Глава пятнадцатая

Социальное поведение


...

3. Инаковость субъекта поведения социальных отношений

Современная философия ввела понятие «Другого» (с большой буквы), он – «Другой» – прослеживается уже в работах М.М. Бахтина908, в виде концепта «Ты» у М. Бубера909, особенное место «Другой» занимает в философии Ж.-П. Сартра910, Р. Барта911, Ж. Делеза912, У. Эко913 и многих других. Впрочем, понимание «Другого» в работах этих исследователей неоднозначно, весьма размыто и, в целом, носит несколько абстрактный, а то и откровенно метафизический характер. Вместе с тем необходимость введения этого термина очевидна, более того, она настойчиво диктуется реалиями психотерапевтической работы914. Однако формирование соответствующей концептуальной модели правомерно лишь на базе научных исследований, философии здесь явно недостаточно.

Как уже говорилось, фактически человек не взаимодействует с другими людьми, его настоящими визави являются его собственные «образы» других людей. Если вернуться сейчас к представленной выше формуле «промежуточной переменной» (ВВ → Ск/а → ПП → Р), то становится очевидным, что фактический (реальный) другой человек – это внешнее воздействие (ВВ), тогда как он в качестве «конкретного» (Ск) и «абстрактного стимула» (Са) для другого субъекта (своего визави) – уже означаемое и означающее последнего. То есть, он уже собственное производное того человека, с которым он, этот фактический другой, входит во взаимодействие.

Данное положение четко определено еще А.А. Ухтомским, который писал: «Человек видит реальность такою, каковы его доминанты, то есть главенствующие направления его деятельности. Человек видит в мире и в людях предопределенное своею деятельностью, то есть так или иначе самого себя»915. Этот феномен получил название «психологического солипсизма»[494] 916, 917, решение же этой проблемы «замкнутости человека в самом себе» также предложено А.А. Ухтомским. Однако прежде чем перейти к упомянутым положениям, следует обратиться к работам Ж. Лакана, который педантично рассматривал проблему «психологического солипсизма», используя формулу «промежуточной переменной».[495]

Во втором томе своих семинаров Ж. Лакан определяет структуру «промежуточной переменной» достаточно ясно: «Одной из главных пружин, одним из ключевых моментов теории, которую я здесь рассматриваю, является различение Реального, Воображаемого и Символического. Я все время стараюсь научить вас этому различению, приучить к нему. Моя концепция даст вам возможность разглядеть тайное недоразумение, которое в понятии объекта кроется. Ибо на самом деле понятие объекта как раз и держится на смешении, путанице этих трех терминов»918. Не вдаваясь в излишнюю конкретизацию, хотя и несколько огрубляя, можно сказать, что «Воображаемое» (по Ж. Лакану) – есть «конкретный стимул» (Ск), означаемое, или, иначе, элемент «схемы», «Символическое» (по Ж. Лакану) – есть «абстрактный стимул» (Са), означающее, или, иначе, аберрация «картины». «Реальное» же (по Ж. Лакану) – есть фактическое внешнее воздействие (ВВ), о котором Ж. Лакан говорит достаточно определенно: «С другой стороны, объекты реальные – совершенно очевидно, что мы их не можем дать индивиду, это не в нашей власти»919.

Таким образом, реальные объекты скрыты от человека, с одной стороны, «Воображаемым» (по сути дела работой динамических стереотипов), а с другой стороны, «Символическим», то есть «стеной языка»920, – символами, которые означают этот объект во «внутреннем пространстве субъекта» и являются психическими эквивалентами реальных объектов, символами, которыми, в отличие от реальных объектов, субъект может оперировать, делая различные умозаключения и устанавливая всевозможные взаимосвязи между этими означаемыми объектами (аберрации «картины»)[496]921.

