изучающего его личность. Он часто признавал, что его натуре свойственны умозрительные или даже фантастические черты, которые он в течение многих лет энергично сдерживал. Теперь он ослаблял этот контроль и позволял своим мыслям парить в неизведанном.
    В обращении с такими предельными проблемами, как происхождение жизни и природа смерти, Фрейд проявил такую смелость рассуждения, которая является уникальной по сравнению со всеми другими его работами; ни одна работа, которую он написал когда-либо, не может быть сравнима с этим эссе. Примечательно, что это единственная из работ Фрейда, не получившая большого признания со стороны его последователей.
    Начальным пунктом размышлений Фрейда являлась проблема дуализма души. Во всей психологической работе в результате его обширного опыта им двигала концепция глубокого конфликта, действующего в глубине психики, и, вполне естественно, он хотел понять природу этих противоборствующих сил. В течение первых двадцати или около того лет своей деятельности Фрейд удовлетворялся утверждением о том, что границами душевного конфликта являются эротические импульсы, происходящие из того, что биологи называют инстинктом продолжения рода, с одной стороны, и импульсами Я, заметную роль в которых играет влечение к самосохранению, — с другой. Такая формулировка была в основе своей разрушена в 1914 году, когда убедительные причины вынудили его постулировать концепцию нарциссизма, куда, как он понимал, следует включить инстинкт самосохранения. Поэтому единственным видимым в то время конфликтом был конфликт между нарциссическим и фаллоэротическим импульсами, то есть между двумя формами сексуального влечения. А это абсолютно не удовлетворяло, ибо Фрейд всегда ощущал уверенность, что в психике должно существовать некоторое влечение, предположительно в Я, отличное от сексуального влечения; он временно назвал его «влечением к самосохранению». Это явилось началом концепции нелибидозной части Я, которую можно противопоставить сексуальным влечениям. Примерно в это же время он неоднократно наблюдал какую-то игру, в которую играл его старший внук, а тот снова и снова проделывал действия, которые могли иметь для него лишь неприятное значение, — действия, связанные с отсутствием его матери.
    Фрейд начал свое толкование с пересмотра своего мнения относительно важности принципа получения удовольствия-неудовольствия, который, в соответствии с Фехнером, он до этого рассматривал как удовлетворяющий принципу стабильности, разработанному последним. Согласно этому принципу, основная функция психического аппарата состоит в сохранении количества возбуждения, вызываемого либо инстинктивным, либо внешним возбуждением, на возможно низком уровне. Фрейд использовал термин, предложенный Барбарой Лоу, — «принцип нирваны», применяемый в обоих случаях, являлись ли целью ликвидация или просто уменьшение возбуждения. Этот принцип, казалось, хорошо соответствовал известному Фрейду феномену отреагирования и на самом деле всей его теории исполнения желаний, где импульсы искали удовлетворения, а затем успокаивались. Но к описываемому нами времени он пришел к пониманию того, что соотношение между возросшим возбуждением и неудовольствием и между облегчением и удовольствием не может быть настолько большим, как он до этого предполагал; удовольствие, получаемое вследствие возрастания сексуального напряжения, казалось ужасным опровержением этого правила, а полученный теперь опыт «военных сновидений» казался в такой же степени поразительным.
    Затем Фрейд рассказал о той игре ребенка, о которой мы говорили выше, и отметил любовь детей к повторению игр, историй и так далее, абсолютно независимо от того, являются ли они приятными или нет. Именно это наблюдение заставило его задуматься, не присутствует ли здесь некоторый принцип, независимый от принципа удовольствия-неудовольствия, и он предположил, что в данном случае присутствует новый принцип, который он назвал принципом «навязчивого повторения». Затем он припомнил некоторые явно схожие явления, которые казались соответствующими этой концепции: повторяющиеся сновидения военных невротиков, в которых первоначальная травма повторяется снова и снова; формы поведения человека, приносящие вред ему самому, которые можно проследить на протяжении жизни определенных лиц; склонность многих пациентов во время психоанализа снова и снова воспроизводить неприятные воспоминания детства. Во всех этих случаях нетрудно обнаружить некоторый другой мотив для таких повторений, и действительно, Фрейд предположил несколько таких мотивов. Так, относительно военных сновидений, где шок прорвался через защитный барьер в отсутствие какой-либо подготовки, он заметил, что повторение первоначальной травмы во время сна, сопровождаемое интенсивным беспокойством, может представлять собой попытку подачи предупреждающего «сигнала опасности», отсутствие которого явилось причиной травматического воздействия этого шока. Тем не менее Фрейд считал, что такие сновидения оказываются исключениями для его общей теории сновидений, которые представляют собой исполнение желаний. Он снова возвратился к сделанному им и Брейером различию между свободной и связанной энергией, которое стало у Фрейда фундаментом его психологии, и теперь сопоставил это различие с попыткой «преодолеть» или «связать» неприятное переживание, что для него представляло смысл тех повторений, о которых мы рассказываем.
    Теперь Фрейд обнаружил второй принцип, который он искал. Этим принципом являлась необходимость связывания или преодоления примитивных впечатлений, для того чтобы перевести их из «первичной системы» во «вторичную систему», — применяя характерный для него язык. Этот принцип он считал теперь более фундаментальным, чем принцип удовольствия; действительно, это был необходимый предварительный принцип перед тем, как будет позволено действовать принципу удовольствия.
    Три идеи одинаковой важности, присутствующие в способе рассуждения Фрейда, теперь одновременно пришли ему в голову. Первичные процессы, которые должны были быть связаны, прежде чем сможет действовать принцип удовольствия, проистекали из внутренней стимуляции и поэтому принадлежали к влечениям. Тенденция к повторению, довольно очевидно, также являлась тенденцией инстинктивной природы. Эта тенденция также была более фундаментальной, чем принцип удовольствия, и контрастировала с этим принципом своим «демоническим» характером; принцип удовольствия часто усовершенствовался в «принцип реальности». Тенденция к стабильности, называемая также «принципом постоянства», является фундаментальным атрибутом психики. Из только что упомянутых нами здесь трех представлений в веренице мыслей Фрейда начали возникать два дополнительных представления, и они образовали его окончательную теорию психики.
    Мысли Фрейда больше всего были заняты тенденцией к повторению. Он правильно осознал, что эта наклонность является типичной чертой жизни влечений, которая поэтому по своей природе, по существу, консервативна. Действительно, человеческие влечения отличаются удивительной пластичностью, но чем более мы спускаемся к животному уровню, тем более стереотипным предстает перед нами инстинктивное поведение. Следовательно, мы до сих пор находимся в пределах биологического круга, но творческое воображение Фрейда начало придавать тенденции навязчивого повторения более трансцендентальное значение. Мы можем даже задаться вопросом, насколько сильно на него подействовали воспоминание о законе периодичности Флисса, который должен был объяснить все события жизни, и доктрина Ницше о «вечном повторении того же самого» — фраза, которую Фрейд действительно процитировал в этой работе. Во всяком случае, в его рассуждении в данном месте есть один момент, смысл которого нелегко уловить и который дал повод к большим сомнениям.
    Этим моментом являлось приравнивание тенденции к повторению тенденции к восстановлению прежнего состояния, приравнивание, которое далеко не является очевидным. Так это или не так, однако Фрейд пришел к заключению, что фундаментальной целью всех влечений является возвращение к более раннему состоянию, регрессия. А если влечения стремятся к прошлому, то почему они должны останавливаться перед превращением живого организма в преджизненное состояние, то есть в состояние неорганического вещества? Поэтому конечной целью жизни должна быть смерть. Таким образом возникла в голове Фрейда знаменитая концепция влечения к смерти. 
    Предположение о существовании такого всепроникающего «влечения» привело теперь Фрейда к опасности признания монистического взгляда на жизнь, к той опасности, которой он едва избежал в 1914 году, когда его концепция нарциссизма расширила сферу действия сексуального влечения до чрезмерно большой области деятельности. По его мнению, сексуальное влечение является самым консервативным, в то время как влечение к самосохранению, которое, как можно было бы ожидать, будет противостоять влечению к смерти, оказывается слугой последнего; его единственной функцией является как можно дольше обеспечивать, чтобы организм умер своим естественным путем, согласно своему внутреннему закону и в предназначенное время, а не от какого-либо несчастного случая и болезни, которых можно избежать. Даже его знаменитый принцип удовольствия, который сослужил такую хорошую службу, теперь излагался как подручный влечения к смерти. В этот раз такое безвыходное положение представлялось абсолютным, и Фрейд, казалось, пришел к позиции Шопенгауэра, который учил, что «смерть является целью жизни». Между прочим, Гёте также в одной из своих бесед высказал очень похожую мысль. Но Фрейд снова искусно выпутался из этого положения, указав на то, что, хотя сексуальные влечения являются консервативными и подчиняются как принципу навязчивого повторения, так и принципу постоянства-нирваны, они делают это очень характерным для них способом. Справедливо, что они имеют тенденцию восстанавливать более ранние формы бытия и должны поэтому составлять часть влечения к смерти, но их способ действия имеет, по крайней мере, то достоинство, что они на неопределенно долгое время откладывают конечную цель влечения к смерти. Можно даже сказать, что, делая это, они посредством постоянного создания новой жизни препятствуют цели влечения к смерти, и поэтому их можно рассматривать в противопоставлении влечению к смерти. Так что в конце концов Фрейду удалось установить в психике две препятствующие одна другой силы: он назвал их соответственно влечениями к жизни и влечениями к смерти, эти жизненные инстинкты называются еще эрос и танатос. Они обладают равной законностью и статусом и находятся в постоянной борьбе друг с другом, хотя в конце неизбежно побеждает влечение к смерти.
    Затем возникает дополнительная проблема. Проблема о безмолвной силе, действующей как в психике, так и в каждой клетке тела, склонной к разрушению в конечном счете живого организма, которая незаметно совершает свою работу. Существует ли какой-либо способ обнаружения признаков ее существования? Фрейд считал, что может обнаружить два таких признака, или, по крайней мере, симптома, которые могут проистекать от гипотетического влечения к смерти. Ключ к разгадке этой силы давала жестокость жизни; великая война сама по себе совсем недавно представляла внушительное зрелище агрессии, грубости и жестокости. Незадолго до этого Фрейд признал существование первичного  агрессивного, или деструктивного, влечения, которое в сочетании с сексуальными импульсами становится известным извращением, называемым садизмом. Когда он впервые сделал это (в 1915 году), он считал это влечение частью влечений Я, но позднее дал ему более фундаментальный статус, независимый от Я и предшествующий его образованию. До этого он всегда считал мазохизм вторичным по отношению к садизму, а именно садистским импульсом, направленным вовнутрь против себя. Теперь он изменил этот порядок и предположил, что из этих двух влечений основным может быть мазохизм, тенденция нанесения себе вреда, которая будет являться проявлением влечения к смерти. Деструктивный и садистский импульсы проистекают из мазохистского влечения и не являются поэтому его источниками. Мысль Фрейда состояла в том, что сексуальные или жизненные влечения — ответственные за жизненную «борьбу» — в борьбе против своего противника стараются чуть дольше продлить жизнь путем отвода саморазрушительной наклонности во внешний мир против других людей, что в значительной мере напоминает правителя, который может отвести гневные или революционные импульсы, направленные против него, на чужеземные народы путем провоцирования войны — именно этот мотив осуществляла его страна, Австрия, во время великой мировой войны. Это была в высшей степени интересная концепция, и с ее помощью Фрейд, к своему удовлетворению, закончил свои динамические концепции умственной деятельности.
    Хотя Фрейд вначале объявил те идеи, которые мы только что рассматривали, исключительно пробными размышлениями, характерными для него, которые забавляли его, но в законности которых он далеко не уверен, но в течение пары лет в своей книге «Я и Оно » он пришел к полному принятию этих идей, все больше убеждаясь в них в дальнейшем. Как Фрейд однажды сказал мне, он не понимает своего образа действия без этих идей, они стали для него необходимыми.
    Эти новые теории, однако, встретили очень неоднозначный прием среди аналитиков, и это несмотря на огромный престиж Фрейда. Немногие аналитики, включая Александера, Эйтингона и Ференци, согласились с этими теориями. Например, насколько мне известно, только они сразу же приняли их. Мелани Кляйн, Карл Меннингер и Герман Нунберг применяли термин «влечение к смерти» в чисто клиническом смысле, который очень далек от собственной теории Фрейда. Все клинические применения, которые он вывел из этой теории, были постулированы после ее создания, а не ранее. Так, мы располагаем чисто психологическими наблюдениями об агрессивных и каннибальских фантазиях младенца, за которыми следуют убийственные фантазии, но из них нельзя заключить каким-либо образом об активном желании со стороны клеток тела, которые ведут это тело к смерти. Сама эта фраза «желания смерти», то есть убийственные желания, которая неизбежна в психоаналитической работе, по всей видимости, произвела здесь большую путаницу посредством простого обыгрывания слова «смерть». Тот факт, что в редких случаях меланхолии такие желания могут, посредством сложных механизмов идентификации и т. д., вызвать в результате самоубийство, не является доказательством, что они возникают из основного желания к саморазрушению со стороны тела; клинический опыт ясно ведет в противоположном направлении.
    Очень важно различать гипотетические аспекты влечения к смерти и клинические наблюдения, которые связаны с этой теорией вторично. Эдвард Бибринг хорошо указал на этот момент в следующем высказывании: «Влечения к жизни и смерти не являются психологически познаваемыми как таковые; они являются биологическими инстинктами, существование которых требуется одними гипотезами. А коль скоро это так, то из этого следует, что, строго говоря, эта теория первичных влечений является концепцией, которую можно приводить в качестве доказательства только в теоретическом контексте, а не при обсуждении какой-либо клинической или эмпирической сущности. В этих областях идея об агрессивном и деструктивном влечениях окажется достаточной для объяснения всех фактов, которые находятся перед нами».
    Огромная умственная работа, присутствующая в рассматриваемой нами сейчас книге, никоим образом не делает вереницу мыслей в ней легкой для улавливания ее смысла, и несколько аналитиков, включая меня, пытались изложить эту книгу более простым языком, и взгляды Фрейда на эту тему часто истолковывались довольно неверно.
    Вторая книга, относящаяся к этому периоду, — «Психология масс и анализ Я»  — была задумана во время того же самого взрыва продуктивности, который породил «По ту сторону принципа удовольствия».  Фрейд начал писать эту книгу зимой 1919/20 годов и закончил весной 1921 года.
    Таким образом, мы видим, что в течение первых двух лет после войны Фрейд восстановил свою активную жизнь, был полон новых продуктивных идей и практических планов широкого распространения знаний, содержащихся в его трудах, в мир. Никогда больше дела не шли у него так хорошо. Его мужеству предстояло подвергнуться тягостному испытанию разочарованием в друзьях и страшному физическому страданию.
   
            Глава 27
     Разлад (1921–1926)
    
    В отношении Фрейда к Комитету в целом было нечто такое, что превосходило его сердечность по отношению к каждому члену Комитета в отдельности, и это важно иметь в виду, обсуждая дальнейшие события. Более, чем личную дружбу, Фрейд начал высоко ценить важность своих открытий и все, что из них вытекало. Его главнейшей задачей стало сохранение и развитие этих знаний, что можно сравнить с чувствами добросовестного наследственного землевладельца к своему имению. Теперь Фрейд больше не рассчитывал жить долго, так что он был глубоко озабочен передачей основного дела своей жизни — заботы о психоанализе — тем, кого можно было назвать его наследниками. Во время поездки в Америку в 1909 году Фрейд имел обыкновение рассказывать свои сновидения попутчикам Юнгу и Ференци, а они рассказывали ему о своих сновидениях. Они говорили мне впоследствии, что главной темой его сновидений являлось беспокойство о будущем его детей и судьбе психоанализа.
    Было бы ошибкой полагать, что Фрейд ощущал какую-либо личную зависимость от кого-нибудь из членов Комитета, даже от самого близкого ему — Ференци. Его отношение к нам было скорее отцовским, нежели отношением коллеги. Он интересовался нашим благополучием и нашей семейной жизнью, особенно жизнью наших детей, но у него не было причин вдаваться в интимные стороны нашей жизни, кроме как в случае с Ференци, который сам постоянно требовал его помощи в своих личных затруднениях.
    Особой заботой Фрейда было сохранение гармонии в Комитете. Долго ли сможет продолжаться такая гармония в группе, состоящей из мужчин очень различных темпераментов, представляющих пять национальностей, которые редко имели возможность собираться вместе для обмена своими взглядами и укрепления дружбы? Кроме этой дружбы нас, конечно, крепко связывала преданность совместному делу, делу развития психоаналитических знаний. Источником разногласий, наиболее вероятно, могло стать какое-либо отступление от следования этой цели, как оно и случилось.
    Так гармония, которая преобладала в течение примерно десяти лет, теперь была серьезно нарушена. Возник пагубный дух разногласия, и к 1923 году Комитет, столь важный для спокойствия духа Фрейда, казался доживающим последние дни. И действительно, он прекратил функционировать в течение нескольких месяцев. Неудивительно, что такой печальный поворот событий глубоко огорчил Фрейда, в особенности потому, что это совпало с возникновением у него ракового поражения и он об этом знал. Его сила духа, философская покорность судьбе уже в который раз помогли ему вынести всю тяжесть этого удара с присущим ему мужеством. Но он не был бы самим собой, если бы не укорял тех, кого считал ответственными за происшедшее. Его гнев пал на Абрахама и в меньшей степени на меня. И только через несколько лет стал очевиден подлинный источник этих неприятных событий, а именно потеря духовной целостности со стороны Ранка и Ференци.
    Первым признаком какого-то неблагополучия явилось постепенное возрастание напряженности между мной и Ранком по поводу публикаций. Виной тому были обстоятельства того времени и определенная несовместимость наших темпераментов. Я всегда очень любил Ранка и продолжал питать к нему самые дружеские чувства вплоть до момента разрыва. Мы всегда приходили с ним к абсолютному согласию, когда встречались для обсуждения работы. Однако работа на расстоянии друг от друга оказалась совсем другим делом, и это привело к трудностям, которые, возможно, были бы улажены, если бы мы жили в одном городе. В нашем совместном плане организации английской прессы в 1919 году, которая должна была поддерживать «Verlag»,  мы сделали фатальные финансовые просчеты. Более того, общий механизм жизни настолько разладился в Австрии после войны, что для того, чтобы что-либо в ней сделать, надо было преодолеть неописуемые трудности. Бумагу и шрифт приходилось выпрашивать во всевозможных местах, рабочие часто выражали свое недовольство условиями жизни, а средства сообщения были чрезвычайно медленными. Ранк героически сражался с бесконечными проблемами и прилагал сверхчеловеческие усилия, справляясь с трудностями чуть ли не в одиночку; ему, например, пришлось самому купить веревку для перевязки посылок с книгами и лично носить их на почту. Такое напряжение сказалось на его чувствительной натуре.
    В личном плане наши отношения были осложнены одной моей наклонностью, которая часто становилась причиной моих затруднений в жизни, — довольно навязчивой потребностью действовать как я считал нужным, рискуя при этом своей нетерпимостью к любой небрежности оскорбить чувствительность сотрудничающих со мной людей. Ранк, со своей стороны, работал почти с маниакальной яростью, стремясь довести издательский процесс до конца и издавать книги любой ценой, поэтому мои периодические протесты раздражали его сверх всякой меры. Он отвечал (а может быть, начинал он?) повелительным и грозным тоном, который я находил очень странным со стороны своего старого друга. Я не мог понять, что пробудило эту грубую, диктаторскую и до этой поры незаметную черту в натуре Ранка; потребовалась пара лет, прежде чем стало очевидно, что маниакальная фаза его депрессивной циклотимии постепенно усиливается.
    Я знал, что в детстве Ранк много страдал от глубоко вытесненной враждебности к своему брату, за чем обычно скрывается такое же отношение к отцу. Теперь это стало для меня ясно, и моей главной заботой стало защитить Фрейда от последствий. Я понимал, как много для Фрейда значила гармония в Комитете, и поэтому стремился скрывать от него затруднения между мной и Ранком, который, однако, имел свою точку зрения и не был столь же щепетилен. Он постоянно рассказывал Фрейду о том, каким невыносимым коллегой я оказывался, а природный скептицизм Фрейда обычно изменял ему в таких личностных ситуациях. Я продолжал уверять Фрейда, что ему не стоит беспокоиться на наш счет, что мы с Ранком наверняка сможем привести в порядок наши дела, но его мнение обо мне ухудшилось.
    В течение трех лет я жил, опасаясь, как бы «враждебность к брату» у Ранка не регрессировала в более глубокую «враждебность к отцу», и безосновательно надеялся, что это не случится при жизни Фрейда. К сожалению, мои опасения оправдались, так как в конце этого периода Ранк открыто выразил свою неконтролируемую враждебность к Фрейду.
    Подоплекой для разногласий между Ранком и мной явилась яростная оппозиция психоанализу, с которой мне пришлось бороться в Англии. После первой мировой войны наши оппоненты в полной мере использовали антигерманское настроение англичан, и психоанализ с его направленностью на непристойные аспекты человеческой натуры поносился как типичный продукт немецкого упадка и общего скотства. Мои протесты по поводу того, что Фрейд является в большей мере евреем, нежели немцем, дали небольшой эффект — достаточно было того, что он писал по-немецки, — но, понятно, я стремился не подчеркивать немецкие связи в нашей работе. Достаточно плохо было уже то, что неизбежно приходилось печатать «Международный журнал»  явно иностранным шрифтом, — в Австрии не было пригодного английского шрифта. Иностранные печатники, не знающие английского, наполняли текст германизмами, которые мне приходилось с большим трудом устранять. Затем Ранк, который в то время очень плохо знал английский, взялся за корректуру гранок, не сообщив об этом мне. Так что нам пришлось командировать кого-либо в Вену, кто мог корректировать гранки там, сберегая, таким образом, время от посылки подобных исправлений почтой из Лондона. Эрик Хиллер был послан в Вену в декабре 1920 года, и это значительно улучшило дело. Неоценимую помощь оказало нам содействие Анны Фрейд в работе английского отделения в Вене. Хотя в то время эта помощь была эпизодической, работа здесь привела ее ближе к психоанализу, чем она была когда-либо ранее, и предзнаменовала ее будущую карьеру.
    Хотя в действительности это не имело к нему непосредственного отношения, Ранк продолжал резко критиковать мою редакторскую деятельность в «Журнале».  Он даже отказывался печатать ту или иную статью, которую я ему присылал, если его не удовлетворяло ее содержание. Особенно резко он возражал против того, что называл «трансатлантической чепухой», и это стало первым признаком конфликта между Веной и Нью-Йорком, под знаком которого мне пришлось провести следующие двадцать лет. Я хотел, чтобы «Журнал»  был не просто дубликатом немецкого «Zeitschrift»  но предоставлял также возможность публикации начинающим аналитикам в Англии и Америке, даже если их первые попытки оказывались не на уровне классических произведений. Фрейд также выражал недовольство содержанием «Журнала»  в первые два года его функционирования.
    Однако эти беспокойства по поводу «Журнала » оказались мелочью по сравнению с теми трудностями, которые возникли в связи с переводом работ Фрейда. В течение долгого времени он был удивительно безразличен к этому вопросу и противился, насколько мог, «потере моего времени» даже по поводу проверки и исправлений тех переводов, которые печатались в Англии. Затем, когда он вник в те честолюбивые планы, которые я строил в этой связи, его отношение переменилось. Всегда преследуемый мыслью о том, что ему недолго осталось жить, он страстно захотел увидеть некоторые из обещанных томов при своей жизни и стал все более критически относиться к любым проволочкам. Фрейд полностью принял взгляды Ранка, что я единственный виноват в этих проволочках, так же как и в задержках с выходом «Журнала». 
    В течение четырнадцати лет моего знакомства с Фрейдом наши личные отношения всегда были превосходными и никогда не портились каким-либо несогласием; он награждал меня самыми лестными комплиментами, как в личном плане, так и в отношении моей работы. Поэтому я был поражен и, конечно, огорчен, получив в начале 1922 года следующее письмо:
    
     Дорогой Джонс,
     Сожалею, что Вы все еще продолжаете страдать, и так как я чувствую себя довольно плохо последние две недели, то полон к Вам сочувствия.
     Этот год принес разочарование, которое нелегко переносить. Я обнаружил, что Вы обладаете меньшим контролем над своими настроениями и страстями, являетесь менее последовательным, искренним и надежным, чем я имел право ожидать и к чему обязывает Вас занимаемое видное положение. И хотя Вы сами предложили образование Комитета, Вы не воздерживаетесь от того, чтобы не подвергать опасности разногласий близость его членов путем несправедливых укоров. Вы знаете, что не в моей привычке скрывать свое справедливое суждение в отношениях дружбы и я всегда готов подвергнуться риску, связанному с таким поведением.
     Вы абсолютно правы в требовании, чтобы друзья обращались друг с другом столь же безжалостно, как это делает судьба, но просто представьте себе, насколько более удовлетворительным для друга является вознаграждение, или похвала, или восхищение со стороны другого человека, нежели прощение его грехов…
     Надеюсь на полнейшее восстановление доверия и дружбы в 1923 году (sic).
     Любящий Вас Фрейд.
    
    Я должен оставить другим решать, законны ли претензии Фрейда, представленные туг, или они являются примером его внушаемости. Намек на мои «страсти», который едва ли мог исходить от Ранка, особенно когда в дальнейших письмах последовали загадочные намеки на «приключения» в эротическом смысле, отвлекающие от работы, особенно озадачил меня. Объяснение всему этому нашлось много месяцев спустя. Среди моих пациентов, которых я посылал к Фрейду в те годы, была одна женщина, которую я частично анализировал сам, поэтому я послал ему краткий обзор ее случая. Она приняла пару любезностей, которые я ей оказал, за доказательство непосредственной любви с моей стороны, и, как я написал в своем письме, «это вылилось в признание в любви» с ее стороны. Фрейд ошибочно понял эти строки, решив, что признание в любви исходило от меня, и даже предположил, что я имел с ней сексуальные отношения; когда она пришла к нему для анализа, он был обрадован, обнаружив свою ошибку.
    Вскоре Фрейд перешел к более конкретной критике моего поведения, на что было намного легче реагировать. Одной из главных проблем здесь был источник чрезмерной задержки в публикации его книг на английском. Фрейд выказывал все большее нетерпение и сомневался, доживет ли он до того времени, когда сможет увидеть хотя бы часть своих книг на английском.
    
     Еще одно колесо в механизме представляется мне негодным, и, как мне кажется, ответственны за это Ваше положение и те формальности, которые предписывают Ваше личное вмешательство в каждый шаг этого процесса. Поэтому я узнаю, что всю корректуру приходится отправлять Вам, а так как ею занимаются от трех до пяти человек, я понимаю, почему получаю один лист «Психологии масс…» в две недели, и не вижу ни малейшего шанса дожить до окончания перевода этих двух несчастных брошюр не говоря уже о более крупных изданиях, таких, как «Собрание сочинений». Я не могу понять, почему Вам хочется делать все это одному и позволять себе быть раздавленным ежедневной рутинной работой…
     Извините мое вмешательство в Ваши дела, но они также являются нашими общими делами, и моими тоже, а Ранк слишком робок, чтобы противостоять Вам в этих вопросах. Мои широкие плечи, как Вы сказали, лучше подходят для того, чтобы выдержать эту тяжесть…
    
    Эта невинная ссылка на Ранка, которая вызвала, что называется, смех сквозь слезы, показала мне, что Фрейд никогда не видел тех повелительных писем, которые я постоянно получал от Ранка. В своем ответе я написал:
    
     …Как Вы пишете, мы должны также посмотреть, что может быть сделано для ускорения дел в Лондоне, и здесь я буду очень благодарен за любые ясные предложения. Единственное предложение, которое Вы высказали об оставлении корректур гранок, кроме окончательных, в Вене, я уже осуществил около полутора лет тому назад…
     У меня вовсе нет какой-либо особой любви к тщательной работе такого рода, наоборот, я опасался, что чрезмерно много жаловался, выражая свое сильное желание избавиться от рутинной работы, когда только это было возможно… То, что я залез в эти трудности, объясняется признанием мною огромной важности этой работы (переводов для «Журнала»)… Так что, как видите, моя озабоченность совпадает с Вашим советом освободиться от этих обязанностей, а вовсе не заключается, как ошибочно полагает Ранк, в желании держать под контролем детали. По-видимому, мне было бы лучше описать ему в письме полную процедуру того, что происходит от получения работы до ее появления в печати, и попросить его предложить свои изменения, чему я был бы лишь очень рад.
     …Вы знаете, как тревожит меня то, что переводы Ваших работ идут столь медленно, но они представляют собой хороший пример для выяснения сути. Вы справедливо жалуетесь на медлительность в переводе этих двух брошюр— «По ту сторону принципа удовольствия» и «Психология масс и анализ Я». Хорошо, давайте разбираться на их примере. Я исправил перевод первой из них год тому назад и послал его в Вену, где его должны были напечатать в прошлом мае. С тех пор я не имел никакого отношения к его существованию, за исключением того, что в декабре прошлого года получил два первых листа этого перевода и делал неоднократные запросы о судьбе рукописи. Однако довольно говорить о моем вмешательстве в детали… Аналогично обстоит дело и с «Психологией масс». Я закончил ее исправление в прошлый август, и Стрейчи взял ее с собой в Вену. На прошлой неделе я получил первые гранки.
     Я сожалею, что так долго служил причиной Вашего беспокойства, но этот вопрос касается всех нас, и я хотел показать истинное положение дел, так как Вы были настолько любезны, что глубоко заинтересовались всем этим делом. Вы знаете, что все мы работаем в основном для Вас, именно поэтому Ваше воодушевление и одобрение так много для всех нас значат. Если мне на протяжении своей жизни удастся выпустить полное собрание Ваших сочинений и оставить после себя «Журнал» на хорошо организованной основе, я буду считать, что прожил жизнь не зря, хотя надеюсь сделать для психоанализа даже больше, чем это.
    
    На мой прозаический ответ пришла почтовая открытка: «Очень благодарен Вам за любезное письмо. Боюсь, что я старею и легко поддаюсь переменам настроения. Вы избавили меня от дальнейшей критики». В следующем письме Фрейд писал:
    
     …Мне приходится взять назад свое первоначальное подозрение, что вина за проволочку в переводе падает на Вас, и извиниться перед Вами… Меня глубоко взволновали слова, что Вы считаете выпуск моих книг на английском одной из самых главных задач своей работы, и надеюсь, что эти слова были сказаны Вами с легким преувеличением, вызванным неким внезапным импульсом, тогда как Ваша основная работа, несомненно, стремится к более высоким целям и не связана только с моими личными интересами. Все же я ценю Ваши слова как выражение постоянной доброты ко мне, на которую, как Вы знаете, я постоянно стремился ответить тем же.
    
    После этого критика Фрейда по отношению ко мне, хотя и продолжалась еще время от времени, стала мягче, однако мои отношения с Ранком ухудшались. Теперь Ранк взялся порицать мое поведение в делах Международного объединения, как правило, на основании таких фактов, которые легко было опровергнуть. Вскоре, когда Абрахам стал секретарем Международного объединения, Ранк, не сообщив об этом ни одному из нас, разослал в различные общества циркуляры по вопросам, которые касались исключительно центрального исполнительного органа. Абрахам ответил на это Ранку в намного более резкой форме, чем это когда-либо делал я, и Фрейд написал нам обоим личное письмо, в котором защищал Ранка от нашей предполагаемой невротической обидчивости. Мы оба, естественно, оспаривали такое мнение Фрейда.
    Дела нашей типографии и «Verlag»  постоянно ухудшались. Хиллер наотрез отказался работать с Ранком и уехал. Без английского представителя в Вене не могло быть и речи о продолжении работы по-старому, и в конечном счете было решено, что наша типография при поддержке Института психоанализа, который тогда только что образовался в Лондоне, будет вести независимое существование.
    Я надеялся, что разделение в деловых отношениях приведет к улучшению наших личных взаимоотношений, но с удивлением обнаружил, что враждебность Ранка ко мне проявляется все более открыто. Такое положение достигло критической точки на последней встрече Комитета, которую мы проводили вместе. Она состоялась в конце августа 1923 года. До этого Ференци и Ранк провели несколько месяцев вдвоем, заканчивая совместную книгу «Развитие психоанализа»,  над которой они работали два года.
    Мы все встретились в Сан-Кристофоро, расположенном у озера Калданоззо в Доломитах, для того, чтобы находиться неподалеку от Фрейда, который проводил свой отдых в Лавароне, на две тысячи футов выше. Фрейд предложил, чтобы мы попытались провести пробную встречу без него и постарались достичь гармонии; если нам удастся это сделать, он с удовольствием встретится с нами позже. Кажется, я высказал какое-то критическое замечание насчет Ранка — я не могу сейчас вспомнить кому, — и этот недружелюбный жест с моей стороны сразу же стал известным. Я извинился за то, что оскорбил чувствительность Ранка, но он отказался принять мои извинения и потребовал, чтобы меня исключили из Комитета. Естественно, другие члены Комитета не соглашались с этим требованием, Абрахам особенно энергично защищал меня, но произошла очень болезненная сцена, во время которой Ранк не мог контролировать свой гнев, а я, озадаченный, хранил молчание.
    Хотя гармония не была восстановлена, Фрейд согласился посетить нас, и я никогда не забуду ту любезную терпимость, с которой он пытался достичь некоторой степени примирения.
    После этого болезненного события я постепенно исчез из поля зрения Ранка, а мое место «нарушителя спокойствия» занял Абрахам. Ференци и Ранк опубликовали свою книгу «Развитие психоанализа»  к концу 1923 года. Этой примечательной книге суждено было сыграть роковую роль в этой истории. Она появилась внезапно, поскольку никто из членов Комитета, за исключением Фрейда, не знал о работе над ней, и уже это само по себе удивило остальных членов Комитета, которые сочли подобное обстоятельство неблагоприятным, резко отличающимся от наших обычаев и принятых совместных обещаний. Эта книга дает великолепное представление о многих аспектах психоаналитической техники, но в ней имеются противоречивые и необдуманные места. Кроме того, в ней звучала странная нота, как будто бы она возвещала о наступлении абсолютно новой эры психоанализа. Главной темой в ней являлась склонность пациентов отреагировать действием на свои бессознательные импульсы. Фрейд ранее посвятил особую работу этой теме, где выделил борьбу между этой склонностью и более аналитической задачей раскрытия первоначальных и в данное время вытесненных импульсов детства. Эта книга справедливо показывает, как анализ такой проявляющейся наклонности может сам по себе представлять огромную ценность, и Фрейд признал такое заключение как уточнение его предыдущего отношения и применяемой им техники. На самом деле, за прошедшие семь лет со времени написания работы, посвященной данной теме, Фрейд продвинулся вперед в технике психоанализа и стал больше использовать в своей практике наклонности отреагирования пациентов, чем делал это ранее.
    Но в этой книге есть много мест, где предполагается, хотя и не всегда исчерпывающе, что анализ таких наклонностей может быть достаточным без проникновения в исторические источники в детстве. У меня это вызвало воспоминание об обвинении, которое я выдвинул против Юнга на конгрессе в Мюнхене в 1913 году по поводу того, что он заменяет анализ детства обсуждением лишь текущих ситуаций. Фрейд также испытывал подобное сомнение, хотя чувствовал уверенность, что оно не относится к авторам данной книги. Аналитики в Берлине, особенно Абрахам и Радо, менее благодушно отнеслись к данному вопросу, и время подтвердило справедливость их опасений.
    Фрейд читал эту книгу до ее публикации и сделал множество замечаний и дополнений. Позднее он сказал Ференци, что она вначале захватила его, поскольку в ней придается большое значение прогрессу в технике психоанализа, разработанной им самим. Но с течением времени он начал все хуже и хуже к ней относиться. Он нашел ее «нечестной». За ней скрывались идеи Ранка о травме рождения и технический метод «активной терапии» Ференци, и то и другое в конечном счете было направлено на сокращение анализа, однако ни об одном из этих моментов не упоминалось в этой книге. 2 января 1924 года Ференци читал по этой книге доклад перед Венским обществом в присутствии Фрейда. Когда он спросил позднее мнение Фрейда о книге, Фрейд написал ему, что на аудиторию доклад произвел странное впечатление, так как Ференци не затронул главной темы — тенденции отреагировать воспоминания вместо их припоминания — и рассматривал лишь свою новую технику «активной терапии». Фрейд также заметил, что он не во всем согласен с содержанием книги. Ференци в ответном письме на десяти страницах, в частности, писал, что был «расстроен» этим замечанием Фрейда, и возбужденно заявлял о том, что он никогда не думал хоть на йоту отклониться от учения Фрейда. Фрейд ответил:
    
     Что касается Вашей попытки оставаться со мной полностью в согласии, я высоко ценю ее как выражение дружбы, но не считаю такую цель обязательной и легко достижимой. Вы знаете, что я не очень податлив и с трудом усваиваю чужие мысли, если они не до конца согласуются с моими собственными идеями Требуется довольно длительный период, чтобы я смог сформировать о них свое суждение, поэтому в этот промежуток времени мне приходится воздерживаться от суждения. Если бы Вам каждый раз приходилось так долго ждать, наступил бы конец Вашей продуктивности. Так что это абсолютно не годится. Что Вы или Ранк можете в своих независимых полетах мысли когда-либо отступить от основ психоанализа, кажется для меня абсолютно невозможным. Почему тогда Вы не можете обладать правом пробовать, если Ваши работы будут находиться в границах того, о чем я говорил? Если при этом Вы когда-либо собьетесь с пути, Вы сами рано или поздно обнаружите это или я позволю себе вольность указать Вам на ошибку, как только стану в этом уверен.
    
    Эта ситуация сильно осложнилась с появлением примерно в это же самое время, в декабре 1923 года, новой книги Ранка «Травма рождения».  Ни Фрейд, ни Ференци не читали ее до выхода в свет, хотя и знали, что Ранк пишет книгу, а для остальных она явилась полнейшей неожиданностью. Фрейд давно уже думал о том, что болезненное переживание рождения, когда удушье неизбежно подвергает младенца смертельной опасности, является прототипом всех позднейших приступов страха. Ранк, который применял для этого события в своей книге слово «травма», утверждал, что вся остальная жизнь состоит из сложных попыток преодолеть или вытеснить этот страх; между прочим, согласно ему, неудача в такой попытке ответственна за появление невроза. Эта книга, плохо и невразумительно составленная, была написана в гиперболическом стиле, более подходящем для объявления новой религиозной веры. Не было представлено никаких данных, которые можно было бы проверить, и большая часть книги состояла из экстравагантных рассуждений в области искусства, философии и религии. В клинической области из этой книги следовало, что все психические конфликты имеют отношение к связям ребенка со своей матерью, а то, что может казаться конфликтом с отцом, включая эдипов комплекс, является всего лишь маской, скрывающей основные конфликты, относящиеся к рождению. Психоаналитическое лечение поэтому должно состоять исключительно в концентрировании с самого начала на навязчивом побуждении пациента повторять в ситуации переноса драму рождения, происходящее же в результате этого перерождение и будет излечением.
    Эти идеи Ранка зарождались постепенно. Я заметил их еще в марте 1919 года, когда встретил его с беременной женой в Швейцарии. Он удивил меня, заметив мрачным тоном, что мужчины не представляют какой-либо важности в жизни, сущностью жизни является отношение между матерью и ребенком. 16 марта 1921 года он прочел странную работу перед Венским обществом об отношениях между состоящими в браке партнерами; он утверждал, что они, в сущности, повторяют отношения между матерью и ребенком (поочередно с обеих сторон). Фрейд в очень редких случаях заранее определял день окончания анализа пациента. Ранк же теперь пристрастился так поступать в каждом случае без исключения, существенно сокращая таким образом продолжительность анализа. Это навело его на мысль, что анализ должен состоять из одного мощного отреагирования, и вскоре это приняло форму перерождения.
    Когда Ранк рассказал Фрейду о своих теоретических идеях (но не о практических) летом 1922 года, первым комментарием Фрейда было: «Любой другой использовал бы такое открытие для достижения собственной независимости». Ференци он заметил следующее: «Я не знаю, правдивы ли здесь 66 или 33%, но, в любом случае, это сам важное достижение с момента открытия психоанализа».
    Изменяющиеся реакции Фрейда на эту теорию Ранка открывают интересные стороны его личности. Его первоначальной реакцией на «Травму рождения»  было недоверие к ней, и четыре месяца спустя после появления книги он сказал, что испытанный им шок — не растворится ли работа всей его жизни по этиологии неврозов в том значении, которое приписывается травме рождения, — еще не полностью прошел. Вскоре, однако, этот шок уступил место радости по поводу того, что Ранк сделал открытие фундаментальной важности, и его интерес обратился к проблеме того, как можно связать это открытие с предыдущей структурой психоанализа. Тем не менее с течением времени, когда на него, вероятно, оказала влияние критика, исходившая из Берли по поводу как раз тех опасений, которые он пытался замять, Фрейд стал все более более сомневаться в ценности работы Ранка. Такие колебания вместе с высказываем ми им время от времени противоречивыми замечаниями об этой теории, естественно, затрудняли возможность узнать, каково же было его действительное мнение.
    Во время рождественских праздников 1923 года Захс находился в Вене, и Фрейд высказал ему три сомнения, которые он питал относительно теории Ранка. Захс написал об этих сомнениях Фрейда в Берлин, что усилило критическое отношение к данной работе Ранка, уже преобладавшее там. Затем Фрейд услышал от Эйтингона о так называемом «шторме» в Берлине, и почувствовал, что должен что-то сделать, чтобы успокоить этот «шторм». Поэтому он продиктовал следующее циркулярное письмо всем членам Комитета.
    
