Часть 2

11. Старость


...

Архетипы старости

Швейцарский писатель Макс Фриш в своих дневниках иронично описал психологию старения как трехступенчатую систему, в которой каждый легко может определить «свою» ступень. Фриш различает «тех, кто еще не отмечен», «тех, кто уже отмечен» и стариков.

По поводу первой категории он пишет:

«„Тот, кто еще не отмечен“, получает удовольствие, если кто-то говорит ему, что он выглядит моложе, чем на самом деле. Пусть это будет всего один год. Но в то же время он не получает удовольствия. Ему ведь все еще 40… Занимаясь спортом (например, лыжным), он ловит себя на том, что, оказавшись в поле зрения молодых людей, едет гораздо быстрее, чем собирался.

Он выдает себя отсутствием тактичности: в отношениях с людьми, которым на добрый десяток лет больше, подчеркивает, что уже не слишком молод, – а в разговоре с более молодыми дает понять, что уже успел достичь многого. В разговоре такой человек постоянно упоминает возраст.

Он ни в коем случае не позволяет помочь себе надеть пальто. Если во время вечеринки не хватает кресел, он первый присаживается на корточки на полу. Он ни за что не воспользуется лестницей, чтобы спуститься в бассейн, а обязательно совершит ловкий прыжок. Надев по необходимости смокинг, он постарается принять как можно более независимую позу и обязательно сунет руки в карманы. Идя в поход с теми, кто младше, он несет самый тяжелый рюкзак и т. д. При появлении первых седых волос, он сразу начинает обращать на них внимание окружающих, как будто это, в общем-то естественное, явление в его случае является курьезом… Он терпеть не может анекдотов про „стареющего господина“: они не новы, он и сам при случае может вспомнить пару подобных.

Если он попал в тяжелую аварию… то снова и снова рассказывает во всех подробностях, как был на волосок от смерти. „Тот, кто еще не отмечен“, знает: через несколько лет все будет совсем по-другому – наш шанс на трагическую смерть ограничен во времени.

Признать заслуги молодых или даже очень молодых своих современников, если они занимаются тем же, что и он, ему гораздо тяжелее, чем тому, „кто уже отмечен“. Он ловит себя на мысли, что все, что бы ни исходило от молодых, называет модой, хотя это понятие начинается для него там, где он, несмотря на усилия, не способен угнаться за другими.

P.S: „Тот, кто уже отмечен“, склонен к противоположному: он хватается за что-то, что является модным, и в роли застрельщика сам себе очень нравится».

«„Того, кто уже отмечен“, можно узнать по тому, что ему никто не завидует, – даже если он очень авторитетен или богат. Несмотря ни на что, никто не хотел бы оказаться на его месте… Он начинает завидовать не успехам молодых, а тому, что у них впереди гораздо больше времени.

Он замечает или не замечает, что его присутствие смущает других; если он приходит, ему тут же подают руку, вечер не будет потерянным, но это будет уже другой вечер; присутствие такого человека оказывает воздействие буквально на все. Появляется некоторое напряжение. Он не хочет снисхождения, но все время на него натыкается… Видимое изменение, которое вводит в заблуждение: везде, куда бы он ни пришел, большинство присутствующих моложе его.

„Того, кто уже отмечен“, можно узнать по новой манере скучать. Если раньше иногда ему и бывало скучно, то исключительно из-за обстоятельств: в школе, на работе, в армии и т. д. Но теперь все по-другому: ему скучно, когда исполняются его желания…

Он все чаще просыпается до рассвета – „час казни“, он просыпается от того, что абсолютно не чувствует усталости. Он становится ранней пташкой – для чего?

Он начинает капризничать, чтобы доказать хотя бы самому себе, что он личность. То, что не сможет убедить окружающих, он делает все равно – из вредности.

И как вы только можете, – думает он с укором, – целыми днями шататься без дела?! „Тот, кто уже отмечен“ сам на это уже не способен: он не может себе позволить делать что-либо из одного удовольствия – на это его способности радоваться уже не хватает».