Впрочем, дело представляется более или менее простым, когда речь идет о неодушевленных объектах или даже одушевленных, но не «однородных»922 субъекту. Здесь вполне можно воспользоваться предложенной Ж. Лаканом тактикой и развести «Воображаемое» и «Символическое» по разным углам, предоставив тем самым объекту право быть тем, кем он, в сущности, и является. Однако ситуация весьма усложняется, когда речь идет об объекте «однородном», то есть о другом субъекте (человеке).[497]

В связи с этим Ж. Лакан вводит понятие «интерсубъективности», которое, в сущности, отражает степень «Реалистичности» другого человека в восприятии данного. В одном случае эта интерсубъективность не предполагает наличие инакового другого, создает иллюзию понятности и предсказуемости другого человека (она получила название «первичной интерсубъективности»). В другом случае интерсубъективность оказывается по-настоящему действительной, поскольку для личности, достигшей высших степеней своего развития, другой человек предстает инаковым, сущностно отличным, индивидуальностью, ощущаемой как уникальность, а потому действительной лишь в осознании всей ее непредсказуемости и имманентной специфичности (такая интерсубъективность получила название «вторичной»)923.

Ж. Лакан, столкнувшись с указанным противоречием и не будучи осведомленным относительно существования процесса развития личности, как ее понимает психософия924, занимает соломонову позицию: «В целом, – пишет Ж. Лакан, – интерсубъективность миражом не является, но рассматривать своего ближнего и полагать, будто он думает именно то, что предполагаем мы, – грубейшее заблуждение»925. Однако – и всякому практикующему психотерапевту это известно – большинство людей убеждены в своей способности «знать» другого (своего рода инфантильное «ясновидение»), то есть они полагают, что другие думают именно то, что, по их мнению, эти другие думают.

Теперь следует вернуться к понятию «личность». На своем семинаре Ж. Лакан дает следующее указание: «В диалектике психоанализа нельзя понять ровно ничего, не уяснив предварительно, что Я – это воображаемая конструкция»926. Это утверждение кажется по меньшей мере странным, но далее Ж. Лакан высказывает следующее соображение, способное прояснить существо дела: «Нам все уши успели прожужжать разговорами о том, что субъект-де берется в его целокупности. Почему он, собственно, должен быть целокупным? Нам лично об этом ничего не известно. Лично я не целокупен. Да и вы тоже. Будь мы целокупны, мы и были бы каждый сам по себе, а не сидели бы здесь вместе (имеется в виду семинар, – А.К., Г.А.), пытаясь, как говорят, организоваться. Это не субъект в своей целокупности, это субъект в своей открытости. Он, как и водится, сам не знает, что говорит. Знай он, что говорит, он бы здесь не был»927.

Фактически Ж. Лакан говорит здесь о «ролях»: если бы человек был «целокупен», то он бы не мог быть «слушателем» семинара или его «ведущим», это становится возможным только благодаря соответствующей «роли». Человек, находящийся в каких-то определенных я-отождествленных ролевых отношениях, не ощущает, что играет какую-то «роль», ибо он ей тождественен, а потому наивно полагает, что он и есть эта «роль» (это в какой-то мере действительно так) и что он ею исчерпывается (а это уже совершенно не верно), поскольку в другой ситуации (в других отношениях) он был бы иным (была бы актуализирована какая-то другая я-отождествленная роль), а не таким, как сейчас.

Далее Ж. Лакан показывает, что Я субъекта (его я-отождествленная роль) «образует объект», то есть того, с кем он входит во взаимодействие. Иными словами, человек, играющий я-отождествленную роль, вынуждает другого (своего визави) играть соответствующую роль (или делает его играющим эту роль), то есть лишает его (этого другого) возможности быть собственно собой, фактически вычленяет из всей его «целокупности» только ту его «часть», то его Я (я-отождествленную роль), которая соответствует его (рассматриваемого нами субъекта) ожиданию.[498]

Теперь Ж. Лакан идет дальше: «Именно в порядке, установленном стеной языка, и черпает воображаемое свою ложную реальность («Воображаемое» черпает себя в «Символическом», – А.К., Г.А.), которая остается тем не менее реальностью засвидетельствованной. Собственное Я (в нашем его понимании), другой, подобный – все эти воображаемые сущности являются объектами. […] Объектами они, безусловно, являются, будучи как таковые поименованы внутри однородно организованной системы – стены языка»928.