     15 февраля 1923
     Вена
     Дорогие друзья,
     Я слышал из различных источников, не без некоторого изумления, что недавние публикации Ференци и Ранка — я имею в виду их совместную работу и работу Ранка относительно травмы рождения — возбудили значительное неприятное и эмоциональное обсуждение. Один из наших друзей умолял меня прояснить в нашем кругеэтот до сих пор не решенный вопрос, в котором он видит начало разногласия. Если я согласился на эту просьбу, то не потому, что хочу навязывать свое мнение. Лично я предпочел бы, насколько это возможно, оставаться в тени и позволить каждому из вас идти своим собственным путем.
     Когда здесь недавно был Захс, я обменялся с ним некоторыми мыслями относительно травмы рождения; вероятно, возникло впечатление, что я ясно вижу aнтогонистическую наклонность этой публикации или что я абсолютно не согласен с содержанием. Я думал, однако, что сам факт принятия мною посвящения этой книги лишает основания такую мысль.
     Истина этого вопроса такова: ни гармония среди нас, ни уважение, которое всегда оказывали мне, не должны ни для кого из вас служить препятствием в свободном применении вашей продуктивности. Я не рассчитываю, что вы будете работе с целью доставить мне удовольствие, но полагаю, что вы будете работать в любом направлении, соответствующем вашим наблюдениям и идеям. Полное согласие по в научным деталям и по всем новым темам абсолютно невозможно среди полудюжины мужчин с разными темпераментами, и даже нежелательно. Единственное условие для нашей плодотворной совместной работы заключается в том, чтобы ни один из не покидал общую платформу психоаналитических предпосылок. Здесь есть еще одно соображение, с которым вы должны быть знакомы и которое делает меня особенно неподходящим для роли деспотичного цензора, всегда стоящего на страже. Для меня нелегко сформировать свое мнение относительно несвойственных мне методов мышления, и мне, как правило, приходится ждать, пока я не найду некоторой связи этих методов мышления с моими извилистыми способами рассуждения. Так что, если бы вам хотелось ждать моего одобрения каждой вашей новой идеи, вам пришлось бы ждать очень долго.
     Мое отношение к этим двум рассматриваемым книгам следующее. Совместную работу я ценю как исправление моей концепции о той роли, которую играет повторение или отреагирование в анализе. Я ранее относился к ним с опасением и имел обыкновение считать такие события… нежелательными неудачами. Ранк и Ференцы обратили мое внимание на тот факт, что отреагирований нельзя избежать и что их можно с большой выгодой использовать. По моему мнению, их описание имеет недостаток незаконченности, то есть они не дают никакого отчета о тех изменениях в технике, которыми они столь озабочены, а дают лишь намек на эти изменения. С таким отклонением от «классической техники», как называет ее Ференци в Вене, явно связано много опасностей, но это не означает, что их нельзя избежать. Постольку, поскольку дело касается вопроса техники и вопроса о том, не можем ли мы для практических целей делать свою работу другим способом, я нахожу этот эксперимент двух авторов абсолютно оправданным. Мы увидим, что из этого получится. В любом случае мы должны воздерживаться от осуждения с самого начала такого предприятия как еретического. Тем не менее нам не следует замалчивать определенные опасения. «Активная терапия» Ференци является опасным искушением для амбициозных начинающих, и едва ли есть какой-либо способ помешать им проводить такие эксперименты. Я также не стану скрывать еще одно свое впечатление или предубеждение. Во время своей недавней болезни я узнал, что требуется шесть недель, чтобы снова отросла остриженная борода. Прошло три месяца со времени моей последней операции, а я все еще страдаю от изменений в зарубцевавшейся ткани. Так что мне трудно поверить, что в течение чуть большего времени, четырех или пяти месяцев, можно проникнуть в самые глубокие пласты бессознательного и вызвать длительные изменения в психике. Естественно, однако, я склонюсь перед опытом. Лично я буду придерживаться «классического» анализа, так как, во-первых, я редко беру каких-либо пациентов, кроме своих учеников, для которых важно, чтобы они пережили как можно больше своих внутренних процессов — так как невозможно вести обучение анализу абсолютно тем же путем, что и в терапевтическом анализе, — и во-вторых, я придерживаюсь мнения, что нам еще приходится очень много исследовать и мы пока еще не можем, как это необходимо в сокращенном анализе, полагаться единственно на наши предпосылки.
     Теперь о второй, и несравненно более интересной, книге — «Травма рождения» Ранка. Я без колебания скажу, что считаю эту книгу очень важной, что она дала много пищи моему уму и что я еще не пришел к определенному мнению на ее счет. Мы давно уже были знакомы с фантазиями, связанными с маткой, и осознавали их важность, но при том значении, которое придал им Ранк, они приобретают намного больший вес и в одно мгновение показывают биологическую подоплеку эдипова комплекса. Повторяю то же самое своими словами: некий инстинкт, который стремится восстановить предшествующее положение, должен быть связан с травмой рождения. Это можно назвать инстинктивной потребностью счастья, осознавая в данном случае, что понятие «счастье» в основном используется в эротическом смысле. Ранк идет теперь дальше, чем психопатология, и показывает, как мужчины изменяют внешний мир в угоду этому инстинкту, в то время как невротики непосредственно сталкиваются с этим затруднением из-за резкой ограниченности фантазий возвращения в чрево матери. Если добавить к этой концепции Ранка одну из концепций Ференцы о том, что о человеке можно получить представление по его гениталиям, тогда мы впервые устанавливаем происхождение обычного полового влечения, которое согласуется с нашей концепцией мира.
     Далее идет то место, где я нахожу начало трудностей. Препятствия, которые возбуждают страх, барьеры против инцеста противопоставляются фантастическому возвращению в матку: теперь, откуда происходят эти барьеры? Их представителями, несомненно, являются отец, реальность, власти, которые не разрешают инцест. Почему ими был воздвигнут барьер против инцеста? Мое объяснение было историческим и социальным, филогенетическим. Я установил происхождение барьера против инцеста из истории первобытной человеческой орды и поэтому видел в реально существующем отце подлинное препятствие, которое заново выстраивает барьер против инцеста. Здесь Ранк со мной расходится. Он отказывается рассматривать филогенез и считает страх, противостоящий инцесту, простым повторением страха рождения, так что невротическое вытеснение врожденно определяется процессом рождения. Справедливо, что этот страх рождения переносится на отца, но, согласно Ранку, отец является только предлогом для такого переноса. По существу, предполагается, что это отношение к матке или женским гениталиям является амбивалентным с самого начала. Здесь заключено противоречие. Для меня трудно выносить по этому вопросу свое суждение. Я также не вижу, как нам в этом может помочь опыт, так как в анализе мы всегда наталкиваемся на отца как на представителя запрета на инцест. Но, естественно, это не является аргументом. На данное время я должен оставить этот вопрос открытым. В качестве контраргумента я могу также указать на то, что не в природе инстинкта быть запрещенным по ассоциации, а здесь на инстинкт возвращения к матери накладывается запрет посредством ассоциации этого инстинкта со страхом рождения. В действительности, каждый инстинкт в своем побуждении восстановить предыдущее состояние предполагает некую травму как причину изменения, и, таким образом, не может быть каких-либо инстинктов, сопровождаемых страхом. Естественно, относительно всего этого намного больше можно сказать в деталях, и я надеюсь, что те мысли, которые высказал Ранк, станут темой многих плодотворных обсуждений. Нам приходится здесь иметь дело не с восстанием, революцией или противоречием нашим проверенным знаниям, а с интересным дополнением, ценность которого следует признать нам и другим аналитикам.
     Когда я добавил, что для меня неясно, как преждевременная интерпретация переноса как привязанности к своей матери может способствовать сокращению анализа, я нарисовал вам правдивую картину своего отношения к этим двум рассматриваемым работам. Я высоко их ценю, хотя принимаю их лишь частично, имею свои сомнения и опасения относительно различных частей их содержания, ожидаю прояснения от дальнейшего обдумывания и опыта и советую всем аналитикам воздерживаться от слишком скорого суждения, а больше всего от отрицательного суждения о вопросах, поднятых этими книгами.
     Извините мою непоследовательность. Возможно, она удержит вас в дальнейшем от побуждения меня выражать мнения по тем вопросам, о которых вы можете судить ничуть не хуже.
     Фрейд.
    
    Это, возможно, сверхтерпимое письмо не смогло уменьшить опасений Абрахама. Он не хотел отвечать «письмом по кругу», чтобы не разозлить Ранка и Ференци, и поэтому написал Фрейду личное письмо, говоря, что он видит признаки гибельного развития, которые затрагивают жизненно важные вопросы психоанализа. Фрейд попросил его точно определить эту надвигающуюся опасность, ибо он лично не видит ничего подобного. Ободренный этим успехом, то есть тем, что Фрейд готов выслушать критику даже своих ближайших друзей, Абрахам без обиняков сказал, что в этих двух рассматриваемых книгах он видит признаки научной регрессии, которые очень сходны с теми взглядами, которые были у Юнга двенадцать лет назад. Единственная надежда заключается в откровенном обсуждении этих книг членами Комитета в начале следующего конгресса (в апреле).
    Закс более дружелюбно, чем Абрахам, отнесся к нововведению Ранка, но указал на пагубную необоснованность в изложении Ранком своих мыслей: «Травма рождения может быть доказана с помощью этнологического материала и с помощью психологии религии в такой же малой степени, как и эдипов комплекс. Толкование сновидений и теория неврозов являются теми исходными предпосылками, без которых тотем и табу будут невозможны. Без такой основы все изложение остается не доказательством, а аналогией».
    Фрейд был немного обижен, что Абрахам мог даже на короткое время сомневаться в его желании выслушать резкую критику, и признал, что возможности тех опасностей, о которых сказал Абрахам, также не прошли мимо его поля зрения. Однако Фрейд утверждал, что Ранк и Ференци фундаментально отличаются от Юнга и что в работе ими двигало не что иное, как желание открыть нечто новое. Следовательно, единственная опасность, которая им угрожает, — это совершение ошибки.
    
     …чего трудно избежать в научной работе. Давайте рассмотрим самый крайний случай, будто Ференци и Ранк высказали прямое утверждение, что мы были не правы, остановившись на эдиповом комплексе. Настоящее решение следует искать в травме рождения, и любой, кто не преодолел эту травму, потерпит неудачу в эдиповой ситуации. Тогда вместо нашей фактически существующей этиологии неврозов мы будем иметь этиологию, обусловленную физиологическими случайностями, так как невротиками станут либо дети, которые особенно сильно пострадали от травмы рождения, либо те, кто принес с собой в мир организацию, особенно чувствительную к травме. Далее, на основе этой теории некоторые аналитики введут определенные изменения в технику. Какое дальнейшее зло получится в результате этого? Можно с абсолютным спокойствием оставаться на своей платформе и проводить свою линию, и после нескольких лет работы станет очевидно, переоценили ли одни из нас эту ценную находку или она была недооценена другими. Так представляется мне этот вопрос. Естественно, я не могу заранее опровергнуть те мысли и аргументы, которые Вы намереваетесь выдвинуть, и по этой причине целиком высказываюсь в пользу предлагаемого Вами обсуждения.
    
    Эти два письма Фрейда — к которым можно добавить много других — сами по себе составляют убедительное опровержение легенды, которую выдумали на его счет некоторые писатели: что он был не расположен позволять кому-либо из своих приверженцев иметь мысли, отличающиеся от его собственных.
    Фрейд явно не принимал во внимание реакции этих двух авторов. Два дня спустя после своего письма Абрахаму он, не очень благоразумно, сказал Ранку о подозрениях Абрахама и его аналогии с Юнгом, и Ранк, естественно, передал эти сведения Ференци. Трудно сказать, кто из них больше рассердился. Ференци написал письмо, в котором поносил «безграничное честолюбие и зависть», которые скрываются под «маской вежливости» Абрахама, и заявил, что этим поступком Абрахам решил участь Комитета и что он поплатится за это своим правом быть избранным президентом Международного объединения, что, как было условлено, должно произойти на приближающемся конгрессе. Дело было сделано, надвигалась беда.
    Фрейд был сверхоптимистичным в своем предположении, что мы вчетвером, Абрахам, Ференци, Ранк и я, без труда сможем выяснить все вопросы в спокойной обстановке, и он определенно был крайне шокирован той суматохой, которую непроизвольно вызвал. Он поспешил заверить Ференци в своей абсолютной уверенности в лояльности его и Ранка. Однако Фрейд не мог скрыть своего горя по поводу того, что случилось.
    
     Я не сомневаюсь в том, что остальные члены бывшего Комитета испытывают по отношению ко мне внимательность и благие намерения, и, однако, дела приняли такой оборот, что меня покидают в беде как раз тогда, когда я стал инвалидом, силы мои уменьшаются для работы, разум ослабевает и отворачивается от любой растущей ноши и более не чувствует себя годным на какую-либо гнетущую заботу. Я не пытаюсь тронуть Вас этой жалобой для того, чтобы был предпринят какой-либо шаг к восстановлению распавшегося Комитета. Я знаю, что прошло, то прошло, что потеряно, то потеряно. Я пережил Комитет, который должен был стать моим преемником. Возможно, я переживу Международное объединение. Остается надеяться, что психоанализ переживет меня. Но все это делает конец жизни очень печальным.
    
    В этом настроении сдерживаемого отчаяния Фрейд восстал даже против преданного Абрахама, которого он обвинял теперь во всех бедах. Он написал тяжелое и абсолютно недружественное письмо Абрахаму, в котором писал: «Какой бы оправданной ни могла быть Ваша реакция на Ференци и Ранка, Ваше поведение явно было недружелюбным. И именно оно сделало абсолютно ясным, что Комитет более не существует, так как нет того отношения, которое создает комитет из группы людей. По моему мнению, теперь от Вас зависит остановить любой дальнейший распад, и я надеюсь, что в этом Вам поможет Эйтингон». Фрейд в редких случаях мог быть явно несправедлив, и это один из подобных случаев. Его довольно иррациональное порицание Абрахама упорно продолжалось, ибо такие отношения были свойственны Фрейду. Но, упоминая о предполагаемом плохом поведении Абрахама (и, возможно, также моем), он заключил: «Чуть большая или меньшая несправедливость, когда позволяешь страстям побуждать себя, не является причиной для осуждения людей, которые во всех других отношениях дороги».
    Абрахам не смирился с такими обвинениями. В своем дружелюбном и мужественном письме он оспаривал эти обвинения и достаточно смело приписал такое изменение отношения Фрейда — вполне корректно — его негодованию на то, что ему сказали горькую правду.
    Грипп сделал для Фрейда невозможным посетить Зальцбургский конгресс, проводимый во время пасхальных праздников в 1924 году. Ференци и Ранк наотрез отказались от участия в каком-либо обсуждении их работы, так что встреча Комитета, которая была назначена за день до начала конгресса, не состоялась. Действительно, за десять дней до этого Ранк разослал нам «письмо по кругу», в котором объявлял о роспуске Комитета, решении, с которым Ференци гневно, а Фрейд печально согласились.
    Однако ни неутомимый Абрахам, ни я не соглашались оставить дела в таком состоянии. Вместе мы пытались удержать Ференци от дальнейших ошибок, и, воспользовавшись первой представившейся возможностью, Абрахам совершенно откровенно сказал Ференци, что тот пошел по тропе, которая уведет его в сторону от психоанализа. Он говорил настолько искренне и беспристрастно, что Ференци мог отвечать только улыбкой и протестами типа: «Не может быть, чтобы Вы действительно так считали». Спокойная и все более дружеская беседа продолжилась. Вскоре к нам присоединился Захс, и гармония в значительной степени была восстановлена.
    Ранк, однако, оказался абсолютно неприступным и покинул конгресс на второй день его работы ради поездки в Америку. Позднее он сказал Фрейду, что спешно покинул конгресс до делового собрания, так как не мог оказаться свидетелем того, как Абрахама выбирают президентом. Опасения Фрейда относительно резкого разрыва на конгрессе оказались необоснованными. На симпозиуме, во время которого должна была упоминаться тема травмы рождения, все три берлинских аналитика, проводившие обсуждение, говорили сдержанно и объективно.
    Когда наступил нужный момент, именно Ференци предложил избрать Абрахама президентом. Поздравляя в письме Абрахама с этой новой должностью, Фрейд писал: «В своем суждении о прошедших событиях я очень близок к Вашей точке зрения, или, лучше сказать, я все больше и больше приближаюсь к ней, но в вопросе о личностях я все еще не могу встать на Вашу точку зрения. Я убежден в правильности Вашего поведения, но тем не менее мне кажется, что Вам следовало бы поступать по-другому». Его любовь к Абрахаму полностью возобновилась. В своем следующем письме Фрейд назвал Абрахама своей «скалой из бронзы» и объяснил свое прежнее расположение духа.
    
     Чтобы не рассердиться на меня, Вы должны почувствовать себя в моем состоянии. Хотя считается, что я нахожусь на пути к выздоровлению, глубоко внутри у меня пессимистическое убеждение, что мне недолго осталось жить. Оно питается теми мучениями от моего шрама, которые ни на минуту не прекращаются. Здесь сосредоточена разновидность старческой депрессии в конфликте между иррациональной любовью к жизни и более разумном чувстве покорности судьбе… Если я обманываюсь, и это окажется всего лишь проходящей фазой, я буду первым, кто укажет на это, и затем снова налягу плечом на плуг.
    
    Его прежний энтузиазм по поводу работы Ранка быстро уменьшался. «Я все больше и больше ухожу от травмы рождения. Я считаю, что она не произведет ожидаемого впечатления, если не критиковать ее слишком резко, и тогда Ранк, которого я очень ценю за его большие способности и огромные заслуги, получит полезный урок». В течение нескольких недель Фрейд пытался применять теорию Ранка в своей ежедневной работе посредством толкования ассоциаций, когда только это было возможно, в терминах травмы рождения, но не получил ни малейшего отклика от своих пациентов; эти толкования также не оказали на них какого-либо другого воздействия. Ференци, с другой стороны, достиг замечательных результатов, применяя этот метод, и не мог обойтись без него ни в одном случае.
    Таддеус X. Амес, являвшийся в то время президентом Нью-Йоркского общества, пригласил Ранка приехать туда на шесть месяцев. Спустя три месяца тревожные сообщения о действиях Ранка начали достигать Европы. Его учение о том, что «старый» психоанализ полностью вытеснен его новыми открытиями и что анализ может быть теперь завершен в течение трех-четырех месяцев, вызвало значительное замешательство. Многие более молодые аналитики там пленились этим чудесным изобретением, однако более стойкие, особенно Брилл, были просто озадачены и, естественно, хотели знать, что Фрейд может сказать насчет всего этого. Фрейд сам сперва надеялся, что эти сообщения преувеличены, хотя полагал, что Ранк не прав, пропагандируя идеи, которые не были еще должным образом проверены. Однако несколько недель спустя прибыло в высшей степени неприятное письмо от Ранка. Фрейду трудно было поверить тому, что он читал, все это было так непохоже на прежнего Ранка, которого он знал. Он был совершенно изумлен.
    
     Я просто больше не понимаю Ранка. Не можете ли Вы что-либо сделать, чтобы просветить меня? В течение пятнадцати лет я знал Ранка как человека, который относился ко мне с нежной привязанностью, всегда готов был оказать любую услугу, благоразумного, абсолютно заслуживающего доверия, с такой же готовностью воспринимающего новые предложения, с какой он свободно разрабатывал свои собственные идеи, который всегда принимал мою сторону в споре и, как мне кажется, без какого-либо внутреннего принуждения, заставлявшего его так поступать… Кто же настоящий Ранк, тот, которого я знал в течение пятнадцати лет, или тот, о котором говорил мне Джонс в течение нескольких последних лет?
    
    Он послал копию этого письма Эйтингону. «Естественно, Абрахаму не следует ничего знать о содержании письма Ранка. Чувства, которые выражает Ранк в этом письме, слишком гадкие. В нем присутствует такой тон злобности и враждебности, который заставляет меня сомневаться в каком-либо хорошем исходе». Ранк явно укорял Фрейда в том, что тог плохо с ним обошелся, не приняв полностью все те новые идеи, которые были ему предложены. Ранк также объяснил, что чувство враждебности возникло у него в результате того, что Фрейд выслушивал критику Абрахама. Фрейд справедливо заметил на это, что Ранк странным образом мстит Абрахаму, подозревая, что Абрахам следовал тем самым путем, который описывается в этом письме. В письме к Ранку Фрейд довольно неосторожно предположил, что тот не написал бы свою книгу, если бы до этого подвергся анализу, из-за осознания опасности ввести свои собственные комплексы в теорию. (Однако всего лишь восемнадцатью месяцами ранее Фрейд заметил, что в течение пятнадцати лет, во время которых он знает Ранка, у него едва ли когда-либо возникала мысль о том, что тот нуждается в каком-либо анализе.) Ранк гневно ответил, что из всего того, что он узнал от аналитиков, которых обучал Фрейд, он заключил, что ему повезло в том, что он никогда не анализировался. Фрейд ответил на это: «Это выходит за любые допустимые границы, так же как и его описание Абрахама как абсолютного невежды».
    Несмотря на то что он все еще питал некоторую надежду на возвращение блудного сына, Фрейд был готов ко всяким неожиданностям.
    
     Ранка увело в сторону его открытие, так же как это случилось с Адлером, но если он станет независимым на его основе, его не ждет такая же удача, как Адлера, так как его теория противоречит здравому смыслу обычной публики, которой льстило адлеровское стремление к власти… Когда Ранк придет в себя, то, несомненно, настанет время вспомнить его огромные услуги и незаменимость и простить ему все его отклонения. Однако я не смею надеяться на это; опыт показывает, что когда кто-либо дает волю своим чувствам, он идет этим путем до самого конца. Я чувствую себя очень подавленным при мысли о том, что Джонс окажется прав в своем суждении о Ранке.
    
    Беседа, которую Абрахам и я имели с Ференци на Зальцбургском конгрессе, вероятно, оказала на него некоторое влияние. В то время он находился на краю пропасти, а теперь, несомненно, возвращался к нам. Он заявил Фрейду, прочитав грубое письмо Ранка, что определенно не согласен с ним.
    В конце сентября Фрейд получил от Ранка еще одно письмо, написанное холодным и еще более безоговорочным тоном. После этого Фрейд считал Ранка окончательно потерянным. Эпизод со странным поведением Ранка в Америке во многом напоминал поездку туда Юнга в 1912 году, и конечный исход оказался тем же самым.
    Возвратившись в Вену в следующем месяце, Ранк имел трехчасовую беседу с Фрейдом. Он производил впечатление смущенного человека и приписал свое поведение негодованию на провокацию Абрахама. Эта провокация создала у него впечатление, что Фрейд хочет от него избавиться, так что ему пришлось размышлять о заработке на жизнь где-либо в другом месте. Их беседа ни к чему не привела. Основным ее содержанием были уклончивые отказы со стороны Ранка. В конце этой беседы Ранк объявил о своем намерении возвратиться в Америку, по крайней мере на шесть месяцев. 19 ноября Ранк зашел к Фрейду проститься. Их разговор, по всей видимости, был тяжелым. Фрейд сказал, что ощущал огромную жалость к Ранку, так как видел, что у Ранка лежит на сердце какая-то тяжесть, которую тот абсолютно не мог выразить. Фрейд не очень надеялся на то, что когда-либо увидит Ранка снова. В этот же день Фрейд получил от Брилла письмо, которое произвело на него глубокое впечатление. Брилл в мрачных тонах сообщал о тех странных доктринах, которые Ранк провозглашал в Нью-Йорке, и о той неразберихе, которую они породили. Ученики Ранка радостно говорили, что больше нет необходимости анализировать сновидения и делать какие-либо толкования помимо толкований, связанных с травмой рождения, кроме того, они освобождались от необходимости вдаваться в неприятную тему сексуальности.
    Фрейд не ощущал никакого негодования по поводу Ранка, хотя очень сожалел о его потере. Так же как и я. Когда Фрейд пришел к мысли о том, что Ранк навсегда покинул Вену, он написал мне о создавшейся ситуации. «Как Вы видите, открытый разрыв был предотвращен. Ранк сам не хотел подобного разрыва, и такой скандал также не был бы в наших интересах. Но все мои личные отношения с ним закончились… Не только мне, но и двум другим аналитикам, присутствовавшим при нашем последнем разговоре, трудно считать Ранка правдивым и верить его утверждениям. Мне очень жаль, что Вы, дорогой Джонс, оказались полностью правы». В следующем письме ко мне Фрейд написал:
    
     Эта история с Ранком подходит теперь к концу… Вам не следует беспокоиться, что она сильно меня взволновала или окажет на меня какие-либо последующие неблагоприятные воздействия. Возможно, довольно странно слышать от меня такие слова, если вспомнить, какую роль Ранк играл в моей жизни в течение полутора десятков лет. Но у меня есть три объяснения холодности своих чувств. Во-первых, результатом этого может быть мой возраст, в котором потери не воспринимаются столь тяжело. Во-вторых, я говорю себе, что это отношение, так сказать, до некоторой степени амортизировалось за пятнадцать лет, так как это не одно и то же, становится ли человек к тебе нелояльным после двух или трех лет совместной работы или только после того, как он в течение многих лет выполнял ответственную работу. В-третьих и в последних, но что отнюдь немаловажно, вероятно, я так спокоен, потому что не могу обнаружить абсолютно никакой доли своей ответственности за весь этот процесс.
    
    Затем случилась удивительная вещь. Ранк на пути в Америку доехал до Парижа, где его поразил сильный приступ депрессии; последний приступ депрессии случился с ним пять лет тому назад. Ранк возвратился в Вену и пришел к Фрейду во вторую неделю декабря. Он снова был изменившимся человеком. За исключением депрессии, он, казалось, ясно и глубоко осознавал свое состояние. Как об этом сказал Фрейд, Ранк внезапно появился у него из-за своего психического состояния. Он обсудил с Фрейдом всю свою историю, как на исповеди. Она представляла действительно печальный случай, который едва не окончился настоящей трагедией. Фрейд был глубоко тронут этой историей и испытывал чрезмерную радость от того, что обрел заново своего старого друга и приверженца. В письме Эйтингону Фрейд писал, что Ранк проанализировал свой невроз по всем тем пунктам, которые они с Ференци описали в совместной книге, и что содержание анализа его невроза было очень схоже с теми теориями, которые Ранк выдвинул в своей книге о травме рождения. В настоящее время Ранк ошеломлен мыслью о происшедшем ранее и имеет единственное желание — исправить тот вред, который он причинил. Фрейд заметил, что он может понять наше определенное недоверие, но что он, со своей стороны, больше зная о состоянии Ранка, полностью преодолел такое сомнение. Он сказал Абрахаму, что абсолютно уверен в том, что Ранк вылечился от своего невроза посредством своих переживаний (Erlebnis), как если бы он подвергся регулярному анализу.
    Фрейд с оптимизмом и облегчением написал Джоан Ривьер: «Вы услышите, что с доктором Ранком происходила неприятная интермедия, но, однако, все это было лишь временно. Он полностью вернулся к нам и объяснил свое поведение причинами, вызывающими терпимость и прощение. Он прошел через тяжелое невротическое состояние, теперь пришел в себя и до конца видит и понимает все, что с ним случилось; он пока еще не преодолел свою депрессию, которая является результатом его переживаний».
    В оптимизме Фрейда присутствуют две характерные особенности, которые могут быть объяснены лишь чрезмерным облегчением от того, что он не потерял друга, который в течение столь многих лет был для него незаменим. Во-первых, Фрейд знал, что Ранк страдает циклотимией, и высказал свое мнение об этом несколько лет тому назад. Фрейд ранее изучал психиатрию и знал о почти неизбежном повторении этого заболевания; несмотря на все это, он сумел подавить это очевидное соображение. В действительности, протекавшая в то время меланхолическая фаза заболевания Ранка сменилась очередной маниакальной фазой всего шесть месяцев спустя, с обычными колебаниями в более поздние годы. Во-вторых, Фрейд явно признал как раз ту ересь, против которой мы сражались в теории, что будто бы изучение повторяющегося переживания может заменить потребность в более глубинном генетическом анализе: что терапия переживаний может заменить психоанализ.
    20 декабря 1924 года Ранк послал нам «письмо по кругу», объясняя, что происходило с ним, и прося нашего прощения. Он униженно извинялся перед Абрахамом и мной за все то зло, которое он нам причинил, и надеялся, что мы сможем восстановить наши дружеские отношения. Его враждебность к Фрейду, как он сказал нам, была частью его невроза, который явно проявился в связи с опасным раковым заболеванием Фрейда. Естественно, мы все ответили ему, уверяя его в нашем понимании и симпатии. Мы, однако, не дожидались такого исхода, чтобы начать восстанавливать пошатнувшиеся связи в Комитете. Действительно, до этого шага со стороны Ранка Фрейд предложил Ференци снова образовать слаженный Комитет. Мы возобновили прежнюю традицию посылать друг другу регулярные «письма по кругу».
    Естественно, все мы с радостью отреагировали на это и приняли сделанное ранее предложение Абрахама, чтобы Анна Фрейд, начавшая аналитическую работу год тому назад, заняла освобожденное Ранком место в Комитете.
    Ранк снова отправился в Америку 7 января 1925 года, и Фрейд написал Бриллу длинное письмо, объясняя сложившуюся ситуацию и прося его помочь Ранку в той трудной задаче, которая перед ним стоит. Такие воззвания к великодушию Брилла всегда находили в нем горячий отклик. Он сообщил нам, что Ранк делает все, что в его силах, но находится в плохом состоянии. В этот раз Ранк пробыл в Нью-Йорке всего несколько недель, а затем в конце февраля возвратился в Вену в жалком и угнетенном состоянии. В июне Фрейд сообщил нам, что Ранк неожиданно появился у него из-за своей депрессии и что они ведут с ним плодотворные аналитические беседы. Ранк прочел одну свою работу на конгрессе в Гамбурге в сентябре 1925 года. Эта работа была весьма невразумительной, говорил Ранк в таком бешеном темпе и так невнятно, что даже Ференци, так хорошо знавший его мысли, не мог уловить ее смысл. Ранк был очень возбужден и говорил о своих обширных планах на будущее, но не проявлял дружелюбия ни к кому из нас. После этого конгресса он отправился в свою третью поездку в Америку. Фрейд одобрил его действия и все еще был уверен в том, что у Ранка не будет повторений прежних приступов депрессии.
    Однако, возвратившись в Вену, Ранк продолжал держать себя абсолютно отчужденно, а 12 апреля 1926 года — довольно важно, что это было за три недели до празднования 70-летия Фрейда, — он в последний раз пришел попрощаться.
    
     Начну с того, что Ранк уехал из Вены в Париж, но, возможно, это лишь промежуточная остановка на его пути в Америку. У него могло быть несколько мотивов к этому… но главным является то, что теперь он осуществил это намерение, так сказать, более спокойным и равнодушным образом, тогда как вначале пытался осуществить его в яростном патологическом приступе болезни: то есть намерение отделиться от меня и ото всех нас. Два факта были недвусмысленными: что он не желал отказываться от какой-либо части своей теории, в которой отразился его невроз; и что он не делал ни малейшего шага для того, чтобы приблизиться к Венскому обществу. Я не принадлежу к тем людям, которые требуют, чтобы кто-либо был навечно связан и прикован к кому-то из «благодарности». Ему очень много было дано, и он сделал в ответ на это многое. Так что мы квиты! Во время его прощального визита я не видел какой-либо причины выражать свою особую нежность; я был честным и твердым. Но мы определенно потеряли его навсегда. Абрахам оказался прав.
    
    Одна из редких ссылок на Ранка была сделана Фрейдом в 1937 году, за год до смерти Ранка. Это была ссылка на тему краткосрочного анализа и трудности в получении от него эффективных результатов. Упоминая о попытке Ранка выполнить анализ в течение нескольких месяцев, сосредоточившись на теме травмы рождения, Фрейд сказал: «Нельзя отрицать, что мысли Ранка были смелыми и искусными, но они не выдержали испытания критического исследования. Эти мысли родились под гнетом контраста между послевоенной нищетой Европы и „процветанием“ Америки и предназначались для ускорения темпа аналитической терапии, чтобы приспособиться к стремительному движению американской жизни».
    Нас не интересует здесь дальнейшая карьера Ранка, как не интересовала карьера более ранних диссидентов: Адлера, Штекеля и Юнга. Все, что имело значение для Фрейда, так это то, чтобы их работу четко отличали от психоанализа. Существуют определенные аналогии в недостатках Ранка и Юнга, о которых, возможно, стоит упомянуть. Оба они начали с большой таинственности, за которой последовала значительная неясность в представлении их расхождений. У обоих расхождения впервые проявились во время поездок в Америку в форме грубого личного письма. Далее идет глубокая, но временная аналогия. Эти расхождения были поняты другими задолго до того, как Фрейд признавал их возможность. Когда он замечал вероятность расхождений, то предпринимал всевозможные усилия к примирению, а когда из этого ничего не выходило, он предавал эти события забвению. Существенное различие в двух этих случаях, несомненно, заключается в том, что Юнг не был поражен каким-либо недугом, от которого страдал несчастный Ранк, и поэтому Юнг оказался способен продолжать необычайно плодотворную и продуктивную жизнь.
   
            Глава 28
     Дальнейшее развитие и удары судьбы (1921–1925)
    
    В противоположность предсказаниям Фрейда в годы войны, его работа и его имя становятся к началу 20-х годов более известными, чем когда-либо ранее. Его книги энергично искали желающие их приобрести, они переводились на различные языки. Из Франции пришла просьба от Андре Жида, одного из директоров «Nouvelle Revue Frangise»,  о разрешении на публикацию его работ. В Германии основывались новые общества — в Дрездене, Лейпциге и Мюнхене. Британская ассоциация прогресса науки решила основать филиал по психологии и пригласила Фрейда на торжественное открытие, но он отказался.
    В профессиональном плане он был очень занят. С этого времени он ограничил количество пациентов, так как имел много учеников, в основном из Америки и Англии, которые хотели изучать его технику. В июле он сказал, что обещал анализировать вдвое больше людей, чем в действительности сможет взять по возобновлении работы в октябре. В результате он принимал десять человек.
    В начале года «Verlag»  опубликовал книгу Гродцека «Der Seelensucher» («Искатель души»).  Это была пикантная книга, с рядом непристойных мест. Несколько аналитиков, в особенности Пфистер, считали, что это не тот тип книги, который годится для открытой публикации научным издательством, а швейцарское общество провело митинг протеста. Фрейд нашел эту книгу очень занятной, единственное, что он сказал в ответ на негодующие письма, которые продолжали в большом количестве приходить из Швейцарии, было: «Я энергично защищаю Гроддека от вашей порядочности. Что бы вы сказали, если бы являлись современниками Рабле?»
    3 апреля родился третий внук Фрейда, Антон Вальтер, сын Мартина Фрейда, а 31 июля — еще один внук, Стефан Габриэль, первый сын Эрнста Фрейда. Фрейд жаловался, что у него четыре внука, но ни одной внучки.
    Примерно к 65 годам постоянные жалобы Фрейда на старение приняли неожиданный оборот:
    
     13 марта этого года я внезапно сделал шаг к настоящей старости. Начиная с этого времени мысль о смерти не оставляет меня, и иногда у меня создается впечатление, что семь моих внутренних органов борются за честь привести мою жизнь к концу. Для этого не было какого-либо подходящего повода, кроме того, что Оливер распрощался с нами, уезжая в Румынию. Все же я не поддался этой ипохондрии и смотрю на нее абсолютно спокойно, что более похоже на мой способ рассуждений в книге «По ту сторону принципа удовольствия».
    
    15 июля Фрейд отправился в Бад-Гастейн, как обычно, на виллу Вассинг, со своей свояченицей Минной, которая также нуждалась в курсе лечения. Тем временем его жена и дочь отдыхали в Аусзее, в Зальцкаммергуте. 14 августа они встретились в Зеефельде, деревне, расположенной на высоте примерно 4000 футов в Северном Тироле, рядом с баварской границей. Фрейд все еще жаловался на сердцебиение и другие сердечные симптомы, но горный воздух вскоре принес ему облегчение; это было идеальное место, где он мог бродить часами.
    Здесь у Фрейда было несколько посетителей. Дважды приезжал его проведать Ван Эмден, который находился в Зальцбурге, Ференци провел с ним день. Самым важным стало посещение Брилла, которого он не видел с войны, во время которой было почти невозможно получить от него хотя бы одно письмо. В конце января он послал Бриллу решительное письмо, которое было равносильно ультиматуму; Фрейд угрожал порвать с ним все отношения и отнять все права на дальнейший перевод. Однако прошло шесть месяцев, прежде чем пришел ответ даже на такое письмо Фрейда. Фрейд сердился все больше и больше и начал считать этот случай безнадежным: «Брилл ведет себя позорно. С ним придется прекратить отношения». Затем, наконец, Брилл сделал разумный поступок, к которому я побуждал его в течение некоторого времени, и приехал в Европу, чтобы переговорить обо всем с Фрейдом. Как и следовало ожидать, результат оказался в высшей степени удовлетворительным: «Брилл провел со мной последние несколько дней. С ним все в порядке, он целиком согласен нам помогать, абсолютно надежен, сознался в своих невротических ошибках. Это большое достижение».
    Фрейд отправился из Зеефельда в Берлин 14 сентября, а оттуда в Гамбург, чтобы повидать двух своих внуков. Все члены комитета встретили Фрейда в Берлине 20 сентября и вместе поехали до Гильдесхейма. Мы планировали совершить совместное десятидневное турне в район Гарца. Нашим гидом стал Абрахам, который хорошо знал это место. Сначала наша группа остановилась в Гильдесхейме, а затем в очаровательном старом городе Госларе. Отсюда мы взобрались на вершину Брокена, место, представляющее для меня особый интерес, которое связывают с колдуньями, и даже мельком видели знаменитый призрак Брокена. Каждый день мы совершали пешие походы, и всех нас поразили быстрота и неутомимость Фрейда в этих походах.
    Это была одна из редких возможностей, когда весь Комитет мог собраться вместе, и единственный случай, когда все мы отдыхали совместно с Фрейдом. Поэтому данное турне стало важным событием. В конце путешествия Фрейд сказал нам: «Мы пережили несколько совместных приключений, а это всегда связывает мужчин». Однако последнее из них было омрачено тем, что все мы сильно простудились. Фрейд чувствовал себя особенно плохо, но уверял меня, что эта простуда на него не повлияет: «Это лишь внешнее».
    В эти дни у нас, конечно, было достаточно времени для широкого обсуждения различных научных тем, представляющих общий интерес. Фрейд прочитал нам две свои работы, которые специально написал для данного события, единственный раз в жизни, когда он так поступил. Одна из этих работ была посвящена проблеме телепатии. Он начал писать ее в конце июля и закончил в течение трех недель. Вторая работа более широко известна. В прошлый январь Фрейд сообщил нам о том, что внезапно глубоко осознал, «как будто прорубил скалу», механизм паранойяльной ревности. Это пришло к нему в результате изучения одного американского пациента, которого ранее к нему направил я, его первого иностранного пациента со времени войны.
    После этого турне Фрейд 29 сентября возвратился в Вену, и прошло совсем немного времени, как он начал «мечтать о Гильдесхейме и Ширке как о далеком сне».
    В декабре Фрейд был избран почетным членом Датского общества психиатров и неврологов, чему он обрадовался тем более, что его кандидатура была одобрена профессором Винклером, который ранее часто выступал против психоанализа. Это был первый случай, когда Фрейду оказывали почести подобным образом, и данное событие ознаменовало собой начало перемен в оценке его профессиональной деятельности. Начиная с этого времени стало обычным признавать, что кое-что из его трудов, несмотря на многие предполагаемые «ошибки», имеет выдающееся значение и что сам Фрейд является научной знаменитостью.
    1922 год начался с визита в Вену нескольких членов Комитета. В то время там находилось много американских и английских студентов, изучавших психоанализ с Фрейдом, и он хотел, чтобы знания, получаемые ими в процессе собственной аналитической практики, были расширены прослушиванием нескольких лекций венских аналитиков по теоретическим аспектам психоанализа. Тогда по просьбе этих студентов в первую неделю января в Вену приехали Абрахам, Ференци, Рохейм и Захс и прочитали каждый по две лекции. Этот план оказался очень успешным.
    В это время имя Фрейда все чаще стало упоминаться в Лондоне. В январе его фотография появилась в светском еженедельнике «Сфера».  Но издателям приходилось остерегаться полиции. «Кегэн Пол энд Кампэни», которую преследовали судебным порядком за публикацию его якобы непристойной автобиографии — а в те дни сексуальность и психоанализ были равнозначными понятиями, — приняла решение продавать опубликованную ими работу Фрейда «Леонардо»  только представителям медицинской профессии, так что художественная общественность была сохранена от порчи.
    Но Фрейд находил свою возрастающую популярность лишь бременем. «Извините, что я не ответил на Ваше предпоследнее письмо. Иногда моя рука устает. У меня столь много деловой корреспонденции, на которую надо отвечать, то предупреждая пациентов, чтобы они не приезжали, так как у меня нет времени на их лечение, то отказываясь от лестных предложений написать статью на какую-либо тему для того или иного журнала. Это теневые стороны популярности. Она доставляет мало радости». Сравнивая свое положение с тем временем, когда он впервые встретил Эйтингона, Фрейд писал: «За эти пятнадцать лет мое положение существенно изменилось. Мои материальные заботы облегчились, но гам по поводу популярности со всех сторон я нахожу отвратительным и вовлечен в предприятия, которые крадут время и энергию у спокойной научной работы». На той же неделе он написал Ференци:
    
     Естественно, мне льстит, когда Вы с энтузиазмом пишете, как в последнем письме, о моей энергичности и активности, но когда я обращаюсь к принципу реальности, то знаю, что это не так, и меня это не удивляет. Моя способность интересоваться чем-либо так скоро истощается, говоря другими словами, она с такой готовностью отворачивается от настоящего в другие направления. Что-то во мне восстает против принуждения продолжать зарабатывать деньги, которых никогда не достаточно, и разрабатывать те же психологические схемы, которые в течение тридцати лет с честью поддерживали меня перед лицом моего презрения к людям и отвратительному миру. Во мне пробуждаются странные тайные желания — вероятно, унаследованные от моих предков, — отправиться на Восток и в район Средиземноморья и вести совершенно иную жизнь: желаниям позднего детства, которые не согласуются с реальностью, никогда не суждено осуществиться, как если бы реальность намекала на ослабление связи индивида с нею. Вместо всего этого — мы встретимся на земле трезвого Берлина.
    