О третьей, последней ступени развития старости Фриш пишет следующее:

«Всем известны внешние признаки старика: он шаркает ногами, потому что пятки уже не отрываются от земли, он делает крошечные шаги, как будто идет по льду. Садясь в кресло, он широко расставляет ноги, что выглядит несколько неприлично. Все его движения, случайные и намеренные, совершаются в одинаковом темпе. Выпив пиво, он сразу же идет в туалет. Если он не слышит, о чем говорят за обедом, то его это не волнует. Окружающим приходится не только говорить громко, чтобы он услышал, но и предельно упрощать свою речь, чтобы сделать ее доступной, поэтому то, что он, наконец, услышит, только укрепит его во мнении, что ничего интересного он не пропустил. Если он начинает жевать, то у нас сразу же пропадает аппетит…

Если вместе собирается несколько таких стариков, то поневоле приходят на ум земноводные: у них нет с нами ничего общего. Если мы помогаем старику на улице или на лестнице, то поневоле смущаемся: нам неприятно прикасаться к его телу. Во сне он похож на покойника, но нам его не жалко. На скамеечке в парке он никому не мешает. Если вы знали его раньше, то на разговоре вам никак не сосредоточиться: вы видите только вены на его руках, водянистые глаза, губы…»

Из этих колких зарисовок Фриша становится понятно: половина нашей жизни крутится вокруг старости. Причем (и это самое неприятное) страдания начинаются задолго до прихода настоящей старости.

А теперь поговорим о классических архетипах старости в их проработанном и не проработанном виде.

Самые известные и популярные архетипы – старик-мудрец и старая мудрая женщина. В мандале жизненный путь сводится к мудрой старости. Речь при этом идет о таком человеке, который выполнил стоящие перед ним задачи, осознанно вышел из полярности и сконцентрировал свои силы для обратного пути к центру. Он внутренне освободился от материальных благ и всего суетного, его волнует сущность бытия. Вслед за Сократом он понимает, что, несмотря на все свои знания, не знает ничего, а мудрость его – в простоте. Его мышление покидает поверхностный уровень и устремляется к тем глубинам, где ткутся из самых древних принципов образцы мира, где из-за полярных структур проглядывает единство. О сути вещей он знает главным образом благодаря опыту, который пребывает по ту сторону полярности и познается как ясность и чистота. Он живет в той духовной позиции, которую буддист назовет Упекха (невозмутимость, хладнокровие). Старый мудрец созерцает мир, ничему не давая оценок. Ощущая внутренний покой, он глядит на него благосклонно.

Восток, разработав многочисленные практики медитации, ушел в этом смысле далеко вперед по отношению к узколобо-прагматичному Западу. Поэтому многие европейцы в поисках мудрости обращаются к Востоку. Старый мудрец – это человек, снова ставший ребенком, но уже на новом уровне. Ему очевидна иллюзорность мира, поэтому сам он живет в единстве. Он достиг середины мандалы и покинул полярность, хотя физически еще и пребывает в ней.

Если попытка стать старым и мудрым удается лишь частично, если цель утрачена преждевременно, возникает карикатура – придурковатый старик, «рассеянный профессор», который, накопив массу знаний, не стал от этого мудрым, а, напротив, потерял способность адекватного восприятия мира. Другой вариант – вечно недовольный старик, застрявший в собственных проекциях. Он не замечает собственных ухищрений и цепляется за все материальное, не отдавая себе в этом отчета.

В распространенных и типичных симптомах «рассеянного профессора» ясно просматривается основная задача. Когда-то давно он был близорук, но вот уже добрый десяток лет страдает дальнозоркостью. Поэтому он должен научиться видеть все и вблизи, и вдали, найти цельность и в себе, и во внешнем мире.

Еще один аспект проработанного архетипа – это старый дурак, который нашел свободу в самом себе и не должен больше ничего доказывать. В историях дзен много раз описан момент просветления, когда человек, выполняющий упражнения, получает освобождение от полярности мира и становится Мастером. Нередко в такие моменты он содрогается от хохота, глядя назад и понимая, как все на самом деле просто и каким смешным он выставил сам себя.

В средние века существовали придворные шуты, которым, как дуракам, позволялось говорить все, что придет в голову. Выбрав забавную форму, шут мог сказать правду прямо в лицо господину. У индейцев существовали хейоки – что-то вроде юродивых – которым был открыт доступ на совет старейшин. Как правило, они занимали самые невообразимые и дерзкие позиции. Их правом (и обязанностью!) было говорить наперекор всем, отстаивая свое мнение самыми «сумасшедшими» аргументами. Шуты и хейоки в каждой ситуации видели глубокие истины и постоянно игнорировали бытовые позиции и преимущества.