В этой цитате важно каждое слово. Во-первых, словосочетание «засвидетельствованная реальность» означает, что отношения эти действительны, но при этом уточнение «именно в порядке, установленном стеной языка», свидетельствует, что эта реальность обеспечивается взаимной согласованностью игры, обеспеченной «поименованностью» ролей («сын – мать», «учитель – ученик», «покупатель – продавец», «аналитик – анализант» и т. п.) и их соответствием «внутри однородно организованной системы» (не «сын – продавец», не «ученик – мать» и т. п.). И наконец, может быть, самое важное: «эти воображаемые сущности являются объектами», то есть субъекты выступают здесь даже не в роли субъектов, а как предметы, поскольку они, будучи в я-отождествленных отношениях, только марионетки игры, правила которой предусмотрены уже самой игрой, названием пьесы: «Гамлет», «Отелло».

Ж. Лакан в следующем абзаце еще явственнее прочерчивает «объектность» человека в таких отношениях, указывая на главенствующую роль языка в этой «материализации»: «Говоря со своими ближними, субъект пользуется общим для всех языком, в котором воображаемые Я выступают как вещи не просто вне-существующие, а реальные. Будучи не в состоянии узнать, что же именно находится в поле, где конкретный диалог протекает, он имеет дело с определенным числом персонажей (далее Ж. Лакан приводит символы своей схемы, которые обозначают я-отождествленные роли визави рассматриваемого субъекта по я-отождествленным отношениям, – А.К., Г.А.). И в той мере, в которой субъект ставит их в связь со своим собственным образом, те, с кем он говорит, становятся одновременно теми, с кем он себя отождествляет»929. Последняя фраза в этой цитате может показаться полным абсурдом, однако это совсем не так, Ж. Лакан, видимо, сам того не подозревая, с точностью формулирует принцип динамического стереотипа, где каждый элемент (неважно, является ли он «внешним» стимулом или «результирующей» реакцией) есть интрапсихическое составляющее.

Иными словами, все, что было представлено выше, прекрасно отражает сущность «первичной интерсубъективности». И далее, что не может не вызвать восхищения, Ж. Лакан излагает, если так можно выразиться, «переходную» между первичной и вторичной интерсубъективностью, которая, как нетрудно заметить, обеспечивается не чем иным, как я-неотождествленными ролями (теперь их безусловная значимость и ценность станет совершенно очевидной): «Говоря так, – пишет Ж. Лакан, – нельзя упускать из виду основное допущение, из которого мы, аналитики, исходим – мы твердо убеждены, что существуют и другие субъекты помимо нас, что существуют между субъектами отношения вполне неподдельные. У нас не было бы причин так думать, не будь наше убеждение засвидетельствовано тем фактом, который как раз субъективность и характеризует, – тем фактом, что субъект способен нас обмануть. Это и есть решающее доказательство. Я вовсе не утверждаю, что единственное основание реальности другого субъекта – это его доказательство. Другими словами, на самом деле мы обращаемся не к… (здесь Ж. Лакан приводит символы своей схемы, которые обозначают другого (Другого) как его (Его) сущностную инаковость, его (Его) уникальную индивидуальность, – А.К., Г.А.), которые и суть то, о чем нам ничего не известно, – настоящие Другие, истинные субъекты»930.

Остановимся на всех значимых местах этой цитаты. «Мы твердо убеждены, что существуют другие субъекты помимо нас» – заключенная здесь мысль не оставляет сомнений: я-отождествленные роли не дают нам ощущения собственной субъективности, что было бы нелепо ожидать от того, что по сути является пусть и сложным, но динамическим стереотипом. Как же Ж. Лакан «узнает» о субъективности других, «узнает» о том, что они не объекты (не вещи, какими были люди для ребенка на первых двух уровнях формирования его личности), а субъекты? Через возможность обмана с их стороны, что значит: я узнаю, что другой «себе на уме», узнавая, что он был со мной в я-неотождествленных отношениях, преследуя какие-то свои, осознанные им самим, но не известные мне цели. Тот факт, что другой может поступать не так, как я думаю, говорит мне о том, что он «мыслит» (здесь важен также и тот факт, что обман этот оказывается возможен благодаря языку: я понимаю, что он, этот другой, обладает не только внешней, известной мне, но и какой-то своей, только ему одному известной внутренней речью). Кстати сказать, и свою субъективность я осознаю, когда обманываю кого-то, иными словами, мое «эмпирически схваченное переживание собственного “Я”»931, есть не что иное, как переживание страха своей собственной нарушенной тождественности (исполняемой роли и стоящего за ней помысла).