    Лондонский университет, совместно с Еврейским историческим обществом, организовал серии лекций о пяти еврейских философах: Филоне, Маймониде, Спинозе, Фрейде и Эйнштейне. Лекцию о Фрейде составил (при моей помощи) Израиль Левине. В следующем году Левине опубликовал книгу, озаглавленную «Бессознательное»,  он стал первым философом, который полностью понял концепции Фрейда. Когда Фрейд читал эту книгу, он написал мне: «Кто такой Израиль Левине? Я никогда еще не получал столь большого удовольствия от прочтения какой-либо книги, посвященной психоанализу, как от его книги „Бессознательное“.  Если он философ, то это редкое явление. Я хочу лучше знать этого человека».
    Начиная с 1906 года Фрейд время от времени переписывался со знаменитым писателем Артуром Шницлером. Довольно странно, что они никогда не встретились, хотя вращались в схожих кругах, и Фрейд был хорошо знаком с братом Шницлера, видным хирургом. Артур Шницлер в те дни, когда он сам занимался медициной, рецензировал перевод Фрейда работы Шарко «Legons du Mardi»  в 1893 году. Несмотря на свою замечательную психологическую интуицию, а также свое восхищение работами Фрейда, с которыми он давно уже был знаком, Шницлер никогда не соглашался с основными заключениями Фрейда. Он много спорил на их счет с Райком, Альфредом фон Винтерштейном, со мною и другими аналитиками, но не мог преодолеть свои возражения относительно идей инцеста и детской сексуальности.
    В этом году в Нью-Йорке было много шума в связи с инцидентом, случившимся с Фринком. Фринк обучался у Фрейда с марта 1920 года по июнь 1921 года, и Фрейд всегда отзывался самым лучшим образом о его уме и возможностях. Теперь Фринк влюбился в одну из своих пациенток, они оба были несчастливы в браке, и предложил ей добиться развода и пожениться. Муж этой пациентки был в ярости и угрожал скандалом, который разрушит карьеру Фринка. После возвращения из Европы Фринк не приобрел большой известности, и многие видные аналитики, среди которых были Брилл и Смит Эли Джелифф, очень серьезно отнеслись к создавшейся ситуации. На деле Фрейд одобрил тот шаг, который Фринк намеревался осуществить; то, что он влюбился, являлось ошибкой, но теперь приходилось с этим согласиться. В Нью-Йорке распространялись самые дикие слухи, один из которых заключался в том, что Фрейд сам предполагал жениться на этой леди! Конец всего этого наступил, когда ее муж умер в критический момент.
    Анну Фрейд, которая прочитала 31 мая перед Венским обществом свой доклад «Фантазии и грезы истязаний»,  избрали членом этого общества 13 июня 1922 года, к радости ее отца.
    Как упоминалось ранее, вначале Фрейд был равнодушен к идее создания психоаналитической клиники в Вене. Тем не менее другие венские аналитики, особенно Хичманн, Хелен Дойч и Пауль Федерн, настаивали на этом, и в июне 1921 года Министерство образования предложило им помещение в военном госпитале. Наконец, после преодоления многих трудностей и препятствий, клиника под названием «Амбулатория» была открыта на Пеликангассе 22 мая 1922 года, директором ее стал Хичманн. В ней имелась большая комната, в которой впоследствии проводились собрания общества. Однако после шести месяцев работы муниципальные медицинские власти внезапно потребовали, чтобы эта клиника была закрыта, и прошло еще три месяца переговоров, прежде чем ее разрешили открыть вновь.
    Во время летнего отдыха Фрейд получил известие о смерти своей двадцатитрехлетней племянницы Цецилии, которую он особенно сильно любил. Обнаружив, что беременна, она приняла чрезмерно большую дозу веронала; она умерла от воспаления легких 18 августа. Цецилия была последним ребенком любимой сестры Фрейда Розы, единственный сын которой был убит на войне. Фрейд был глубоко потрясен этой трагедией.
    В августе этого года Ференци находился вместе с Ранком в Зеефельде, и Абрахам с Захсом навестили их там. Именно во время этой встречи было принято довольно запоздалое решение членам Комитета обращаться друг к другу на ты и по имени, укрепляя таким образом свою близость. Это решение определенно избавило нас от большого неудобства, так как до этого члены Комитета обращались друг к другу по-разному. Так, например, я имел обыкновение обращаться к Ференци, Ранку и Захсу на ты, но не к Абрахаму и Эйтингону. Фрейд обращался ко всем нам с более формальным Sie (Вы). Единственными лицами вне круга его семьи, которые, как мне известно, обращались к нему на ты, были психиатр профессор Юлиус Вагнер-Яурегг и археолог профессор Лоури, оба они являлись друзьями его студенческих лет. Другие его старые друзья, такие, как профессор Кёнигштейн, Розенберг и братья Рай, также обращались к нему подобным образом, но довольно любопытно, что Йозеф Брейер сохранил более старый способ обращения, а именно: Verehrter Herr Professor. Как я знаю, обращались к Фрейду по имени и без каких-либо титулов только знаменитая французская женщина-декламатор и семейный друг Иветта Жильбер, американский посол У.С. Буллит и английский новеллист Г. Д. Уэллс. Фрейд, естественно, обращался к членам Комитета по фамилиям, как в разговоре, так и в письмах, за исключением его писем к Эйтингону после июля 1920 года; по просьбе последнего Фрейд обращался теперь к нему в письмах Lieber Мах. Немного странно, что он никогда не называл Ференци по имени; в письмах он и Абрахам всегда называли друг друга Lieber Freund.
    Берлинский конгресс, который проводился 25–27 сентября 1922 года, стал последним, который Фрейду суждено было посетить, хотя он стремился посетить следующие два конгресса. Доклад, который он на нем представил, назывался «Заметки о бессознательном» и никогда не публиковался. Те новые идеи, которые он в нем раскрывал, были взяты Фрейдом из его книги «Я и Оно»  которая вскоре вышла. Эти новые идеи опровергали его первоначальное отождествление истинного бессознательного с психическими процессами, находящимися в состоянии вытеснения, и теперь он обсуждал бессознательные аспекты в невытесненном Я. Это явилось началом новой психологии Я, фундаментальным продвижением в теории психоанализа.
    Среди многих других работ, представленных на этом конгрессе, работы, зачитанные Францем Александером, Абрахамом, Ференци, Иштваном Холлосом, Карен Хорни, Мелани Кляйн, Германом Нунбергом, Пфейфером, Радо, Рохеймом и мною, как оказалось впоследствии, способствовали развитию психоанализа. Доклад Абрахама о меланхолии и сообщение Ференци о теории пола были выдающимися. Общий научный уровень конгресса не уступал ни одному предшествующему. В своем отчете я упомянул, что количество членов в ассоциации за последние два года увеличилось со 191 до 239.
    Фрейд был очень доволен результатами конгресса и особенно хвалил меня за мою речь. Я могу вспомнить отрывок, который больше всего развеселил Фрейда и который также может служить примером того, что аналитики не настолько лишены юмора, как это часто утверждалось. Речь шла о распространенном слухе, что анонимные пожертвования на Берлинскую поликлинику на самом деле принадлежат Эйтингону. Итак, я сказал: «У нас в Англии бытуют две известные поговорки: „Благотворительность начинается дома“ и „Убийство будет раскрыто“. Если теперь мы применим к ним механизмы сгущения и смещения, то придем к заключению, что „Убийство начинается дома“ — фундаментальный принцип психоанализа, и „Благотворительность будет раскрыта“ — что иллюстрирует трудность сохранения в секрете имени великодушного донора Берлинской поликлиники».
    Даже в Вене интерес к психоанализу стал наконец достигать более широких кругов, и Фрейда попросили прочитать лекции для медицинского колледжа, для общества свободомыслящих и даже для высших полицейских властей (!). Излишне говорить, что он не согласился ни на одну из этих просьб. Его профессиональная работа, осложненная тем, что большую часть ее приходилось вести на иностранном языке, была очень утомительной, и Фрейд сказал Эйтингону, что сокращает эту работу до восьми часов в день.
    В ноябре сын одного старого слуги Фрейда ранил своего отца, однако не смертельно, когда последний совершал акт изнасилования единокровной сестры этого юноши. Фрейд лично не знал этого молодого человека, но его гуманную натуру всегда волновали юношеские трудности. Поэтому для его защиты, лично заплатив за все судебные расходы, он нанял доктора Валентина Тайриха, ведущего специалиста в этой сфере и организатора проведения реформ судебных процедур в подобных случаях. Фрейд также написал заявление, в котором говорилось, что любая попытка искать здесь более глубокие мотивы лишь запутает очевидные факты. Профессор Штрёсслер написал аналогичное заявление, в котором утверждал, что возбуждение определенного момента вызвало «короткое замыкание» в мозгу юноши, которое равносильно временному помешательству. С этим доводом согласились, и юноша был освобожден из тюрьмы.
    8 декабря родился пятый внук Фрейда, сын Эрнста Люциан Михель, теперь известный художник.
    Одним из критических в жизни Фрейда стал 1923 год. Его крайне огорчали трения между мною и Ранком, угрожавшие гармонии Комитета. Намного более зловещими, однако, оказались первые признаки смертельной болезни, которой суждено было причинить ему невыразимые страдания. Он часто воображал, что его дни были сочтены, но теперь наконец страшная действительность стала заметной.
    Первый тревожный симптом появился в феврале, но в течение двух месяцев Фрейд не предпринимал каких-либо мер в связи с ним. Он также не упомянул об этом никому, ни своей семье, ни друзьям. Впервые я узнал об этом из письма от 23 апреля. «Два месяца тому назад я обнаружил нарост на моей челюсти и правой стороне неба, который мне удалили 20-го. Я все еще не работаю и не могу глотать. Меня уверили в легкой форме этой опухоли, но, как Вы знаете, никто не может гарантировать, что она хорошо поведет себя, когда сможет расти далее. По моему собственному диагнозу, у меня была эпителиома, но с ним не согласились другие. В этиологии такого перерождения ткани называется курение». Лейкоплакия не такое уж зловещее заболевание в возрасте 67 лет, каким она является в 57 лет и еще более страшным в 47 лет, поэтому я полагал, что у него образовалось лишь локальное перерождение ткани, от которого теперь избавились. Единственный аспект, который породил у меня опасения, состоял в том, что Фрейд вообще упомянул мне об этом заболевании. Не в его обычае было обсуждать свое здоровье с кем бы то ни было, за исключением Ференци, — но в те дни я не знал даже этого — поэтому я наполовину сомневался, не имеет ли он в виду нечто более серьезное.
    А случилось вот что. В третью неделю апреля Фрейд консультировался с ведущим ринологом Маркусом Гаеком, шурином Шницлера и своим старым приятелем. Гаек сказал, что это лейкоплакия, обусловленная курением, а в ответ на вопрос Фрейда о ходе болезни высказал зловещее замечание: «Никто не может рассчитывать жить вечно». Однако посоветовал Фрейду удалить эту маленькую опухоль — «очень легкая операция» — и попросил его зайти к нему утром в амбулаторию. За несколько дней до этого Феликс Дойч посетил Фрейда по каким-то личным делам, и в конце беседы Фрейд попросил его взглянуть на «нечто неприятное» у него во рту, что один дерматолог назвал лейкоплакией, советуя вырезать опухоль. Дойч сразу узнал рак и был еще более встревожен, когда услышал от Фрейда просьбу помочь ему «достойно покинуть этот мир», если он обречен умереть в страдании. Затем Фрейд говорил о своей старой матери, которой будет трудно перенести известие о его смерти. По всей видимости, Дойч принял эти замечания Фрейда за более прямую угрозу самоубийства, чем они являлись на самом деле. Мы увидим, что Фрейд хорошо держался вплоть до последней минуты. Поэтому Дойч ограничился словами о том, что это обычная лейкоплакия, которую желательно удалить.
    После нескольких дней размышлений Фрейд спокойно зашел в амбулаторию Гаека, не сказав об этом ни слова кому-либо дома. Следует упомянуть, что амбулатория являлась частью общего учебного заведения, и в ней не было отдельных больничных палат. Его семья была удивлена, когда им позвонили по телефону и попросили принести необходимые вещи для Фрейда, чтобы он мог провести там ночь. Его жена и дочь поспешили туда и нашли Фрейда сидящим на стуле в амбулаторном отделении, вся его одежда была забрызгана кровью. Операция пошла не так, как ожидалось, и потеря крови оказалась столь значительной, что было нежелательно возвращаться домой. Не было ни одного свободного кабинета и даже ни одной постели, но кровать поставили в какой-то маленькой комнатке, которую уже занимал карлик-кретин, проходивший курс лечения. Дежурная сестра послала женщин домой на время завтрака, когда в клинике не разрешалось находиться посетителям, и уверила их, что с пациентом все будет в порядке. Когда они возвратились час или два спустя, то узнали, что у Фрейда было обильное кровотечение, и, стараясь позвать на помощь, он звонил в колокольчик, который не работал; сам он не мог ни говорить, ни крикнуть. Однако дружелюбно настроенный карлик бросился ему на помощь, и после некоторых затруднений кровотечение было остановлено; возможно, действия этого карлика спасли Фрейду жизнь. После этого Анна отказалась его оставить и провела ночь, сидя у постели отца. Он ослаб от потери крови, был в полусне от различных лекарств и испытывал сильную боль. В течение ночи она и нянечка встревожились по поводу его состояния и послали за домашним хирургом, который, однако, отказался встать с постели. На следующее утро Гаек продемонстрировал этот случай группе студентов, а днем Фрейду разрешено было отправиться домой. Так закончилась первая из 33 операций, которые перенес Фрейд, прежде чем в конце концов обрел покой.
    Удаленную опухоль исследовали и нашли, что она является раковой, но Фрейду об этом не сказали. Хирург не принял различных мер предосторожности против слишком сильного затягивания раны, которые всегда предпринимались впоследствии. Произошло настолько значительное стягивание тканей, что сильно сократило ротовое отверстие и причиняло большие затруднения.
    Нелегко понять беспечное отношение Гаека на протяжении всего этого эпизода. Возможно, он был абсолютно уверен, что сделал все, что было в его силах, и рост опухоли не повторится. Но, с другой стороны, могло быть и так, что он с самого начала считал этот случай настолько безнадежным, что любая чрезмерная забота была ненужной. Но два сеанса облучения, выполненные Гвидо Хольцкнехтом, не соответствовали мнимой безопасности состояния Фрейда. За ними последовала серия решительных мер, когда его лечили капсулами радия, прописанными помощником Гаека Фойхтигером. Должно быть, эти дозы были очень большими, ибо Фрейд сильно страдал от токсических эффектов. Даже четыре месяца спустя он писал, что с окончания лечения не было ни одного часа, чтобы он не чувствовал боли. Он добавил: «Глубокое безразличие к большей части мелочей жизни показывает мне, что траурное шествие продолжается в самых глубинах моего мозга. Среди этих мелочей жизни я считаю саму науку. У меня нет каких-либо свежих мыслей, и я не написал ни строчки».
    В следующем месяце после первой операции случилось нечто, что оказало огромное влияние на настроение Фрейда на всю оставшуюся жизнь. Его внук Хейнеле (Хайнц Рудольф), второй ребенок Софии, уже несколько месяцев жил в Вене у своей тети Матильды. Фрейд очень любил этого мальчика, которого он называл самым умным ребенком из всех, кого когда-либо видел. Примерно во время первой операции Фрейда его внуку удалили миндалины, и, когда они оба впервые встретились после этого, внук с большим интересом спросил дедушку: «Я уже могу есть корки хлеба. А ты можешь?» К сожалению, этот ребенок был очень хрупким, после того как за год до этого заболел в деревне туберкулезом. Он умер от туберкулеза, сопровождающегося мелкой сыпью, в возрасте четырех с половиной лет 19 июня. Это был единственный случай, когда Фрейда видели плачущим. Он сказал мне впоследствии, что эта потеря отразилась на нем особым образом, отличным от воздействий всех других перенесенных им потерь. Все они вызывали в нем глубокую боль, но эта потеря что-то навсегда в нем убила. Пару лет спустя он сказал Мари Бонапарт, что после этого несчастья он никогда уже не мог полюбить кого-либо и просто сохранял свои старые привязанности; он считал этот удар абсолютно непереносимым, намного более непереносимым, чем его рак. В следующем месяце он написал письмо, в котором говорилось, что он впервые в жизни страдает от депрессии, и нет никакого сомнения в том, что такое его состояние связано с данной потерей, наступившей столь скоро после обнаружения первых признаков его собственного смертельного недуга. Три года спустя, утешая Бинсвангера, у которого умер старший сын, Фрейд сказал, что Хайнц имел для него такое же значение, какое все его дети и внуки вместе взятые, после его смерти он не может больше наслаждаться жизнью. Фрейд добавил: «Это является секретом моего безразличия — люди называют это храбростью — к опасности, угрожающей моей жизни».
    В течение двух месяцев Фрейд несколько раз навещал Гаека, и тот не высказывал каких-либо возражений против того, чтобы Фрейд отправился в свой обычный трехмесячный отпуск. Но в последний момент он озадачил Фрейда, попросив присылать ему отчеты о состоянии здоровья каждые две недели и приехать к нему в конце июля. В середине июля Фрейд написал из Гастейна, спрашивая, действительно ли ему нужно ехать в Вену. Гаек, однако, после двухнедельной задержки ответил, что в этом нет необходимости и что Фрейд может проводить все лето вдали от Вены. Такая двусмысленность стала одной из причин, по которой Фрейд стал все меньше доверять своему хирургу. Один врач в Гастейне, осмотрев его шрам, хорошо описал в заключении его положение, но общее неудобство, испытываемое Фрейдом, было настолько велико, что он по настоянию дочери попросил Дойча навестить его в Лавароне, где он проводил большую часть отдыха со своей семьей. Дойч сразу заметил возобновление роста опухоли и необходимость в более радикальной операции. Однако по различным мотивам Дойч откровенно не обрисовал Фрейду сложившуюся ситуацию. Он не был уверен, согласится ли Фрейд на новую, более тяжелую операцию и не захочет ли он вместо этого умереть, если учесть его большое горе по поводу смерти внука. И наконец, Дойч не хотел омрачать предполагаемую поездку Фрейда с дочерью в Рим, на которую Фрейд так надеялся. Поэтому он и Анна вместе спустились в местечко Сан-Кристофоро, где уже собрались члены Комитета для того, чтобы провести встречу. Ранку уже сообщили о всей серьезности ситуации, а теперь, к своему ужасу, об этом узнали мы все. Затем мы присоединились к Анне и пошли ужинать. Во время еды, конечно, упоминалось имя Фрейда, как вдруг, к нашему изумлению, Ранк разразился приступом безудержного истерического смеха. И лишь пару лет спустя те события, о которых рассказывалось в предыдущей главе, сделали понятным этот взрыв смеха.
    После этого Дойч и Анна вместе возвращались в Лавароне. По пути Анна заметила, что, если им понравится жить в Риме, они могут сделать там более продолжительную остановку. При этом Дойч очень заволновался и заставил ее пообещать ему не делать этого. Это был прозрачный намек, вполне достаточный для понимания создавшейся ситуации.
    Тем временем на собрании Комитета возникла дискуссия по поводу наиболее подходящего довода, который убедит Фрейда согласиться на операцию. Захс сказал, что таким доводом должна стать мысль Фрейда об Анне, а Ранк, выдвигая более глубокую причину, предложил, чтобы этим доводом явилась мысль Фрейда о своей старой матери. Я выступил против этого, сказав, что мы не имеем права принимать такое решение за Фрейда, и Абрахам, Эйтингон и Ференци поддержали меня. Много лет спустя, когда Фрейд жил в Лондоне, я рассказал ему о том, как мы обсуждали, информировать его или нет о его заболевании, он со сверкающими от гнева глазами спросил: «Mit welchem Recht?». Но позднее он сказал Ференци, что с самого начала был уверен в том, что эта опухоль раковая.
    Даже после этого Фрейду не сказали правду. Напротив, Гаек, несмотря на то что видел заключение патолога, уверил Фрейда, что его опухоль не является злокачественной и что операция была простой профилактической мерой. Однако были сделаны необходимые приготовления для большой операции, которую предстояло провести по возвращении Фрейда в Вену. Полагая в душе, что это может оказаться его последней возможностью, Фрейд решил осуществить давно лелеемый им план показать Рим своей дочери. Он принял это решение в ту самую неделю, когда подвергся первой операции в апреле. Они провели ночь и следующий день в Вероне, а оттуда отправились ночным экспрессом в Рим. Во время завтрака в поезде произошел неприятный эпизод: внезапно кровь фонтаном брызнула изо рта Фрейда. Оба они не сомневались в том, что это может означать. Тем не менее их поездка в Рим оказалась очень приятной, и Фрейд, который был великолепным гидом, получал огромное наслаждение от восторженных реакций дочери на все, что он ей показывал. «Рим был чудесным, особенно в первые две недели, пока не пришел сирокко, который увеличил мою боль. Анна была великолепна. Она все понимала и всем наслаждалась, и я очень ею гордился».
    Находясь в Риме, Фрейд получил вырезку из одной чикагской газеты, в которой говорилось, что он «медленно умирает», прекратил свою работу и передал своих учеников Отто Ранку. Комментарий Фрейда был таким: «Все это очень поучительно как относительно происхождения слухов, так и по поводу того, какие могут быть выдвинуты прикрытия относительно настоящей сути. Эта статья утешает меня, поскольку нет вещи, подобной смерти, только лишь для злобных людей; пишущий является христианским ученым».
    Пока Фрейд был в Риме, Дойч предпринял дальнейшие шаги. Он убедил профессора Ганса Пихлера, известного хирурга в области заболеваний рта, взять на себя ответственность за этот случай. Здесь он сделал самый чудесный выбор, за что Фрейд всегда был ему благодарен. Он также сделал все необходимые приготовления для проведения возможной операции и затем спокойно дожидался возвращения Фрейда.
    26 сентября Пихлер и Гаек провели совместное обследование Фрейда и обнаружили явную злокачественную язву в твердом нёбе, которая поразила соседние ткани, включая поверхность нижней челюсти и даже щеку. Пихлер сразу пришел к решению, что необходима радикальная операция. В тот же день Фрейд написал об этом Абрахаму, Эйтингону и мне и добавил: «Вы знаете, что все это значит». Пихлер начал обычные приготовления (зубы и т. д.) уже на следующий день. Он выполнил эту большую операцию 4 и 11 октября в две стадии. Во время первой операции внешняя сонная артерия была перевязана, а подчелюстные железы, которые были подозрительно увеличены, удалены. Во время второй операции, после широкого разреза щеки и губы, Пихлер удалил всю верхнюю челюсть и нёбо на поврежденной стороне. Это была очень обширная операция, которая, естественно, соединила в одно целое носовую и ротовую полости. Эти тяжелейшие операции проводились под местной анестезией! После второй операции пациент в течение нескольких дней не мог говорить, в это время его приходилось кормить через трубку, вставлявшуюся в нос. Фрейд, однако, хорошо поправлялся и возвратился домой 28 октября. Фрейд дважды писал, находясь в больнице (санаторий Ауэршперг). Он послал мне телеграмму, в которой не упоминалось об операции. Затем он написал письмо Абрахаму всего лишь неделю спустя после операции, в ответ на присланное ему Абрахамом одно из его самых жизнерадостных писем:
    
     Дорогой неисправимый оптимист, Сегодня обновили тампон Встал с кровати. То, что от меня осталось, одето в одежду. Спасибо за все новости, письма, приветствия и газетные вырезки. Как только смогу спать без укола, то отправлюсь домой.
    
    Затем начались шестнадцать лет неудобств, мук и боли, сопровождаемых рецидивами заболевания и дальнейшими операциями. Огромный протез, разновидность увеличенного зубного протеза, предназначенный для отделения рта от носовой полости, был ужасен, и его окрестили «монстром». Во-первых, его оказалось очень трудно извлечь или заменить, так как для Фрейда стало абсолютно невозможно широко открывать рот. Например, однажды совместные усилия Фрейда и его дочери по вставлению протеза окончились неудачей, и после получасовых совместных усилий им пришлось позвать для этой цели хирурга. Чтобы протез мог выполнять свою роль, его приходилось довольно плотно прижимать. Это, однако, вызывало постоянное раздражение и воспаление, пока его присутствие не становилось невыносимым. Но если протез вынимался на длительное время, то ткани сужались и протез невозможно было вставить назад.
    С этих пор речь Фрейда существенно ухудшилась, хотя время от времени его дикция значительно улучшалась в зависимости от того, насколько удобно был пригнан протез. Звуки стали носовыми и низкого тона. Еда также являлась мучением, и Фрейд не любил есть в компании. Далее, повреждение евстахиевой трубы, совместно с постоянной инфекцией в близлежащей области, существенно отразилось на его слухе, пока он не стал почти что глухим на правое ухо. Этой стороной Фрейд обычно поворачивался к своим пациентам, так что пришлось изменить положение кушетки и кресла.
    С самого начала своей болезни и до конца жизни Фрейд отказывался иметь какую-либо иную сиделку, кроме своей дочери Анны. В самом начале он заключил с ней договор, что не должно проявляться никакого сочувствия; все, что необходимо, должно совершаться спокойным, прозаическим образом, с отсутствием эмоций, характерным для хирурга. Смелость и твердость Анны позволили ей придерживаться данного договора даже в самых тяжелых ситуациях.
    Фрейду очень повезло со вторым хирургом. Репутация Пихлера была самой высокой, и он сделал все, что было в его силах. Он имел лишь смутное понятие о значении Фрейда в мире, но он не смог бы служить Фрейду более преданно, будь тот сами императором. Пихлер принадлежал к одному из лучших типов людей германо-австрийского происхождения и являлся человеком высочайшей целостности. Никакая трудность не казалась чрезмерной для его обостренной профессиональной совести. Он был как раз таким врачом, какого желал иметь Фрейд и которому он мог абсолютно доверять, и все дальнейшее время их отношения оставались превосходными.
    Нет ни малейшего сомнения в том, что на всем протяжении описанных нами событий Феликс Дойч руководствовался в своих действиях наилучшими мотивами и поступал абсолютно добросовестно. Некоторое время спустя он уверял Фрейда, что не жалеет о своих действиях и что в подобных обстоятельствах он снова поступил бы аналогичным образом. Однако Фрейду, который всегда был очень чувствителен к возможности обмана со стороны врачей, было трудно простить, что от него скрывалась настоящая правда, хотя это никак не отразилось на его дружеских чувствах или на его благодарности Дойчу. По всей вероятности, его особенно раздражал подразумеваемый в таком отношении подтекст, что он не захочет храбро взглянуть на действительность, тогда как смотреть любой правде в глаза было одним из его выдающихся достоинств. Дойч, конечно, чувствовал такое отношение Фрейда, поэтому несколько месяцев спустя после операции, когда нормальное существование Фрейда более или менее возобновилось, он смело сказал ему, что происшедшее препятствует полнейшему доверию, столь необходимому в отношении врача и пациента. Фрейд печально согласился, но сохранил за собой право в любое время позвать Дойча для оказания дальнейшей помощи. Полное примирение произошло в январе 1925 года.
    После такого введения в эпическую историю страданий Фрейда мы возвращаемся к повседневной хронологии.
    В феврале «Z 'Encephale»,  ведущий французский неврологический журнал, предложил напечатать фотографию Фрейда вместе с полным описанием его работ. С другой стороны, великолепная книга Раймона де Соссюра, «Психоаналитический метод»,  была запрещена во Франции под тем предлогом, что анализ сновидений Одье содержал в себе нарушение профессиональной этики.
    «Verlag»  пришлось к этому времени вести переговоры относительно громадного числа переводов работ Фрейда на разные языки. Две тысячи экземпляров русского перевода «Лекций по введению в психоанализ»  были проданы в Москве в течение одного месяца. В те дни в России был широко распространен интерес к психоанализу; еще одно психоаналитическое общество только что начало свою деятельность в Казани. Когда психоанализ достиг Китая, Фрейд выразил сомнение, будет ли он на этом языке так же понятен, как на языке оригинала. Примерно в это же время было принято решение издать собрание сочинений Фрейда. Первым вышедшим в свет стал четвертый том, а три первых тома были готовы к показу на Зальцбургском конгрессе в апреле 1924 года.
    22 февраля 1923 года Ромен Роллан написал Фрейду письмо, в котором благодарил его за лестные высказывания в адрес их общего друга Эдуарда Моно-Герцена. Это послужило началом интересной переписки между ними, из которой видно, что Фрейд был очень высокого мнения о Ромене Роллане. Роллан писал Фрейду, что следит за его работой уже в течение двадцати лет.
    Летом Фрейд получил письмо от молодого еврея по фамилии Лейенс, восторженного германского националиста, который сражался в первой мировой войне и являлся последователем Ганса Блюхера. Он хотел, чтобы Фрейд развеял его изумление по поводу того парадокса, что Блюхер, ярый националист и антисемит, является восторженным почитателем Фрейда. В своем ответе от 4 июля 1923 года, который содержал несколько унизительных слов о Блюхере, Фрейд написал:
    
     Я посоветовал бы вам не терять своей энергии в бесплодной борьбе против текущего политического движения. Массовые психозы являются хорошим доказательством против доводов рассудка. Именно немцы имели возможность выучиться этому во время мировой войны, но они, по-видимому, неспособны это сделать. Предоставим их самим себе… Посвятите себя тем вещам, которые смогут поднять евреев выше всей этой глупости, и не поймите превратно мой совет, который является результатом долгой жизни. Не слишком спешите присоединиться к немцам.
    
    Во времена нацизма Лейенс уехал в Америку и оттуда написал Фрейду письмо, говоря, как тот был прав. Вот скромный ответ Фрейда, датированный 25 июля 1936 года: «Вы, конечно, не думаете, будто я горжусь тем, что оказался прав как пессимист против энтузиастов, как старый человек против молодого. Я желал бы оказаться неправым».
    Как ранее упоминалось, Фрейду разрешили возвратиться домой 28 октября после перенесенной им большой операции. Ему следовало возобновить работу 1 ноября, но возникли осложнения со шрамом от первоначальной операции. В ходе исследования септической и некротической ткани были обнаружены следы раковых клеток, поэтому Пихлер немедленно выполнил следующую, третью, операцию 12 ноября. В этот раз был сделан широкий вырез мягкого нёба, вместе с тканью старого шрама и крыловидным выступом кости; эта операция была осуществлена с использованием в комбинации пантопона и местной анестезии в санатории Ауэршперг. Операция сопровождалась обильным кровотечением и тяжелыми послеоперационными осложнениями.
    17 ноября Фрейд подвергался операции Штейнаха по собственной просьбе — лигатуре эфферентных артерий с обеих сторон. Он согласился на эту операцию в надежде на то, что омоложение, которое она сможет вызвать, поможет отсрочить рецидив рака. Эта мысль исходила от фон Урбана, который работал вместе со Штейнахом и с восторгом относился к увиденным им результатам. Он заставил Федерна убедить в необходимости операции Фрейда, который после этого спросил Урбана о его опытах. Фрейд, однако, сказал Ференци два года спустя, что не получил от этой операции какого-либо облегчения.
    Оставшаяся часть года почти целиком была занята ежедневными визитами к Пихлеру и постоянным усовершенствованием «монстра» в надежде достижения достаточного комфорта для того, чтобы Фрейд смог разговаривать. В эти месяцы Фрейд также несколько раз облучался рентгеновскими лучами в лечебных целях. До нового года Фрейд не мог принимать каких-либо пациентов. Он ничего не зарабатывал в течение шести месяцев, а его расходы были значительными. Он настаивал на том, чтобы полностью оплачивать гонорар Пихлеру, как он это делал в отношении всех своих врачей.
    Самой важной литературной работой этого года стала книга, которая прокладывала абсолютно новые пути, — «Я и Оно».  Ее начало датируется июлем предыдущего года, одним из самых продуктивных периодов творчества Фрейда. Он написал Ференци: «Меня захватило нечто теоретическое, продолжение „По ту сторону принципа удовольствия“,  в результате чего появится либо небольшая книга, либо вообще ничего». Позднее Фрейд сказал о ней Ференци: «Теперь, после исправления корректорских гранок, я нахожусь в хорошо знакомой мне депрессии и клянусь никогда больше не позволять себе ступать на столь скользкий лед. Мне кажется, что после написания „По ту сторону…“  кривая моего творчества резко пошла вниз. Та все еще была богата идеями и написана хорошим слогом. „Психология масс“  близка к банальности, а данная книга является просто невразумительной, составлена в искусственной манере и написана плохим языком… За исключением основной идеи об „Id“ и aperfu о происхождении морали, мне абсолютно ничего в ней не нравится».
    Фрейд написал в этот год несколько различных статей, предисловий и тому подобного. Обе работы, опубликованные в январе 1923 года, были написаны в предыдущем году: «Замечания о теории и практике толкования сновидений»  и «Невроз чёрта в семнадцатом столетии».  Самая важная работа, написанная Фрейдом в 1923 году, которую он скомпоновал в феврале, была опубликована в апрельском номере «Zeitschrift».  Она была озаглавлена «Инфантильная генитальная организация». 
    1924 год был в основном ознаменован осложнениями, возникающими из-за критики Абрахамом Ференци и Ранка, и заметными изменениями в личности последнего. Фрейд всерьез намеревался приехать на конгресс в апреле, хотя выразил Абрахаму свои опасения по поводу того, что прослушивание пятнадцати работ станет для него чрезмерной нагрузкой. Фрейд взял себе за правило прослушивать каждую работу, зачитываемую на любом конгрессе, которые он посещал. Этому примеру позже следовала его дочь. Однако в марте у него был грипп с последующими неприятными осложнениями в слизистой оболочке носа и свищами — старой болезнью Фрейда, — поэтому он вынужден был отдыхать.
    Фрейд возобновил свою профессиональную работу с шестью пациентами 2 января, но трудности, которые он испытывал при разговоре, сделали эту попытку крайне утомительной. «Вы принадлежите к тем, кто отказывается верить, что я больше не являюсь тем же самым человеком. Я на самом деле очень устал и нуждаюсь в отдыхе, едва выдерживаю свою аналитическую шестичасовую работу, после чего у меня нет сил сделать что-либо еще. Правильней было бы отложить в сторону всю работу и обязанности и ожидать в тихом углу естественного конца. Но искушение — противоречащее необходимости — продолжать кое-что зарабатывать, когда тратишь так много, слишком велико». Фрейда постоянно беспокоил «монстр», который приходилось модифицировать каждые несколько дней. Второй протез был сделан в феврале, а третий в октябре, но оба они оказались не очень удачными. Курение было разрешено, но для того, чтобы засунуть сигару в рот, ему приходилось, применяя силу, раздвигать челюсти с помощью крючка для одежды.
    Очевидно, новости о серьезной операции, перенесенной Фрейдом, стали известны в Вене, и по отношению к нему были проявлены знаки внимания. 8 февраля «Neue Freie finesse»  опубликовала о Фрейде похвальную статью, написанную Альфредом фон Винтерштейном. Затем Венский городской совет, в котором теперь преобладало социал-демократическое большинство, присвоил Фрейду в день его рождения звание Burgerrecht, сходное с британским титулом «Freedom of the City». «Мысль о том, что мое приближающееся 68-летие может оказаться последним, должно быть, приходила на ум и другим людям, так как городской совет Вены поспешил присвоить мне в этот день звание почетного гражданина, что обычно делают, отмечая 70-летие того или другого лица». Фрейд не упомянул Ференци о присвоении этого звания, а когда тот спросил об этом, последовал следующий ответ: «Мало что можно сказать о венском звании почетного гражданина, о котором Вы спрашиваете. В сущности, это довольно ритуальное представление, пригодное лишь для шаббата».
    Штекель, побуждаемый, возможно, аналогичными соображениями и возрождением старой личной привязанности к Фрейду, обратился к нему с предложением о примирении. Я не знаю, ответил ли Фрейд когда-либо на его письмо, — вероятно, нет; он определенно с ним не встречался.
    24 апреля родился шестой и последний внук Фрейда, Клеменс Рафаэль — третий сын Эрнста.
    лет тому назад проходил первый конгресс. Сразу после его окончания я поехал в Вену навестить Фрейда и сообщить ему о ходе работы конгресса; я пробыл там три дня. Конечно, нелегко было видеть значительные изменения в его внешности и голосе, приходилось привыкать к его манере поправлять протез и вставлять его на место с помощью большого пальца; все это, однако, через некоторое время производило впечатление философской сосредоточенности. Было очевидно, что ум Фрейда остался таким же живым и острым, как и всегда. Абрахам и Ференци прислали Фрейду полные отчеты о работе конгресса, и Фрейд с большим облегчением узнал, что конгресс прошел без каких-либо неблагоприятных событий; он опасался, как бы исходящая из Берлина критика в отношении Ференци и Ранка не вызвала более широкого разногласий.
    Ромен Роллан навестил Фрейда 14 мая. Его привел в дом Фрейда Стефан Цвейг, и они вместе провели весь вечер. Цвейг выступал в роли переводчика. Временами Фрейду было трудно объясняться даже Да родном немецком, поэтому сделать то же самое на французском было выше его сил. То же самое произошло пару лет спустя, когда Фрейд навещал Иветту Жильбер в отеле «Бристоль». Он обратился к ее мужу с патетическим замечанием: «Мой протез не говорит по-французски».
    Джорж Селдз прислал мне письмо с описанием деталей следующего инцидента, относящегося к этому времени. Двое юношей, Леопольд и Леб, совершили в Чикаго, по их словам, «совершенное убийство». Тем не менее они были найдены. Проведенное длительное расследование вызвало в Америке огромную сенсацию. Их влиятельные друзья и родственники сделали все возможное, чтобы спасти их от смертного приговора. В конце концов они добились этой цели. Селдзу, который работал в штате «Чикаго Трибюн»  согласно инструкции полковника Мак-Кормика, было поручено обратиться к Фрейду: «Предложите Фрейду 25 000 долларов или любую сумму, которую он запросит, за поездку в Чикаго для психоанализа (т. е. для психоанализа убийц)». Фрейд ответил Селдзу письмом, датированным 29 июня 1924 года:
    
     Ваша телеграмма шла длительное время из-за неправильного адреса. В ответ я могу сказать, что не рассчитываю, что буду в состоянии дать экспертное мнение об этих лицах и их деле, так как относительно него могу руководствоваться лишь газетными отчетами и не имею возможности провести личное расследование. Мне приходится отклонить приглашение приехать в Нью-Йорк на период судебного разбирательства по причинам своего здоровья.
    