Безусловно, только умные и бодрые пожилые люди умеют отстаивать свои позиции с достаточной глубиной, облекая их в форму шутки. И в наше время такая фигура дороже золота. Такого человека можно представить политиком, независимым от интриг и денежных склок. Он мог бы иметь возможность облекать в шутку самые неприятные для собеседника мысли, нарушать все табу и смеяться над собой и над миром. Тогда и политика могла бы стать интересной и доставлять удовольствие. Свежую струю такой человек мог бы внести и в экономику: в то время как все остальные подсчитывали бы дивиденды, он мог бы размышлять о перспективах развития на следующее тысячелетие, расшатывая своими шутками существовавшие десятилетиями устои. Может быть, это помогло бы снова привести в порядок дела какого-нибудь крупного концерна. В то время как старые властолюбцы, представляющие собой в нашем обществе достаточно распространенный архетип, борются за место под солнцем, он, попивая какао, составил бы годовой отчет и заставил привлечь на ответственные посты молодежь. И все это с юмором и шутками.

Если развитие останавливается и из человека не получается полноценный шут, он может превратиться в чудаковатого старика, который живет в своем собственном маленьком мирке, не понимаемый никем, запутавшийся и потерявший дорогу. Таковы, например, чудаки-филателисты, полностью погрузившиеся в свою коллекцию и забывшие, что на свете существует настоящая жизнь.

Также малосимпатична и другая карикатура: старый склочник, который знает все лучше других, но ничего не умеет. Если бы он хоть раз в жизни сделал что-то лучше других, ему бы не пришлось ощущать хроническое неудовлетворение. Он постоянно всех раздражает и «мотает нервы». Он пилит всех и вся, по любому поводу у него «есть что сказать». Самого себя этот человек воспринимает крайне серьезно, в этом ему просто нет равных. Такая фигура могла бы вызывать смех, если бы не была такой жалкой. В отличие от придворного шута или юродивого, изображающих дурачков, склочник превращает себя в шута в самом что ни на есть горьком и серьезном смысле.

Хладнокровный старик, который во всем, что происходит, видит закономерность, и принимает вещи такими, какими они доходят до него, нашел золотую середину, но только своим собственным способом. Хороший пример такого человека – в предании о мастере дзен, которого девушка из соседней деревни, боясь родительского гнева, обвинила в том, что он – отец ее будущего ребенка. Когда ребенок родился, вся деревня с угрозами и ругательствами потребовала, чтобы он забрал малыша себе. Мастер сказал: «Так, так», – и принял ребенка. Прошло три года, и девушка призналась, что она обманула всех. Деревенские жители опять пришли к мастеру, теперь с многочисленными извинениями, и потребовали ребенка обратно. Он сказал: «Так, так», – и передал им здорового и веселого малыша.

Добрая бабушка, которую ее внутренний ребенок снова пробудил к жизни и которая поэтому воспринимает любые формы жизни с неиссякаемой добротой, тоже по-своему вернулась в центр мандалы. Она – самое лучшее, что жизнь может подарить ребенку.

А ее темная сестра, старая дева, все еще ждет своего принца, этакая постаревшая Cпящая красавица, которая проспала всю жизнь.

Добрый пастух и учитель мудрости, который передает другим полученные и переработанные знания, встречается гораздо реже, чем, скажем, религиозный фанатик, от горячего дыхания которого не застрахован никто. В нашей культуре самыми распространенными решенными архетипами в мужском образе являются мастер, старый мудрец, умный шут и добрый пастух. Безусловно, их можно нарядить и в женские одежды: женщина-мастер, мудрая женщина, чудесная старуха и Великая бабушка.

Разумеется, добрый пастух может нести в себе ясность мудреца и сердечность Великой бабушки, которая, в свою очередь, может иметь свободу шута и чистоту мудреца.

Существует и огромное количество недоработанных образцов, которые представляют собой более или менее четкие ответвления описанных выше вариантов.

Мрачный старик, который тащится по жизни как одинокий волк и питается собственной горечью и озлобленностью, является, в известном смысле, противоположным полюсом старого шута. Последний не может воспринимать серьезно ни себя, ни окружающий мир, а волк с болезненной серьезностью относится к своим стремлениям. Он гордо считает себя старым воякой, которого глупая молодежь никак не хочет услышать. Это усиливает его горечь и разочарование. Вместо того чтобы защититься от банальности юмором, он оказывается ее пленником и уже не понимает, является ли одиноким борцом за правое дело или старым разбойником. Но в его одиночестве на самом деле скрыта возможность найти все в чем-нибудь одном.

Остроумно-увлекательный вариант – старый лис, архетип которого в телевизионных детективах заставляет преступников дрожать от страха. Классический пример – Эркюль Пуаро.

Старый холостяк, который шагает по жизни непокорно и с кажущимся достоинством, непримирим и жесток к себе и ко всему миру, и всегда во всем прав. Его целью могло бы быть преобразование присущей ему прямоты в абсолютную искренность с самим собой.