Итак, я-неотождествленные отношения позволяют достичь «промежуточной интерсубъективности», интерсубъективности, где поведение другого субъекта открывается в качестве «тайны за семью печатями». «Другой» пугает в состоянии этой «промежуточной интерсубъективности» своей неизвестностью, непредсказуемостью, инаковостью, но не сущностной, не уникальной еще, а инаковостью мысли, действия, поступка. Собственно же его уникальная индивидуальность, то есть он как «настоящий Другой», «истинный субъект», может открыться лишь в результате долгого и многотрудного процесса развития личности, достижения «вторичной интерсубъективности». Однако до той поры, пока между двумя личностями стоят язык (что создает континуум я-отождествленных отношений) и речь (с ее распадающимся течением на внутреннюю и внешнюю, что создает возможность я-неотождествленных отношений), подобные отношения, «опыт Другого» (отношения двух Других друг с другом), заказаны.

И вот почему Ж. Лакан пишет: «Они («Другие», «истинные субъекты», – А.К., Г.А.) находятся по другую сторону стены языка (языка и речи (внутренней и внешней), – А.К., Г.А.) – там, где мне никогда до них не добраться. Это ведь к ним, по сути дела, обращаюсь я каждый раз, когда произношу слово истины, но достигает оно, по законам отражения, лишь… (здесь Ж. Лакан снова использует обозначения своей схемы для “других” с маленькой буквы, “ролей”, – А.К., Г.А.). Я всегда устремляюсь к субъектам истинным, а довольствоваться мне приходится только тенями. От Других, истинных Других, субъекта отделяет стена языка»932. В результате Ж. Лакан все-таки преодолевает свой соломонизм и вводит дифференциацию между другим (с маленькой буквы) и Другим (с большой буквы), где первый – соответствует «первичной интерсубъективности», а второй – другой (Другой) человек, воспринимаемый личностью высоких степеней ее развития во всей его (своей) сущностной инаковости, уникальной индивидуальности, что соответствует «вторичной интерсубъективности».

Таким образом, Ж. Лакан предлагает замечательную возможность понять, каким же образом, по каким психологическим механизмам существуют я-отождествленные и я-неотождествленные отношения; он показал также значимость я-неотождествленных отношений для обретения субъектом ощущения собственной и чужой «субъективности». Он позволил сформулировать те отличия, которые характеризуют специфику «первичной», «переходной» и «вторичной интерсубъективности».

Впрочем, для собственно психотерапии важны только первые две: «первичная интерсубъективность» пациента, с которой всякий раз сталкивается психотерапевт, а также «переходная», которую следует сформировать у пациента, с тем чтобы обеспечить ему максимально возможный уровень адекватности-адаптивности. Относительно же «вторичной интерсубъективности» следует заметить: поскольку психотерапия – есть процесс лечения, то относить формирование «вторичной интресубъективности» пациента, что возможно лишь по достижении высоких уровней личностного развития последнего, не входит в ее задачи. Однако такая цель может быть поставлена и может быть достигнута, вместе с тем в данном случае уже нельзя говорить о психотерапии и ролевых отношениях «врач – больной», но лишь о «психотерапевтическом сопровождении» процесса развития личности, своеобразном «вспоможении», которое, впрочем, повторимся, нельзя назвать лечением, поскольку никаких следов болезни именно в этом вопросе и под этим углом зрения при всем желании усмотреть не удастся.

С другой стороны, очевидно, что достижение состояния «переходной интерсубъективности» хотя и повышает уровень психической адаптации пациента, не избавляет его, однако, от необходимости пребывать в состоянии, при котором хрупкое равновесие адаптивности не является в полной мере спонтанным, пациенту все равно придется осуществлять поведение в отношении поведения, то есть отслеживать работу своих динамических стереотипов и актуализирующихся доминант, за что, впрочем, он будет награжден достойным субъективным качеством жизни. То же, что касается «психотерапевтического сопровождения» процесса развития личности, то эффект такой работы значительно более стоек и имеет принципиально другое качество.[499] Поскольку же настоящая работа посвящена психотерапии, то здесь будут указаны только те вопросы, которые касаются «переходной интерсубъективности».[500]