    Последнее предложение относится к поступившему от Хербста приглашению из Чикаго для Фрейда приехать в Америку для психоанализа двух этих убийц и, по-видимому, также для подтверждения того, что их не следует казнить. Он предложил Фрейду любую сумму, которую тот соблаговолит назвать, и, узнав о том, что Фрейд болен, выразил готовность зафрахтовать пароход, чтобы Фрейд смог туда поехать, не испытывая какого-либо неудобства от соседства с другими людьми.
    В июне Фрейд заказал комнаты на июль в Вальдхаузе, Флимзе, в кантоне Грисон. Он часто мечтал отдыхать в Швейцарии, но, так или иначе, ему никогда не удавалось это осуществить. Теперь ему предстояло испытать очередное разочарование, так как из-за постоянных локальных нарушений во рту было необходимо оставаться в пределах легкой досягаемости для его хирурга. Поэтому он снимал виллу Шюлер в Земмеринге, откуда наносил регулярные визиты в Вену.
    Из тех новостей, которые я мог сообщить Фрейду в то время, было сообщение об успешном чтении Захсом курса лекций этим летом в Лондоне и удивительный факт о том, что на Национальном фестивале поэтов в Уэллсе победитель получил приз за поэму, в которой говорилось о психоанализе.
    Дочь Оливера Фрейда, Ева Матильда, родилась 3 сентября. Она стала второй внучкой Фрейда; дочь Мартина, Мириам София, родилась 6 августа 1924 года.
    Этот год принес Фрейду острое личное огорчение, которое уступало лишь его огорчению по поводу Ранка. Фринк из Нью-Йорка возобновил свою аналитическую практику в Вене в апреле 1922 года, которая продолжалась до февраля 1923 года, и Фрейд составил о нем очень высокое мнение. Он был, как утверждал Фрейд, намного способнее любого американского аналитика, которого он когда-либо встречал, и единственным аналитиком, от дарований которого он ожидал больших результатов. Ранее Фринк во время своего анализа прошел через психотическую фазу — одно время с ним действительно приходилось сидеть санитару, — но Фрейд полагал, что Фринк полностью ее преодолел, и рассчитывал на то, что он станет ведущим аналитиком в Америке. К сожалению, по своем возвращении в Америку Фринк повел себя очень высокомерно по отношению к аналитикам старшего возраста, в особенности к Бриллу, говоря каждому, насколько они устарели. Второй брак Фринка, который вызвал столь большой скандал и на который возлагались большие надежды, оказался неудачным, и его жена возбудила дело о разводе. Это наряду с упомянутыми ссорами, должно быть, стремительно ускорило следующий приступ. В ноябре 1923 года Фринк писал мне, что по причине плохого здоровья ему приходится отказаться от работы в «Журнале », а также от частной практики. Следующим летом он стал пациентом психиатрической клиники, и ему никогда не удалось восстановить свою психику. Он умер в клинике «Чэпел-хилл» для душевнобольных примерно десять лет спустя.
    Фрейд выказывал нетерпение и недовольство по поводу задержки перевода его избранных трудов на английский, не осознавая того колоссального труда, который надо было затратить, если заниматься этой работой основательно. Но наконец его переводы начали появляться. «Известия, которые прислала мне миссис Ривьер относительно первого тома собрания сочинений, явились для меня приятным сюрпризом. Я признаю, что был не прав. Я недооценил как продолжительность своей жизни, так и Вашу энергию. Перспективы, намеченные в ее письме относительно выхода следующих томов, кажутся мне великолепными». А когда первый том его «Собрания сочинений»  действительно появился, Фрейд написал: «Я вижу, что Вы достигли своей цели обеспечения в Англии места для психоаналитической литературы, и поздравляю Вас с этим результатом, на который уже почти потерял надежду».
    В конце этого года Хелен Дойч предложила организовать учебный институт психоанализа на тех же самых принципах, что и в Берлине. Она была назначена директором, Бернфельд — вице-директором и Анна Фрейд — секретарем.
    К концу года Фрейд подвергся еще несколько раз рентгеновскому облучению в качестве меры предосторожности, хотя в то время еще не наблюдалось каких-либо признаков рецидива рака.
    Фрейд опубликовал, помимо нескольких предисловий, пять работ в 1924 году. Две из них, «Невроз и психоз»  и «Утрата реальности при неврозе и психозе»  являлись продолжением идей, изложенных в «Я и Оно» 
    В апреле вышла очень важная работа Фрейда «Экономическая проблема мазохизма».  Поводом к ее написанию послужили некоторые запутанные проблемы, которые явились следствием идей, выдвинутых Фрейдом в работе «По ту сторону принципа удовольствия». 
    В октябре и ноябре 1923 года, в то время как Фрейд выздоравливал после проведенной радикальной операции, он написал по просьбе американских издателей «Британской энциклопедии»  краткий очерк о психоанализе, частично автобиографический. Данный очерк появился в энциклопедии летом 1924 года под довольно сенсационным заголовком: «Психоанализ: исследование скрытых глубин разума », в качестве 73-й главы тома: «Эти насыщенные событиями годы. Двадцатый век в процессе свершения, как говорят многие из его вершителей».  Четыре года спустя этот очерк был опубликован в «Собрании сочинений» под  заголовком «Краткий очерк о психоанализе». 
    В феврале 1925 года Фрейд сообщил, что в течение последних четырех месяцев у него не было каких-либо новых идей. Насколько он помнит, это наиболее длинный из подобных периодов. Такое состояние дел, однако, продолжалось недолго.
    Абрахам и его жена планировали навестить Фрейда на Пасху в Вене, и Фрейд с нетерпением ожидал этой встречи. Но Пихлер как раз в это время исправлял протез, что практически лишало Фрейда возможности говорить и причиняло ему огромные неудобства. Поэтому, к большому огорчению Фрейда, ему пришлось отложить встречу с Абрахамом, но он надеялся увидеть его летом. Это была последняя возможность их встречи, так как летом Абрахам выздоравливал после первого приступа заболевания, которое оказалось для него фатальным; он умер в декабре.
    В мае я послал Фрейду следующие известия: «Вы, возможно, слышали, что лорд Бальфур в своей речи в Иерусалиме особенно тепло отзывался о трех мужчинах, которые, по его мнению, оказали наибольшее влияние на современное мышление, все трое были евреями — Бергсон, Эйнштейн и Фрейд. На недавно проходившем обеде в Англо-Австрийском обществе, на котором я присутствовал, лорд Холдейн, гость этого вечера, говорил в своей речи о тех вкладах в культуру, которые на протяжении веков делались в Вене. Чтобы проиллюстрировать свою речь, он выделил четыре имени — Моцарта, Бетховена, Маха и Фрейда». Фрейд только что получил экземпляры «Автобиографии»  и послал мне для двух упомянутых лиц; Бальфур формально подтвердил получение этой книги, а Холдейн — нет.
    Фрейд отправился в Земмеринг, где опять снимал виллу Шюлер начиная с 30 июня. В этот день ему пришлось разрушить телеангиэктазию в десне электрическим прижиганием. За две недели до этого было проведено выскабливание некоторых замкнутых полостей в ране, конечно, под местной анестезией. Перед этим пришлось убить пульпу в четырех зубах, которые, естественно, пришлось сверлить. Неделю спустя после отъезда из Вены Фрейду пришлось возвратиться для прижигания папилломы и близлежащей слизистой оболочки. Все эти незначительные операции чередовались с постоянными попытками улучшить протез, так что Фрейд должен был все время находиться в пределах досягаемости своего хирурга.
    20 июня в возрасте 84 лет умер Йозеф Брейер. Фрейд послал его семье теплые слова утешения и написал некролог для «Zeitschrift». 
    Из Нью-Йорка пришли хорошие известия о том, что Брилл возобновил свое президентство. Пробыв всего два года со времени основания общества его президентом, он на следующий срок передал полномочия Фринку. Начиная с этого времени в данном обществе не было настоящего лидера. В этот раз Брилл занимал пост президента общества в течение одиннадцати критических лет, шесть из которых он являлся одновременно президентом Американской психоаналитической ассоциации. Он успешно регулировал отношения между ними, а также с Международным объединением. В течение сорока лет активной жизни своим непоколебимым убеждением в истинности психоанализа, дружеским, но бескомпромиссным способом борьбы с оппонентами психоанализа и постоянной готовностью помогать более молодым аналитикам Брилл принес психоанализу в Америке намного больше пользы, чем кто-либо другой. В тот период, который мы сейчас рассматриваем, борьба за признание психоанализа в Америке была особенно суровой и было очень нелегко завоевывать новых приверженцев; например, в 1925 году к западу от Нью-Йорка имелся лишь один аналитик, Лионел Блицштейн из Чикаго.
    В канун Троицы Абрахам прочитал несколько лекций в Голландии и возвратился с бронхиальным кашлем. В то время нам говорилось, что он проглотил рыбью кость, которая застряла в бронхе; предполагалось, что это привело к хроническому бронхоэктазу. В июле он поехал сначала в Венген, а затем в Силз-Марию для лечения, которое дало незначительные положительные результаты. Однако на Гамбургском конгрессе, на котором ему приходилось председательствовать, он выглядел больным человеком и явно находился под воздействием морфия, с помощью которого пытался контролировать свой хронический кашель. Когда он возвратился в Берлин, горло ему лечил Флисс, бывший друг Фрейда, и Абрахам сообщил о своем изумлении по поводу того, насколько тесно фазы его загадочного заболевания соответствуют нумерологическим подсчетам Флисса. Так как Абрахам всегда крайне скептически относился к идеям Флисса, такое изменение можно приписать лишь его недоумению, которое разделяли с ним все друзья, по поводу того, что его заболевание не поддается разумному диагнозу.
    Гамбургский конгресс, который проходил 2–5 сентября, был удачным, хотя по научному уровню оказался не столь высоким, как предыдущий конгресс. На нем присутствовало много американцев, и становилось очевидным, что между ними и европейскими группами возникают серьезные трения по поводу волнующего всех вопроса непрофессионального анализа. Я предложил Эйтингону образовать на конгрессе международную комиссию, функцией которой станет коррелировать методы и стандарты обучения психоанализу кандидатов в различных обществах и обеспечивать возможность для совместного обсуждения проблем техники. Эйтингон с энтузиазмом воспринял эту идею и поручил Радо внести необходимое предложение деловому собранию, где оно сразу же было принято. К сожалению, в дальнейшем это породило новую трудность, когда Эйтингон, став президентом и являясь также председателем данной комиссии, принял точку зрения, в которой его до некоторой степени поддерживали Фрейд и Ференци, что данная комиссия имеет право навязывать одни и те же правила и стандарты повсюду. С этим многие из нас, в особенности американцы, не соглашались.
    Событием на конгрессе, однако, стало известие о том, что Фрейд поручил своей дочери Анне зачитать работу, которую специально написал для данного конгресса. Это! знак внимания с его стороны, содержание работы, а также то, как она была прочитана, вызвали всеобщее удовольствие. Данная работа была озаглавлена «Некоторые психические последствия анатомического различия полов». 
    В течение непродолжительного времени Фрейд не мог спать из-за боли в левой стороне нижней челюсти. Было обнаружено, что в зуб попала инфекция, вызвавшей образование абсцесса. 19 ноября в ходе трепанации он был удален вместе с гранулёмой и кистой в близлежащей области. Операция явно была крайне неприятной, но единственное, что Фрейд заметил по этому поводу, что она была очень элегантно выполнена. Секвестрация кости произошла неделю спустя.
    Фрейд уже становился до некоторой степени знаменитостью, и приезжающие в Вену люди ощущали необходимость заходить к нему. Это временами причиняло значительное беспокойство, кроме того, Фрейд не всегда оказывался достаточно проницательным в выборе тех посетителей, которых он принимал. Первым посетителем в этом году стал знаменитый французский писатель Ленорман, который хотел обсудить с Фрейдом свою пьесу «Дон Жуан».  Он произвел на Фрейда глубокое и приятное впечатление, и они пришли к согласию, что писателей, которые используют психоанализ для простого извлечения его данных, следует осудить как опасных и недостойных. На Пасху приехали Александер, Ландауэр и Пфистер. Фрейд сообщил также, что двухчасовая беседа с известным датским эссеистом Брандесом оказалась особенно интересной. Примерно в эта же время граф Кейзерлинг, который в первый раз посетил Фрейда в 1923 году, нанес ему еще два визита, но, по всей вероятности, их беседа вылилась в консультацию, ибо Фрейд рекомендовал Кейзерлингу отдать себя в руки Абрахама. В декабре у него побывали два известных писателя — Эмиль Людвиг и Стефан Цвейг. Фрейд сказал, что первый из них не произвел на него какого-либо особого впечатления, а Людвиг, если судить по его странной книге о Фрейде, которую он написал более двадцати лет спустя, явно отплатил Фрейду за такой «комплимент».
    Печально рассказывать о том, что отношения Фрейда с Абрахамом в последние месяцы его жизни были омрачены более, чем в любое другое время, хотя, без сомнения, эта фаза была временной. Все началось с Сэмюэля Голдвина, хорошо известного кинопродюсера, обратившегося к Фрейду с предложением за 100 000 долларов сотрудничать в создании фильма, изображающего сцены из знаменитых исторических любовных сюжетов, начиная с Антония и Клеопатры. Фрейда развеселил столь бесхитростный способ эксплуатации связи между психоанализом и любовью, но он, конечно, отказался от этого предложения, не захотев даже встретиться с Голдвином. Ганс Захс сообщил, что телеграмма Фрейда об отказе вызвала в Нью-Йорке большую сенсацию, чем его главный труд «Толкование сновидений»  В июне Нойманн от имени U.F.A. Film Company  предложил, чтобы этот фильм был проиллюстрирован некоторыми механизмами психоанализа. Абрахам, к которому ранее обратились с подобной просьбой, спросил у Фрейда его мнение, а сам считал, что будет лучше, если фильм будет сделан под руководством аналитика подлинного, чем при содействии какого-либо «сумасбродного». Фрейд отказался дать свою санкцию, но активно не отговаривал Абрахама от такой попытки. Основным возражением со стороны Фрейда было его неверие в возможность представить абстрактные теории в пластической манере фильма. Если, против всех его ожиданий, это окажется возможным, он был готов дать свою санкцию, отдав^ в этом случае все полученные им деньги «Verlag». 
    Фильм был поставлен, и я увидел его в январе следующего года в Берлине. Известие о нем вызвало значительную шумиху, особенно тот факт, что подобный фильм мог быть санкционирован президентом Международного объединения. Газеты в Англии, где в то время шла очередная волна брани против психоанализа, в полной мере воспользовались этой историей. Они писали, что Фрейд, после того как ему не удалось получить поддержку своим теориям в профессиональных кругах, в отчаянии использовал театральное представление для рекламирования своих идей среди неискушенной публики. Такое обвинение было типично.
    В августе Фрейд жаловался, что кинокомпания объявила без его согласия, что фильм снимался «при участии Фрейда». В Нью-Йорке было объявлено, что «каждый аспект фильма „Тайна души“  будет планироваться и тщательно рассматриваться доктором Фрейдом». С другой стороны, Захс, который из-за болезни Абрахама нес главную ответственность за этот фильм, жаловался на Шторфера, в то время директора «Verlag»,  что тот распространяет копии написанной им газетной статьи, в которой умаляется ценность данного фильма. Тогда Зигфрид Бернфельд составил собственный сценарий фильма и совместно со Шторфером предложил его другим компаниям. Они даже пытались заручиться поддержкой Абрахама в этом предприятии, но Абрахам указал на важный пункт в своем контракте, в котором давалось обещание, что никакой другой психоаналитический фильм не будет объявлен официально, и меньше всего международным «Verlag»  в течение трех лет. Это привело к оживленной дискуссии, в ходе которой у Абрахама зародилось сомнение в надежности двух этих венцев. Фрейд считал, что Абрахам чрезмерно драматизирует ситуацию, но Абрахам в ответ напомнил Фрейду о том, насколько верным оказалось его суждение в случаях с Юнгом и Ранком. Это довольно сильно задело самолюбие Фрейда, который ответил, что вовсе из этого не следует, что Абрахам всегда  будет прав, но если это окажется так, то Фрейд с готовностью с ним согласится. Их переписка кончилась этой запиской, но в ней Фрейд также выражал свои самые теплые пожелания выздоровления Абрахама.
    Абрахам питал надежды на выздоровление, но болезнь продолжалась, а врачи не могли обнаружить ее причину. Фрейд находил это сверхъестественным и все больше тревожился. В октябре Абрахам жаловался на боли в печени. Он приписывал это болезни желчного пузыря и настаивал на операции, дату которой следовало выбрать в соответствии с подсчетами Флисса. Операция была проведена, но принесла больше вреда, чем пользы. В письме Абрахам передал Фрейду выражение симпатии от Флисса. Фрейд ответил, что «такое выражение симпатии через двадцать лет оставляет меня довольно холодным». Такой ответ звучит так, как если бы Фрейд все еще обижался на то, что Флисс отошел от него.
    Уже несколько недель спустя Фрейд почти потерял надежду на выздоровление Абрахама. Позже, учитывая новые медицинские исследования, мы все согласились, что заболевание Абрахама, которое не смогли диагностировать в то время, должно быть, являлось раком легких, который неминуемо привел к концу чуть больше чем через шесть месяцев. 18 декабря я был ошарашен телеграммой Захса: «Состояние Абрахама безнадежно». Неделю спустя, в рождественские праздники, наступил конец. Это известие достигло Фрейда в тот же день, и в этот же день он написал краткий биографический очерк об Абрахаме. Позднее более подробный биографический очерк был написан мной. Относительно процитированной им строки из Горация «Integer vitae, scelerisque purus» Фрейд написал мне: «Я всегда находил преувеличения по поводу смерти особенно бестактными. Я их тщательно избегал, но мне кажется, что эта цитата абсолютно справедлива в данном случае». За много лет до этого, присутствуя на открытии мемориальной доски Фляйшлю-Марксоу в 1898 году, Фрейд слышал, как профессор Экснер, последователь Брюкке, сказал эти же слова о своем покойном друге. Фрейд не знал других мужчин, которые более чем эти двое заслуживали бы такие слова памяти.
    Он продолжил в этом же письме: «Кто бы мог подумать, когда все мы вместе находились на Гарце, что Абрахам будет первым, кто покинет эту бессмысленную жизнь! Мы должны продолжать работать и держаться вместе. Никто не может заменить эту личную потерю, но для работы никто не должен быть незаменимым. Вскоре я выпаду из нашей цепи — остается надеяться, что другие сделают это лишь много времени спустя, — но работа должна продолжаться, в сравнении с ее величием, все мы в равной степени малы».
    Самым заметным произведением 1925 года была «Автобиография » Фрейда, самая полная из всех, которые ему приходилось писать в различных случаях. Она является одним из самых важных книжных источников для студентов, изучающих Фрейда. Написанная для серий медицинских автобиографий, она свидетельствует о научной карьере Фрейда, о развитии его идей больше, нежели о его личной жизни.
    В этом же году было написано еще одно эссе. Фрейд согласился выступить в качестве члена редколлегии журнала «Revue Juive » который издавался в Женеве. Его редактор, Альберт Коэн, попросил у Фрейда материал для журнала, используя в качестве лестной приманки утверждение, что Эйнштейн и Фрейд являются двумя самыми великими живущими ныне евреями. Статья «Сопротивление психоанализу » появилась в данном журнале в марте 1925 года. После интересного исследования амбивалентного отношения к чему-либо новому, боязни этого нового и желания его исследования Фрейд привел соображения, по которым он приписывал сопротивление психоанализу аффективным мотивам, базирующимся в основном на вытеснении сексуальности. Так как цивилизация зависела от контроля над нашими примитивными инстинктами, открытия психоанализа казались той угрозой, которая может подорвать данный контроль. Под конец Фрейд предположил, что антисемитские предрассудки относительно его персоны могли оказаться содействующей причиной тому, почему оппозиция психоанализу была столь обширной и почему она столь часто принимала такую неприятную форму.
    Небольшая статья с любопытным заголовком «Заметка о чудо-блокноте»  появилась в январском номере «Zeitschrift»  1925 года. Двумя другими клиническими работами, опубликованными в 1925 году, были «Отрицание» к «Некоторые психические последствия анатомического различия полов». 
   
            Глава 29
     Слава и страдание (1926–1933)
    
    Смерть Абрахама была невосполнимой утратой, кроме того, она повлекла за собой много серьезных проблем. Прежде всего встал вопрос о его замене в Комитете. Я предложил кандидатуры Джеймса Гловера, ван Офюйсена, Радо и Джоан Ривьер, но было принято решение оставить Комитет в прежнем составе. Затем было два претендента на место президента. Ференци претендовал на то, чтобы его избрали следующим президентом Международного объединения, но Фрейд, когда мы сообщили ему об этом, посчитал, что это явилось бы серьезным неуважением к Эйтингону, который, находясь в должности секретаря, намеревался в свое время стать преемником Абрахама на этом посту. Мы не были уверены в том, согласится ли Эйтингон на этот обременительный пост, который, среди прочих вещей, помешает его привычке совершать длительные зарубежные поездки в разное время года. Однако он не только выразил свою готовность занять данный пост, но также с этого времени проявлял высокое чувство ответственности, которое для многих стало до некоторой степени неожиданностью. С другой стороны, он твердо отказался занять место Абрахама как президента Немецкого общества, и после длительного обсуждения наш выбор пал на Зиммеля, который также полностью оправдал наши ожидания. Анна Фрейд сменила Эйтингона на посту секретаря Международного объединения.
    Со времени своей большой операции Фрейд перестал посещать собрания Венского общества, но счел для себя обязательным присутствовать на собрании, посвященном памяти Абрахама, которое проводилось 6 января. Следующий номер «Zeitschrift»  собирались ранее посвятить празднованию семидесятилетия Фрейда, но Фрейд порекомендовал Радо, издателю этого журнала, посвятить следующий номер воспоминаниям об Абрахаме, которые тот намеревался опубликовать в конце года. «Нельзя справлять празднество, пока не исполнен долг траура».
    17 и 19 февраля с Фрейдом случались легкие приступы стенокардии на улице; боль не сопровождалась какой-либо одышкой или страхом. Во время второго приступа Фрейд оказался всего в нескольких шагах от дома своего друга доктора Людвига Брауна, хорошо известного врача, поэтому ему удалось до него добраться. Браун поставил диагноз — миокардит и посоветовал двухнедельное лечение в санатории. Фрейд противился этому и с самого начала оптимистически относился к своему состоянию, которое, абсолютно справедливо, приписывал непереносимости организмом табака. К этому времени он уже курил несколько лишенных никотина сигар в день, но даже такое курение вызывало некоторое расстройство; Фрейд считал это зловещим знаком того, что вскоре его ожидает полное воздержание от курения. Ференци был убежден, что такое состояние Фрейда является психологическим, и предложил приехать в Вену на несколько месяцев для анализа Фрейда. Фрейд был тронут данным предложением и, благодаря за него, добавил: «Здесь очень даже может быть психологический корень, и крайне сомнительно, можно ли держать его под контролем посредством анализа; но когда человеку 70 лет, неужели он не имеет права на любой вид отдыха?»
    Некоторое время Фрейд ограничивался ведением спокойного образа жизни, принимая лишь трех пациентов в день. Но настойчивость Брауна, подкрепленная консультацией с доктором Лайошем Леви из Будапешта, завершилась тем, что 5 марта Фрейд переехал в санаторий, состоящий из нескольких разбросанных коттеджей, где продолжал лечить трех своих пациентов. Его дочь Анна жила в соседней комнате и выполняла обязанности медсестры в течение первой половины дня, во второй половине дня ее сменяли жена и свояченица Фрейда. Фрейд вернулся домой 2 апреля.
    К этому времени Фрейд относился к своему состоянию более серьезно и написал Эйтингону следующее письмо:
    
     Да, я, несомненно, приму Комитет — Вас, Ференци, Джонса и Захса — в начале мая. Я намереваюсь с 6 по 10 мая отложить свою работу для того, чтобы целиком посвятить себя своим гостям. Мысль, которая способствует данному решению, заключается в том, что это, вполне возможно, будет моя последняя встреча с друзьями. Я говорю это без какой-либо непокорности судьбе, без какой-либо попытки уйти в отставку, но как об обычном банальном факте, хотя я знаю, как трудно убедить других людей в таком взгляде на вещи. Когда кто-либо не является оптимистом, каким был наш Абрахам, он обычно считается пессимистом или ипохондриком. Никто не хочет верить в то, что я могу ожидать чего-либо неблагоприятного просто потому, что оно наиболее вероятно.
     Вполне очевидно, что у меня есть признаки миокардического заболевания, с которым нельзя справиться простым воздержанием от курения. Мои врачи говорят лишь о мелких нарушениях и что в скором времени меня ожидает значительное улучшение и т. д., что, естественно, является профессиональным сокрытием с тем расчетом, что я не буду усугублять своего положения, и я намереваюсь вести себя должным образом и не возражать против подобных условностей. Я вовсе не чувствую себя здесь хорошо, и, даже если бы это была Ривьера, я бы давно уже возвратился домой.
     …Количество различных моих телесных недугов заставляет меня интересоваться, сколь долго еще смогу я продолжать свою профессиональную работу, особенно с тех пор, как отказ от сладостной привычки курить вызвал у меня в результате значительное снижение интеллектуальных интересов. Все это нависает грозной тенью над ближайшим будущим. Единственное, чего я действительно страшусь, — это длительной инвалидности без возможности работать, или, выражая то же самое более ясно, без возможности зарабатывать. А это как раз самая вероятная вещь, которая может случиться. У меня нет достаточных средств, чтобы продолжать вести такую жизнь, которую я сейчас веду, или выполнять мои непрестанные обязанности, не зарабатывая новых средств. Именно эти серьезные и личные соображения имеют значение как последнее средство.
     Вы поймете, что при таком сочетании — угроза неспособности работать в связи с ухудшенными речью и слухом и с интеллектуальным ослаблением — меня не может серьезно огорчать работа моего сердца, особенно потому, что болезнь сердца открывает перспективу не слишком долгой задержки и не слишком жалкого исхода… Естественно, я знаю, что неопределенность диагноза в подобных вопросах имеет в себе две стороны, что это может быть лишь преходящее предупреждение, что катаральное воспаление может пройти, и так далее. Но почему все должно совершаться так приятно в возрасте 70лет? Кроме того, меня всегда не удовлетворяли остатки; я не мог даже примириться с тем, что имею лишь пару сигар в моем портсигаре.
     Почему я говорю Вам все это? Возможно, для того, чтобы избежать необходимости это делать, когда Вы будете здесь. А кроме того, еще и для того, чтобы заручиться Вашей помощью в как можно более полном освобождении меня от всех приближающихся формальностей и празднеств… Не примите это ошибочно за то, что я нахожусь в состоянии депрессии. Я считаю победой сохранение ясного суждения во всех обстоятельствах, в противовес бедному Абрахаму, который позволил себе обманываться эйфорией. Я также знаю, что, если бы не беспокойство по поводу возможной неспособности работать, я считал бы себя человеком, которому следует завидовать. Дожить до таких лет, находить столь много теплой любви в своей семье, среди друзей, иметь столь значительное ожидание успеха в таком рискованном предприятии, если не сам успех. Кто еще достиг столь многого?
    