Старая ведьма или язвительная старая дева, которая рассматривает себя как жертву злого мира, попадает в проекцию, и в ее случае это видно особенно отчетливо. Когда-то инквизиция все зло в мире проецировала на «ведьм», современная ведьма во всем, что бы ни произошло, обвиняет мир. Отравленная собственной горечью, она брызжет ядом, будучи абсолютно уверена, что окружающие собираются ее извести, если еще этого не сделали. Ее зависть и стремления связаны с полной жизни и энергии молодежью, потому что она, как в сказке, пытается вернуть собственную молодость. Ее цель – вернуться в детство, поглощая окружающих. Вместо этого следовало бы попытаться совершить внутренние преобразования.

Старый скупец в некотором смысле подобен властолюбцу, но скупец привязывает собственную душу к власти материальной. Он панически боится смерти, которая означает и конец его иллюзий. Об этом он догадывается всю жизнь, а жизнь его действительно ужасна. Он заранее создает себе образ ада и боится его, потому что перепутал внутреннее золото с внешним.

Старый брюзга, лозунгом которого является утверждение «раньше все было лучше», вечно сожалеет о прошедших временах и упущенных шансах. Таким людям надо понять: поиск золотого века – занятие столь же бессмысленное, сколь бессмыслен поиск золотой страны Эльдорадо. Эта прекрасная страна находится в нас самих.

Старая прачка любит рыться в грязном белье других людей. Ее еще называют старой болтуньей. Она постоянно поджидает кого-нибудь с ненужными советами. Чтобы не смотреть на себя, она смотрит на других и видит только их отрицательные стороны. Ей следовало бы использовать внешний мир, который ее так интересует, в качестве зеркала.

Старик «перекати-поле» знает мир лучше, чем самого себя. Жизнь его – вечный круиз. Он мотается по свету вместе с молодежью, ездит, как припозднившийся хиппи, с места на место в попытках убежать от самого себя. Он гордится тем, что удержать его на одном месте не может ни женщина, ни страна. Единственная вещь, которой он боится – это зеркало. Колеся по городам и весям, он не замечает, что жизнь кончается. Гордясь своей независимостью, не видит, что в постоянном бегстве нет свободы. Следующая ступень развития этого образца – старый клошар, который, превратившись в пляжную принадлежность, бежит от понимания этого в призрачный мир алкоголика. Его постоянное бегство превращается в манию. Ему необходимо осознать, что для возвращения в собственную середину необходим поиск.

Старый похотливый козел – жалкая копия вечного мальчика, который не нашел элегантного выхода из прежней жизни, но при этом еще и не хочет отходить от привычного образа. Он до сих пор пытается доказать свою мужскую состоятельность с помощью бесконечных побед на любовном фронте, но с возрастом делать это становится все труднее и труднее. Его потуги находят все меньше ответной реакции у окружающих. Сначала он красит волосы, потом начинает принимать таблетки, повышающие потенцию.

Наштукатуренная дама – женский вариант того же типа. Свое тело она использует в качестве полигона для медико-косметических экспериментов. Но в один прекрасный момент выясняется, что никто больше не хочет играть в ее игры и, тем более, позволять играть собой. Ее учебной задачей должно быть объединение с другим полюсом. Здесь проблема также в односторонности физической направленности. Выход из ситуации – все тот же, он связан с движением внутрь, к собственной середине. Внешняя форма – только вспомогательное средство на этом пути, она не может быть самоцелью. Собственное «нутро» соответствует середине мандалы, к которой стремится на этом жизненном этапе любое развитие, как успешное, так и нет

ВОПРОСЫ

1. Что я чувствую, глядя на закат?

2. Как я отношусь к мысли, что отпуск заканчивается? Как я провожу последние дни отпуска?

3. Как я отношусь к окончанию игры? Как мне даются последние очки, легче или тяжелее?

4. Съедаю ли я обычно до конца все, что лежит в тарелке, или предпочитаю часть еды оставить?

5. Как я отношусь к прощаниям? Люблю ли я уезжать? Не страдаю ли я, расставаясь с кем-то или чем-то? Пытаюсь ли я оттянуть неизбежное прощание?

6. Ощущаю ли я, когда приходит время прощаться?

7. Охотно ли я прощаюсь с другими людьми? Провожаю ли я их на поезд (самолет)?

8. С каким чувством я машу рукой им вслед?

9. Сколько времени должно длиться прощание?

10. Насколько охотно и часто я переезжаю с места на место и с чем это связано?