    По возвращении в Вену Фрейд продолжал полуинвалидное существование. По утрам, перед началом работы, он имел обыкновение ездить в зеленые пригороды Вены. Это дало ему возможность открыть, какой прекрасной может быть ранняя весна — сиреневое время в Вене! «Какая жалость, что приходится состариться и стать больным, прежде чем сделаешь такое открытие».
    С начала этого года предстоящее празднование его семидесятилетия начало омрачать настроение Фрейда. Предыдущие празднования дней его рождения были достаточно плохими, но это должно было оказаться еще хуже. Одно время он рассматривал возможность избежать празднования, заточив себя в четырех стенах санатория на неделю, но пришел к заключению, что это было бы слишком трусливо и недружелюбно по отношению к его доброжелателям.
    В течение нескольких дней ему шел поток телеграмм и писем с поздравлениями со всех концов мира. Из них наибольшее удовольствие доставили Фрейду письма от Георга Брандеса, Эйнштейна, Иветты Жильбер, Ромена Роллана и Университета древнееврейского языка Иерусалима, одним из директоров которого он являлся. Он был глубоко тронут поздравительным письмом от вдовы Брейера. Все венские и многие немецкие газеты опубликовали специальные статьи. Лучшие статьи были написаны Блейлером и Стефаном Цвейгом.
    Однако официальный академический мир в Вене — университет, академия, общество врачей и т. д. — полностью игнорировал это событие. Фрейд нашел это лишь честным с их стороны. «Я бы не считал любые поздравления от них честными».
    Еврейская «Humanitatsverein» (ложа Бнай Брит), к которой принадлежал Фрейд, опубликовала памятный номер своего журнала, содержащий множество дружеских заметок. «В целом они были забавно безвредными. Я считаю себя одним из самых опасных врагов религии, но они, по всей видимости, не имеют на этот счет ни малейшего подозрения». Относительно праздничного собрания этого общества, от посещения которого Фрейд воздержался, он сказал: «Было бы бестактным присутствовать на нем. Когда кто-либо оскорбляет меня, я могу защищаться, но против похвал я беззащитен… В целом евреи обращаются со мной как с национальным героем, хотя мои услуги делу евреев ограничиваются единственным пунктом — что я никогда не отрекался от своей еврейской принадлежности».
    В день его семидесятилетия, 6 мая, в гостиной Фрейда собрались примерно восемь или десять его учеников и преподнесли ему в качестве подарка сумму в 30 000 марок (1500 фунтов стерлингов), собранную членами ассоциации. Он отдал 4/5 этой суммы «Verlag» и 1/5 — венской клинике. Благодаря нас, Фрейд произнес прощальную речь. Он сказал, что теперь мы должны считать его удалившимся от активного участия в психоаналитическом движении и что в будущем мы будем полагаться на самих себя. Он призывал нас рассказать последующим поколениям о тех хороших друзьях, которые у него были. Самой выразительной частью его речи, однако, было воззвание к нам, чтобы наши видимые успехи не привели к недооценке силы оппозиции, которую нам еще предстояло преодолеть.
    На следующий день Фрейд проводил свое последнее собрание со всем комитетом. Оно продолжалось более семи часов, естественно, с перерывами, но он не проявлял каких-либо признаков усталости.
    Третий номер «Zeitschnft»  этого года был праздничным, и в нем была помещена фотография гравюры, выполненной по этому случаю хорошо известным венским художником, профессором Шмютцером. Услышав о том, что Ференци поручили написать вступительное приветственное послание, Фрейд написал ему: «Если бы мне пришлось написать три таких статьи вместо одной, которую я написал на Ваше пятидесятилетие, я кончил бы тем, что агрессивно настроился против Вас. Я не хочу, чтобы это случилось с Вами, поэтому примите в расчет данный пример эмоциональной гигиены, который может понадобиться».
    17 июля Фрейд поселился на вилле Шюлер в Земмеринге, где оставался до конца сентября. Отсюда он наносил частные визиты своему хирургу в Вене в попытке получить больший комфорт от модификаций его страшного протеза. Этим летом он перенес много страданий, и лишь пару месяцев спустя состояние его сердца улучшилось. Однако последний месяц или два. его отдыха прошли лучше, и в эти месяцы Фрейд ежедневно лечил двоих пациентов.
    22 августа приехал Ференци, чтобы провести здесь неделю перед отплытием в Америку 22 сентября. Перед отплытием в Шербур он встретил Ранка в бюро путешествий в Париже; это, должно быть, была любопытная случайная встреча двух людей, которые совместно работали всего лишь два года тому назад. Ференци провел очень счастливую неделю в Земмеринге, и это был последний случай, когда Фрейд действительно чувствовал себя счастливо в компании Ференци. Ибо сейчас мы находимся у начала печальной истории в их отношениях. В течение некоторого времени Ференци испытывал чувство недовольства и одиночества в Будапеште и весною снова хотел приехать в Вену. Однако этот план не одобряла его жена. В апреле он получил приглашение прочитать осенью курс лекций в Новой школе социальных исследований в Нью-Йорке и, с согласия Фрейда, принял это предложение. Он прочитал первую лекцию из этой серии 5 октября 1926 года, на которой председательствовал Брилл. Некоторое интуитивное предчувствие дурного, вероятно, основанное на предыдущих неблагоприятных событиях в связи с аналогичными визитами Юнга и Ранка, заставило меня посоветовать ему отказаться от этого приглашения, но он игнорировал мой совет и планировал провести в Нью-Йорке шесть месяцев, где он проанализирует за это время как можно большее количество людей. Результату всего этого суждено было оправдать мои дурные предчувствия.
    Вернувшись с длительного отдыха, Фрейд решил взять лишь пятерых пациентов вместо шести, но так как к этому времени он повысил плату за сеанс с 20 до 25 долларов, он не нес финансовых потерь от сокращения объема своей работы. Еще одно изменение в его планах заключалось в том, что, так как он все еще чувствовал себя не в состоянии проводить собрания Венского общества, он согласился, чтобы небольшое число его избранных членов каждую вторую пятницу месяца приходили к нему домой для вечерней научной дискуссии.
    25 октября Фрейд зашел в Вене к Рабиндранату Тагору, по просьбе последнего. По всей видимости, тот не произвел на Фрейда особого впечатления, так как, когда еще один индиец, Гупта, профессор философии в Калькутте, навестил его, Фрейд заметил: «Моя потребность в индийцах в настоящее время полностью удовлетворена».
    Я описал различные фазы личного отношения Фрейда с членами Комитета, который значил для него столь много, и в этой же самой связи я не могу не сказать о себе. В течение десяти лет начиная с 1922 года и далее мои отношения с Фрейдом не были такими безоблачными, как раньше, и какими они снова стали впоследствии. Затруднения начались с того, что Ранк настроил его против меня, и потребовалось длительное время, прежде чем он преодолел свое раздражение в отношении Абрахама и меня за то, что мы разрушали его иллюзии относительно Ранка и его идей. Затем Ференци предстояло сыграть абсолютно ту же роль. Начиная с этого времени и далее он постоянно выражал Фрейду свой антагонизм по отношению ко мне, о котором я абсолютно ничего не знал ни в то время, ни впоследствии, пока недавно не прочитал его переписку; так же, как и в случае в Ранком, он явился предтечей той враждебности, которую позднее ему суждено было проявить против самого Фрейда. Затем имелись вопросы, по которым у меня были разногласия с Фрейдом: по предмету телепатии, по четко выраженному отношению к аналитикам-непрофессионалам и по поводу моей поддержки работы Мелани Кляйн.
    На рождественские праздники Фрейд с женой отправились в Берлин, откуда возвратились 2 января. Это было его первое путешествие со времени операции, проведенной более трех лет назад, и это была его последняя поездка в Берлин, которую он предпринял ради удовольствия. Ее целью было повидать двух своих сыновей, один из которых собирался уезжать по службе в Палестину, и четырех своих внуков, живущих там: из них ранее он видел лишь одного, и то когда тому был только год от роду.
    В эту поездку состоялась первая встреча Фрейда с Альбертом Эйнштейном. Фрейд остановился у своего сына Эрнста, и Эйнштейн вместе с женой нанес ему визит. Они разговаривали в течение двух часов, после чего Фрейд записал: «Он жизнерадостен, уверен в себе и приятен в обращении. Он столько же понимает в психологии, сколько я в физике, поэтому мы имели очень приятную беседу».
    «Торможение, симптом и страх»  (опубликованная в Америке под названием «Проблема страха»)  появилась в феврале 1926 года. Фрейд говорил о ней, что «она содержит несколько новых и важных идей, пересматривает и корректирует многие предыдущие заключения и в целом написана не очень хорошо».
    Эта работа, несомненно, самый ценный клинический вклад, который Фрейд сделал в период после окончания войны. Она является, по существу, исчерпывающим исследованием различных проблем, касающихся страха. Эта книга довольно непоследовательна и явно была написана Фрейдом для себя, скорее для того, чтобы прояснить его собственные идеи, нежели дать их изложение. Как мы видели, Фрейд далеко не был удовлетворен результатом своей работы, но то, что он указал на сложность многих проблем, на которые ранее не обращали внимания, стимулировало серьезных исследователей. Некоторые из этих проблем никоим образом нельзя считать решенными даже в наше время.
    Эта книга настолько богата предположениями и предварительными заключениями, что здесь представляется единственно возможным выбрать из них немногие наиболее замечательные идеи. Фрейд возвратился к одной из своих самых ранних концепций, к концепции «защиты», которую свыше 20 лет он заменял концепцией «вытеснения»; теперь он считал вытеснение одной из нескольких защит, используемых Я. Он сопоставил центральную роль, которую вытеснение играет в истерии, с более характерными защитами «реактивного образования», «изоляции» и «аннулирования» (форма восстановления первоначального состояния) при неврозе навязчивости.
    Фрейд признал, что был не прав, утверждая, что патологический страх является просто трансформированным либидо. Еще в 1910 году я критиковал такую его небиологическую точку зрения и утверждал, что страх может проистекать из самого эго, но Фрейд не хотел и слышать об этом и изменил свое мнение, только когда собственным путем приблизился к данной теме шестнадцать лет спустя.
    Затем Фрейд занимается вопросом природы опасности, с которой связан страх. Реальный страх отличается от патологического страха тем, что природа опасности очевидна в первом случае, тогда как во втором случае она неизвестна. При патологическом страхе опасность может проистекать от боязни импульсов в Оно, от угроз со стороны супер-эго или от страха наказания извне, но у мужчин это всегда в конечном счете страх кастрации, для женщин более характерным является страх того, что их не любят. Однако Фрейд смог более глубоко проникнуть в суть данной проблемы путем проведения различия между смутным ощущением опасности и самой конечной катастрофой, которую он назвал травмой. Последняя является ситуацией беспомощности, в которой субъект неспособен без помощи извне справиться с неким чрезмерным возбуждением. Сам акт рождения является прототипом такой ситуации, но Фрейд не согласен с Ранком, что все последующие вспышки страха — это простые повторения этой ситуации и постоянные попытки ее отреагирования. При травматической ситуации преодолеваются все защитные барьеры, и в результате этого возникает паническая беспомощность, реакция, которую Фрейд назвал неизбежной, но нецелесообразной. Однако большинство клинических случаев страха могут быть названы целесообразными, так как они по своей сути являются сигналами о приближающейся опасности, которую по большей части можно избежать различными путями. Среди таких путей находится сам процесс вытеснения, который, как теперь полагал Фрейд, приводится в действие страхом, вместо того чтобы — как он считал ранее — являться причиной страха.
    Точное соотношение невротических симптомов со страхом образует еще одну сложную проблему. В целом Фрейд рассматривал невротические симптомы как частичные защиты, предназначенные для устранения страха посредством заместительных выходов для вызывающих страх импульсов. Но самым неясным является вопрос о том, при каких условиях первоначальная ситуация опасности в полной силе удерживается в бессознательном. Например, во взрослой жизни может иметь место живая реакция на детский страх кастрации, как если бы она представляла собой непосредственную угрозу. С этой фиксацией связана загадка невроза. Без сомнения, экономический элемент количества является решающим, но Фрейд указал на три фактора, которые оказывают на него огромное влияние. Первым из них, или биологическим фактором, является удивительная и длительная незрелость человеческих младенцев по сравнению с другими животными; это усиливает значение зависимости от помогающей матери, чьей отсутствие столь часто вызывает тревожный страх. Под вторым, историческим или филогенетическим, фактором Фрейд подразумевал любопытное явление двух стадий в либидинозном развитии человека, разделенных годами латентного периода. Третий, психологический, фактор имел отношение к особой организации человеческой психики с ее дифференциацией на Я и Оно. Из-за внешних опасностей (кастрации) Я вынуждено относиться к определенным инстинктивным импульсам как к ведущим к опасности, но Я может иметь с ними дело лишь за счет претерпевания различных деформаций, ограничивая свою собственную организацию и мирясь с образованием невротических симптомов как с частичными заменами рассматриваемых нами импульсов.
    В июне Фрейд начал писать еще одну свою книгу «К вопросу о непрофессиональном анализе».  Непосредственным поводом для ее написания послужило судебное преследование, начатое против Теодора Райка по поводу шарлатанства, которое в конечном счете провалилось. Фрейд назвал эту книгу «резкой», так как во время ее написания он находился в плохом настроении.
    Основными событиями 1927 года стали первые признаки тех изменений в личности Ференци, которым суждено было привести к его отчуждению от Фрейда; к диспуту с американцами и датчанами на конгрессе в Инсбруке и к разногласию между Фрейдом и мной по вопросам непрофессионального анализа и детского анализа.
    Уже в течение нескольких лет Фрейд был знаком и переписывался со Стефаном Цвейгом, а эта весна знаменовала начало намного более обширной переписки с Арнольдом Цвейгом. Двое этих мужчин, которые даже отдаленно не были в родстве друг с другом, были очень непохожими. Стефан, сын богатых родителей, вращался в самых образованных и артистических кругах Вены. Он легко скользил по жизни. Бегло пишущий и одаренный писатель, он написал большое количество привлекательных и захватывающих книг, в особенности исторических биографий, в которых проявил значительное психологическое проникновение в суть явлений. Но он мало что оставлял для воображения читателей и полностью инструктировал их относительно того, что они должны чувствовать в каждом эпизоде его историй. Арнольд вел очень трудную жизнь и по натуре своей был менее счастлив. Его прусский стиль был более тяжеловесным, но более глубоким и основательным. Отношение Фрейда к этим двум людям видно по тому, как он к ним обращался. Стефан был НеЬег Негг Doktor, а Арнольд — lieber Meister Arnold. Фрейд, конечно, был и раньше знаком с работами Арнольда Цвейга, но именно знаменитый военный роман последнего «Спор об унтере Грише»  свел их вместе.
    Хотя аналитики в Нью-Йорке были до некоторой степени оскорблены тем, что Ференци не сообщил им о своем приближающемся визите, они приняли его дружески и пригласили выступить на зимнем собрании Американской психоаналитической ассоциации, что он и сделал 26 декабря 1926 года. Брилл проявлял радушие к своему старому и уважаемому другу и председательствовал на первой лекции Ференци перед Новой школой социальных исследований. Ранк в это же самое время читал курс лекций для Старой школы социальных исследований. Затем наступил период американской любезности и гостеприимства, когда с ним носились как со знаменитостью, который вызвал у Ференци всплеск энергии. Он занялся аналитическим обучением восьми или девяти человек, по большей части непрофессиональных аналитиков. Их анализ по необходимости был коротким, но их общее количество оказалось достаточным для образования особой группы непрофессиональных аналитиков, которую, как он надеялся, примут в качестве отдельного общества Международного объединения. Такие действия вызвали конфликт с нью-йоркскими аналитиками, которые 25 января 1927 года приняли резкие резолюции, осуждающие любую терапевтическую практику людьми, не являющимися медиками. С течением времени отношения между ними становились все более напряженными, пока Ференци не подвергся чуть ли не полному остракизму со стороны своих коллег. Когда Ференци давал прощальный званый обед накануне своего отъезда в Европу 2 июня, даже дружелюбный Брилл отказался на нем присутствовать, не пошел туда и Оберндорф.
    Вначале Ференци поехал в Англию, где выступил перед Британскими психологическим и психоаналитическим обществами. Мы тепло его приняли, что, должно быть, явилось для Ференци приятной переменой после его недавних переживаний в Нью-Йорке. Я устроил для него званый прием в саду и несколько званых обедов, и он провел в моем загородном доме пару дней. Я находился под впечатлением, что ничто не нарушало нашей старой дружбы. Все же в этот раз, когда он спросил меня, был ли я в Италии для того, чтобы встретить Брилла, и я ответил отрицательно, он написал Фрейду, что убежден в том, что я лгу и что мы с Бриллом явно находились вместе в Италии, тайно сговариваясь по поводу непрофессионального анализа.
    Из Лондона Ференци отправился в Баден-Баден к Гроддеку, затем в Берлин повидать Эйтингона, затем снова в Баден-Баден, и лишь после конгресса в Инсбруке в сентябре этого года он навестил Фрейда. Фрейд был обижен тем, что Ференци не приехал раньше. Он подозревал, что за этим скрывалась некоторая его склонность к эмансипации. Он нашел Ференци более скрытным со времени его визита в Америку. Это явилось первым признаком его постепенного отхода от Фрейда. В то время Фрейд не мог знать, насколько далеко это зайдет; тем не менее по некой причине они сочли необходимым уверить друг друга в постоянстве своей старой дружбы.
    Основной административной заботой Фрейда в этом году была проблема непрофессионального анализа. Это была та часть психоаналитического движения, которая, за возможным исключением «Verlag»  привлекала наибольший интерес Фрейда во время последней фазы его жизни. Она была связана с центральной дилеммой в психоаналитическом движении, для которой до сих пор все еще не найдено какого-либо решения.
    Не принимая в расчет тот факт, что психоанализ зародился в области психопатологии, Фрейд осознавал, что сделанные им открытия и тот теоретический базис, который он заложил в отношении их, имеют очень общее и чрезвычайно обширное применение вне этой области. Постольку, поскольку психоанализ означает более глубинное понимание человеческой природы, мотивов и эмоций человечества, было неизбежно, что психоанализ окажется в состоянии сделать ценные, а иногда решающие вклады во все отрасли человеческого интеллекта и что дальнейшие исследования увеличат ценность подобных вкладов до такой степени, что нелегко установить их границу. Упомяну только немногие из них: изучение антропологии, мифологии и фольклора; историческая эволюция человечества с теми различными дивергентными путями развития, которыми она шла; воспитание и образование детей; важное значение художественных стремлений; обширная область социологии с более проницательной оценкой различных общественных институтов, таких, как, брак, закон, религия и, возможно, даже правительство. Все эти бесчисленные потенциальные возможности оказались бы потеряны, если бы психоанализ ограничивался небольшим разделом в главе о терапии в учебнике психиатрии, наряду с лечением гипнозом, электротерапией и так далее. А это, как он предвидел, очень даже может произойти, если к психоанализу будут относиться как к обычной отрасли медицинской практики, и ничему более.
    Фрейд далее осознал, что, хотя практикующие аналитики могут высказывать различные намеки и предположения в этих разнообразных областях, неизменно ценные вклады предстоит в них сделать экспертам, которые также приобретут достаточное знание психоанализа путем соответствующего обучения. Существенная часть такого обучения заключается в проведении психоанализа тех людей, кто желает через него пройти. Так, например, антрополог, желающий применять психоаналитические доктрины в своей особой области, должен прежде всего, по крайней мере на время, стать психотерапевтом. Можно полагать, что это явилось удовлетворительным решением данного вопроса, но на деле те люди, которые приходили изучать психоанализ, неизменно хотели стать практикующими аналитиками на всю оставшуюся жизнь, а такое решение неизбежно ограничивает их полезность в применении вновь полученных знаний в предыдущих областях их работы. Такие люди именуются непрофессиональными или немедицинскими психоаналитиками.
    Фрейд тепло приветствовал вторжение в терапевтическую область подходящих для этого людей немедицинских профессий, и, по его мнению, было абсолютно безразлично, имели ли кандидаты на психоаналитическое обучение медицинскую квалификацию или нет. Он убеждал кандидатов, которые спрашивали его совета, не тратить годы на приобретение такой квалификации, а сразу начинать психоаналитическую работу. Он рассматривал вопрос о более широком и лучшем предварительном образовании для новичков в психоанализе. Должен быть создан специальный колледж, в котором будут даваться элементарные знания по анатомии, физиологии и патологии, биологии, эмбриологии и эволюции, по мифологии и психологии религии и классической литературе.
    Однако, как бы ни очаровывала такая проницательность Фрейда, нам приходилось принимать во внимание многие обстоятельства, с которыми нам сразу же придется столкнуться. Начнем с того, что Фрейд твердо и справедливо настаивал на том, что на деле непрофессиональные аналитики не должны быть полностью независимыми. Не обученные тому, что имеет отношение к выработке медицинского диагноза, они являлись некомпетентными для решения вопроса о том, какие пациенты подходят для их лечения, и Фрейд установил неизменное правило, заключающееся в том, что непрофессиональные аналитики никогда не могут работать в качестве консультантов; первым лицом, которое осматривает пациента, должен быть врач, который затем будет направлять его в случае необходимости к такому аналитику. Это явно подразумевало сотрудничество непрофессиональных аналитиков с людьми медицинских профессий и поднимало вопрос о том, как далеко и на каких условиях такое сотрудничество будет доступным. Существовали такие страны, как Австрия, Франция, и некоторые штаты в Америке, где законом запрещались любые терапевтические меры, проводимые людьми, не обладающими медицинской квалификацией. Было еще намного большее число стран, где лицам медицинской профессии запрещалось законом сотрудничать с практикующими врачами, не являющимися медиками. Кроме того, если бы большинство аналитиков были непрофессионалами, мог бы возникнуть вопрос о возможности все более увеличивающегося отхода психоанализа от медицинской науки, к громадному практическому и теоретическому вреду для психоанализа. К тому же шансы психоанализа на то, что его когда-либо станут признавать как законную ветвь науки, возможно, сократились бы практически до нуля.
    Насколько я знаю, аналитиками-немедиками, которые практиковали психоанализ до первой мировой войны, были только Термин Гуг-Гельмут в Вене и Оскар Пфистер в Цюрихе. Доктор философии Гуг-Гельмут проводила педагогический анализ и сделала много полезных аналитических наблюдений над детьми. Ее помнят также как изобретательницу игровой техники для анализа детей, которую Мелани Кляйн суждено было столь великолепно развить после войны. В течение первых двух лет после окончания войны большое количество аналитиков-немедиков начали свою практику в Вене. Первым из них, вероятно, был Отто Ранк, хотя он извиняющимся тоном сказал мне, что анализирует лишь детей. В то время преобладала иллюзия, что анализ детей является более легким делом, чем анализ взрослых; именно по этой причине, когда Нью-Йоркское общество в 1929 году временно согласилось разрешить практику непрофессиональным аналитикам, они ограничились анализом детей. Вскоре к Ранку присоединились Бернфельд и Райк, а в 1923 году — Анна Фрейд; затем, позднее, к ним присоединились Айххорн, Крис, Вёлдер и другие. Примерно в это же самое время еще несколько таких аналитиков начали работать в Лондоне, особенно заметными фигурами среди них были Дж. К. Флужел, Барбара Лоу, Джоан Ривьер, Элла Шарп, вскоре к ним присоединились Джеймс и Алике Стрейчи.
    Большая часть людей, приезжавших в Вену для анализа, были американцами, и многие из них, в свою очередь, начинали работать непрофессиональными аналитиками по возвращении в Америку. Это послужило началом вражды между американскими и европейскими аналитиками, которая тлела в течение многих лет и закончилась лишь после второй мировой войны. При том затруднительном положении, в котором находилась Австрия в то время, когда трудно было достать самое необходимое для жизни, неудивительно, что финансовые соображения побуждали немногих аналитиков, как медиков, так и непрофессионалов, ослаблять те стандарты, которые обычно считались желательными в профессиональной работе. Я помню, например, как я однажды спросил Ранка, как он может посылать в Америку в качестве практикующего аналитика того, кто провел под его началом всего каких-нибудь шесть недель, и он ответил, пожимая плечами: «Каждый должен жить». Следует также помнить, что в то время «обучение» было полностью индивидуальным и неофициальным, не существовало каких-либо стандартов, налагаемых каким-либо институтом, как это стало делаться в последующие годы.
    В 1925 году Брилл написал статью для одной нью-йоркской газеты, в которой выражал свое неодобрение по поводу непрофессионального анализа, и осенью этого года объявил Нью-Йоркскому психоаналитическому обществу о своей решимости порвать отношения с Фрейдом, если подобное отношение венцев к Америке будет продолжаться.
    Весной 1926 года один из пациентов Теодора Райка возбудил против него дело по причине нанесшего вред лечения и призвал австрийский закон выступить против шарлатанства. К счастью для Райка, было установлено, что данный пациент является неуправляемой личностью, чье свидетельство не заслуживает доверия. Это и личное вмешательство Фрейда совместно с высоким должностным лицом решило этот случай в пользу Райка. Но именно из-за этого случая Фрейд в июле поспешно закончил небольшую книгу, озаглавленную «К вопросу о непрофессиональном анализе».  Она была написана в форме диалога между ним и довольно симпатично настроенным слушателем, напоминающим собой то должностное лицо, которое мы только что упоминали в случае Райка. Большая часть этой книги является великолепным изложением неспециалисту того, что такое психоанализ и чем он занимается, это один из наилучших примеров того, каким искусством объяснять обладал Фрейд. Далее следует убедительная просьба, без сомнения, самая убедительная из всех, которые он делал до сих пор, в пользу либерального отношения к непрофессиональному анализу. Он сказал Эйтингону, какое преступление состряпали венские газеты из дела Райка, и добавил: «Мне кажется, что это движение против непрофессионального анализа всего лишь ответвление старого сопротивления против анализа в целом. К несчастью, многие из наших собственных членов настолько недальновидны или настолько ослеплены своими профессиональными интересами, что присоединяются к подобным обвинениям».
    Осенью этого года законодательная власть Нью-Йорка, побуждаемая Бриллом в связи с деятельностью Ференци, приняла билль, который объявлял непрофессиональный анализ нелегальным, и Американская медицинская ассоциация также опубликовала предупреждение своим членам, запрещающее им какое-либо сотрудничество с непрофессиональными практикующими аналитиками.
    Предвидя то, что данная тема обещает быть одной из представляющих наибольший интерес на предстоящем конгрессе, который должен был состояться в Инсбруке в сентябре 1927 года, Эйтингон и я условились о ее предварительном обсуждении в виде статей, которые будут публиковаться в «Международном журнале» и «Zeitschrift»  официальных органах ассоциации. На самом деле, Ференци был единственным человеком, который разделял крайнюю позицию Фрейда. Эйтингон, президент Международного объединения, был настроен явно промедицински намного больше, чем я, и был, как позднее неоднократно жаловался Фрейд, «равнодушным» к теме непрофессионального анализа.
    Непрофессиональная группа Ференци в Америке хотела присоединиться к Международному объединению, и Фрейд рассматривал этот случай как пробный. Эйтингон, однако, не желал их принимать, и действительно, они не были приняты.
    В мае 1927 года Нью-Йоркское общество приняло резолюцию, полностью осуждающую непрофессиональный анализ, — опрометчивое действие, которое не улучшило атмосферу перед приближающейся общей дискуссией. Я написал Бриллу, страстно умоляя его сделать в последние дни перед конгрессом что-либо, что ослабило бы то плохое впечатление, которое произвела их резолюция в Европе, но было уже слишком поздно. На конгрессе в Инсбруке разногласия между Веной и Нью-Йорком обсуждались очень горячо, но не было принято никакого решения.
    Фрейд всегда отрицательно относился к американской позиции в этом вопросе, и, как мне кажется, основная причина этого заключалась в следующем: возможно, нигде в мире медицинская профессия не пользовалась таким большим уважением, как в довоенной Австрии. Университетское звание доцента или профессора являлось паспортом почти в  любой класс общества. Фрейд никогда не понимал, что статус медицинской профессии может быть совершенно иным в других странах. Он мало знал о том, какую жестокую борьбу пришлось вести врачам в Америке пятьдесят лет тому назад, когда всевозможные типы неквалифицированных практикующих врачей пользовались, по крайней мере, таким же уважением, а во многих случаях намного большим, нежели квалифицированные специалисты. Он никогда не признавал, что оппозиция американских аналитиков непрофессиональному анализу является в значительной степени частью борьбы различных квалифицированных профессий в Америке за обеспечение уважения и признания экспертных знаний и за обеспечение необходимости обучения для приобретения таких знаний. Весной 1928 года Фрейд заметил Ференци, что «внутреннее развитие психоанализа везде идет вразрез с моими намерениями, происходит отказ от непрофессионального анализа, и психоанализ становится чисто медицинской специальностью, а я считаю это роковым для будущего анализа».
    Разногласия по вопросу непрофессионального анализа продолжались до начала второй мировой войны. Когда она закончилась, от психоаналитического движения на Европейском континенте мало что осталось, и американцы, которые теперь составляли большую часть аналитиков в мире, не только изменили свое прежнее плохое отношение к Международному объединению, но и дружески сотрудничали с ней в такой мере, которая никогда раньше не была возможна. Наше единство, таким образом, было спасено, но ценой дальнейшего откладывания все еще нерешенной проблемы статуса непрофессиональных аналитиков.
    В конце 30-х годов в Соединенных Штатах широко распространилось известие о том, что Фрейд радикально изменил свои взгляды, которые он ранее столь ясно выразил в своей брошюре о непрофессиональном анализе, и что теперь, по его мнению, практику психоанализа следует строго ограничить во всех странах лишь членами медицинской профессии. Вот его ответ, данный им в 1938 году, на вопрос относительно справедливости этого слуха: «Я не могу себе представить, как мог зародиться этот глупый слух о том, что я изменил свои взгляды на проблему непрофессионального анализа. Факт заключается в том, что я никогда не отрекался от этих взглядов и настаиваю на них даже еще более настойчиво, чем ранее, перед лицом очевидной американской тенденции превратить психоанализ в простую горничную психиатрии».
    После конгресса в Инсбруке мы изменили структуру Комитета, превратив его в официальную группу Международного объединения. Самой насущной проблемой, которую нам предстояло обсудить, была проблема постоянного тяжелого финансового положения «Verlag».  Дела были настолько плохи, что велись серьезные переговоры о продаже капитала и прав на эту фирму и ее деловых связей какой-либо другой коммерческой фирме. Однако Фрейд ни за что не хотел терять «Verlag»  который всегда был так дорог его сердцу, поэтому Эйтингон продолжал благородную борьбу с трудностями. Дотация в 5000 долларов от мисс Грейс Поттер отсрочила неминуемый кризис.
    Здоровье Фрейда в этом году было ничуть не лучше, чем в предыдущем. В марте врачи посоветовали ему пройти еще один курс терапии сердца. Некоторое время он сопротивлялся, говоря Эйтингону: «Я подожду, пока это действительно станет мне необходимо. Я нахожу жизнь ради здоровья непереносимой». Но в апреле он провел неделю в санатории, состоящем из нескольких разбросанных коттеджей, как и в прошлом году, и начиная с этих пор принимал лишь трех пациентов вместо пяти.
    В сентябре Фрейд прислал мне длинное письмо, в котором выражал серьезную жалобу на якобы проводимую мной публичную кампанию в Англии против его дочери Анны и, возможно, поэтому также против него. Единственным основанием для такого взрыва негодования Фрейда послужило опубликование мною в «Журнале » длинного отчета о дискуссии на тему детского анализа. Эта тема уже многие годы интересовала наше общество, в котором было много женщин-аналитиков, и написание данного отчета еще более стимулировалось тем, что год тому назад в Англию приехала Мелани Кляйн. Я написал исчерпывающий отчет относительно этого вопроса Фрейду, и он ответил: «Меня, естественно, очень радует, что Вы ответили на мое письмо столь спокойно и обстоятельно, вместо того чтобы сильно на меня обидеться из-за этого письма». Но он сохранил скептическое отношение и, возможно, предубеждение к методам и заключениям Мелани Кляйн. Позднее я имел с ним несколько бесед на тему детского анализа, но мне ни разу не удалось произвести на него какого-либо впечатления, кроме признания им того, что у него нет личного опыта, которым он мог бы руководствоваться в данном вопросе. В 1927 году Фрейдом были написаны три литературных произведения. Первым из них было дополнение к его эссе о «Моисее»  Микеланджело, которое Фрейд анонимно опубликовал тринадцать лет тому назад. Оно было написано в июне. Затем он написал, по его словам, «внезапно», небольшую работу по «фетишизму», которая была отослана в конце первой недели августа. Он меланхолически заметил: «Вероятно, за этим ничего не последует». В тот день, когда была отослана эта работа, Фрейд сообщил, что пишет работу о «юморе». Его интерес к данной теме берет свое начало от его книги на тему шуток «Остроумие и его отношение к бессознательному»,  написанной им более двадцати лет тому назад, но до настоящего времени данная проблема оставалась нерешенной. Чтобы написать эту работу, ему потребовалось всего пять дней. Анна Фрейд прочла ее на конгрессе в Инсбруке в сентябре.
    В этом году он также опубликовал свою книгу «Будущее одной иллюзии».  Эта книга породила множество едких дискуссий, которые до сих пор продолжаются. Ференци он написал, умаляя значимость этой книги, следующее: «Теперь она кажется мне почти детской; в сущности, я думаю по-другому; я считаю эту книгу слабо написанной аналитически и неадекватной как исповедь». Над этим предложением многим людям придется поломать головы; оно явно открыто для многих интерпретаций. В то время в Англии было много споров на религиозные темы, начиная с толкования епископом Бирмингема антропологического происхождения веры в пресуществление, так что Фрейд очень желал, чтобы мы опубликовали перевод этой книги как можно скорее. В начале 1928 года имело место большое оживление по поводу экспедиции Гезы Рохейма в Тихий океан и Австралию, которая оказалась возможной благодаря щедрости Мари Бонапарт. Вот какие предположения высказал Фрейд относительно данного предприятия: «Рохейм сгорает от желания „анализировать“ своих примитивных туземцев. Мне кажется, было бы более необходимым делать наблюдения относительно сексуальной свободы и латентного периода у детей, относительно любых признаков эдипова комплекса и любых указаний на мужской комплекс среди примитивных женщин. Но мы согласились, что эта экспедиция в конечном счете воспользуется теми возможностями, которые представятся».
    По возвращении Рохейм намеревался поселиться в Берлине, что он и сделал. Ференци жаловался, что столь много венгров переехали туда, и испытывал сильное желание последовать за ними; он спросил мнение Фрейда о том, как его могут там принять, но Фрейд посоветовал Ференци оставаться на своем посту до тех пор, пока это возможно, перед лицом резко выраженного антисемитизма режима Хорти.
    В феврале я спросил Фрейда, знает ли он о возобновлении усилий, которые предпринимаются в настоящее время, чтобы добиться для него Нобелевской премии. Он ответил: «Нет, мне неизвестно о попытках обеспечить мне Нобелевскую премию, и я невысоко их ценю. Кто мог оказаться таким дураком, что сунулся в это дело?»
    В этом месяце он страдал от сильного конъюнктивита в одном глазу, который продолжался шесть недель и чрезвычайно затруднял чтение, но в конце марта он выступал в роли свидетеля на свадьбе Рут Мак и Марка Брунсвика. Это была третья свадьба, на которой он присутствовал, не считая его собственной.
    Примерно в это время Эйтингон прислал ему небольшую книгу, написанную русским философом Шестовым, чьим другом и восторженным почитателем Эйтингон являлся. Фрейд сказал, что прочитал эту книгу за один присест, но не смог понять позицию автора. «Возможно, Вы не можете себе даже вообразить, насколько чуждыми кажутся мне все эти философские повороты мысли. Единственное чувство удовлетворения, которое они мне дают, заключается в том, что я не принимаю участия в столь жалкой потере интеллектуальных сил. Философы, без сомнения, считают, что такими исследованиями они способствуют развитию человеческой мысли, но каждый раз за ними скрывается какая-либо психологическая или даже психопатологическая проблема».
    72-летие Фрейда отмечалось в этом году очень тихо, в соответствии с его желаниями, полностью преданный ему Эйтингон был единственным из нас, кто приехал на этот день рождения.
    Фрейд отправился на летний отдых 16 июня в компании со своим первым чау-чау, подаренным ему Дороти Бэрлингем, которая теперь стала близким другом его семьи. Подобно большинству евреев своего поколения, Фрейд имел мало контактов с животными, но за два года до этого была приобретена восточноевропейская овчарка, Вольф, чтобы сопровождать его дочь Анну в прогулках по окрестным лесам Земмеринга. Фрейд очень заинтересовался поведением собак, и начиная с этих пор они нравились ему все больше и больше. К сожалению, эта первая чау-чау по кличке Лун Ю прожила лишь 15 месяцев. В августе следующего года Ева Розенфельд сопровождала эту собачку из Берхтесгадена в Вену, и она сбежала на станции в Зальцбурге, а через три дня ее нашли перерезанную поездом. Фрейд заметил, что боль, которую все они испытывали по этому поводу, походила на боль, ощущаемую от потери ребенка, хотя и не была столь глубокой. Вскоре, однако, эту собачку сменила другая, Джо-фи, которая была его постоянным спутником в течение семи лет.
    Этой весной Фрейд пережил особенно трудное время и к марту сообщил, что его усталость крайне возросла. Неудобство и боль во рту были почти непереносимыми, и, несмотря на постоянные усилия Пихлера, он начинал терять надежду на облегчение. Если бы только он мог получить такое облегчение, он бросил бы работать. Его сын Эрнст уже в течение года умолял Фрейда проконсультироваться у знаменитого специалиста по челюстным операциям в Берлине, профессора Шредера, но нежелание Фрейда покидать своего собственного хирурга заставляло его откладывать этот план до тех пор, пока Пихлер не признался, что находится на пределе своих сил и больше ничего не может сделать для улучшения положения Фрейда. После этого была назначена совместная консультация, и Шредер приехал осмотреть Фрейда 24 июня. Результат этого осмотра оказался столь многообещающим, что Фрейд согласился, как только Шредер освободится, провести некоторое время в Берлине. Он попросил нас как можно меньше говорить об этом, не желая, чтобы кто-либо мог подумать, что это бросает какую-либо тень на его хирурга в Вене. Эта его поездка была представлена как еще один его визит в Берлин для того, чтобы повидать своих детей и внуков. Он отправился туда 30 августа в сопровождении Анны, и они остановились в первый раз в санатории «Тегел». Здесь их в этом месяце навестили Мари Бонапарт и Ференци, но Фрейд находился в плохом состоянии, едва мог говорить и мучился неопределенностью относительно успеха всего этого предприятия. Однако, когда он возвратился в Вену в начале ноября, его новые протезы, хотя их никак нельзя было назвать совершенными, оказались значительно лучше предыдущих, так что жизнь снова сделалась терпимой. Она стала на 70% лучше, чем раньше.
    В течение следующих двух с половиной лет хирургом Фрейда являлся доктор Йозеф Вейнманн, житель Вены, который провел некоторое время со Шредером в Берлине в 1929 году, чтобы ознакомиться с деталями случая Фрейда. Именно Вейнманн предложил применять ортоформ, относящийся к группе новокаина, и таким образом была извлечена польза из ранней работы Фрейда по кокаину. В течение нескольких лет это казалось огромным благом, но, к сожалению, позднее он вызывал раздражения, ведущие к местному гиперкератозу, предраковому состоянию. После этого его использование пришлось значительно ограничить.
    Неудивительно, что в году, столь насыщенном телесными страданиями, едва ли можно отметить какую-либо литературную работу. По всей видимости, Фрейд вообще ничего не написал за весь этот год; лишь четверть века спустя стало возможно высказать такое утверждение.
    Обширное эссе «Достоевский и отцеубийство»  было опубликовано в этом году. Два года тому назад Фрейд был приглашен написать психологическое введение к учебному тому «Братьев Карамазовых»,  который издавали Ф. Экстейн и Ф. Фюлоп-Миллер. Он начал работать над ним весной 1926 года, но затем перешел к написанию насущно необходимой брошюры на тему непрофессионального анализа. Затем он признался, что охоту к работе над данным эссе отбило у него открытие, что большая часть того, что он мог сказать об этой книге с точки зрения психоанализа, уже содержалась в небольшом очерке, написанном Нейфельдом, который «Verlag»  незадолго перед этим опубликовал. Эйтингон, однако, продолжал настаивать на том, чтобы Фрейд закончил эту работу, и посылал ему книгу за книгой, включая всю переписку Достоевского, и, в конце концов, данное эссе было написано, предположительно в начале 1927 года.
    Оно явилось последним вкладом Фрейда в психологию литературы и наиболее выдающимся. Фрейд исключительно высоко ценил дарования Достоевского. Он сказал о нем: «Как писатель-творец он почти не уступает Шекспиру. Книга „Братья Карамазовы“ является величайшим из всех романов, которые когда-либо были написаны, а эпизод с Великим инквизитором является одним из наивысших достижений мировой литературы, значение которого почти невозможно переоценить». С другой стороны, Фрейд был намного худшего мнения о Достоевском как о человеке и был явно разочарован тем, что тот, кому судьбой было предназначено вести человечество к лучшей жизни, кончил не чем иным, как стал послушным реакционером. Он заметил, что не случайно три шедевра литературы всех времен написаны на тему отцеубийства: «Царь Эдип»  Софокла, «Гамлет » Шекспира и «Братья Карамазовы»  Достоевского. Он высказал очень много интересных замечаний о личности Достоевского, о его истерико-эпилептических припадках, о его страсти к игре в карты и т. д., но, возможно, самая важная часть этого эссе содержит замечания Фрейда о различных типах добродетели, которые он почерпнул из различных типов характеров, показанных Достоевским в этой книге.
    Теодор Райк написал на это эссе обстоятельную рецензию, и в ответном письме Рейку Фрейд согласился со многими высказанными замечаниями и добавил: «Вы правы, предполагая, что на самом деле я не люблю Достоевского, несмотря на все мое восхищение его глубиной и превосходством. Вероятно, это происходит потому, что мое терпение к патологическим натурам истощается в проводимых мною анализах. В искусстве и в жизни я их не переношу. Это моя личная характерная черта, которая не обязательно способствует справедливой оценке других людей».
    Зимой 1929 года «Verlag»  переживал один из своих периодических кризисов, и Фрейд испытал большое облегчение, когда Мари Бонапарт вызвалась спасти его от банкротства. В марте пришли также другие денежные пожертвования: общество в Будапеште подписалось на 1857 долларов, Рут Брунсвик побудила своего отца прислать 4000 долларов, 1500 долларов пришло от Брилла, 500 — от него лично и 1000 долларов — от анонимного пациента.
    Мари Бонапарт уже неоднократно уговаривала Фрейда нанять постоянно обслуживающего его врача, который ежедневно будет наблюдать за общим состоянием здоровья Фрейда, а также находиться в контакте с его хирургами, и рекомендовала доктора Макса Шура, великолепного специалиста по внутренним болезням, который имел то преимущество, что был также хорошо обучен психоанализу. Фрейд с радостью согласился. Во время их первой беседы Фрейд поставил основным правилом, что Шур никогда не должен скрывать от него правду, какой бы печальной она ни была, и искренность тона Фрейда при этих словах показала, что он подразумевал это буквально. Он добавил: «Я могу выдержать очень много боли и ненавижу обезболивающие средства, но я надеюсь, что Вы не заставите меня страдать напрасно». Пришло время, когда Фрейду пришлось послать за Шуром, чтобы тот выполнил эту его просьбу. За исключением нескольких недель в 1939 году, Шур был близок к Фрейду на всем протяжении последних 10 лет его жизни.
    Выбор Шура домашним врачом оказался превосходным. Он установил великолепные отношения со своим пациентом, и его внимательность, неистощимое терпение и изобретательность были непревзойденными. Они с Анной составили идеальную пару ангелов-хранителей, охраняющих страдающего Фрейда и облегчающих его разнообразные неудобства. Более того, эти люди со временем стали в высшей степени компетентными экспертами в оценке малейшего изменения в состоянии Фрейда в то или иное время. Их бдительная забота и умение в обнаружении малейших признаков опасности, без сомнения, продлили жизнь Фрейда на годы. Анне приходилось с характерной для нее скромностью выполнять много функций: сиделки, в подлинном смысле «домашнего» врача, спутника, секретаря, помощника в работе и в целом защитника от вторжений внешнего мира.
    Фрейд заслуживал такого большого внимания. На всем протяжении своей болезни он являлся образцовым пациентом, сердечно признательным за любое облегчение и на протяжении всех лет абсолютно не высказывающим каких-либо жалоб. Он никогда не проявлял какого-либо признака раздражения или нетерпимости, какой бы ни была боль. Он никогда не жаловался на то, что ему приходилось терпеть. Его любимым выражением было: «Бесполезно ссориться с судьбой». Никогда не нарушались его любезная вежливость, внимание и благодарность по отношению к его врачу.
    В мае я смог сообщить о благополучном завершении моего самого трудного достижения для психоанализа — удовлетворительном отчете особого комитета Британской медицинской ассоциации, который иногда называли психоаналитической хартией. Эдвард Гловер и я в течение более трех лет в исключительно неблагоприятных условиях сражались против 25 серьезных оппонентов, но, когда подкомитету из трех человек, одним из которых был я, поручили составить окончательный отчет, мои шансы улучшились. Один из пунктов этого отчета официально определял психоанализ как деятельность, применяющую технические способы, разработанные Фрейдом, исключая, таким образом, любых других претендентов на это звание. Мне не кажется, что мое письмо произвело какое-нибудь особое впечатление на Фрейда, так как, в конце концов, это было медицинское заявление, тогда как его целью было сделать психоанализ независимым от медицины.
    В конце мая вновь организованный комитет встретился в Париже для обсуждения трудной проблемы отношения к американцам на приближающемся конгрессе. Возникли жаркие споры между Анной и Ференци, с одной стороны, и ван Офюйсеном и мною — с другой. Эйтингон выступил в роли примиряющей стороны, но мы надеялись на лучшее. Мы согласились выдвинуть Эйтингона для переизбрания на пост президента.
    Ференци на протяжении всего этого года продолжал высказывать обо мне Фрейду очень критические замечания, и небезуспешно. Он был убежден, что я использую проблему непрофессионального анализа для удовлетворения своего честолюбия, основанного на финансовых соображениях, для «объединения англосаксонского мира под моим скипетром» (!). Я являлся «неразборчивым в средствах и очень опасным человеком, с которым следует обращаться с как можно большей жесткостью. Следует освободить британскую группу от (моей) тирании». Ни я, ни кто-либо другой не слышали об этих чувствах подозрения и враждебности, которые высказывались одному лишь Фрейду.
    Оксфордский конгресс прошел приятно и мирно. Как признал Фрейд, предотвращение раскола в ассоциации по вопросу непрофессионального анализа было обусловлено предпринятыми Бриллом и мною усилиями, и он тепло поблагодарил нас обоих за это. Ференци, однако, был разочарован, что его не избрали президентом, и начиная с этого времени он отходит от забот об ассоциации в свои научные исследования. Примерно в это время он начинает разрабатывать свои собственные направления работы, которые существенно отличались от тех направлений, которые обычно приняты в психоаналитических кругах. В работе, которую он читал в Оксфорде, он высказывался против того, что назвал односторонним чрезмерным акцентированием на фантазиях детства, и утверждал, что первоначальная точка зрения Фрейда на этиологию неврозов была правильной, а именно что зарождение неврозов следует искать в определенных травмах, особенно в недоброте или жестокости со стороны родителей. А такие неврозы следует лечить, проявляя по отношению к пациенту большую любовь, чем это, например, кажется благоразумным Фрейду.
    После посещения Фрейда в июне Ференци написал ему до рождественских праздников лишь одно письмо — огромный контраст по сравнению с предыдущими годами, когда редко проходила неделя без того, чтобы Фрейд не получил от него длинного письма, Сам Ференци главной причиной такого молчания называл свой острый страх по поводу того, что Фрейд может не согласиться с его новыми идеями (ситуация, которую он не сможет перенести), а также необходимость сформулировать их на твердом фундаменте до их провозглашения. Фрейд ответил: «В последние несколько лет Вы, несомненно, внешне отходите от меня. Но, я надеюсь, не настолько сильно, что побуждения к созданию нового оппозиционного анализа можно ожидать от моего рыцаря и секретного главного визиря».
    В 1929 году Фрейд возобновил свою литературную деятельность, написав еще одну книгу. Он начал писать ее в Италии и закончил первый ее черновик в течение месяца или около того. Вначале он предполагал дать ей название «Das Ungixck in der Kultur»,  которое позднее изменил на «Unbehagen in der Kultur».  Перевести заглавие его произведения оказалось для нас трудным делом, так как наиболее подходящим словом для Unbehagen на английском языке было слово «болезнь», которое казалось слишком изношенным для употребления. Фрейд сам предложил название «Дискомфорт человека в культуре»  но в конечном счете эта работа была озаглавлена «Недовольство культурой».  В течение года был распродан ее 12-тысячный тираж, и пришлось выпускать новое издание этой книги. Однако сам Фрейд был крайне недоволен. Он писал Лу Андреас-Саломе:
    
     Вы, с обычной для Вас проницательностью, конечно, уже догадались, почему я так долго не отвечал на Ваше письмо. Анна уже сообщила Вам, что я пишу нечто, и сегодня я написал последнее предложение, которое — постольку, поскольку это находится в пределах возможного без библиотеки, — оканчивает эту работу. Она имеет отношение к цивилизации, сознанию вины, счастью и подобным высоким вещам и, несомненно, поражает меня как очень поверхностная, в противоположность моим более ранним работам, в которых всегда присутствовал творческий импульс. Но что еще остается мне делать? Я не могу проводить весь день, куря и играя в карты, я больше не могу совершать длительные прогулки, а большая часть того, что здесь есть для чтения, более меня не интересует. Поэтому я пишу, и, таким образом, время проходит вполне приятно. При написании этой работы я открыл заново самые банальные истины.
    
    В «Недовольстве культурой»  Фрейд дал наиболее полное описание своих взглядов в области социологии, которая, как он сказал в другом месте, «является не чем иным, как прикладной психологией». Эта книга начинается с самой обширной проблемы: ощущения человеком вечности. Его друг Ромен Роллан ранее описал ему мистическое чувство идентификации со Вселенной, которое Фрейд назвал «океаническим» чувством. Однако Фрейд не мог заставить себя поверить в первичный характер такого чувства и усмотрел его зарождение на самой ранней стадии младенчества, в то время, когда еще не происходит никакого выделения Я из внешнего мира. Затем он поднимает вопрос о смысле жизни. По его мнению, этот вопрос, строго говоря, не имеет смысла, так как он основан на неоправданных предпосылках; как он указал, этот вопрос редко поднимается в отношении животного мира. Поэтому Фрейд обратился к более скромному вопросу: к чему стремится человеческое поведение как к своей цели. Эта цель, по его мнению, несомненно состояла в поисках счастья, не только счастья в его узком смысле, но также блаженства, удовольствия, спокойствия духа и удовлетворения — исполнения всех желаний. В жизни господствует принцип удовольствия-боли. В своей наиболее интенсивной форме этот принцип имеет место лишь как временный эпизод; любое пролонгирование принципа удовольствия испытывается лишь как умеренное удовлетворение. Человеческое счастье поэтому не кажется целью вселенной, и возможности несчастья ожидают людей с большей вероятностью. Эти возможности имеют три источника: телесное страдание, опасности из внешнего мира и расстройства в наших отношениях с близкими — вероятно, самое болезненное из всех трех.
    Затем Фрейд переходит к теме социальных взаимоотношений, самому началу культуры. Она начинается с того, что некое большинство, которое накладывает ограничения на свои собственные удовольствия, является более сильным, чем каждый в отдельности, каким бы сильным он ни был, кто привык удовлетворять свои побуждения неограниченно. «Власть такого коллектива противостоит тогда как „право“ власти отдельного человека, которая осуждается как „грубая сила“. Эта замена власти одного человека властью коллектива и есть решительный шаг на пути культуры. Сущность этого шага заключается в том, что члены коллектива ограничивают себя в своих возможностях удовлетворения, в то время как отдельный человек не признает этих рамок. Первое требование культуры заключается, следовательно, в требовании справедливости — то есть гарантии того, что раз установленный правовой порядок не будет вновь нарушен в чью-либо индивидуальную пользу».
    Эта ситуация неизменно ведет к никогда не прекращающемуся конфликту между требованиями индивида достижения свободы для получения личного удовлетворения и требованиями общества, которые так часто противопоставлены подобным требованиям индивида. Затем Фрейд обсуждает вопрос, столь важный для будущего цивилизации, является ли этот конфликт непримиримым или нет. В этой связи он выдвигает внушительный список ограничений, налагаемых на сексуальную жизнь мужчины: запрещение аутоэротизма, прегенитальных удовлетворений, инцеста и перверсий; ограниченность одним полом и в конечном счете одной супругой. «Сексуальная жизнь культурных людей все же сильно искалечена и производит впечатление столь же деградирующей функции». Эти ограничения взимают тяжелую пошлину в форме широко распространенных неврозов с их страданием и последующим сокращением полезной культурной энергии.
    Почему цивилизованное общество не может состоять из пар счастливых индивидов, связанных с другими просто общими интересами? Почему должно такое общество черпать добавочную энергию, проистекающую от отведения энергии из сферы пола? Фрейд находит ключ к этому вопросу, рассматривая заповедь: «Люби ближнего своего как самого себя», которая является не только непрактичной, но также во многих случаях явно неразумной. Такое чрезмерное требование со стороны общества происходит из-за ярко выраженной инстинктивной предрасположенности к агрессии в человеке. «В силу этой изначальной враждебности людей друг к другу культурному обществу постоянно грозит развал… Культура должна мобилизовать все свои силы, чтобы поставить предел агрессивным первичным влечениям человека». Эта наклонность к агрессии, как утверждал Фрейд, является самым могучим препятствием культуре, будучи «особым, самостоятельным, первичным позывом в человеке».
    Самый характерный способ справиться с этим влечением к агрессии — это интроецировать ее в часть Я, называемую Сверх-Я или «совестью». Совесть затем проявляет ту же готовность явно выраженной агрессивности против Я, какую Я хотело бы проявлять против других. Напряжение между усиленным Сверх-Я и подчиненным ему Я мы называем сознанием вины. Чувство вины начинается не от внутреннего ощущения греха, а от страха перед утратой любви. И когда Сверх-Я твердо установилось, то страх осуждения этой инстанцией становится даже еще сильнее, чем страх осуждения другими людьми. Простой отказ от запретного деяния более не освобождает совесть от чувства вины, что хорошо известно святым, ибо все еще остается желание. Напротив, лишение и, более того, несчастье усиливают чувство вины, так как они переживаются как заслуженное наказание. В этом месте Фрейд выдвинул новую мысль о том, что это чувство вины является специфическим  откликом вытесненной агрессивности. Так как этот отклик по большей части бессознательный, он проявляется как чувство беспокойства, общей неудовлетворенности или несчастья.
    Главная цель этой книги может быть выражена словами Фрейда как его «намерение выделить чувство вины как важнейшую проблему развития культуры и показать, что вследствие усиления чувства вины прогресс культуры оплачивается ущербом счастья».
    Относительно будущего общества Фрейд всегда писал в духе умеренного оптимизма. «Мы можем ожидать, что с течением времени в нашей цивилизации будут осуществлены изменения, так что она станет больше удовлетворять наши потребности и не будет более вызывать те упреки, которые мы ранее высказывали в ее адрес. Но, возможно, мы также свыкнемся с мыслью о том, что в самой природе культуры наличествуют определенные присущие ей трудности, которые не поддадутся любым нашим усилиям реформы».
    В течение первых двух месяцев 1930 года психическое здоровье Ференци было серьезно расстроено, и результатом состояния его повышенной чувствительности стал некий откровенный разговор между ним и Фрейдом, который имел очень благоприятные результаты. Фрейд сказал, что он сочувствует расстройству своего друга по поводу того, как с ним обошлись в Америке, а также его недовольству тем, что его не выдвинули на пост президента, что, как указал Фрейд, имело бы результатом раскол в Международном объединении; но он не может понять, почему Ференци ощущает враждебность по отношению к нему. Ференци начал припоминать прошлое: почему Фрейд не был к нему добрее, когда он был в мрачном расположении духа во время путешествия на Сицилию двадцать лет тому назад, и почему Фрейд не проанализировал его вытесненную враждебность в течение трехнедельного анализа, проводимого пятнадцать лет тому назад?
    В течение нескольких лет Ференци скрывал от Фрейда свои растущие научные расхождения и свою точку зрения об «односторонности» Фрейда, частично из-за состояния здоровья Фрейда и частично из-за того, что он боялся реакции на них Фрейда, если последний о них узнает. Дружеские письма Фрейда приободрили его, и когда Ференци нанес ему визит 21 апреля, у них имела место длинная и удовлетворительная беседа, которая убедила Ференци в том, что его страхи относительно неодобрения со стороны Фрейда были сильно преувеличенными. Но его чувствительность осталась. Когда позднее в этом году Фрейд похвалил последнюю работу Ференци за то, что она «очень умная», Ференци жаловался, что вместо этого слова Фрейд не написал «правильная, вероятная или даже правдоподобная».
    Было договорено, что Фрейд приедет в Берлин в третью неделю апреля для изготовления нового протеза, но, так же как это случилось примерно три года тому назад, ему пришлось повиноваться медицинским приказам и пройти курс лечения сердца, и кишечника в санатории, состоящем из нескольких разбросанных коттеджей. Он отправился туда 24 апреля и оставался там до поездки в Берлин 4 мая. Он быстро выздоровел, «не вследствие какого-либо терапевтического чуда, а из-за воздействия уединения». Он внезапно стал нетерпим к сигарам и, прекратив курение, почувствовал себя намного лучше, чем чувствовал себя в течение долгого времени. Но такое воздержание продолжалось лишь 23 дня. Затем он позволял себе выкуривать по сигаре в день, а по истечении нескольких месяцев до двух сигар в день. В конце года он мог сообщить, что выкуривает три или четыре сигары в день, «с одобрения моего врача Брауна».
    Именно во время этого пребывания в Берлине американский посол У.С. Буллит убедил Фрейда сотрудничать с ним в написании психоаналитического исследования президента Вильсона. Они закончили эту книгу, которая будет опубликована в должное время, и я был единственным лицом, обладающим привилегией ее прочтения. Она является исчерпывающим исследованием жизни Вильсона и содержит некоторые поразительные открытия. Хотя это совместная работа, в ней нетрудно отличить аналитические вклады одного автора от политических вкладов другого.
    Посол Буллит рассказал мне об одном замечании, высказанном ему Фрейдом во время этого пребывания в Берлине, которое показывает, сколь огромные надежды он питал тогда на тот счет, что немцы смогут сдержать движение нацистов. «Нация, которая породила Гёте, не может, по-видимому, идти к плохому». Прошло немного времени, как он был вынужден радикально пересмотреть это свое суждение.
    В конце июля Фрейд получил «крайне очаровательное письмо», в котором сообщалось о том, что в этом году ему была присуждена премия имени Гёте. Ее размер составлял 10 000 марок, что как раз покрывало расходы Фрейда за время его длительного пребывания в Берлине. По мнению Фрейда, связь этой премии с именем Гёте делала ее особенно почетной, и это доставило ему огромное удовольствие. Фрейду следовало написать речь (по этому случаю), что он и делал в течение следующих нескольких дней, и в этой речи в мастерских строках показано отношение психоанализа к исследованию Гёте. Он высказал убедительный довод, оправдывающий проводимые им интимные психологические исследования великих людей, таких, как Леонардо и Гёте, «так что, если его дух станет упрекать меня в ином мире за принятие такого же отношения к нему, я подобным же образом просто процитирую его собственные слова в свою защиту». Анна Фрейд читала эту речь на очень торжественной церемонии в доме Гёте во Франкфурте 28 августа.
    Фрейд немедленно охладил мою надежду на то, что Франкфурт окажется шагом на пути к Стокгольму. Он был прав. Оппозиция психоанализу и ему лично очень скоро проявила себя в потоке тревожных статей в газетах, «сожалеющих» о том, что Фрейд находится на пороге смерти. Это, естественно, сказалось на его практике, единственном средстве заработать на жизнь. С другой стороны, ему до некоторой степени любопытно было слышать отовсюду о том бесчисленном количестве способов, которыми можно излечиться от рака.
    В этот же самый насыщенный событиями месяц мать Фрейда была в тяжелом состоянии. Она страдала от гангрены ноги, боль в которой по необходимости заставляла ее прибегать к постоянному пользованию морфием. Федерну удалось перевезти ее из Ишля в Вену, где она умерла 12 сентября в возрасте 95 лет. Количество людей, которые написали Фрейду по поводу данного события из самых отдаленных уголков земного шара, заставило его заметить, что люди в целом более склонны соболезновать, чем поздравлять. Фрейд описал двоим из нас свой отклик на это событие следующим образом:
    
     Я не буду скрывать тот факт, что моя реакция на это событие из-за особых обстоятельств была довольно любопытной. Естественно, невозможно сказать, какое воздействие такое переживание может вызвать в более глубоких областях, но на поверхности я могу обнаружить лишь две вещи: возрастание личной свободы, так как меня всегда страшила мысль о том, что она может услышать о моей смерти, и, второе, удовлетворение при мысли о том, что наконец она достигла избавления, право на которое она заработала после такой длинной жизни. Никакой другой печали, подобной той, которую испытывает мой брат, который моложе меня на десять лет. Я не присутствовал на похоронах; Анна снова представляла меня на них, как и во Франкфурте. Ее значение для меня едва ли можно переоценить. Это большое событие повлияло на меня любопытным образом. Никакой боли, никакой печали, что, вероятно, может быть объяснено такими обстоятельствами, как преклонный возраст и конец жалости, которую мы ощущали при виде ее беспомощности. А с этим пришли чувства освобождения, облегчения, которые, как мне кажется, я могу понять. Я не мог умереть, пока она была жива, а теперь могу. Так или иначе, ценности жизни заметно изменяются в более глубоких областях.
    
    Ева Розенфельд рассказала мне об одном эпизоде, который имел место в это время, и я перескажу его ее собственными словами. «В конце лета профессор Фрейд чувствовал себя очень неважно, и Рут Брунсвик, явно забыв о том, что я в то время анализировалась Фрейдом, сообщила мне по секрету о своих опасениях по поводу того, что его симптомы могут быть серьезной природы. Я была крайне смущена и пыталась не выдать эти ее опасения во время следующего сеанса. Фрейд, конечно, ощутил мое колебание, и, после того как вырвал этот несчастный секрет у меня, он сказал нечто, что с тех пор остается моим самым важным уроком в аналитической технике. Он сказал следующее: „У нас есть лишь одна цель и только одна преданность — психоанализу. Если Вы нарушаете это правило, Вы оскорбляете нечто намного более важное, чем любое соображение по отношению ко мне“».
    10 октября Фрейд подвергся еще одной операции. Она была проведена на части его шрама, которая была совершенно сожжена Шредером в июне, но которую надо было внимательно наблюдать. Теперь Пихлер вырезал оттуда четыре дюйма и, как он делал это уже несколько раз, приживил на удаленную часть кожу, которую взял с руки пациента. Эта операция продолжалась полтора часа и была «крайне неприятной, хотя как операция она расценивается не очень высоко». Замечания Пихлера об этой операции дают намного более мрачный отчет. Неделю спустя, 17 октября, Фрейд заболел бронхопневмонией и находился в постели в течение десяти дней, но быстро поправился и к ноябрю снова начал работать с четырьмя пациентами.
    К концу этого года здоровье Фрейда на несколько дней значительно улучшилось, столь существенно, что Фрейд предполагал снова наслаждаться жизнью. Именно в это время он ежедневно выкуривал три или четыре сигары в день. За последние несколько месяцев он прибавил в весе более чем на 14 фунтов.
    В январе 1931 года Фрейд был очень обрадован, получив от Лондонского университета приглашение прочесть ежегодную лекцию о Гексли. Ни один немец не получал такого предложения после Вирхова в 1898 году. Фрейд был огромным почитателем Т. Г. Гексли и очень сожалел, что не может принять данное предложение.
    Фрейд часто имел обыкновение выражать в полушутливом тоне свою крайнюю нелюбовь к церемониям. Его 75-летие уже заранее омрачало его настроение. После обсуждения с Эйтингоном затруднений со Шторфером в «Verlag» он  продолжил: «На прошлой неделе также имела место угроза еще одного беспокойства, к счастью, менее тревожного. Общество врачей избрало меня и Ландштейнера (лауреата Нобелевской премии) почетными членами общества, и вскоре данное избрание будет утверждено. Это трусливый жест при виде моего успеха, очень отвратительный и отталкивающий. Не следует отказываться; это значило бы лишь вызвать сенсацию. Я справлюсь с этим делом, послав им холодное благодарственное письмо». Действительно, нелегко было придумать, как отвечать на такой жест со стороны людей, которые в течение многих лет относились к нему с презрительной язвительностью.
    Затем на повестке дня встал вопрос празднования его дня рождения, что всегда являлось для Фрейда проблемой. Он с неохотой согласился, чтобы по этому случаю был произведен сбор денежных средств, мотивом для оправдания чего являлась острая нужда «Verlag»  в деньгах, которые затем будут туда переданы. Но он написал Эйтингону, что не следует просить ни одного аналитика или пациента вносить свои деньги. После того как Фрейд написал это, ему в голову пришло очевидное соображение, «которое должно было бы прийти мне в голову раньше», что для такого сбора нет иного источника, так что теперь он сожалел, что согласился на такое предложение.
    В этой связи он описал свое отношение к дарам таким образом, который служит примером проницательного и беспощадного реализма. «Для человека явно не годится принимать дар и отказываться присутствовать там, где он вручается. Так, например: „Вы что-то мне принесли. Просто положите это. Я воспользуюсь этим со временем“. Агрессия, связанная с нежностью донора, требует своего удовлетворения. Получающему приходится добиваться, раздражаться, расстраиваться и так далее. Слабые старые люди, которые в таких случаях узнают, к своему удивлению, сколь высоко их ценят их молодые современники, часто бывают чрезмерно охвачены эмоциями, а чуть позднее испытывают вторичное последствие такого волнения. Ничего не давая, ничего не получаешь, и приходится дорого платить за то, что живешь слишком долго». Эйтингон, естественно, пообещал сделать все возможное, чтобы не слишком утомить Фрейда.
    Остатки его сил, однако, подвергались испытанию, более чем достаточному. То страдание, которое он испытывал со времени своей последней операции в октябре, продолжалось вплоть до весны, а в феврале показалось еще одно подозрительное пятно, на которое воздействовали электрокоагуляцией. Однако оно заживало медленно, и два месяца спустя он сообщил, что у него не было ни одного сносного дня. Кроме того, несколько дней спустя после этой операции развилось еще одно подозрительное уплотнение, которое его хирург Пихлер хотел устранить до того, как оно станет злокачественным. Фрейд и два его врача спорили о том, что подобное состояние вещей может последовать за следующей операцией или даже возникнуть в результате ее выполнения, тогда как операция, несомненно, будет означать многомесячные страдания. Как один из возможных путей избежать ее доктор Шур предложил проконсультироваться у специалиста по поводу лечения радием. Так как в Вене не было ни одного такого специалиста с большим опытом, Мари Бонапарт написала в Париж одному из величайших светил в этой области, Г. В. Риго, который был ее другом, но он придерживался того мнения, что если это может быть началом такого ракового развития, то не следует использовать радий. За окончательным решением они обратились к Гвидо Хольцкнехту, радиологу, который согласился со своим коллегой, и в результате этого 24 апреля была проведена очередная операция и удален довольно большой кусок ткани. Исследование показало, что он был удален «в последний момент» перед тем как стать злокачественным.
    В течение восьми лет Фрейд питал надежду, что первая радикальная операция на челюсти привела к полному излечению. Теперь эта надежда исчезла, Фрейду предстояло смотреть в лицо будущему, которое могло состоять лишь из наблюдения за дальнейшими рецидивами и их устранения как можно раньше. Такая жизнь тянулась еще восемь мучительных лет.
    Хольцкнехт, который ранее был пациентом Фрейда, являлся ведущим радиологом в Вене и одним из пионеров этой науки. Подобно многим другим, он стал ее жертвой и теперь лежал в госпитале, умирая от рака, остановить распространение которого не удалось путем ампутации правой руки; он умер несколько месяцев спустя. Фрейд и Шур посетили его, ни у одного из них не было каких-либо иллюзий, и, когда они прощались, Фрейд сказал: «Вами следует восхищаться за то, как Вы терпите свою судьбу». Хольцкнехт ответил: «Вы знаете, что за это я могу благодарить лишь Вас».
    Фрейд возвратился домой из санатория 4 мая, так что, к облегчению его семьи, он мог провести свой день рождения дома. Но он был полностью истощен из-за этих операций, боли, последствий действия наркотиков, осложнений на легкие (небольшая простуда) и, самое главное, от голода, так как не мог глотать абсолютно никакую пищу. Явно не могло стоять никакого вопроса о каком-либо праздновании. Даже Эйтингон не был приглашен — первый раз, когда он отсутствовал.
    Мы собрали сумму в 50 000 марок (2500 фунтов стерлингов), и теперь встал вопрос о том, как распорядиться этой суммой. Шторфер оплачивал займы в банке деньгами, полученными из различных источников, и вскоре он должен был уезжать. Поэтому Эйтингон, которому принадлежало решающее слово по вопросу финансов «Verlag»,  послал Фрейду чек на 20 000 марок, чтобы заплатить Шторферу. Остаток он предлагал отдать самому Фрейду как часть давно уже причитающегося ему авторского гонорара. С самого начала Фрейд отказывался принимать в любой форме какой-либо авторский гонорар от «Verlag»  за продажу его книг, и к настоящему времени его авторский гонорар составлял 76 500 марок (3825 фунтов стерлингов). Фрейд, однако, решительно отказывался взять хоть пенни из этой суммы, и действительно, он никогда не получил чего-либо из своего авторского гонорара.
    Кречмер, который председательствовал на шестом Международном медицинском конгрессе по психотерапии в Дрездене, проводимом 14 мая, сказал много теплых слов относительно деятельности Фрейда в связи с его 75-летием. Большинство работ на этом конгрессе было посвящено теме психологии сновидения. Комитет в Нью-Йорке устроил банкет для двух сотен гостей в отеле «Ритц-Карлтон». Вильям А. Уайт произнес главную речь; речи были произнесены А. А. Бриллом, миссис Джессикой Косгрейв, Кларенс Дэрроу, Теодором Драйзером, Джеромом Франком и Элвином Джонсоном. Естественно, была масса поздравительных писем и телеграмм, включая одно письмо от Эйнштейна. Не говоря уже о «лесе великолепных цветов». Благодаря Мари Бонапарт за присланную ему греческую вазу, он добавил: «Жаль, что нельзя взять ее с собой в могилу»; это его желание странным образом осуществилось, так как его прах покоится теперь в этой вазе.
    Якоб Эрдхайм написал мастерский отчет о патологии вещества, удаленного из челюсти Фрейда во время операции в апреле; он указал на никотин как на причинный фактор такой патологии. Фрейд просто пожал плечами на то, что он назвал «приговором никотину, вынесенном Эрдхаймом». Стоит отметить, что он никогда не бросил курения по причине рака челюсти, а также болей в области живота, которые, по-видимому, также вызывались его курением, а бросал курение лишь вследствие кардинальных осложнений. К ним он относился серьезно.
    К концу этого месяца Фрейд мог курить снова, и 1 июня он отправился в свой летний отдых, взяв с собой пять пациентов. В этот раз, к сожалению, он не смог отъехать дальше пригорода, и действительно, он никогда более не покидал Вену до своего бегства от нацистов в 1938 году.
    После пережитого Фрейд ощущал некоторую снисходительность по отношению к себе. Он утверждал, что «воздержание (от табака) не является оправданным в его возрасте». Далее, в этой же связи, что после 75 лет ему не следует ни в чем себе отказывать. Так как он не мог курить чего-либо из того, что можно было достать в Австрии, он полагался на усилия Эйтингона найти ему что-либо подходящее в Германии. Однако в конце года экономический кризис привел к закону, запрещающему экспорт любых товаров из Германии в Австрию, так что пришлось изобретать сложную систему контрабанды и перевозки, осуществляемую любым знакомым, путешествующим из одной страны в другую.
    Мы подходим теперь к тому периоду, когда на жизнь Фрейда и на психоаналитическое движение в целом начали оказывать давление внешние события. В 1931 году мировой экономический кризис был в полном разгаре, и его политическим последствиям суждено было вскоре оказаться катастрофическими как для Германии, так и для Австрии. В каждой стране аналитики ощущали, как крайняя нужда неблагоприятно сказывается на их практике, и стало очень сомнительно, что на конгресс, который должен был состояться этой осенью, смогут себе позволить приехать более десятка людей. К концу июля мы решили, что необходимо отложить конгресс до следующего года.
    Проклятый протез был, как и всегда, неудовлетворительным, и в августе была предпринята еще одна отчаянная попытка его исправить. Рут Брунсвик ранее слышала, что, по общему мнению, профессор Казанян из Гарварда обладает магическими талантами и что теперь он присутствует на конгрессе дантистов в Берлине, и каждый день она звонила ему, умоляя приехать осмотреть Фрейда. Он наотрез отказался, но к этому времени Рут Брунсвик и Мари Бонапарт, которая также находилась в Вене, объединили свои усилия. Первая заставила своего отца, Джаджа Мака, который являлся членом совета Гарвардского университета, повлиять на него, а вторая села в поезд, идущий в Париж, поймала не желающего ехать волшебника на его пути домой и привезла с собой в Вену, «так сказать, на привязи», в сопровождении доктора Вейнманна, который также присутствовал на этом конгрессе. За это путешествие тот потребовал с Фрейда плату в 6 000 долларов. Он работал над протезом в течение двадцати дней, но результат оказался далеко не удовлетворительным. Эти леди, вероятно, руководствовались наилучшими намерениями, но последствия данного визита оказались очень неблагоприятными для финансов «Verlag». 
    В октябре, однако, произошло по-настоящему приятное событие. Городской совет Фрайберга, который теперь носит название Пршибор, решил оказать Фрейду (и себе) честь, установив бронзовую доску с надписью на тот дом, в котором он родился. Во время этой церемонии, которая состоялась 25 октября, улицы были украшены флагами и было произнесено много речей. Анна Фрейд зачитала благодарственное письмо, которое Фрейд написал мэру города. Это была четвертая почесть, оказанная Фрейду в этом году, в котором он достиг 75-летнего возраста. Но он становился довольно старым для наслаждения от таких событий. «Со времени присуждения мне премии имени Гёте мир изменил ко мне свое отношение в сторону неохотного признания, но лишь для того, чтобы показать мне, как мало все это в действительности значит. Каким контрастом всему этому были бы сносные протезы, которые не кричат во всю глотку о том, что они являются главной целью человеческого существования».
    В мае Ференци прислал Фрейду копию своей работы, которую намеревался прочесть перед конгрессом, в котррой он утверждал, что обнаружил вторую функцию сновидений — проработку травматических переживаний. Фрейд сухо ответил, что это также является их первичной функцией, что было им изложено много лет тому назад.
    В октябре, возвращаясь домой после отдыха, Ференци провел пару дней в Вене, и они с Фрейдом имели разговор по душам по поводу их разногласий. Ференци казалось, что вопрос исчерпан, но пять недель спустя он написал письмо, в котором говорилось, что этот разговор не изменил его мнения.
    Суть их разногласий касалась вопросов техники. В связи со своими новыми идеями о центральном значении инфантильных травм, особенно родительской жестокости, Ференци изменял свою технику, играя роль любящего родителя для того, чтобы нейтрализовать ранние несчастья, имевшие место с его пациентами. Эта новая техника также позволяла пациентам анализировать его самого с риском того, что подобный взаимный анализ лишит ситуацию ее необходимой объективности. Та роль, которую играл отец, и боязнь его находились на заднем плане, так что, как позднее сказал об этом Фрейд, аналитическая ситуация была сведена к веселой игре между матерью и ребенком с переменными ролями.
    Теперь Фрейд послал Ференци важное письмо, которое, помимо всего прочего, иллюстрирует его чуждый условностей взгляд на сексуальные вопросы.
    
     Мне было очень приятно, как и всегда, получить от Вас письмо, хотя о его содержании я не могу сказать того же самого. Если к настоящему моменту Вы не можете заставить себя ни на йоту изменить свое отношение, то очень неправдоподобно, что Вы сделаете это позднее. Но это, по существу, Ваше личное дело; мое мнение о том, что Вы не выбрали многообещающее направление, является частным мнением, которое не должно Вас расстраивать.
     Я вижу, что разногласия между нами достигли своего пика по поводу одной технической детали, которая очень заслуживает обсуждения. Вы не скрывали от меня тот факт, что целуете своих пациентов и позволяете им целовать себя; я уже слышал об этом ранее от одного своего пациента. Теперь, когда Вы решили дать полный отчет о своей технике и результатах ее применения, Вам придется выбирать между двумя путями: либо Вы рассказываете о ней, либо ее скрываете. Последнее, как Вы, вполне вероятно, считаете, является нечестным. То, что человек делает, применяя свою технику, он должен защищать открыто. Кроме того, оба этих пути вскоре накладываются один на другой. Даже если Вы не скажете об этом сами, об этом вскоре станет известно, так же как об этом узнал я до того, как Вы сказали мне.
     Далее, я явно не отношусь к тем людям, кто из-за пуританства или из соображений буржуазной морали станет осуждать небольшие эротические удовлетворения подобного типа. И мне также известен тот факт, что во времена Нибелунгов поцелуй являлся обычным приветствием, даруемым каждому гостю. Я, далее, придерживаюсь мнения, что анализ возможен даже в Советской России, где, поскольку дело касается государства, существует полная сексуальная свобода. Но это не изменяет тех фактов, что мы живем не в России и что для нас поцелуй означает определенную эротическую близость. Поэтому до настоящего времени мы придерживались в нашей технике решения о том, что пациентам следует отказывать в эротических удовлетворениях. Вам также известно, что там, где не позволяется иметь более обширные удовлетворения, их роль очень легко играют более умеренные ласки при любовных свиданиях, на сцене и т. д.
     Теперь представьте себе, каким будет результат опубликования Вами своей техники. Любая революционная мысль может быть вытеснена еще более радикальной. Некоторые независимые мыслители по части техники подумают: а зачем останавливаться на поцелуе? Конечно же, можно пойти и дальше, включив сюда и «ласки», в результате которых еще не получаются дети. Затем возникнет потребность в других, более смелых действиях типа подглядывания и показывания, и вскоре мы отнесем к психоаналитической технике весь спектр обращения с девицами легкого поведения, в результате чего неисчислимо возрастет интерес к психоанализу как среди аналитиков, так и среди пациентов. Такой новый приверженец, однако, легко потребует большую часть подобной заинтересованности для себя, наши более молодые коллеги найдут для себя трудным остановиться в том месте, где они первоначально намеревались это сделать, а Бог Отец Ференци, наблюдая живую сцену, вдохновителем которой он явился, возможно, скажет себе: не стоило ли мне остановиться в технике поощрения перед поцелуем…
     Мне не кажется, что в этом предупреждении я сказал Вам о чем-либо таком, чего Вы не знаете. Но так как Вам нравится играть с другими роль нежной матери, то, возможно, такая роль нравится Вам и по отношению к себе самому. Поэтому Вам следует услышать предупреждение со стороны жестокого отца. Именно поэтому я говорил в своем последнем письме о новой половой зрелости… а теперь Вы принудили меня быть откровенно грубым.
     Я не ожидаю произвести на Вас какое-либо впечатление. Необходимый базис для этого отсутствует в наших отношениях. Потребность в явной независимости, как мне кажется, в Вас сильнее, нежели Вы это осознаете. Но по крайне мере, я сделал все, что мог, в своей отцовской роли. Теперь вы можете продолжать.
    
    Ференци нелегко воспринял это письмо. Как он сказал, это был первый случай, когда они с Фрейдом реально разошлись в мнениях. Но было бы чрезмерным полагать, что можно ожидать от Фрейда согласиться с ним по таким фундаментальным вопросам техники, которые, помимо всего прочего, являются фундаментом всей работы Фрейда.
    В октябрьском номере «Zeitschrift»  появились сразу две работы Фрейда. В первой, озаглавленной «Либидинозные типы»  выделялись три основных типа людей, которые Фрейд соответственно назвал эротическим, навязчивым и нарциссическим типами; имеются также три их смешанные формы. Эта работа заключала в себе важное дополнение на тему характерологии. Вторая работа «О женской сексуальности»  была посвящена теме, которая, как всегда признавался Фрейд, была для него трудной, и в ней было представлено лишь два имеющих огромную важность заключения, в правоте которых Фрейд был уверен.
    Первая трудность в 1932 году возникла по одному редакторскому вопросу. Вильгельм Райх прислал в «Zeitschrift»  для публикации одну из своих работ, темой которой было слияние марксизма и психоанализа и которая, по словам Фрейда, «заканчивалась бессмысленным утверждением о том, что то, что мы называем влечением к смерти, является продуктом капиталистической системы». Эта мысль явно отличалась от точки зрения Фрейда о том, что данный инстинкт составляет врожденную тенденцию всех живых существ, животных и растений. Он, естественно, хотел добавить к этой работе редакторское примечание, отрицающее любые политические интересы со стороны психоанализа. Рейх сам согласился с этим, но Эйтингон, Людвиг Йекельс и Бернфельд, с которыми консультировался Фрейд, были против этого, а Бернфельд сказал, что это будет эквивалентом объявления войны Советам! В конце концов данный вопрос был решен следующим образом: эту работу опубликовали, но за ней последовала обстоятельная критика, написанная Бернфельдом.
    Намного более серьезным был реальный кризис в делах «Verlag»  самый тревожный из многих им пережитых. Экономическое положение во всем мире, особенно в Германии, сократило до минимума продажу книг Фрейда, на чем в основном держался «Verlag».  Подобным же образом пошатнулись заработки Фрейда, а двое из его сыновей были без работы в это время. Американский доход Эйтингона, который всегда являлся последним ресурсом, быстро таял и действительно подошел к концу в феврале. Теперь ему приходилось испытать новые для него чувства, так как он лицом к лицу столкнулся с необходимостью зарабатывать себе на жизнь; у него был один-единственный пациент и никакой надежды найти новых пациентов.
    К февралю Фрейд пришел к решению, что невозможно далее содержать «Verlag»  на такой скудной личной денежной базе, и объявил о своем намерении опубликовать воззвание к Международному психоаналитическому объединению, чтобы та взяла на себя в будущем ответственность за поддержание «Verlag»  денежными средствами.
    Как раз в это время Эйтингон страдал от небольшого мозгового тромбоза с парезом левой руки. Он еще ранее решил не добиваться своего переизбрания президентом Международного объединения, а это указание на состояние циркуляции крови у него в мозгу сделало данное решение окончательным. Тем временем ему пришлось провести несколько недель в постели. Фрейд, догадываясь, что Эйтингон может испытывать финансовые трудности, предложил одолжить ему 1000 долларов.
    Фрейд крайне пессимистично относился к вероятному воздействию своего воззвания. «Я не ожидаю от него никакого результата. Все это окажется лишь забавным упражнением в стиле». Перед лицом катастрофической экономической ситуации такая перспектива казалась довольно мрачной. «Сверхлегкомысленно говорить что-либо об общем положении в мире. Возможно, мы просто-напросто повторяем смешной акт спасения клетки для птиц, когда весь дом находится в огне». В этом случае, однако, он был абсолютно не прав, ибо его воззвание встретило немедленный и благородный отклик.
    В наших попытках спасти «Verlag»  перед нами стояли две задачи: заплатить имеющиеся в настоящее время огромные долги и затем обеспечивать ему регулярную денежную поддержку, чтобы поддерживать его существование. Большинство обществ сделали все, что было в их силах, чтобы помочь «Verlag»  выйти из его финансовых трудностей. Например, Британское общество единодушно и с большим подъемом проголосовало за резолюцию поддержки и в течение первой недели собрало подписку общей суммой в 500 фунтов стерлингов. В добавление к вкладам от Нью-Йоркского общества Брилл прислал 2500 долларов, а Эдит Джексон — 2000 долларов.
    В 1931 году Мартин Фрейд ушел в отставку со своего поста в банке для того, чтобы возглавить руководство «Verlag»,  и теперь потребовались все его усилия, чтобы прийти к компромиссу с кредиторами; но к концу года он справился с этой сложной задачей, и «Verlag»  на время был оставлен в покое. На Висбаденском конгрессе в сентябре мы при общем согласии наложили на всех членов объединения обязанность ежемесячно вносить по три доллара, по крайней мере, в течение следующих двух лет.
    В марте 1932 года Томас Манн нанес свой первый визит Фрейду. Фрейд сразу же установил с ним очень дружеские отношения: «Что он хотел сказать, было очень понятно; его речь как бы оставалась на заднем плане».
    Этой весной аналитическая практика Фрейда в первый раз показала признаки спонтанного уменьшения. «Этим летом я должен что-либо написать, так как у меня будет немного анализа. В данный момент у меня четыре пациента, а к началу мая останется только три, и пока что не поступало каких-либо новых просьб об анализе. Они, конечно, абсолютно правы; я слишком стар, и работа со мной слишком ненадежна. Мне бы не следовало более работать. С другой стороны, приятно думать о том, что мой „вклад“ продолжался дольше, чем „потребность“ в нем». Его день рождения в этом году прошел абсолютно спокойно. В первый раз на нем не присутствовал ни один член Комитета, Эйтингон как раз в это время выздоравливал. Отсутствие Эй-тингона дало Фрейду возможность провести этот день таким образом, как он «всегда намеревался, — так же как и любой другой день недели. Утром визит к Кэграну с собачками. В полдень обычный визит к Пихлеру, затем четырехчасовая аналитическая работа и безвредная игра в карты вечером. Некоторое сомнение относительно того, следует ли радоваться тому, что дожил до этой даты, а затем отход ко сну».
    Эмиграция психоаналитиков в Америку к этому времени быстро набирала темп. Александер сменил свой временный пост в Бостоне на постоянный пост в Чикаго, Захс ранее согласился замещать его в Бостоне этой осенью, где к этому времени уже обосновался Радо, а Карен Хорни собиралась переехать в Нью-Йорк.
    Мы все принимали как должное, что Ференци заменит Эйтингона на посту президента. Фрейд целиком был за это, хотя его крайне огорчал Ференци. Однако сам Ференци поднял вопрос о своей пригодности на этом посту. Будучи столь сосредоточен на своих терапевтических исследованиях, он сомневался, хватит ли у него энергии для той тяжелой работы, которая необходима на посту президента. Фрейд высказал блестящее предположение, что принятие этого поста будет означать «насильственное излечение», которое выведет Ференци из изоляции, но это довольно сильно оскорбило Ференци, который отрицал, что в его изоляции есть нечто патологическое: она является простым сосредоточением. Позднее в августе, за десять дней до конгресса, Ференци объявил о своем решении не выставлять свою кандидатуру на пост президента на тех основаниях, что его позднейшие идеи находятся в таком конфликте с общепринятыми принципами психоанализа, что для него было бы нечестно представлять их, находясь на данном официальном посту. Фрейд, однако, все еще настаивал на его согласии.
    Тогда Ференци изменил причину своего отказа. Он утверждал, что не думает об образовании новой школы, но что он до сих пор не уверен в том, действительно ли Фрейд хочет, чтобы он стал президентом. Он навестит Фрейда по пути из Будапешта в Висбаден и затем примет решение. После того как состоялась эта встреча, Фрейд телеграфировал Эйтингону: «Ференци неприступен. Плохое впечатление». Эйтингон, который уже в течение некоторого времени придерживался того мнения, что в данных обстоятельствах Ференци будет неподходящим кандидатом, почувствовал облегчение и тут же спросил меня, буду ли я выдвигать свою кандидатуру на этот пост. По мнению Эйтингона, я был слишком здравомыслящим человеком, чтобы пойти в каком-либо ином направлении. Я не имел достаточных оснований для отказа, хотя до этого предложения надеялся, что мне не придется вновь взваливать на себя такую ношу, до тех пор пока я не смогу с более легким сердцем передать другим часть занимаемых мной постов в Лондоне. Прошло много лет, прежде чем представилась какая-либо возможность снять с себя эту ношу, так что два периода моей работы на этом посту в общей сложности составляют 23 года — на что ушло столь много сил, что я радуюсь при мысли, что более никогда никого не попросят повторить нечто подобное.
    Следует сказать несколько слов о решающем разговоре, который произошел, когда двое старых друзей встретились в последний раз. За несколько дней до того, как состоялась эта встреча, Фрейда навестил Брилл. До этого он был в Будапеште, где виделся с Ференци и получил крайне неблагоприятное впечатление о настроении последнего. Он был особенно изумлен при словах Ференци о том, что у Фрейда проницательности не больше, чем у маленького мальчика; эти слова Ференци оказались как раз той фразой, которую в свое время высказал Ранк. В день роковой встречи Ференци вошел в комнату Фрейда и, не сказав ни слова приветствия, произнес: «Я хочу, чтобы Вы прочитали мою работу, подготовленную для конгресса». В то время как Фрейд всё еще читал эту работу, вошел Брилл, и, так как он с Ференци недавно в деталях обсуждал эту тему, Фрейд позволил ему остаться, хотя Брилл и не. принимал участия в их разговоре. Фрейд явно пытался сделать все возможное, чтобы пробудить у Ференци некоторое понимание, но напрасно. Месяц спустя Ференци написал Фрейду, обвиняя его в том, что тот нечестным образом ввел в их беседу Брилл а, чтобы тот действовал в качестве судьи между ними, а также выражал свой гнев на то, что Фрейд в тот день попросил его не публиковать работу в течение года. В своем ответе Фрейд сказал, что последнее предложение было сделано исключительно в интересах Ференци, в той надежде, которую все еще склонен был питать Фрейд, что позднейшие размышления могут показать Ференци его некорректность в используемой им технике и заключениях. Он добавил: «В течение последних лет Вы систематически отходили от меня и, вероятно, развили по отношению ко мне личную вражду, которая идет дальше, чем Вы были в состоянии ее выразить. Каждый из тех людей, которые одно время были близки ко мне, а затем меня покинули, мог бы найти больше причин, чтобы укорять меня, чем Вы. (Неправильно, у Ранка было столь же мало оснований для этого.) Такое Ваше поведение не оказывает на меня никакого травматического эффекта; я готов к этому и привык к таким событиям. Объективно, как мне кажется, я мог бы указать Вам на технические ошибки в Ваших заключениях, но что от этого изменится? Я убежден, что Вы будете недоступны каким-либо сомнениям. Поэтому не остается ничего другого, как пожелать Вам всего наилучшего».
    На самом конгрессе возник один деликатный вопрос. Фрейд считал, что работа, приготовленная Ференци для прочтения на конгрессе, не принесет его репутации ничего хорошего, и умолял Ференци не читать ее. Брилл, Эйтингон и ван Офюйсен пошли еще дальше и считали, что будет скандалом читать такую работу перед психоаналитическим конгрессом. Эйтингон поэтому решил строго запретить чтение данной работы. С другой стороны, мне казалось, что эта работа написана слишком расплывчатым образом, чтобы оставить какое-либо ясное впечатление, хорошее или плохое, и что будет настолько оскорбительным сказать наиболее видному члену ассоциации, что то, что он хочет сказать, не стоит того, чтобы это слушать, что Ференци в обиде может окончательно выйти из ассоциации. Мой совет был принят, и Ференци тепло реагировал на тот прием, который был ему оказан, когда он читал свою работу; более того, он принял участие в деловых обсуждениях и показал, что все еще является одним из нас. Он был очень дружески настроен по отношению ко мне и признал, до некоторой степени к моему удивлению, как глубоко он разочарован тем, что ни разу не был избран президентом на представительном конгрессе, — конгресс в Будапеште был всего лишь исключением. Он также сказал мне, что страдает от пернициозной анемии, но надеется на то, что ему поможет лечение печени. После этого конгресса он отправился в поездку на юг Франции, но провел там столь много времени в постели, что решил сократить свой отдых и возвратиться домой как можно скорее, не останавливаясь даже в Вене. Нет сомнения в том, что он был уже очень больным человеком.
    В письме Мари Бонапарт, сообщая о своем удовлетворении результатами конгресса, Фрейд добавил: «Ференци является горькой каплей в этой чаше. Его мудрая жена сказала мне, что я должен думать о нем как о больном ребенке! Вы правы: психический и интеллектуальный упадок намного хуже, чем неизбежный телесный».
    В ноябре у Фрейда был особенно сильный грипп, с воспалением среднего уха. Возникший в результате этого катар, который был одним из главных источников дискомфорта его раны, продолжался больше месяца. В целом это был плохой год, он перенес пять операций, одна из которых, в октябре, была очень длительной.
    В марте, когда дела «Verlag»  находились в отчаянном положении, Фрейд проникся идеей помочь в финансовом отношении, написав новую серию «Лекций по введению в психоанализ»,  в которых он кое-что расскажет о том прогрессе, который имел место в его идеях за последние 15 лет со времени выхода первых лекций этой серии. «Конечно, эта работа делается более для нужд „Verlag“  нежели ради какой-либо надобности с моей стороны, но человеку всегда следует чем-нибудь заниматься, в чем его могут прервать, — это лучше, чем опускаться в состояние лени».
    Предыдущий год был довольно неприятным, но 1933 год принес еще более серьезный кризис. Фрейд давно уже опасался, что деструкция и враждебность первой мировой войны могут сократить до минимума интерес к психоанализу или даже вообще свести его к нулю. Теперь преследования Гитлера породили возрождение данной угрозы, и действительно, гитлеровцы успешно ее осуществили в тех странах, которые являются родиной психоанализа, — в Австрии, Германии и Венгрии. Фрейд писал Мари Бонапарт: «Как счастливы Вы в том, что можете целиком погрузиться в свою работу и что Вам не приходится принимать во внимание все те страшные вещи, которые творятся вокруг. В наших кругах уже царит большая тревога. Люди страшатся, что националистические сумасбродства в Германии могут распространиться на нашу маленькую страну. Мне уже даже советовали спасаться бегством в Швейцарию или Францию. Это чепуха; я не верю, что здесь меня ожидает какая-либо опасность, а если она возникнет, я твердо решил ожидать ее здесь. Если они убьют меня — пусть. Один вид смерти подобен другому. Но, возможно, это всего лишь дешевое бахвальство».
    Затем десять дней спустя: «Спасибо за Ваше приглашение приехать в Сен-Клу. Я уже принял решение не воспользоваться им; оно едва ли будет необходимо. По-видимому, зверства в Германии уменьшаются. То, как Франция и Америка прореагировали ни них, не могло не произвести впечатления, но те пытки, небольшие по размерам, но тем не менее наполняющие болью, которые возникли вследствие этого, не прекратятся, и систематическое подавление евреев, лишение их всех позиций пока что едва лишь началось. Нельзя не видеть того, что преследование евреев и ограничение интеллектуальной свободы являются единственными характерными чертами программы Гитлера, которые могут быть выполнены. Все остальное является слабым и утопичным…»
    После встречи в сентябре прошлого года Фрейд и Ференци больше не обсуждали свои разногласия. Чувства Фрейда по отношению к нему никогда не изменялись, а Ференци оставался, по крайней мере внешне, в дружеских отношениях с Фрейдом. Они продолжали обмениваться письмами, основной темой которых было все более тяжелое состояние здоровья Ференци. Лечение было успешным в том смысле, что не давало ходу анемии, но в марте, как это иногда случается при этой болезни, она поразила спинной и головной мозг, и во время последних двух месяцев своей жизни он не мог стоять и ходить; это, несомненно, обострило его скрытые психотические наклонности.
    Три недели спустя после поджога рейхстага в Берлине в качестве сигнала для широко распространенного преследования со стороны нацистов Ференци прислал до некоторой степени паническое письмо, в котором настойчиво умолял Фрейда улететь из Австрии, пока еще есть время. Он советовал Фрейду немедленно уехать в Англию вместе со своей дочерью Анной и, возможно, с несколькими пациентами. Со своей стороны, если опасность приблизится к Венгрии, он намеревается выехать в Швейцарию. Его врач уверил Ференци в том, что его пессимизм происходит из-за его патологического состояния, но, оглядываясь на прошлое, следует признать, что в его сумасшествии была некая метода. Ответ Фрейда стал последним письмом, которое он написал своему старому другу.
    
     Мне было очень тяжело услышать, что Ваше выздоровление, которое началось так хорошо, внезапно замедлилось, но мне тем более приятно слышать о последних улучшениях в Вашем самочувствии. Я умоляю Вас воздержаться от тяжелой работы; Ваш почерк ясно показывает, в какой усталости Вы находитесь в настоящее время. Любые обсуждения между нами относительно Ваших технических и теоретических новшеств могут подождать; они только выиграют от того, что на данное время будут отложены в сторону. А что для меня еще более важно, так это то, чтобы Вы поправили свое здоровье.
     Что касается непосредственной причины для Вашего письма, мотива отлета, то я рад, что могу сообщить Вам, что не думаю покидать Вену. Я недостаточно мобилен, я слишком завишу от своего лечения, от различных улучшений и комфортов; далее, я не хочу оставлять здесь свое имущество. Возможно, однако, что я бы все равно остался здесь, даже если бы я был молод и в полном здравии. За всем этим, естественно, скрыто эмоциональное отношение, но также присутствуют различные рационализации. Гитлеровский режим не обязательно оккупирует также и Австрию. Конечно, это возможно, но все придерживаются мнения, что режим здесь не достигнет той степени жестокости, которая царит сейчас в Германии. Для меня не существует какой-либо личной угрозы, и, когда Вы изображаете жизнь при угнетении нас, евреев, чрезвычайно неприятной, не забывайте о том, какая тяжелая жизнь ожидает беженцев вдали от родины, будь то Швейцария или Англия. По моему мнению, полет был бы оправдан лишь в случае непосредственной угрозы жизни; кроме того, если они намереваются убить меня, то это будет просто один из видов смерти, подобно любому другому.
     Всего лишь несколько часов тому назад из Берлина приехал Эрнст после неприятных переживаний в Дрездене и на границе. Он немец, и поэтому не может вернуться обратно; после сегодняшнего дня ни одному немецкому еврею не будет разрешено покинуть пределы страны. Я слышал, что Зиммель выехал в Цюрих. Я надеюсь, что Вы спокойно останетесь в Будапеште и вскоре пришлете мне хорошие известия о своем состоянии…
    
    Последним письмом от Ференци, написанным им в постели 4 мая, были несколько строк о дне рождения Фрейда. В течение нескольких последних месяцев умственное расстройство быстро прогрессировало. Ференци рассказывал, как одна из его американских пациенток, которой он имел обыкновение посвящать четыре или пять часов в день, проанализировала его и тем самым излечила от всех недугов. От нее к нему через Атлантический океан шли послания — Ференци всегда стойко верил в телепатию. Затем у него возникали бредовые мысли о предполагаемой враждебности Фрейда.
    Ближе к концу у него появились яростные параноидальные и даже убийственные приступы гнева, за которыми последовала внезапная смерть 24 мая. Таким был трагический конец этой яркой, обаятельной и выдающейся личности, человека, который в течение четверти века был самым близким другом Фрейда. Скрытые демоны, таящиеся внутри него, против которых Ференци в течение многих лет боролся изо всех сил, и с большим успехом, победили его в конечном счете, и на его болезненном опыте мы еще раз убедились в том, сколь могущественна может быть их власть.
    Фрейд ответил на мое письмо соболезнования: «Да, у нас есть все основания, чтобы утешать друг друга. Наша потеря велика и тяжела; она является частью того изменения, которое ниспровергает все существующее и таким образом расчищает дорогу новому. Ференци унес с собой часть старого времени; затем, когда уйду я, наступит новое время, которое Вы еще увидите. Судьба. Покорность. Это все».
    Примерно в это время д-р Рой Винн из Сиднея предложил Фрейду, чтобы тот написал более сокровенную автобиографию. Он едва ли мог сделать менее приятное предложение. Но Фрейд в очаровательном письме спокойно ответил: «Ваше желание, чтобы я написал сокровенную биографию, вряд ли исполнимо. Даже то количество автобиографических данных (эксгибиционизм), которое потребовалось мне для написания „Толкования сновидений“,  я нашел для себя достаточно тяжелым делом, и мне не кажется, что кто-либо много узнает от такой публикации. Лично я прошу от мира нечто большее, а именно чтобы он оставил меня в покое и посвятил вместо этого свой интерес психоанализу».
    В день рождения Фрейда Шур, как обычно, обследовал его. Жена Шура ожидала ребенка, рождение которого задерживалось на несколько дней. Фрейд велел ему поспешить к жене и на прощание сказал задумчиво: «Вы уходите от человека, который не хочет покидать этот мир, к ребенку, который не хочет входить в него».
    При своей огромной любви к детям, Фрейд всегда особо интересовался известиями о рождении нового человека. Когда я сообщил ему, что мы вскоре ожидаем еще одного ребенка, он написал в ответ: «Эта приятная новость о Ваших ожиданиях заслуживает сердечного поздравления от имени всех нас. Если этот ребенок окажется Вашим самым младшим ребенком, то, как Вы можете видеть на примере моей собственной семьи, самый последний далеко не является наименее удачным». Когда я сообщил ему об этом событии, которое произошло примерно во время его дня рождения, он ответил следующими строками:
    
     Мой первый ответ после того, как стих поток гостей, естественно, принадлежит Вам, так как в других письмах нет ничего столь же приятного и важного и так как здесь есть возможность ответить поздравлением на поздравление, более обоснованным с моей стороны. При всей той знакомой неопределенности жизни можно завидовать радости и надеждам родителей, заботы которых вскоре сосредоточиваются на новом члене их семьи, в то время как со старым человеком следует радоваться, когда чаша весов едва уравновешена между неизбежной потребностью конечного отдыха и желанием еще чуть дольше наслаждаться любовью и дружбой близких людей. Мне кажется, что я открыл, что стремление к конечному отдыху не является чем-то элементарным и имеющим первостепенное значение, а является выражением потребности избавиться от чувства неполноценности, которое возникает с возрастом, особенно в отношении мельчайших деталей жизни.
     Вы правы, говоря о том, что в сравнении со временем моего 70-летия я больше не беспокоюсь о будущем психоанализа. Оно обеспечено, и я знаю, что оно находится в хороших руках. Но будущее моих детей и внуков находится в опасности, а моя собственная беспомощность расстраивает меня.
    
    Еврейская эмиграция из Германии была теперь в полном разгаре, а перспективы для тех аналитиков, которые все еще там оставались, были довольно мрачными. Некоторые эмигранты нашли временное прибежище, на год или два, в Копенгагене, Осло, Стокгольме, Страсбурге и Цюрихе, но большая часть в конце концов достигла Америки.
    Фрейд никоим образом не испытывал пессимизма в отношении судьбы Австрии, как и многие люди в то время, до тех пор пока Муссолини не прекратил ее защищать. В апреле Фрейд сообщил:
    
     Вена, несмотря на все восстания, процессии и т. д., как сообщается в газетах, спокойна, и жизнь в ней не нарушена. Можно быть уверенным, что гитлеровское движение распространится на Австрию, — в действительности оно уже здесь— но в высшей степени невероятно, что оно будет означать такую же разновидность опасности, что и в Германии… Мы переживаем сейчас диктатуру правых, которая означает подавление общественной демократии. Ход событий будет не очень приятным, особенно для нас, евреев, но все мы считаем, что особые законы против евреев в Австрии невозможны из-за статей в нашем мирном договоре, которые ясно гарантируют права меньшинств… Преследования евреев законом немедленно приведут к действию со стороны Лиги Наций. А что касается присоединения Австрии к Германии, при котором евреи потеряют все свои права, то Франция и ее союзники никогда этого не позволят. Далее, Австрия не заражена германской жестокостью. Такими путями мы подбодряем себя, находясь в относительной безопасности. Я в любом случае полон решимости не уезжать отсюда.
    
    Два месяца спустя он заметил Мари Бонапарт:
    
     Вы сами исчерпывающе описали политическую ситуацию. Мне кажется, что такого зрелища и таких пустых фраз, какие доминируют сейчас, не было даже во время войны. Весь мир превращается в огромную тюрьму. Германия представляется мне самой худшей тюремной камерой. Что произойдет в австрийской камере, одному Богу известно. Я предсказываю парадоксальный сюрприз в Германии. Они начали с большевизма как со своего смертельного врага и кончат чем-либо, мало чем от него отличающимся, за исключением, возможно, того, что большевизм в конце концов принимает революционные идеалы, тогда как идеалы Гитлера являются чисто средневековыми и реакционными. Этот мир, как мне кажется, потерял свою жизненность и обречен на гибель. Я счастлив при мысли о том, что Вы все еще находитесь как бы на блаженном острове.
    
    Как только Гитлер пришел к власти, Эйтингон уехал в Вену, чтобы обсудить создавшееся положение с Фрейдом. Фрейд ободрял его, убеждая оставаться на своем месте до конца, — нельзя сказать, что Эйтингон нуждался в подобном ободрении. В одном из писем Фрейд писал: «Здесь нет недостатка в попытках посеять панику, но, подобно Вам, я покину свое местопребывание лишь в самый последний момент и, возможно, не покину его даже тогда». Сожжение нацистами его книг в Берлине, которое имело место в конце мая, также не вселило в него большую тревогу. Его насмешливый комментарий был: «Какой прогресс! В средние века они сожгли бы меня, а теперь удовлетворяются всего лишь сожжением моих книг». Ему никогда не довелось узнать, что даже такой прогресс был иллюзорным, что десять лет спустя они сожгли бы также и его тело.
    Эйтингон посетил Фрейда 5 августа, а 8 сентября отправился в свою предварительную поездку в Палестину. К этому времени он уже принял решение поселиться там, и в те два месяца, которые он теперь там провел, он организовал Палестинское психоаналитическое общество, которое до сих пор процветает. В последний день этого года он навсегда уехал из Берлина.
    Таким образом, в конце 1933 года я оказался единственным оставшимся членом первоначального Комитета в Европе. Абрахам и Ференци умерли, Ранк нас покинул, Захс был в Бостоне, а Эйтингон находился теперь также далеко, в Палестине.
   
            Глава 30
     Последние годы в Вене (1934–1938)
    
    1934 год стал свидетелем бегства оставшихся аналитиков-евреев из Германии и «ликвидации» там психоанализа. Это оказалось одним из немногих успешных достижений Гитлера. Достойно удивления, насколько знание о Фрейде и его трудах, когда-то широко распространенных по всей Германии, могло быть почти полностью уничтожено, так что спустя двадцать лет психоанализ все еще находится в Германии на более низком уровне, чем, например, в Бразилии или Японии. Естественно, это глубоко опечалило Фрейда и укрепило его пессимистические взгляды относительно повсеместного антисемитизма.
    Первым сигналом того, чему суждено было случиться, явилось сожжение книг Фрейда и других психоаналитических книг в Берлине в конце мая 1933 года, вскоре после прихода Гитлера к власти. 17 апреля 1933 года Бём посетил Фрейда в Вене, чтобы посоветоваться с ним относительно создавшейся ситуации. Самым насущным вопросом являлось новое предписание, согласно которому ни одному еврею не разрешалось быть членом какого-либо ученого совета. Фрейд придерживался мнения, что простое изменение личного состава подобным образом не помешает правительству запретить психоанализ в Германии. Все же будет разумным не давать им в руки такой предлог, отказываясь произвести данное изменение, и он согласился, чтобы Бём занял место Эйтингона в совете. Некоторые врачи из госпиталя для бедных составили обвинительный акт против психоаналитического общества, циркулировало много слухов об ухудшении ситуации.
    В июне 1933 года Немецкое общество психотерапии перешло под контроль нацистов и скрывало себя под эгидой Международного общего медицинского общества психотерапии. Рейхсфюрер д-р Геринг объяснил, что от всех членов данного общества ожидается тщательное изучение произведения Гитлера «Mein Kampf», которое должно служить основой для их работы. Кречмер быстро ушел в отставку с поста президента, а его место было столь же быстро занято К. Г. Юнгом. Юнг также стал редактором официального органа общества «ZentralblattJur Psychotherapie»,  а в 1936 году к нему в качестве соредактора присоединился Геринг; он вышел в отставку в 1940 году. Основной функцией Юнга было проводить различие между арийской и еврейской психологией и подчеркивать ценное значение первой. Один швейцарский психиатр немедленно выступил с протестом против такого отхода от нейтральности науки, и начиная с этого времени Юнг сурово критиковался во многих странах за свое поведение.
    В ноябре 1933 года два официальных нацистских психотерапевта встретились с Бёмом и Мюллером-Брауншвейгом и сказали им, что единственным шансом для того, чтобы психоанализу позволили продолжать существовать, является исключение всех евреев из членов общества. Давление в этом направлении возрастало, и не без сопутствующих угроз. Процесс нивелирования продолжался, и различные ветви науки «национализировались» и ставились под централизованный контроль. Д-р М. Х. Геринг, двоюродный брат заместителя фюрера, был назначен президентом Всеобщего Немецкого медицинского общества психотерапии, функция которого заключалась в объединении, насколько это возможно, всех форм психотерапии и наделении их национал-социалистскими целями. Вскоре нацистские власти потребовали, чтобы оставшиеся члены Немецкого общества вышли из Международного психоаналитического объединения, и на общем собрании 13 мая 1936 года данное решение было принято. Об этом факте было объявлено в Бюллетене объединения, но впоследствии власти отменили данное решение.
    19 июля я встретился в Басле с Герингом, Бёмом и Мюллером-Брауншвейгом. Брилл также присутствовал на этой встрече. Я нашел Геринга любезным и сговорчивым человеком, но позднее оказалось, что он был не в состоянии выполнить данные мне обещания относительно той степени свободы, которую следует позволять их психоаналитической группе. Несомненно, что в это время ему было полностью объяснено еврейское происхождение психоанализа. Учебные анализы были запрещены, но лекции все еще продолжались. Геринг или его жена взяли себе за правило посещать их для того, чтобы убедиться, что не используется никаких психоаналитических технических терминов, поэтому эдипову комплексу приходилось фигурировать под синонимичным названием. В январе 1937 года Бёму удалось еще раз приехать в Вену. Он рассказывал о положении дел в Германии Фрейду, Анне, Мартину Фрейду, Федерну и Жанне Лампль-де-Гроот в течение трех часов, пока не исчерпалось терпение Фрейда. Он прервал его повествование, воскликнув: «Абсолютно достаточно! Евреи веками страдали за свои убеждения. Теперь пришло время наших христианских коллег пострадать в свою очередь, за свои идеи. Я не придаю никакого значения тому, что мое имя не упоминается в Германии, до тех пор, пока моя работа представлена там правильным образом». Сказав это, он покинул комнату.
    28 марта 1936 года Мартин Фрейд сообщил мне по телефону катастрофическое известие, что гестапо завладело там имуществом «Verlag» . Я немедленно телеграфировал начальнику полиции в Лейпциге, объясняя, что данное имущество принадлежит международной организации, но, естественно, это не отменило их акцию. Так что в течение следующих двух лет «Verlag»  приходилось продолжать свое существование в Вене в очень урезанном виде. Тем не менее благодаря энергии Мартина Фрейда «Verlag » удалось функционировать до тех пор, пока нацисты не конфисковали его в марте 1938 года.
    Весной этого года Фрейду причиняло много страданий локальное состояние его челюсти. В феврале несколько раз применялось рентгеновское облучение с незначительным результатом, поэтому в марте стали использовать радий. В последующие месяцы он применялся многократно, в результате чего был выигран драгоценный год без единой операции. Однако боль и реакции недомогания часто были крайне велики, хотя они и уменьшились после того, как д-р Людвиг Шлосс, который ранее обучался в Институте Кюри в Париже, обнаружил, что металл в протезе Фрейда вызывает вторичную радиацию; чтобы устранить эту опасность, был сделан другой протез.
    В начале мая Фрейд имел удовольствие сменить свое затворничество в городе на сельский ландшафт. Этим летом он был удачливее, чем в прошлом году, и нашел для себя виллу с пространными и очаровательными видами в Гринцинге.
    Арнольд Цвейг только что написал пьесу о Наполеоне в Яффе, в которой тот подвергался суровой критике за эпизод с расстрелом заключенных. В письме к Цвейгу Фрейд заметил: «Итак, Вы только что закончили набросок новой пьесы, эпизода из жизни этого страшного мерзавца Наполеона, который, будучи столь сильно фиксирован на фантазиях периода полового созревания, лелеемый невероятной удачей и без каких-либо связующих уз, кроме уз его семьи, скитался по всему миру подобно лунатику лишь для того, чтобы в конечном счете остановиться на мании величия. Вряд ли когда-либо еще был такой гений, для которого любая черта благородства была бы столь же чужда, такой классический антиджентльмен. Но он был взращен на грандиозном фундаменте».
    Международный конгресс проводился в этом году в Люцерне 26 августа. — Мой первоначальный план, чтобы все американские общества были объединены под эгидой Американской психоаналитической ассоциации, наконец, по прошествии 23 лет, осуществлялся, хотя ему все еще противостояла значительная оппозиция в лице сильных местных групп. Именно в этой связи Вильгельм Райх вышел из объединения. В начале его деятельности Фрейд был о нем высокого мнения, но политический фанатизм Райха привел как к личному, так и к научному отчуждению.
    По-видимому, единственной вещью, которую Фрейд опубликовал в этом году, является его предисловие к изданию на иврите «Лекций по введению в психоанализ».  Но именно в этот год он разработал и по большей части писал свои идеи по Моисею и религии, которые целиком поглотили его внимание в оставшуюся часть его жизни. Первое сообщение о его новой работе встречается в письме к Арнольду Цвейгу:
    
     Не зная, что делать со своим свободным временем, я начал кое-что писать, и, в противовес первоначальному намерению, это настолько меня захватило, что все другое было отложено в сторону. Однако не начинайте испытывать радость при мысли о том, что прочитаете эту работу, ибо я держу пари, что вы никогда ее не увидите… Ибо мы живем здесь в атмосфере строгих католических верований. Поговаривают, что политики в нашей стране являются креатурой П. Шмидта, доверенного лица папы, который, к сожалению, сам проводит исследования в области этнологии и религии; в своих книгах он не делает какого-либо секрета относительно своего отвращения к психоанализу, и в особенности к моей теории тотема.
     …Так что вполне можно ожидать, что моя публикация привлечет определенное внимание и не избежит внимания враждебно настроенного ко мне патера. В этом случае мы подвергнемся риску запрета анализа в Вене и прекращения всех наших публикаций. Если бы подобная опасность касалась лишь меня одного, она не произвела бы на меня почти никакого впечатления, но лишить членов нашей ассоциации в Вене их заработка является слишком большой ответственностью. Этому также содействует мое суждение о том, что мой вклад не кажется мне достаточно хорошо обоснованным, а также недостаточно меня радует. Так что данный случай является неподходящим для мученичества. На данное время кончаю.
    
    Цвейг рассказал о содержании этого письма Эйтингону, который в своем письме к Фрейду спросил его, не содержится ли в его новой книге нечто более сильное, чем в «Будущем одной иллюзии»  по поводу которой Шмидт не возбудил какой-либо официальной жалобы. Фрейд ответил, что эта книга отличается от предыдущей лишь признанием того, что религия базируется не целиком на иллюзии, но также имеет историческое зерно правды, которому она обязана своей громадной эффективностью. Он добавил, что не побоялся бы внешней опасности, если бы только был более уверен в своем тезисе о Моисее. «Для экспертов будет легко дискредитировать меня как некомпетентного в данной области». Что действительно они и сделали, когда пришло время.
    Фрейд был недоволен именно исторической частью работы. «Она не выдерживает моей собственной критики. Мне нужно больше определенности, и я не хочу подвергать опасности конечную формулу всей этой книги, которую считаю ценной, если окажется, что мое изложение мотивов покоится на шатком основании. Поэтому отложим данную работу в сторону». В то же время он сказал Эйтингону: «Я не гожусь для исторических романов. Лучше оставим их Томасу Манну». Но этими словами он, без сомнения, сообщил об окончании истории Моисея.
    В январе 1935 года он послал Лу Саломе полное описание, длиной в несколько страниц, своих идей насчет Моисея и религии. Они были сосредоточены на том, что религия обязана своей силе не какой-либо реальной правде, а той исторической правде, которую она в себе содержит. Он заключил: «А теперь, Лу, Вы видите, что в настоящее время в Австрии нельзя опубликовать эту формулу, которая полностью меня очаровала, не рискуя тем, что католические власти официально запретят практику анализа. А ведь только католицизм защищает нас от нацизма. Кроме того, исторический базис истории о Моисее недостаточно солиден, чтобы служить основанием моей бесценной проницательности. Поэтому я остаюсь молчаливым. Достаточно того, что я сам могу верить в решение данной проблемы. Она преследовала меня на протяжении всей моей жизни». 6 февраля знаменитый французский этнограф и археолог Леви-Брюль нанес Фрейду визит, во время которого они обменялись книгами. Фрейд заметил: «Он настоящий savant, особенно в сравнении со мной». В тот же самый месяц он написал Арнольду Цвейгу в Палестину: «Ваше описание весны делает меня печальным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что недоволен теми ограничениями, которые обусловлены моим состоянием. Единственным светлым пятном в моей жизни является успех в работе Анны».
    В апреле одна отчаявшаяся мать написала Фрейду письмо, прося у него совета. Я приведу здесь целиком его ответ как пример его доброты и стремления сделать все, что было в его силах, чтобы помочь незнакомому человеку, даже тогда, когда он сам очень сильно страдал.
    
     9 апреля 1935. Дорогая госпожа… Из Вашего письма я заключаю, что Ваш сын— гомосексуалист. Я весьма поражен тем фактом, что сами Вы, сообщая о сыне, не упоминаете этого обозначения. Можно мне Вам задать вопрос, почему Вы его избегаете? Гомосексуализм, несомненно, не преимущество, но в нем нет и ничего постыдного, он не порок и не унижение; невозможно его рассматривать и как болезнь; мы его считаем разновидностью сексуальной функции, вызванной известной приостановкой сексуального развития. Многие лица древних и новых времен, достойные высокого уважения, были гомосексуалистами, среди них — ряд величайших людей (Платон, Микеланджело, Леонардо да Винчи и т. д.). Преследование гомосексуализма как преступления — большая несправедливость и к тому же жестокость. Если Вы мне не верите, прочтите книги Хэвлока Эллиса.
     Спрашивая меня, могу ли я помочь, думаю, что Вы имеете в виду, в состоянии ли я устранить гомосексуализм и заменить его нормальной гетеросексуальностью. В ряде случаев нам удается развить захиревшие было зародыши гетеросексуальных устремлений, имеющиеся у каждого гомосексуалиста. В большинстве же случаев это уже невозможно. Это— вопрос свойств и возраста пациента. Результат лечения предсказать нельзя.
     Что же касается пользы, которую психоанализ может принести Вашему сыну, то это другое дело. Если он несчастен, невротичен, раздираем конфликтами, затруднен в отношениях с другими людьми, психоанализ может дать ему гармонию, душевное спокойствие, полную эффективность, независимо от того, останется ли он гомосексуалистом или изменится.
     Если Вы решите, чтобы он у меня подвергся психоанализу, — я не думаю, что это будет так, — он должен будет приехать сюда в Вену. Я не намерен отсюда уезжать. Во всяком случае, не откажите мне ответить.
     Искренне Ваш, с сердечными пожеланиями,
     Фрейд.
     P.S. Мне не было трудно читать Ваш почерк. Надеюсь, что мое письмо и мой английский язык не будут для Вас более трудной задачей.
    
    В этом году день его рождения прошел очень спокойно, посетителей было немного, но пришло очень много поздравительных писем, на которые следовало ответить. Фрейд заметил, что 79 является «абсолютно иррациональным числом». Но в личном плане этот день оказался очень трудным. В марте и апреле Фрейд перенес операции, а в день своего рождения он пытался до тех пор, пока не исчерпал все свои силы, вставить ужасный «монстр» себе в рот. Усилия Анны и Шура также закончились безрезультатно, так что пришлось позвать на помощь Пихлера.
    В переписке этого года Фрейд делает много намеков на свою книгу о Моисее, мысль о которой не оставляла его. Он продолжал читать все книги, какие только мог найти, по еврейской истории. В мае он был взволнован, прочитав о раскопках в Тель-Эль-Амарне, так как при их описании упоминалось имя некоего принца Тотмеса. Фрейд очень желал узнать, не является ли этот принц «его Моисеем», и сожалел, что у него нет достаточного количества денег для продолжения исследований в данном месте.
    В мае Фрейда избрали почетным членом Королевского общества медиков и сообщили о том, что эта резолюция была принята единогласно. Фрейд по-мальчишески спросил меня, значит ли это, что теперь он может писать ряд букв после своего имени, таких, как H.F.R.S.M.
    1 августа Анна Фрейд встретилась со мной и Эйтингоном в Париже, чтобы обсудить вопросы обучения, ибо в это время Фрейд явно находился в достаточно хорошем состоянии, чтобы обходиться без ее забот в течение пары дней, — редкая возможность.
    Арнольд Цвейг только что закончил книгу «Воспитание под Верденом»  в которой описывались его переживания по поводу немецкой жестокости во время первой мировой войны. В то время Фрейд был крайне возмущен поведением немцев в отношении евреев, и вот что он написал после внимательного прочтения этой книги. «Она похожа на долгожданное освобождение. Наконец сказана правда, тяжелая, окончательная правда, которую должен знать каждый. Нельзя понять сегодняшнюю Германию, если ничего не знать о „Вердене“ (и что из этого следует). Пелена иллюзий спадает слишком поздно, это так, как и у Вас… Сегодня можно сказать: „Если бы я вывел правильные заключения из своего опыта под Верденом, я давно бы уже знал, что с такими людьми нельзя жить“. Мы все полагали, что причиной такой жестокости была война, а не люди, но другие страны также воевали, однако вели себя абсолютно иначе. В то время мы этому не верили, но, оказывается, все то, что говорилось тогда о бошах, было справедливым».
    В июне этого года издательство «Фишер» попросило Фрейда написать письмо в связи с празднованием 60-летия Томаса Манна. С высот своего восьмидесятого года Фрейд, должно быть, улыбался при мысли об этом юношеском праздновании.
    Один из американских издателей его «Автобиографии»  Брентано, попросил Фрейда этим летом написать к ним дополнение, что Фрейд тотчас же сделал. В нем он выразил свое сожаление по поводу того, что ранее опубликовал подробности своей личной жизни, и советовал своим друзьям никогда не делать того же.
    В 1936 году Фрейд отмечал свое 80-летие. То, что данное событие повлечет за собой большое напряжение от празднований, за много месяцев до его наступления вызывало у Фрейда многочисленные тревожные мысли, и он делал все, что мог, чтобы сократить эти празднования до минимума. За год до этого события я планировал издать праздничный том эссе как подходящий подарок от его приверженцев. Каким-то образом он прослышал об этом и написал мне: «А теперь позвольте сказать Вам кое-что по секрету. До меня дошли слухи, что Вы подготавливаете особое празднование моего 80-летия. Кроме того что я могу до него и не дожить и моего убеждения в том, что единственным подходящим откликом на это событие была бы телеграмма соболезнования, я придерживаюсь мнения, что ни ситуация внутри наших аналитических кругов, ни положение в мире не оправдывают какое-либо празднество. Если нельзя целиком воздержаться от потребности некоего выражения своих чувств по этому поводу, следует направить их в такое русло, которое потребует минимум беспокойства, волнения и работы, например альбом с фотографиями членов объединения». Я содрогнулся от такого приводящего в изумление предложения, которое поразило меня как абсолютно непрактичное. Но, чтобы доставить Фрейду удовольствие, я был готов это сделать.
    Затем пришло более полное изложение его точки зрения.
    
     Я согласен, что у меня есть причины радоваться, что Вы находитесь во главе психоаналитического движения, и не только из-за юбилейной книги. Вы встречаете мои опасения с таким пониманием, что я осмеливаюсь пойти на шаг дальше.
     Поэтому давайте откажемся от юбилейной книги или от тома избранных трудов и т. п. Я возвращаюсь к своему предложению об альбоме и сознаюсь, что теперь оно в такой же малой степени меня удовлетворяет; на самом деле оно мне абсолютно не нравится. Не говоря уже о двух таких возражениях, что создание подобного альбома сопряжено с большими трудностями и не дает никакой гарантии, что я доживу до этой даты, в данный момент меня ужасает эстетическая чудовищность 400 фотографий в большинстве своем некрасивых людей, из которых я не знаю половину и многие из которых не хотят обо мне ничего знать. Нет, времена сейчас не подходят для празднества, «intra Iliacos mums пес extra». Как мне кажется, единственной возможной вещью в данном случае будет отказ от какой-либо общей акции. Кто ощущает потребность в том, что он должен меня поздравить, пусть сделает это, а кто не ощущает такой потребности, не должен бояться моей мести.
     Здесь есть еще одно соображение. Каков скрытый смысл такого празднования больших круглых дат в жизни человека? Несомненно, здесь заключена некая мера триумфа над скоротечностью жизни, которая, как мы никогда не забываем, готова нас поглотить. Тогда человек наслаждается разновидностью общего чувства того, что мы сделаны не из такого уж хрупкого материала, который мог бы помешать нам победоносно сопротивляться враждебным действиям жизни в 60, 70 или даже SO лет. Такое празднование можно понять и согласиться с ним, но оно явно имеет смысл, лишь когда доживший до него может, несмотря на все свои раны и шрамы, присоединиться к пирующим как здоровый человек; празднование теряет этот смысл, когда юбиляр является инвалидом, у которого абсолютно нет праздничного настроения. А так как у меня именно такой случай и я сам выношу всю тяжесть своей судьбы, я предпочел бы, чтобы мое 80-летие считали моим личным делом — особенно мои друзья.
    
    На данное время этот вопрос был улажен, но с приближением этой страшной для Фрейда даты его опасения о том напряжении, которое потребуется от него в этот день, продолжали возрастать. Большое количество его приверженцев и незнакомых ему людей объявили о своем намерении нанести ему визит в этот день. Среди них были Эйтингон, Ландауэр, Лафорг и я. Мари Бонапарт обещала прийти, но затем заботливо отложила свой визит на более позднее время. Фрейд написал Арнольду Цвейгу о намерениях прессы по поводу этого события в различных странах и заметил: «Какая чепуха думать о компенсации плохого обращения со мной в течение моей долгой жизни в столь сомнительном возрасте. Нет, уж лучше останемся врагами». Он утешал себя мыслью о том, что данное празднование будет длиться всего лишь несколько дней и что оно может иметь место лишь однажды за всю жизнь: «После него будет чудесный отдых, когда никакой петушиный крик не сможет мне мешать».
    Сам день его рождения прошел достаточно спокойно, комнаты Фрейда превратились в цветочный магазин, столь много было прислано букетов. Он прекрасно себя чувствовал, поправившись после операции в марте. И шесть недель спустя после этого дня Фрейд все еще продолжал отвечать на поздравления, поступающие со всего мира.
    Это событие привело к очень приятному обмену письмами между двумя великими людьми XX столетия, которые будут здесь приведены полностью.
    
     Принстон, 21.4.1936.
     Уважаемый господин Фрейд!
     Я рад, что это поколение имеет счастливую возможность выразить Вам, одному из величайших учителей, свое уважение и свою благодарность. Для скептически настроенных непрофессионалов Вы, несомненно, не облегчили пути нахождения независимого суждения. До самого последнего времени я мог только чувствовать умозрительную мощь Вашего хода мыслей, с его огромным воздействием на мировоззрение нашей эры, но не был в состоянии составить определенное мнение о том, сколько он содержит истины. Недавно, однако, мне удалось узнать о нескольких случаях, не столь важных самих по себе, но исключающих, по-моему, всякую иную интерпретацию, кроме той, что дается теорией вытеснения. То, что я натолкнулся на них, чрезвычайно меня обрадовало; всегда радостно, когда большая и прекрасная концепция оказывается совпадающей с реальностью.
     С самыми сердечными пожеланиями и глубоким уважением,
     Ваш А. Эйнштейн.
     P.S. Пожалуйста, не затрудняйте себя ответом на это письмо. Мое удовольствие по поводу его написания вполне достаточно.

     Вена, 3.5.1936.
     Уважаемый господин Эйнштейн! Напрасно Вы возражали против того, чтобы я ответил на Ваше доброе письмо. Я действительно должен Вам сказать, как я рад слышать об изменении в Вашем суждении — или, по крайней мере, о начале такого изменения. Конечно, я всегда знал, что Вы «восхищаетесь» мною лишь из вежливости и почти совсем не верите в любую из моих доктрин, хотя я часто спрашивал себя, чем еще можно восхищаться в этих теориях, если они несправедливы, то есть если они не содержат большой доли истины. Между прочим, не кажется ли Вам, что ко мне относились бы лучше, если бы в моих доктринах содержался больший процент ошибок или безумия? Вы настолько меня моложе, что я могу надеяться считать Вас среди моих «последователей» к тому времени, когда Вы достигнете моего возраста. Так как в то время я уже не смогу об этом узнать, я предвкушаю удовольствие от этого сейчас. (Вы знаете, что я имею здесь в виду: ein Vorgefuhl von solchem GSickgeniesse ich, и т. д.) Сердечно преданный и неизменный почитатель,
     Ваш Фрейд.
    
    Основным событием этого дня, которое доставило Фрейду больше всего удовольствия или против которого он меньше всего возражал, был визит к нему Томаса Манна. 8 мая Манн зачитал написанное им обращение перед Академическим обществом психологической медицины. В этот месяц он читал его пять или шесть раз в различных местах, а затем, шесть недель спустя, он зачитал это обращение Фрейду, который заметил, что оно даже лучше, чем он себе представлял по слухам. Но Фрейд не обманывался относительно других проявлений любви к нему: «Венские коллеги также отмечали это событие и невольно выдавали всевозможные намеки на то, насколько трудным делом было для них меня поздравлять. Министр образования церемонно поздравил меня, но австрийским газетам, под страхом конфискации, запретили упоминать об этой симпатичной акции. Многочисленные статьи здесь и за рубежом достаточно ясно выразили свое неприятие и ненависть. Так что я с удовлетворением наблюдал, что честность еще не совершенно исчезла из этого мира».
    Среди многих подарков, которые получил Фрейд, было обращение, подписанное Томасом Манном, Роменом Ролланом, Жюлем Роменом, Г. Уэллсом, Вирджинией Вульф, Стефаном Цвейгом и другими писателями и деятелями искусства (еще 191 подпись). Манн лично прочел Фрейду это обращение в день его рождения.
    Приходило, конечно, много желающих повидать Фрейда. Один из них спросил Фрейда, как он себя чувствует, и услышал в ответ: «Как чувствует себя человек в возрасте 80 лет, не является темой для разговора».
    В это же самое время Фрейд был избран почетным членом Американской психиатрической ассоциации, Американской психоаналитической ассоциации, Французского психоаналитического общества, Нью-Йоркского неврологического общества и Королевской медико-психологической ассоциации.
    А самое главное, ему было присвоено наивысшее официальное звание, какое он когда-либо получал и которым дорожил больше всех других, — звание члена-корреспондента Королевского общества. Его кандидатура на получение данного звания была выдвинута одним видным физиком, бывшим моим пациентом, и я помню, как Уилфред Троттер, который тогда состоял в совете этого общества, сказал мне, какое удивление это вызвало. Они все смутно слышали о Фрейде, хотя ни один из них не был знаком с какой-либо из его работ. Но Троттер обладал способностью убедить любой комитет.
    Ни один университет, однако, не присвоил Фрейду почетной степени; единственная степень, которой он удостоился в своей жизни, была присуждена ему Университетом Кларка, Массачусетс, примерно 30 лет тому назад.
    В мае Фрейд и Лу Саломе в последний раз обменялись письмами, закончив таким образом свою переписку, которая продолжалась в течение 24 лет. Она умерла в феврале следующего года. Фрейд ею восхищался и крайне нежно к ней относился, «довольно любопытно, без какой-либо примеси сексуального притяжения». Он говорил о ней как о единственной реальной связи между ним и Ницше.
    Фрейд был шокирован и до некоторой степени встревожен, услышав о том, что Арнольду Цвейгу предлагают стать его биографом. Фрейд решительно запретил ему это делать, говоря, что он может найти дела и получше, и поважнее. Отношение Фрейда к написанию биографий было, несомненно, крайне отрицательным, так как он добавил: «Становящийся биографом обязывается лгать, утаивать, лицемерить, приукрашать и даже прикрывать свое непонимание, так как биографическая правда недоступна, а если бы и была доступна, не была бы использована. Правда — торная тропа, люди ее не заслуживают, впрочем, и наш принц Гамлет не прав, спрашивая, мог ли кто-нибудь избежать наказания плетьми, обойдись с ним по заслугам». И несмотря на это, я продолжаю свой рассказ перед лицом столь сурового приговора.
    К этому времени Фрейд становился все более уверен в том, что будущее Австрии будет связано с нацистами, хотя при этом он в основном имел в виду австрийских нацистов, которые, как он (ошибочно) надеялся, будут более мягкими. Поэтому он заметил: «Я со все меньшим и меньшим сожалением ожидаю того времени, когда опустится мой занавес».
    В июле Фрейд подвергся двум крайне болезненным операциям, и в первый раз со времени первой операции в 1923 году у него безошибочно был обнаружен рак. В течение последних пяти лет врачи устраняли его появление, удаляя предраковую ткань, но начиная с этого времени они знали, с чем им придется столкнуться лицом к лицу и что следует ожидать постоянных повторений злокачественной опухоли.
    Следующим событием стал Мариенбадский конгресс, который начался 2 августа. Место для его проведения было выбрано таким образом, чтобы Анна находилась неподалеку от своего отца, чтобы прийти к нему на помощь в случае необходимости. В своей президентской речи я описал Чехословакию как остров свободы, окруженный тоталитарными государствами, и высказал несколько замечаний в их адрес, что послужило причиной занесения меня нацистами в черный список, с тем чтобы меня «ликвидировать», как только они оккупируют Англию. Эйтингон встретился с Фрейдом перед конгрессом — так как не смог присутствовать на его 80-летии, — а я встретился с Фрейдом вскоре после окончания конгресса; это была моя последняя встреча с Фрейдом до кризиса эмиграции, который наступил восемь месяцев спустя.
    13 сентября тихо отмечалась золотая свадьба Фрейда и его супруги. На ней присутствовали четверо из его уцелевших детей, все, за исключением Оливера. Фрейд заметил Мари Бонапарт с характерным для него скрытым намеком: «Это, несомненно, оказалось неплохое решение проблемы брака, и она до сих пор нежна, здорова и активна».
    Конец этого года оказался тяжким временем для Фрейда. Анна обнаружила еще одно подозрительное пятно, которое Пихлер, как оказалось впоследствии, ошибочно принял за раковое.
    
     В субботу 12 декабря Пихлер сказал мне, что обязан выжечь новое пятно, которое кажется ему подозрительным. Он сделал это, и микроскопическое исследование показало лишь безвредную ткань, однако реакция организма на эту операцию была ужасной. Самое главное, жестокая боль, затем, в последующие дни, с трудом закрывающийся рот, так что я не могу что-либо есть и с огромным трудом могу питы Я веду свои анализы, каждые полчаса меняя бутылку с горячей водой, чтобы прикладывать ее к щеке. Я получил малое облегчение от коротковолновой терапии, но она длилась недолго. Мне сказали, что мне придется в течение недели мириться с подобным существованием. Я бы желал, чтобы Вы могли видеть, какие признаки симпатии выказывает мне Джо-фи в моем страдании, как если бы она все понимала.
     Наш министр образования издал формальный приказ о том, что дни любой беспредпосылочной научной работы, как в либеральную эру, закончились; начиная с этих пор наука должна работать в унисон с христианско-германским мировоззрением. Это обещает мне веселое время! Совсем как в дорогой Германии!
    
    Только что упомянутая операция была единственным случаем за все время огромных мучений Фрейда в эти годы, когда он, к удивлению Пихлера, воскликнул: «Я не могу больше это терпеть». Однако железные нервы хирурга позволили ему закончить операцию, и этот протест был единственным, который он услышал.
    В январе 1937 года Фрейд пережил новую потерю — смерть своей собачки, к которой он очень привязался в последние семь лет. Он имел обыкновение обмениваться конфиденциальными письмами с Мари Бонапарт, которая также любила животных. Всего лишь месяцем раньше, 6 декабря, он написал:
    
     Ваша открытка из Афин и рукопись книги о Топси только что прибыли. Эта книга мне дорога; она столь волнующе правдивая и искренняя. Конечно, это не аналитическая работа, но в ней царит дух аналитического поиска правды и знания. В ней действительно даются реальные обоснования тому замечательному факту, что можно любить некое животное, как Топси (или как моя Джо-фи), столь глубоко: любовь без какой-либо амбивалентности, простота жизни, свободной от конфликтов цивилизации, которые так тяжело терпеть, красота существования, завершенного в самом себе. И несмотря на всю отдаленность в органическом развитии, здесь тем не менее присутствует чувство тесной дружбы, неопровержимой принадлежности друг другу. Часто, когда я глажу Джо-фи, я ловлю себя на бормотании одной мелодии, в которой, несмотря на всю свою немузыкальность, я могу узнать арию (Октавио) из «Дон Жуана»:
     Дружбы связь скрепила нам сердца, и т. д.
     При Вашем юношеском 54-летнем возрасте Вы можете избегать частых мыслей о смерти, но Вас, конечно, не удивит, что в моем возрасте 80 с половиной лет я мучительно думаю о том, достигну ли возраста своего отца и брата или даже возраста своей матери, мучимый, с одной стороны, конфликтом между желанием отдыха и боязнью новых страданий, которые принесет дальнейшая жизнь, а с другой стороны, болью при мысли о разьединении с теми людьми, к кому я все еще привязан.
    
    Джо-фи следовало оперировать, так как у нее были две большие яичниковые кисты. Казалось, операция прошла успешно, но два дня спустя Джо-фи внезапно умерла. Тогда Фрейд, чувствуя, что не сможет обходиться без собаки, забрал к себе от Дороти Берлингэм еще одну чау-чау, по кличке Люн, которую четыре года тому назад ему пришлось вернуть прежней хозяйке по причине зависти со стороны Джо-фи.
    В этом же месяце произошло еще одно событие, которое позднее имело важные последствия для нашего знания о личности и деятельности Фрейда. Мари Бонапарт ответила ему в одном письме, что приобрела его письма к Флиссу. Фрейд немедленно ответил:
    
     Эта история с перепиской с Флиссом потрясла меня. После смерти Флисса его вдова попросила у меня его письма ко мне. Я дал общее согласие, но не смог их найти. То ли я их уничтожил, то ли благоразумно спрятал в укромное место, я так и не знаю… Как Вы можете себе представить, наша переписка была сугубо интимной.
     Для меня было бы крайне неприятно, если бы она попала в чужие руки. Так что с Вашей стороны было в высшей степени любезно приобрести их и охранять от возможной опасности. Мне неудобно лишь, что в связи с данной покупкой Вы понесли некоторые расходы. Удобно ли будет мне предложить заплатить Вам половину их стоимости? Я бы еще раньше купил их сам, если бы этот человек пришел непосредственно ко мне. Мне бы не хотелось, чтобы хоть одно из этих писем дошло до сведения так называемого потомства.
    
    Последующая судьба этих важных писем уже была ранее описана.
    В марте Фрейд становится еще более озабоченным по поводу приближения нацистского правления. «По всей видимости, политическая ситуация становится еще более печальной. Вероятно, нет никакого препятствия вторжению нацистов со всеми гибельными последствиями такого вторжения как для психоанализа, так и для всего стального. Моя единственная надежда состоит в том, что я до этого не доживу…»
    Эдуард Пишон, французский аналитик, который оказался зятем Пьера Жане, написал Фрейду письмо, в котором спрашивал, не может ли Жане навестить его. Вот комментарий Фрейда Мари Бонапарт на это письмо:
    
     Нет, не хочу видеть Жане. Я не могу удержаться от упрека в его адрес за то, что он вел себя несправедливо в отношении психоанализа, а также меня лично и никогда не исправил содеянного. Было достаточно глупо с его стороны заявить, что идея сексуальной этиологии неврозов могла возникнуть лишь в атмосфере города, подобного Вене. Затем, когда французские авторы пустили в ход клевету, будто я слушал его лекции и украл его идеи, он мог одним словом положить конец всем этим толкам, ведь я никогда не видел его и не слышал его имени во времена Шарко. Такого слова он не сказал. Вы можете получить представление о его научном уровне по его высказыванию, что бессознательное является unefagon de parler. Нет, я его не приму. Вначале я думал избавить его от подобного обращения, сказав, что плохо себя чувствую или что я более не могу разговаривать по-французски, а он, несомненно, не понимает ни слова по-немецки. Но я принял обратное решение. Нет никакой причины идти ради него на какие-либо жертвы. Честность является здесь единственно возможной вещью; грубость здесь вполне законна. 
    
    Фрейд выехал из Вены на ту же самую виллу в Гринцинге 30 апреля, несмотря на то, что в этот день он страдал от сильного приступа отита. В конце этого месяца он в очередной раз очутился в санатории «Ауэрсперг» для еще одной из своих многочисленное операций, на этот раз внутривенной инъекции evi pan. В целом, однако, это лето, так же как и осень, прошло вполне терпимо, а приятные окрестности доставили Фрейду много удовольствия.
    В ноябре он написал следующее письмо Стефану Цвейгу:
    
     Вена, 17.11. 1937.
     Дорогой господин доктор!
     Не могу с уверенностью сказать, чего больше яиспытал— радостиилипечали, — прочтя Ваше милое письмо. Я страдаю от времени, как и Вы, и, как и Вы, нахожу единственное утешение в чувстве сродства с немногими другими, нахожу его в убежденности, что для нас остались дорогими одни и те же вещи, одни и те же ценности кажутся нам нетленными. Но я вправе по дружбе завидовать Вам в том, что Вы можете защититься прекрасной работой. Дай Вам Бог свершить как можно больше! Заранее наслаждаюсь Вашим «Магелланом».
     Моя работа лежит позади, как Вы сами говорите. Никто не может предсказать, какие грядущие времена оценят ее. Сам я в этом не столь уверен, ведь сомнение неотделимо от исследования, а больше, чем толику истины, достичь не удалось. Ближайшее будущее выглядит сумрачно и для моего психоанализа. Во всяком случае, в те недели или месяцы, которые мне осталось прожить, я не испытаю ничего радостного.
     Против собственного намерения я прибыл в Калаген, поскольку хотел быть ближе к Вам. Я не желаю, чтобы меня чествовали, как морскую скалу, о которую тщетно бьются волны прилива. Но хотя мое упрямство и молчаливо, оно тем не менее остается упрямством, и impavidum ferient ruinae.
     Я надеюсь, Вы не заставите меня слишком долго ждать возможности прочтения Ваших ближайших прекрасных и смелых книг.
     Сердечно приветствую Вас, Ваш старик, Зиг. Фрейд.

            Глава 31
     Лондон — конец
    
    Вторжение нацистов в Австрию, которое произошло 11 марта 1938 года, стало для Фрейда сигналом для отъезда из своего дома за границу, идя, таким образом, дорогой своих предков, которым столь часто приходилось устало тащиться на чужбину. Но это была страна, где он был более желанен, чем в любой другой. Во многих случаях в своей жизни Фрейд обсуждал возможность совершения такого шага, и часто его приглашали сделать этот шаг. Но нечто глубинное в его натуре всегда восставало против такого решения, и даже в такой критический момент он все еще крайне не желал обсуждать это.
    Зная, насколько сильно такое его нежелание и сколь часто в последние несколько лет он выражал свою решимость оставаться в Вене до конца, я не очень надеялся на благоприятный результат. Но пару дней спустя после вторжения у меня состоялся телефонный разговор с Дороти Берлингэм, которая к этому времени стала почти что одним из членов семьи Фрейда, и три телефонных разговора с Мари Бонапарт в Париже, поэтому я решил предпринять последнюю попытку убедить Фрейда изменить свою точку зрения. К этому времени в Вену не летал ни один самолет, но 15 марта я прилетел в Прагу, где нашел небольшой моноплан, на котором и завершил это путешествие. Зрелище при приземлении производило достаточно гнетущее впечатление. Поле аэродрома было битком набито немецкими военными самолетами, а несмолкаемый гул их моторов наводил на венцев страх. Улицы заполнены ревущими танками, а также орущими людьми, выкрикивающими «Хайль Гитлер», однако легко было заметить, что большинство из них были приехавшие немцы, присланные сюда на поездах Гитлером. После того как я зашел к своей свояченице, где со мной связалась Анна Фрейд, я сначала по ее совету отправился в помещение «Verlag»  где, как мы надеялись, подтверждение мною его международного статуса может принести пользу. Лестницы и комнаты там были заняты злодейского вида молодчиками, вооруженными кинжалами и пистолетами, в углу под арестом сидел Мартин Фрейд, а нацистские «власти» были заняты подсчетом небольшой суммы денег, найденной в ящике стола. Как только я начал говорить, меня также арестовали, а высказываемые ими замечания, когда я попросил предоставить мне возможность соединиться с английским посольством (к которому у меня имелись особые представления), показали мне, насколько низко упал престиж моей страны после успехов Гитлера. Однако час спустя меня освободили, и я отправился вниз по улице в жилище Фрейда.
    Тем временем там происходила любопытная сцена. В квартиру вторглась банда, похоже, из СА, и двое или трое из них ворвались в гостиную. Миссис Фрейд, оказавшись в такой критической ситуации, реагировала на данное вторжение исключительным самообладанием. Самым любезным образом она пригласила часового, стоящего у двери, садиться; как она сказала мне впоследствии, для нее было неприятно видеть, как незнакомый ей человек стоит в ее доме. Это вызвало у них некоторое замешательство, которое усилилось следующим ее поступком. Принеся деньги на ведение домашнего хозяйства, она положила их на стол со словами, столь свойственными ей за обеденным столом: «Господа, не хотите ли вы помочь себе сами?» Затем Анна Фрейд сопроводила их к сейфу, стоящему в другой комнате, и открыла его. Все награбленное составило около 6000 австрийских шиллингов (примерно 300 фунтов). Они обсуждали перспективы продолжения своих мелких грабежей, когда в дверях появилась болезненная и изможденная фигура. Это был Фрейд, которого потревожил шум. Он умел так хмуриться со сверкающими от ярости глазами, что ему мог бы позавидовать любой пророк Ветхого Завета, а эффект, производимый его хмурым выражением лица, довершил замешательство визитеров. Сказав, что они зайдут в другой раз, они торопливо удалились. Неделю спустя пришло гестапо и сделало тщательный обыск во всех комнатах, якобы в поисках политических антинацистских документов; довольно важно, однако, что они не вошли в личные комнаты Фрейда. Когда они уходили, они взяли с собой Анну Фрейд.
    Сразу же после того, как я пришел в его дом, мы сердечно поговорили с Фрейдом. Как я и опасался, он намеревался остаться в Вене. На первый мой довод о том, что он не один в мире и что его жизнь дорога многим людям, он со вздохом ответил: «Один. Да если бы я только был один, я бы давно уже покончил счеты с жизнью». Но ему пришлось согласиться с силой моих аргументов, и после этого он стал говорить, что чересчур слаб, чтобы путешествовать куда бы то ни было; он даже не сможет влезть в купе, если придется ехать континентальными поездами. Когда с такой его отговоркой не согласились, он указал на тот факт, что ни одна страна не разрешит ему в ней поселиться. Этот аргумент действительно являлся довольно весомым; в наши дни людям почти невозможно себе представить, сколь ужасно негостеприимной была любая страна для предполагаемых эмигрантов, настолько сильно ощущалась безработица. Франция была единственной страной, которая предоставляла иностранцам всевозможные свободы, но с тем условием, что они не будут зарабатывать в ней себе на жизнь; таким образом, если они этого пожелают, их приглашали во Францию голодать. Я мог лишь попросить Фрейда позволить мне по моем возвращении в Англию попытаться узнать, не может ли быть сделано для него исключение. Тогда он высказал последнюю причину. Он не может покинуть свою родину, ибо это будет похоже на оставление солдатом своего поста. Я успешно преодолел такое его отношение, проведя аналогию с Лайтоллером, помощником капитана «Титаника», который так и не покинул свой корабль, но которого покинул сам корабль; таким образом, я добился окончательного согласия Фрейда на отъезд.
    Это была первая преграда и, вероятно, самая тяжелая. Относительно второго затруднения, а именно получения разрешения жить в Англии, я не испытывал большой озабоченности, и, как показали события, справедливо. Относительно третьего затруднения — убедить нацистов отпустить Фрейда — я не мог ничего сделать, но у великих людей часто больше друзей, даже занимающих высокие посты, чем известно им самим. У. С. Буллит, который в то время являлся американским послом во Франции, был личным другом президента Рузвельта, и он немедленно связался с ним, прося его вмешаться. Президенту Соединенных Штатов, занимающему такое ответственное положение в мире, требовалось дважды подумать, прежде чем вмешиваться во внутренние дела другой страны, но Рузвельт поручил своему государственному секретарю послать инструкции американскому поверенному в делах в Вене господину Уайли сделать все возможное относительно решения этого вопроса, что Уайли в пределах своих возможностей добросовестно сделал. В Париже Буллит зашел к графу фон Велцеку, германскому послу во Франции, и совершенно недвусмысленно дал ему понять, какой всемирный скандал возникнет, если нацисты станут плохо обращаться с Фрейдом. Велцека, который был культурным и образованным человеком, не нужно было убеждать, и он сразу же предпринял шаги, чтобы довести этот вопрос до сведения самых высоких нацистских чинов. Эдоардо Вейсс, который в то время находился в тесном контакте с дуче, рассказывает, что Муссолини также выразил подобное суждение, либо непосредственно Гитлеру, либо его послу в Вене. Это был тот момент, когда Гитлер ощущал искреннюю благодарность к Муссолини за ту свободу действий, которую он получил при захвате Австрии.
    Так что, находясь меж двух огней, нацисты не осмеливались отказать Фрейду в выдаче выездной визы, хотя они были полны решимости вначале урвать для себя свою долю добычи.
    Те немногие дни, что я мог провести в Вене, были насыщены до предела. Мюллер-Брауншвейг в сопровождении нацистского комиссара прибыл в Вену из Берлина с целью ликвидации там психоаналитического общества. Однако еще ранее, 13 марта, было проведено собрание членов правления Венского общества, на котором было принято решение, что каждый, кто может уехать, должен покинуть страну и что местонахождением этого общества будет любое место, которое определит Фрейд. Фрейд заметил на этот счет: «После разрушения Титом храма в Иерусалиме раввин Иоханан бен Саккай попросил разрешения открыть в Ябне школу для изучения Торы. Мы собираемся сделать то же самое. В конце концов, мы знакомы с преследованием по нашей истории, традиции, а некоторые из нас и по личному опыту, — со смехом добавил он, указывая на Рихарда Штербу, — за одним исключением». Штерба, однако, решил разделить судьбу своих еврейских коллег и уехал в Швейцарию два дня спустя; он непреклонно отказался от льстивых предложений германских аналитиков возвратиться в Австрию и стать директором Венского института и клиники. Так что немцам нечего было урвать себе, и им пришлось довольствоваться захватом библиотеки Венского общества, не говоря уже о захвате ими всего имущества «Verlag» 
    17 марта Мари Бонапарт прибыла из Парижа, и мне теперь было легче покидать Вену для выполнения неотложной задачи получения разрешений на въезд в Англию. Министром внутренних дел Англии в это время был сэр Сэмюэл Хор, с которым я был поверхностно знаком по принадлежности к одному и тому же частному клубу катания на коньках; вот почему я ссылался на него в своих письмах в Вену, информацию в которых приходилось маскировать, как на «своего конькобежного друга». Но в таком крайне необходимом деле желательно было обеспечить любую доступную поддержку, а наиболее весомой, по-видимому, могла стать поддержка Королевского общества, которое приняло Фрейда в свои почетные члены два года тому назад; в тех редких случаях, когда члены общества вмешивались в общественные или политические события, к ним прислушивались с особым уважением. Поэтому моим первым шагом по возвращении в Лондон 22 марта было получить от Уилфреда Троттера, который в то время являлся членом правления этого общества, рекомендательное письмо к сэру Уильяму Бреггу, всемирно известному врачу, который в то время был президентом Королевского общества. Я встретился с ним на следующий день, и он сразу же выдал мне рекомендательное письмо к министру внутренних дел. Я был ошарашен, обнаружив, хотя и не в первый раз, сколь наивным в мирских делах может быть всемирно известный ученый. Он спросил меня: «Вы действительно полагаете, что немцы плохо относятся к евреям?»
    Затем наступил черед Министерства внутренних дел. К моему огромному облегчению, но не к моему удивлению, сэр Сэмюэл Хор без какого-либо колебания проявил присущие ему филантропические свойства и дал мне карт-бланш заполнить документы с разрешением на въезд, включая разрешение на работу, для Фрейда, его семьи, его слуг, его личных врачей и определенного количества его учеников с их семьями.
    Оставалось еще более трудное дело — получить от нацистов разрешение на выезд. Последовали почти три месяца напряженного ожидания, несомненно, еще более напряженного для тех, кто ожидал этого разрешения в Вене. Фрейд нанял в адвокаты своего друга д-ра Индру, который сделал все возможное. По счастью, немецкий комиссар, д-р Зауэрвальд, яростный антисемит, назначенный нацистами наблюдать за приготовлениями, включая сложные финансовые вопросы, также оказался полезным, и по одной любопытной причине. Ранее он изучал химию в университете под руководством профессора Херцига, одного из старых еврейских друзей Фрейда, и проникся к нему огромным уважением и любовью. И эту любовь, как он говорил, он теперь перенес на Фрейда. Хотя Зауэрвальд знал, что Фрейд хранит деньги за границей, он с огромным риском для себя скрывал этот факт до тех пор, пока Фрейд не выехал из страны, а его вещи были высланы в его адрес, после чего Фрейд мог спокойно отказать нацистам в их просьбе вернуть им эти деньги.
    Мари Бонапарт и Анна Фрейд просмотрели все бумаги и переписку Фрейда и сожгли те из них, которые нашли не стоящими того, чтобы брать их с собой в Лондон. Прежде чем они получат необходимую для отъезда Unbedenklichkeitserklarung (!), нацистские власти требовали выплат огромных сумм денег под воображаемым предлогом налога с доходов, Reichsfluchtsteuer и так далее, заплатить которые было не по карману Фрейду. Но они угрожали в противном случае конфисковать библиотеку и коллекцию Фрейда. Поэтому Мари Бонапарт ссудила некоторую сумму австрийских шиллингов для этой цели.
    Инквизиция проводилась очень тщательно. Когда, например, нацисты обнаружили, что Мартин Фрейд безопасности ради содержал склад для хранения тиража «Собрания сочинений»  в нейтральной стране, Швейцарии, они настояли на том, чтобы Мартин и его отец написали предписания, чтобы все его содержимое было перевезено назад в Вену, где эти книги, более или менее церемониально, сожгли. Конечно, счет Фрейда в банке был конфискован.
    Американский поверенный в делах господин Уайли зорко наблюдал за всем происходящим. Он позвонил Фрейду в тот самый вечер, когда нацисты впервые вторглись к нему в дом, что мы описали выше, а когда была арестована Анна Фрейд, он вмешался по телефону, и небезуспешно. Один из сотрудников Американской лиги сопровождал Фрейда на его пути от Вены до Парижа. Мы не знаем, была ли такая поездка случайной или официальной, но он сделал все, что мог, чтобы обеспечить Фрейду комфорт во время этой поездки.
    Мартина Фрейда часто вызывали в гестапо для расспросов, но его никогда не задерживали там на ночь. Более серьезным был тот страшный день, когда гестапо арестовало Анну Фрейд и продержало ее там целый день. Это явно был самый черный день в жизни Фрейда. Одна мысль о том, что самый дорогой для него человек на свете, от которого также он столь сильно зависел, может находиться под угрозой пыток и депортации в концентрационный лагерь, что столь часто случалось, была почти непереносимой. Фрейд провел целый день, шагая взад и вперед по комнате и выкуривая огромное количество сигар, чтобы заглушить свои эмоции. Когда она возвратилась в семь часов вечера того дня, он более не мог их сдерживать. Однако в его дневнике за этот день, 22 марта, есть лишь одна лаконичная запись: «Anna bei Gestapo».
    За эти годы между отцом и дочерью установились особо близкие отношения. Оба испытывали крайнее отвращение ко всему, напоминающему сентиментальность, и были в равной степени сдержанны в проявлении любви. Между ними царили глубокое молчаливое понимание и симпатия. Это взаимное понимание, по-видимому, было громадным, между ними существовала почти телепатическая молчаливая коммуникация, когда глубочайшие чувства и мысли могли быть переданы едва заметным жестом. Преданность дочери была столь же абсолютной, как и понимание этой преданности со стороны отца и та благодарность, которую она рождала.
    Существовало много способов убить тоскливое время ожидания. Фрейд просмотрел свои книги, отобрал те из них, которые желал взять с собой в Лондон, и избавился от тех, которые более не были ему нужны. Несколько лет тому назад эти последние книги были найдены в одном книжном магазине, и Нью-Йоркское общество приобрело их, чтобы увеличить свою библиотеку. Фрейд внимательно изучал карту Лондона и справочники по нему. Он и Анна закончили перевод книги Мари Бонапарт «Топси », которую Анна начала переводить около полутора лет тому назад. Затем Анна Фрейд перевела книгу под названием «Бессознательное»,  написанную Израилем Берлином, а Фрейд лично перевел главу о Сэмюэле Батлере. Это была первая работа такого вида, которую Фрейд делал со времени перевода им работ Шарко и Бернгейма, сделанного столь много лет тому назад. Затем была еще корреспонденция. Мне он написал:
    
     Сегодня от Вас прибыли два письма, Анне и мне. Они наполнены столь живительной добротой, что я испытываю желание написать Вам сразу же, не ожидая какого-либо внешнего повода, а по внутреннему побуждению.
     Меня иногда беспокоит мысль о том, что Вы можете думать, будто мы считаем, что Вы просто хотите исполнить свой долг, без нашей высокой оценки тех глубоких и искренних чувств, которые выражаются в Ваших действиях. Я уверяю Вас в том, что это не так, что мы знаем о Вашей дружелюбности, ценим ее и отвечаем на нее полнейшей взаимностью. Это первое выражение моих чувств, ибо между преданными друзьями многое должно быть очевидным и не нуждающимся в выражении.
     …Я также работаю по часу в день над своим Моисеем, который мучит меня как «злой дух». Хотелось бы мне знать, смогу ли я когда-либо закончить третью часть этой книги, несмотря на все внешние и внутренние трудности. В настоящее время я не могу в это поверить. Но кто знает?
    
    В мае, когда шансы на получение разрешения на выезд стали более обнадеживающими, Фрейд писал своему сыну Эрнсту в Лондон:
    
     В эти черные дни нас ободряют две перспективы: соединиться со всеми вами и — умереть на свободе. Иногда я сравниваю себя со старым Иаковом, которого в преклонном возрасте его дети привезли в Египет. Остается надеяться на то, что результат не будет тем же самым, — исходом из Египта. Пришло время, чтобы Ahasuerus нашел себе где-то пристанище.
     Остается еще увидеть, насколько мы, старики, сможем справиться с трудностями по устройству нового дома. Ты поможешь нам в этом. Ничто не гнетет так сильно, как задержка отъезда. Для Анны такой переезд, несомненно, не представит большого труда, а это главное, ибо все это предприятие не имело бы иначе никакого смысла, так как троим оставшимся из нас от 73 до 82 лет.
    
    Первым членом семьи, которому разрешили выехать, была Минна Бернайс, которую Дороти Берлингэм взяла из санатория и сопровождала до Лондона; они покинули Вену 5 мая. Старший сын Фрейда, Мартин (жена и дети которого уже были в Париже), и дочь, Матильда Холличер (со своим мужем), смогли уехать до отъезда своих родителей.
    Фрейд сохранял ироническое отношение к тем сложным формальностям, через которые следовало пройти. Одно из условий разрешения ему визы на выезд заключалось в том, что он должен был подписать документ, в котором говорилось следующее: «Я, профессор Фрейд, настоящим подтверждаю, что со времени аншлюса Австрии германским рейхом германские власти, и особенно гестапо, относились ко мне со всем уважением и вниманием, как того требует моя научная репутация, что я мог жить и работать в абсолютной свободе, что я продолжал свою исследовательскую деятельность без каких-либо ограничений, что я получал всестороннюю поддержку в этом отношении от всех имеющих к этому отношение лиц и что у меня нет ни малейшего основания для какой-либо жалобы». Когда нацистский чиновник принес этот документ, Фрейд, конечно, не испытывал какого-либо угрызения совести, подписывая его, однако спросил, не может ли он добавить сюда одно предложение, которое гласило: «Могу от всей души рекомендовать гестапо кому угодно».
    Даже в такое тревожное время забота Фрейда о других людях не покидала его. Когда Ханна Брейер, вдова Роберта Брейера, старшего сына Йозефа Брейера, обратились к нему с просьбой помочь им эмигрировать, он сразу же попросил ее дочь Марию зайти к нему. Он был к ней очень добр и поручил Бриллу выдать этой семье все необходимые американские аффидевиты.
    Тревожное ожидание наконец подошло к концу 4 июня, и, имея на руках все необходимые документы и разрешения на выезд, Фрейд, его жена и дочь в последний раз простились с городом, в котором он прожил 79 лет и с которым он был так связан. Вместе с ними были две служанки. Одной из них была Паула Фихтль, замечательная личность, которая начиная с этого времени вела хозяйство для этой семьи. На этом кончается рассказ о многих годах, прожитых Фрейдом в Вене. В три часа утра следующего дня они пересекли границу Франции на «Восточном экспрессе» и с облегчением вздохнули при мысли о том, что больше им никогда не придется сталкиваться с нацистами. Д-р Шур, врач Фрейда, не смог сопровождать их из-за внезапного приступа аппендицита, но д-р Жозефина Штросс, одна из подруг Анны, отлично заменяла его на время этого утомительного путешествия. В Париже их встретили Мари Бонапарт, посол Буллит, Гарри Фрейд и Эрнст Фрейд, который должен был сопровождать их на последнем отрезке путешествия. Они провели двенадцать чудесных часов в прекрасном и гостеприимном доме Мари Бонапарт, и она сообщила Фрейду о том, что его золото находится в безопасности. Пережив тяжкий опыт тотальной инфляции, во время которой деньги полностью обесценились, Фрейд благоразумно сохранил некоторое количество золотых монет в качестве меры предосторожности против любой возможной катастрофы в будущем. Мари Бонапарт не могла без риска вывезти их из Австрии, поэтому она попросила греческое посольство в Вене переслать эти деньги курьером королю Греции, который немного времени спустя переправил их греческому посольству в Лондоне.
    К ночи они проплыли на пароме до Дувра, и так как лорд де ла Ворр, который тогда владел малой государственной печатью, устроил так, что они были наделены дипломатическими привилегиями, то их багаж не осматривался ни здесь, ни в Лондоне. Он также договорился с управлением железной дороги, что поезд на вокзале Виктория прибудет на особую платформу, чтобы избежать многочисленных фоторепортеров, толпы встречающих или любопытных прохожих. По прибытии их приветствовали управляющий Южной железной дорогой и начальник вокзала Виктория. Старшие дети Фрейда Матильда и Мартин и, конечно, я с женой также ожидали их прибытия, и встреча была очень трогательной, мы быстро уселись в мою машину, и прошло некоторое время, прежде чем газетные репортеры нас догнали. Эрнст и Анна остались на платформе, чтобы собрать большой багаж. Я ехал мимо Букингемского дворца и Белингтон-Хаус до Пикадилли-сёкэс и вверх по Риджент-стрит, Фрейд с большим интересом узнавал каждое памятное место и указывал на него своей жене. Первую остановку мы сделали у дома № 39 на Элсуорти-роуд, где Эрнст Фрейд арендовал дом на время поисков постоянного места жительства.
    Сердце Фрейда перенесло это путешествие лучше, чем он ожидал, хотя для того, чтобы поддержать его во время путешествия, потребовалось несколько доз нитроглицерина и стрихнина.
    Во время ночного путешествия из Парижа в Лондон ему снилось, что он высаживается в Певенси. Когда он рассказал этот сон своему сыну, ему пришлось объяснять, что Певенси находится там, где в 1066 году высадился Вильгельм Завоеватель. Такой сон не напоминает сон угнетенного эмигранта, а как бы предзнаменует собой те почти королевские почести, с которыми Фрейд был встречен в Англии.
    Фрейд быстро оправился от треволнений, связанных с данной поездкой, и вскоре был в состоянии в течение непродолжительного времени прогуливаться в саду. Этот сад примыкал к Примроуз-хилл с расположенным выше Риджент-парком, и вдали виднелся город. Во время своей первой прогулки по саду по прибытии Фрейд вскинул руки вверх и произнес свое знаменитое изречение: «Я чувствую почти непреодолимое искушение воскликнуть: „Хайль Гитлер“». Такая приятная перемена после заточения в стенах своей квартиры в Вене в течение долгой зимы и весны чрезмерно его обрадовала, и он моментами испытывал огромное счастье. А к этому добавились действительно замечательные свидетельства того теплого приема, который ему оказывали в Англии, явно к некоторому его удивлению. Вот что он писал два дня спустя после своего прибытия:
    
     Здесь можно написать о многом, по большей части приятном, кое о чем очень приятном. Встреча на вокзале «Виктория», а затем статьи в газетах за эти первые несколько дней были очень добрыми, даже восторженными. Мы утопаем в цветах. Приходят интересные письма: только три письма пришло от коллекционеров автографов, один художник хочет нарисовать мой портрет во время отдыха, и т. д… Затем поступают приветствия от большинства членов английской группы психоанализа, от некоторых ученых и еврейских обществ; piece de resistance была длинной телеграммой на четырех страницах из Кливленда, подписанной «жителями всех вероисповеданий и профессий», в высшей степени почетное приглашение, со всевозможными данными нам обещаниями, чтобы мы поселились в их городе, (Нам придется им ответить, что мы уже распаковали свои вещи.) Наконец, и это нечто особенное для Англии, приходят многочисленные письма от незнакомых людей, которые просто желают сказать, как они счастливы, что мы приехали в Англию и находимся в безопасности и спокойствии. Как если бы они воспринимали наши заботы как свои собственные. Я мог бы часами писать в таком духе, не исчерпав этой темы.
    
    В течение нескольких дней газеты были полны фотографиями и дружескими описаниями прибытия Фрейда, а медицинские журналы опубликовали короткие передовицы, в которых приветствовался приезд Фрейда. «Лансит » писал: «Его учения возбудили в свое время спор более острый и антагонизм более сильный, чем любое учение со времен Дарвина. Теперь, в его преклонные годы, немногие психологи любой школы не признают тот факт, сколь многим они ему обязаны. Некоторые из тех концепций, которые он первый ясно сформулировал, пробились в современную философию против потока упрямого неверия, который он сам определил как естественную реакцию человека на непереносимую правду». «Британский медицинский журнал»  писал: «Медицинские работники Англии будут гордиться тем, что наша страна предложила убежище профессору Фрейду и что он выбрал нашу страну в качестве своего нового дома».
    Прибывали даже подарки в виде ценных античных вещей от людей, которые явно разделяли неуверенность Фрейда в том, что ему пришлют его коллекцию античных вещей из Вены. Шоферы такси знали, где он живет, а управляющий банка приветствовал его словами: «Я все о Вас знаю».
    И все же его счастье не было полным. Не говоря уже о серьезной озабоченности состоянием здоровья Минны, а также состоянием своего сердца, на него оказывали влияние также и другие чувства. В первый же день своего прибытия в Лондон он написал Эйтингону: «Чувство триумфа от свободы слишком сильно смешано с печалью, так как я всегда очень любил свою тюрьму, из которой меня освободили».
    Это, насколько мне известно, единственный случай в его жизни, когда он признавался в таком своем чувстве. У него, напротив, встречаются многочисленные намеки на крайнюю нелюбовь Вены. Та глубокая любовь, которая была столь скрытой, должно быть, служит объяснением его упорного нежелания уехать из этого города.
    Фрейду очень не хватало постоянного общения со своей чау, Люн. Но из-за строгих английских постановлений в целях защиты от бешенства ее на шесть месяцев поместили в карантин в Ладброук-Гроув, в западной части Лондона. Фрейд навестил ее здесь четыре дня спустя после своего прибытия в Лондон и еще несколько раз. В качестве замены на это время Фрейду дали маленького пекинеса по кличке Джамбо, но Джамбо, следуя привычкам своей породы, почти исключительно привязался к Пауле, которая кормила его.
    Не имея никаких перспектив содержать их в Лондоне, Фрейду пришлось оставить четырех своих старых сестер, Розу Граф, Дольфи Фрейд, Марию Фрейд и Паулу Винтерниц, в Вене, но когда угрозы нацистов стали более реальными, он и его брат Александр выслали им сумму денег, равную 160 000 австрийских шиллингов (около 8000 фунтов стерлингов), что обеспечило бы их старость, если бы нацисты не конфисковали эти деньги. В конце этого года Мари Бонапарт пыталась вывезти их во Францию, но ей не удалось получить разрешения от французских властей. У Фрейда не было какой-либо особой причины беспокоиться об их участи, так как преследование евреев было еще на начальной стадии. Так что, к счастью, он никогда не узнал об их судьбе; они были сожжены в крематории примерно пять лет спустя.
    Семья Фрейда не могла оставаться долгое время в доме, который они арендовали на короткое время, так что им пришлось переезжать в другое жилище. Фрейд вместе со своей женой и дочерью переехали в отель «Эспланада» на Воррингтон-Кресэнт 3 сентября, намереваясь оставаться здесь до тех пор, пока не будет готов их дом. Но тем временем возникло серьезное осложнение. В середине августа в его шраме было обнаружено новое подозрительное пятно, и Шур предложил вызвать Пихлера из Вены. Фрейд был против этого, и они консультировались у Георга Дж. Экснера, бывшего ассистента Пихлера, который находился теперь в Лондоне, и радиолога Готхольда Шварца, который рекомендовал болезненное лечение диатермией. На некоторое время, однако, Фрейд почувствовал улучшение и продолжал лечение немногих пациентов.
    За несколько дней перед тем, как Фрейд покинул Элсуорти-роуд, ему сказали, что, хотя подозрительное пятно рассосалось, на его месте возникло другое пятно. Шур, Экснер и специалист-радиолог Картер Брейн согласились, что необходима новая операция, и спустя всего четыре дня после того, как Фрейд переехал в отель, его перевели в хирургическую клинику. Я навестил его вечером этого дня и в первый раз увидел его чисто выбритым, так как было решено разрезать щеку, чтобы обеспечить лучший доступ к больному месту. В конце концов Пихлера вызвали из Вены, и он выполнил эту операцию, которая длилась два с четвертью часа, на следующее утро, 8 сентября; он возвратился в Вену на следующий день. В одном из своих писем, написанном месяц спустя, Фрейд пишет, что это была самая тяжелая операция со времени радикальной первоначальной операции, выполненной в 1923 году. Он пишет, что все еще чувствует себя смертельно слабым и усталым и что ему трудно писать или разговаривать. Врачи сказали, что он должен выздороветь в течение шести недель, как только кончится секвестрация кости. Однако три месяца спустя выздоровление все еще не наступало, и Фрейд начал считать, что все это было выдумкой со стороны врачей с целью успокоить его. Даже к концу ноября он все еще не был в состоянии вновь приступить к своему любимому занятию, писанию, за исключением немногих писем. В действительности он никогда полностью не выздоровел от последствий этой тяжелой операции и становился все более и более болезненным.
    Миссис Фрейд и служанка Паула поселились в постоянном доме на Мэрсфилд-гарденс, 20, 16 сентября. Фрейд и Анна присоединились к ним 27 сентября, и Фрейд остался им очень доволен. Он сказал, что этот дом слишком хорош для того, кто проживет в нем недолго, однако он по-настоящему чудесен. За домом был расположен просторный сад, его клумбы и бордюры были полны цветами и кустарниками; ряды высоких деревьев скрывали его от соседних домов. Фрейд проводил здесь как можно больше времени, где для него был сделан уютный шезлонг-качалка с тентом. Его приемная, заполненная его любимыми вещами, с французскими окнами, выходящими прямо в сад, — то самое место, где год спустя он умер. Его сын Эрнст расположил все картины и шкафы с античными вещами наилучшим образом в более просторных помещениях, чем это возможно было сделать в Вене, а память Паулы позволила ей расставить различные предметы на его рабочем столе в том же самом порядке, так что Фрейд почувствовал себя дома с того самого момента, как уселся за этот письменный стол по своем прибытии. Вся его мебель, книги и античные вещи благополучно прибыли в Лондон 15 августа, и все это было великолепно расставлено в его большой приемной, или кабинете, чтобы любимые им вещи смотрелись наилучшим образом.
    Арнольд Цвейг предпринимал еще одну из своих тщетных попыток — последнюю из столь многих! — обеспечить Фрейду Нобелевскую премию, что Фрейд всегда осуждал как потерю времени.
    
     Не слишком трудитесь по поводу химеры Нобелевской премии. Слишком очевидно то, что я никогда ее не получу. У психоанализа есть различные очень сильные враги среди тех людей, от которых зависит присуждение этой премии, и никто не может рассчитывать, что я продержусь до тех пор, когда они изменят свое мнение или умрут. Поэтому, хотя было бы желательно иметь деньги после того вымогательства, которому меня подвергли нацисты в Вене, и из-за бедности моего сына и зятя, Анна и я согласились, что одному человеку нельзя иметь все, и пришли к решению, что я отказываюсь от этой премии, а она — от поездки в Стокгольм, чтобы ее привезти… Возвращаясь вновь к Нобелевской премии: вряд ли можно ожидать, что официальные круги пойдут на такой провокационный вызов нацистской Германии, каким явилось бы присуждение мне этой премии. 
    
    Среди тех посетителей, которые заходили к нему в первые дни его пребывания в новом доме, можно упомянуть Г. Уэллса, профессора Йегуду, известного еврейского историка, который умолял Фрейда не публиковать книгу о Моисее, принца Левенштейна, Арнольда Хольригеля, Р. Берманна, Стефана Цвейга, профессора Малиновски, хорошо известного антрополога, и особенно желанного посетителя Хайма Вейцманна, знаменитого сионистского лидера, к которому Фрейд относился с огромным уважением. Малиновски сообщил Фрейду о решении Социологического института выразить ему приветствие, которое было принято на собрании этого института 17 июня. Затем, 23 июня, имел место особый визит, который до этого наносился лишь одному королю. Три секретаря Королевского общества — сэр Альберт Сиворд, профессор А. В. Хилл и м-р Гриффит Дэвис — принесли с собой официальную книгу записей этого общества, чтобы Фрейд поставил в ней свою подпись. Фрейд наслаждался этим событием. Они подарили ему копию этой великой книги, в которой среди прочих были подписи Исаака Ньютона и Чарльза Дарвина.
    19 июля Стефан Цвейг привел с собой к Фрейду Сальвадора Дали, и великий художник сразу же сделал набросок Фрейда, утверждая при этом, что с точки зрения сюрреализма череп Фрейда напоминает змею! Он описал позднее этот визит в своей автобиографии и напечатал две картины, изображающие Фрейда, которые сделал во время этого визита. На следующий день Фрейд писал Стефану Цвейгу:
    
     Поистине мне следует благодарить Вас за то, что привели ко мне вчерашних посетителей. Так как до сих пор я был склонен считать сюрреалистов, которые, по-видимому, избрали меня своим покровителем, абсолютными (скажем, на 95%, как говорится об алкоголе) дураками. Юный испанец с доверчиво-фанатичными глазами и бесспорным техническим мастерством склонил меня к иной оценке. Было бы в самом деле очень интересно аналитически проследить возникновение такой картины.
     Что же касается другого посетителя то я бы хотел создать кандидату затруднения, чтобы испытать степень его заинтересованности и добиться с его стороны большей жертвенности. Психоанализ как женщина, желающая быть покоренной, но знающая, что ее не будут уважать, если она не окажет сопротивления. Если Ваш Дж. будет слишком долго раздумывать, он же может позднее обратиться к кому-нибудь другому— к Джонсу или к моей дочери.
     Мне говорят, что Вы, уходя, что-то здесь забыли, перчатки и т. п. Вы знаете, что это обещание вернуться.
    
    1 августа был проведен Международный психоаналитический конгресс в Париже; это был последний ежегодный конгресс, за которым последовала пауза в течение нескольких последующих лет. Именно на нем возникло резкое расхождение во взглядах, особенно по вопросу непрофессионального анализа, между европейскими и американскими коллегами. Был создан комитет из представителей каждой стороны, чтобы найти подходящее решение. Европейский комитет собрался в присутствии Фрейда в его доме 4 декабря, где Фрейд высказал свои хорошо известные взгляды. Этот комитет собрался вновь, также в присутствии Фрейда, 20 июля 1939 года, хотя в этот раз Фрейд был слишком болен, чтобы принимать в обсуждении активное участие. К счастью, вся эта программа была отложена в связи с началом войны, после которой отношения между этими двумя континентами были превосходными. Это был последний конгресс, на котором присутствовал Эйтингон; он приехал в Лондон, чтобы нанести, как оказалось, свой последний визит Фрейду, а затем возвратился в Палестину.
    По прибытии Фрейда в Лондон комитет Научного института новоеврейского языка (Y.I.V.O.) выразил свое желание оказать ему почести; Фрейд немедленно ответил:
    
     Мне было очень приятно получить ваше приветствие. Вы, несомненно, знаете, что я охотно и с гордостью признаю свое еврейское происхождение, хотя мое отношение ко всякой религии, включая нашу, критически негативное.
     Как только я немного оправлюсь от недавних событий в Вене и от усталости после утомительного для меня путешествия, я буду рад вас видеть.
    
    Он несколько раз пытался устроить эту встречу, но лишь 7 ноября 1938 года здоровье позволило ему это сделать. Фрейд долго говорил о своих взглядах по поводу работы «Человек Моисей и монотеистическая религия»,  и о тех предупреждениях, которые он получил от еврейских источников, не публиковать ее. Но для него истина священна, и он не может отказаться от своего права ученого высказывать правду. В этой связи он написал одно письмо: «Мы, евреи, всегда знали, как уважать духовные ценности. Мы сохранили наше единство через идеи, и именно из-за них мы уцелели до наших дней».
    В следующий август, за месяц до смерти, Фрейда пригласили заменить д-ра Моисея Гастера, который умер, на посту президента лондонского филиала Y.I.V.O. Он ответил: «Из-за активной оппозиции, которую моя книга „Человек Моисей и монотеистическая религия“  возбудила в еврейских кругах, я сомневаюсь, будет ли в интересах Y.I.V.O. выставлять мое имя перед публикой в таком качестве. Я оставляю решение за вами».
    К концу этого года Фрейд настолько выздоровел, что мог проводить четыре анализа ежедневно, и продолжал это делать, с небольшими перерывами, почти до самого конца. Даже английская погода не оправдала своей плохой репутации той осенью и усилила тот теплый прием, который был оказан Фрейду по его приезде в Англию. В ноябре стояла июньская температура в 68 градусов по Фаренгейту, и я помню, как Фрейд в своем саду сказал с удовольствием: «Это очень смахивает на май». Однако в конце декабря температура упала до 23 градусов, и наступили старинные «белые» рождественские праздники.
    Фрейд успел добавить окончательные штрихи к третьей части своей книги о Моисее до операции, и она была напечатана в Амстердаме к августу этого года; к лету следующего года было продано примерно 2000 экземпляров немецкого издания этой книги.
    Другая работа этих последних лет, «Очерк о психоанализе»  так и не была закончена. Фрейд годами намеревался написать короткое изложение подобного типа, но когда в 1928 году появилась моя небольшая брошюра «Психоанализ»,  Фрейд был настолько ею доволен, что поблагодарил меня, сказав, что она избавила его от необходимости написать подобную. Теперь, однако, он возобновил свое намерение, но в основном с целью занять свободное время. Он начал писать эту книгу во время дней ожидания в Вене и к сентябрю написал 63 страницы. Он продолжал говорить, насколько стыдно ему писать одно и то же, без какой-либо новой идеи, и считал, что это будет мертворожденный плод. Она была опубликована год спустя после его смерти и на самом деле представляет значительную ценность.
    Была еще одна работа, которая также появилась год спустя после его смерти, «Расщепление Я в процессе защиты»,  которая была написана во время рождественских праздников в 1937 году. Она была короткой, но важной. Фрейд утверждал, что будет ошибочным рассматривать эго как единый синтез; существуют различные пути, которыми эго может быть расщеплено в раннем детстве в отношении к реальности, и такое расщепление может усиливаться с годами. Он описал эпизод одного случая заболевания, чтобы проиллюстрировать, как это может происходить.
    Мы приближаемся к концу. Тревожным симптомом теперь было то, что в последние два года подозрительные зоны больше не оказывались предраковой лейкоплакией, определенно являлись злокачественными повторениями самого рака. Во время рождественских праздников 1938 года Шур удалил омертвевшую часть кости, и это принесло Фрейду значительное облегчение. Но в это же самое время появилась опухоль, которая постепенно принимала все более угрожающий вид. В начале февраля 1939 года Шур был уверен, что это означает рецидив рака, хотя не мог убедить Экснера в этом диагнозе. Было решено обратиться за советом к Уилфреду Троттеру, крупнейшему специалисту по раку в то время. Я привел его с собой, чтобы представить Фрейду, который последний раз видел его на Зальцбургском конгрессе 41 год тому назад. Он сделал осмотр 10 февраля, а затем 21 и 24 февраля, но также сомневался в данном диагнозе и рекомендовал дальнейшее наблюдение. Шур и Анна были в отчаянии. Ежедневное наблюдение в течение многих лет в равной мере сделало их такими экспертами, каким не мог быть ни один посторонний человек. Шур срочно написал Пихлеру, который в ответе от 15 февраля посоветовал применять электрокоагуляцию совместно с лечением радием. Профессор Лакассань, директор Института Кюри в Париже, был вызван в Лондон, где обследовал Фрейда 26 февраля. Однако он высказывался против лечения радием. Биопсия обнаружила явное злокачественное повторение опухоли, но хирурги пришли к заключению, что она недоступна для хирургического вмешательства и что любая дальнейшая операция нежелательна. Так что этот случай носил теперь фатальное название «неоперируемый, неизлечимый рак». Конец был не за горами. Оставалось лишь паллиативное лечение, и с этой целью ежедневно применялось рентгеновское облучение. Лакассань снова прибыл из Парижа 12 марта, чтобы сделать все необходимые приготовления. Ходить на лечение в дом д-ра Невилла Самуэля Финзи на Харлей-стрит оказалось для Фрейда крайне утомительным делом, но лечение имело некоторый успех, не давая болезни развиваться.
    Фрейд сообщил Эйтингону о своем положении и о том, что лечение даст ему еще несколько недель жизни, во время которых он сможет продолжать свои аналитические сеансы. Его последнее письмо к Эйтингону, состоящее всего из нескольких строк, было написано 20 апреля.
    19 марта Гейнц Гартманн, один из любимых учеников Фрейда, нанес ему последний визит. Мари Бонапарт также была несколько раз в Лондоне в конце зимы.
    Фрейд написал ей после этих визитов: «Я хочу еще раз сказать, как мне жаль, что я не мог уделять Вам больше внимания, когда Вы останавливались у нас. Возможно, в следующий раз, когда Вы приедете, дела пойдут лучше — если не будет войны, — ибо моя боль в последнее время ослабла. Д-р Хамер, который только что был у меня, считает, что лечение оказало несомненное влияние».
    Она снова была в Лондоне с 31 марта по 1 апреля этого года, и после ее визита последовало намного менее жизнерадостное письмо от Фрейда.
    
     Я долгое время не писал Вам, и Вы, конечно, знаете почему; об этом может Вам сказать мой почерк. Мои дела идут неважно; мои жалобы и последствия лечения делят ответственность в такой степени, которую я не могу определить. Люди, находящиеся вокруг меня, пытаются окутать меня атмосферой оптимизма; рак уходит вглубь; реакции на лечение временные. Я ничему этому не верю и не хочу быть обманываемым.
     Вы знаете, что Анна не поедет на парижский конгресс, так как не может оставить меня. Я все больше и больше завишу от нее и все меньше и меньше от себя. Какая-нибудь случайная болезнь, которая закончила бы эту жестокую процедуру, была бы очень желательна. Поэтому стоит ли мне рассчитывать увидеть Вас в мае?..
     При всем этом я тепло Вас приветствую; мои мысли во многом связаны с Вами.
    
    Она приехала на его последний день рождения и оставалась там в течение трех дней, которые, по-видимому, прошли более весело. Фрейд после писал ей: «Нам особое удовольствие доставил Ваш визит, и перспектива снова в скором времени увидеть Вас очень радует, даже если Вы ничего не привезете от С.».
    
     Только подумайте, Финзи настолько удовлетворен, что дал мне целый недельный отдых от лечения. Все равно я не заметил значительного улучшения и смею утверждать, что через некоторое время рост опухоли снова усилится, как это было в прошлый раз.
    
    Мари Бонапарт снова приехала в Лондон 2 июня на пару дней и после этого получила последнее письмо от Фрейда:
    
     Позавчера я собирался написать Вам длинное письмо со словами утешения по поводу смерти Вашего старого Тато и сказать Вам, что в следующий Ваш визит я с удовольствием буду слушать о том, что Вы сможете нам поведать о своих новых работах, и вставлять словечко тут и там. Но две последние ночи снова жестоко разрушили мои ожидания. Радий снова начал пожирать организм, с болью и токсическими эффектами, и мой мир опять, как и прежде, является маленьким островком боли, плывущим в океане безразличия.
     Финзи продолжает уверять меня в своем удовлетворении. На мою последнюю жалобу он ответил словами: «В конечном счете Вы также будете удовлетворены». Так он меня соблазняет, наполовину против моей воли, продолжать надеяться и тем временем продолжать страдать.
    
    Фрейд очень хотел, чтобы его книга о Моисее вышла на английском языке при его жизни, так что моя жена, которая ее переводила, упорно работала, и эта книга была издана в марте, к удовлетворению Фрейда. Он писал Гансу Захсу: «Моисей не является недостойным прощанием». Он, несомненно, получал много писем по поводу выхода этой книги, включая одно письмо от Г. Уэллса и одно от Эйнштейна.
    Британское психоаналитическое общество праздновало свое 25-летие, устроив в марте банкет, и по поводу этого события я получил последнее письмо от Фрейда, адресованное мне.
    
     7 марта 1939 Дорогой Джонс Я все еще нахожу любопытным, с каким малым предвидением мы, люди, смотрим в будущее. Когда вскоре после войны Вы сказали мне об основании психоаналитического общества в Лондоне, я не мог предвидеть, что четверть века спустя я буду жить так близко от этого общества и от Вас, но еще меньше мог я вообразить, что, будучи столь близко от Вас, я не смогу принять участие в Вашей встрече.
     Но в нашей беспомощности нам приходится принимать то, что приносит нам судьба. Поэтому мне приходится довольствоваться посланием Вашему празднующему обществу сердечных поздравлений и наилучших пожеланий издалека, и в то же время с такой близи. События прошедших лет привели к тому, что Лондон стал основным местом и центром психоаналитического движения. Пусть же общество, осуществляющее такую функцию, выполняет ее наилучшим образом.
     Ваш старый Зигм. Фрейд.
    
    Причина того, что он поставил здесь также свое имя, заключалась в том, что он узнал, что в Англии только пэры пишут одну фамилию; это была одна из особенностей Англии, которая очень его забавляла.
    20 февраля он написал Арнольду Цвейгу, послав ему отчет о сомнительном ходе развития своего состояния, а 5 мая написал ему свое последнее письмо. В нем он советовал Цвейгу лучше эмигрировать в Америку, чем в Англию. «Англия в большинстве отношений лучше, но к ней очень трудно приспособиться, а мое присутствие рядом с Вами будет недолгим. Америка кажется мне антираем, но в ней столько места и столько возможностей, и в конце концов действительно начинаешь принадлежать ей. Эйнштейн сказал недавно одному своему другу, что вначале Америка казалась ему карикатурой на государство, но что теперь он чувствует себя там как дома… Больше нет никакого сомнения в том, что у меня новое повторение моего дорогого старого рака, с которым я разделяю свое существование в течение шестнадцати лет. Кто из нас окажется сильнее, мы не могли предсказать в то время».
    В апреле Фрейду был нанесен еще один удар судьбы, который ему было тяжело вынести. Он очень зависел от ежедневной помощи, оказываемой ему его личным врачом Шуром, суждению которого он абсолютно доверял и к которому он был очень привязан. Однако перед самим Шуром стояла теперь тяжелая дилемма. Он попал в число того небольшого количества эмигрантов, которым разрешался въезд в США, и если бы он отказался от этого теперь, он подверг бы опасности свою судьбу и судьбу своих детей. Он решил принять данное предложение, съездить в Америку и получить все необходимые первоначальные документы. Он уехал 21 апреля, а возвратился 8 июля. Его место временно занимал д-р Самет, а затем д-р Хамер под руководством Экснера. Во время своего отсутствия он получал постоянные отчеты, в которых не говорилось о каком-либо серьезном ухудшении до последнего времени.
    По своем возвращении он нашел огромное изменение в состоянии Фрейда. Фрейд в целом выглядел много хуже, сильно похудел и показывал некоторые признаки апатии. Раковая язва атаковала его щеку и основание глазной впадины. Даже его лучший друг, здоровый сон, который столь долгое время его поддерживал, теперь покидал Фрейда. Анне пришлось прикладывать ортоформ несколько раз за ночь.
    Одним из самых последних посетителей Фрейда был один из его самых ранних друзей-аналитиков, Ганс Захс, который приехал в июле, чтобы, как он знал, в последний раз проститься с человеком, которого он называл своим «учителем и другом». Захс был особенно поражен двумя наблюдениями. Первое заключалось в том, что, несмотря на всю горечь своего болезненного положения, Фрейд не проявлял чего-либо, напоминающего жалобу или раздраженность, — ничего, кроме полного приятия своей судьбы и покорности ей. Второе заключалось в том, что даже в таком состоянии Фрейд мог интересоваться положением в Америке и показал себя полностью осведомленным об отдельных личностях и недавних событиях, имевших место в аналитических кругах Америки. Как того и хотелось бы Фрейду, их последнее прощание было дружеским, но проходило без каких-либо эмоций.
    Фрейд, подобно всем хорошим врачам, испытывал отвращение к принятию наркотиков. Однажды он высказал это Стефану Цвейгу: «Я предпочитаю думать в мучении, чем не быть в состоянии думать ясно». Теперь, однако, он согласился принимать небольшие дозы аспирина — единственное лекарство, которое он принимал вплоть до самого конца. И он каким-то образом умудрялся проводить свою аналитическую работу вплоть до конца июля. 1 сентября его внучка Ева, дочь Оливера, нанесла ему последний визит; он особенно любил эту прелестную девочку, которой суждено было умереть во Франции пять лет спустя.
    В августе все быстро шло к концу. Симптомом, который расстраивал его, стал неприятный запах, исходящий из раны, так что, когда к нему принесли его любимую чау, она отбежала от него в дальний конец комнаты. Это горестное переживание открыло больному человеку то критическое положение, которого он достиг. Он стал очень слабым и проводил время в глубокой нише своего кабинета, из которого мог видеть цветы в саду. Он читал газеты и следил за событиями в мире вплоть до самого конца. Он был уверен, что приближающаяся вторая мировая война будет означать конец Гитлера. В день, когда она разразилась, в городе была воздушная тревога — ложная, как оказалось впоследствии, — когда Фрейд лежал на своей кушетке в саду: его это ничуть не встревожило. Он с заметным интересом следил за теми шагами, которые предпринимались, чтобы спасти его манускрипты и коллекцию античных вещей. Но когда по радио объявили, что эта война будет последней, а Шур спросил его, верит ли он в это, он мог лишь сказать: «Так или иначе, это моя последняя война». Он едва мог что-либо есть. Последней книгой, которую он смог прочитать, была «Шагреневая кожа» Бальзака, относительно которой он сухо заметил: «Эта книга как раз для меня. В ней идет речь о голодной смерти». При этом он более имел в виду постепенное усыхание, при котором человек становится все тоньше и тоньше, столь ядовито описанное в этой книге.
    Но при всей этой агонии он никогда не проявлял ни малейшего знака нетерпения или раздражительности. Философия покорности неизбежному и его принятия полностью восторжествовала.
    Рак проделал свой путь через щеку наружу, и его септическое состояние усилилось. Его истощение было крайним, а муки почти неописуемыми. 19 сентября за мной послали, чтобы я мог с ним попрощаться, я назвал его по имени, так как он дремал. Он открыл глаза, узнал меня и махнул рукой, затем опустил ее в высшей степени выразительным жестом, который заключал в себе много смысла: приветствие, прощание, покорность. Он как можно более ясно выразил свою мысль: «Дальше тишина». Не было никакой нужды обмениваться словами. Кроме того, он вновь уснул. 21 сентября Фрейд сказал своему врачу: «Мой дорогой Шур, Вы помните нашу первую беседу. Вы обещали мне не оставить меня, когда придет мое время. Теперь все это лишь пытка и больше не имеет смысла». Шур сжал его руку и пообещал, что даст ему седативное средство; Фрейд поблагодарил его и после минутного колебания сказал: «Расскажите Анне о нашем разговоре». В его словах не было какой-либо взволнованности или жалости к себе, только реальность.
    На следующее утро Шур дал Фрейду третью часть зернышка морфия. Для человека, истощенного в столь сильной степени, в. какой находился тогда Фрейд, и настолько непривычного к наркотикам, такая малая доза оказалась достаточной. Он с облегчением вздохнул и погрузился в мирный сон; его силы явно были на исходе. Он умер близко к полуночи следующего дня, 23 сентября 1939 года. Его трудная и продолжительная жизнь завершилась, и его страдания кончились. Фрейд умер, как и жил, — реалистом.
    Тело Фрейда было кремировано в Голдерс-Грин утром 26 сентября в присутствии большого количества скорбящих людей, включая приехавших из-за рубежа Мари Бонапарт и Лампль, а его прах покоится там в одной из его любимых греческих урн. Его семья попросила меня произнести прощальную речь. Затем Стефан Цвейг произнес на немецком языке длинную речь, которая, несомненно, была красочнее моей, но которая не могла быть более глубоко прочувствованной.